Валерия Ободзинская
Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

Дорогой папа, эту книгу я посвящаю тебе.

Хочу сказать огромное спасибо

Елене Кирьяненко и Елене До за неоценимую

помощь в работе над книгой.

Спасибо за время, за труд.

За то, что поддерживали, помогали с редакцией.

Спасибо моему литературному мастеру,

прекрасному писателю и сценаристу

Александру Юрьевичу Сегеню за то,

что подтолкнул к написанию романа.

Спасибо за помощь в этом сложном для меня пути.

Спасибо моей маме Неле Ивановне Ободзинской за увлекательные беседы, за воспоминания,

за любовь к моему отцу.

Спасибо Дьяковой Нине Николаевне

за корректуру.

Спасибо Екатерине Осиповой, Юлии Ермаковой и Елене Барыкиной за критику и за время.

Глава I. Бабушка Домна

1942-1944

Уже в два года Валерчик бойко отвечал соседям, кем станет, когда вырастет:

– Двойником!

– Дворником? А подметалка выросла? – посмеивались они, но Валерчик не обижался.       Горделиво шагал за бабушкой Домной. Та поощряла:

– Мы с тобой – хозяева двора. Без дворника нету порядка.

И он пристально смотрел по сторонам. Следил. Иногда подбирал крупный мусор – обрывок бумаги или сухой листик. Радостно тащил в деревянный ящик, стоявший у стены дома. Или мёл двор наравне с бабушкой, когда та срывала для него с дерева ветку. А больше всего мечтал о свистке: блестящем, бронзовом, громком. Вот вырастет совсем большой, наденет накрахмаленный фартук, кепку, и выйдет во двор, важно со всеми поздоровается. Посмотрит по сторонам: кто тут порядок решил нарушить? Да как засвистит в свисток! Нарушители разбегутся в страхе.

Домна забывалась, когда смотрела на внука. Сама она закрылась и от людей, и от чувств. Только так получалось выживать в перевернутом, искажённом мире, который постиг всех, от мала до велика.

Каждое утро вызывали в сигуранцу – румынскую полицию – на инструктаж. Считалось, что дворники всё видят, слышат и знают. Там её с пристрастием выспрашивали: кто, где, с кем. Угрожали, предлагали поощрения, но что с неё, деревенской тётки возьмёшь? Молчала, упрямо выдвинув вперед узкий подбородок, кивала, клялась, прикидывалась глупой, напуганной и рассеянной. Хотя Домна помалкивала, но соседи сторонились. Желающих выместить мелкие обиды доносительством хватало, первыми подозревали управдомов и дворников. Разве что Валерчик, не замечая войны, смотрел на мир улыбчивыми нахальными глазами и заставлял окружающих смягчаться. Таскался за Домной хвостом, веселя соседей. С восторгом наблюдал, как заметается мусор на совок. Если куча выходила большая, подсказывал: «Лопата!» Когда видел лужу или маслянистое пятно бурой разлитой смазки, на весь двор кричал: «Песок! Песок!», нетерпеливо ожидая, пока бабушка засыплет.

Домна огорчалась, что первыми словами внука стали: непорядок, лопата, свисток. Эти слова звучали укором: растёт, не зная отца и матери. Ведь родился Валерчик 24 января 1942 года. В Одессе.

Жизнь Домну и раньше не баловала. Она ушла от мужа с малолетней Женечкой на руках. Не стерпела, когда распускал руки. Одной в поселковом Затишье приходилось тяжко, но замуж не спешила, хотя к одному красивому одесситу, который проездом бывал на их железнодорожной станции, присматривалась.

Александр Сучков нравился Домне: скромный, приличный, но после прежней неудачи она медлила. Только когда Женечка подросла, и дом стали осаждать первые поклонники дочери, приняла предложение. Быстренько собрала немногочисленное их добро, подхватила ослеплённую городскими перспективами дочь и, без лишнего сожаления, оставила родной посёлок. Ей самой, привыкшей полагаться только на себя, много и не требовалось. Никаких особых запросов или фантазий. Так, буквально через два дня после переезда Домна объявила мужу, что устроилась дворничихой:

– Это прекрасная работа, – сказала она, парируя его сомнения. – Зависишь только от самой себя. Просто берёшь и делаешь. Ничего сложного.

Быстро влиться в шумную городскую жизнь не составило труда, так что уже через пару лет местные жители могли с уверенностью сказать, что знали дворничиху Домну Сучкову всегда. Жизнь в Одессе казалась счастливой. Домна родила сына – Леонида. А Женечка, которая расцвела мгновенно и восхитительно, вышла замуж за силового акробата Володю Ободзинского.

Однако счастье оказалось недолгим. В июне сорок первого, когда семья с нетерпением ждала появления на свет внука, началась война.

 Володя сразу мобилизовался в оборону, за ним ушёл и Сучков.

А месяц спустя в небе появились немецкие бомбардировщики. Город охватило огнём: рёв, паника, распластанные тела. Кто как мог, спасали своё имущество. Десятки домов горели. Один из снарядов упал через дорогу от трёхэтажки на Малой Арнаутской: немцы бомбили здание чаеразвесочной фабрики. Стало по-настоящему страшно, но Домна не поддалась панике. Привязав трёхлетнего сына к спине, она все так же терпеливо таскала мешки с песком и брёвна для баррикад.

К концу августа началась экстренная эвакуация мирных жителей: больных, женщин и детей. Но людей оказалось очень много, а кораблей, приходивших из Севастополя, мало. К тому же вскоре состав эвакуируемых существенно изменился, корабли стали увозить из осаждаемого города солдат и лучших военных специалистов. Дворничихе с беременной дочерью и трёхлетним сыном места не нашлось. Город трясло от массированной бомбежки и непрекращающихся артобстрелов. Советская армия спешно отступала, по ходу избавляясь от всего, чем бы мог воспользоваться враг для преследования: поездов, автобусов, телег и даже лошадей. Тогда были взорваны мосты, дамбы, причалы, электростанция, несколько заводов, Воронцовский маяк. Город оставался без транспорта, воды и света.

Однако далеко не все одесситы опасались прихода немецких войск. Старые немцы, осевшие тут после предыдущей войны, выходили встречать фашистов, будто освободителей: с хлебом и солью. Кто-то из симпатизирующих в гражданскую войну белогвардейцам уповал на скорейшую смену порядков, всё смелее и неожиданней бравируя принципиальностью тщательно скрываемых со времён победы Красной армии, взглядов… Но вместо так называемых носителей просвещённой европейской цивилизации, к своему ужасу, одесситы дождались лишь фашиствующих варваров-румын.

Их появление Домна запомнила очень хорошо. После оглушающей канонады, душераздирающего воя сирен, непрерывных взрывов, лошадиного ржания и человеческого суматошного гомона внезапно наступила непривычная тишина.

Колкий пронизывающий октябрьский ветер резко стих, и на несколько минут повсеместно воцарился необычайный покой, точно ангелы, пролетая друг за другом, печально покидали Одессу.

В этом оглушающем безмолвии вначале едва слышно, а потом с каждым тактом всё сильнее, зазвучал гулкий чудовищный набат кованых солдатских башмаков. Солдаты врывались в квартиры и сразу же спрашивали: «Коммунисты? Жидан?», а затем тащили всё подряд: столовые приборы, зеркала, вазы, часы, выносили даже приглянувшиеся ковры и мебель.

Свой штаб оккупанты разместили в бывшем здании НКВД на Маразлиевской. Через несколько дней приехали немецкие и румынские генералы, чтобы присутствовать на каком-то большом совещании. Советские минёры радовались: лучшего момента, чтобы взорвать здание, и не придумать. Однако когда под обломками погибло больше пятидесяти офицеров, в Одессе начался массовый террор.

Сперва за одного убитого офицера расстреливали по сто-двести большевиков. Потом без счёта уничтожали евреев и коммунистов. На каждом фонарном столбе чернели приказы: «В интересах обеспечения безопасности и порядка всем мужчинам еврейского происхождения от восемнадцати до пятидесяти лет явиться в городскую тюрьму в течение сорока восьми часов. Не подчинившиеся и их укрыватели – будут расстреляны на месте».

Людей сгоняли в склады, бараки и, обливая горючей смесью, поджигали. В портовом сквере расстреляли девятнадцать тысяч евреев, пять тысяч погибло в Дальнике. В январе потянулся марш смерти: закутанных до глаз детишек везли на санках, немощных стариков тащили под руки. На домах и воротах появились белые кресты: так помечали, что дом от жидов очищен. На улицах полыхали костры. Возле огня грелись румынские солдаты, не обращающие внимания на прохожих: в Одессе свирепствовали морозы.

Жители влачили скудное, голодное существование, постепенно привыкая к грабежам магазинов, дракам, нередко случавшимся в очередях за картошкой, к мародерству в домах убежавших или убитых соседей…

И в этот самый момент, когда уповать Домне и Женечке, казалось, было уже не на что, когда экономили остатки крупы, не зная, чего ждать завтра, когда на улицу страшно даже высунуть нос, Женечка родила сына.

Первые два месяца жизни Валерчика прошли для женщин в таком напряжении и страхе, что, потеряв счёт времени, они сами не поняли, как пережили эти страшные дни. А к марту тучи начали рассеиваться.

Герман Пынтя – бессарабский румын, уроженец Российской империи, – стал городским главой Одессы и активно занялся городом. Открыл храмы, школы, университет, вернул улицам дореволюционные названия, а одесситам – отнятую коммунистами собственность. Разрешил предпринимательство.

Сразу открылись буфеты и рестораны, магазины и комиссионки, парикмахерские и музыкальные мастерские, кабинеты стоматологов и дома терпимости. Одесситы занялись торговлей, а румыны ссудами и кредитами.

Рынок расцвёл. Появились горы товаров: разложенное ярусами сало, копчёная рыба, корзины с виноградом и яблоками. Всё дорого, но терпимо. Кто не мог купить, выменивал на золото или одежду. Остальные довольствовались карточками.

Домна стала получать деньги. Платили дворникам сносно – примерно на полкило «полтавской» колбасы – четыре марки в день. Пока Домна наводила чистоту, Женечка отрабатывала трудовую повинность на фабрике, а вечерами мчалась в театр.

Румыны с поощрения немцев лепили из Одессы столицу Транснистрии и, в череде прочих незатейливых развлечений, обнаружили поистине нероновскую тягу к драматическому искусству. Поэтому первое, чем они занялись в захваченном городе после открытия всех питейных заведений, – принялись налаживать работу театров и клубов. Ведь горе, смерть и разруха тяготили, а завоевателям страстно хотелось шумного беззаботного праздника. Улицы пестрели афишами: «Евгений Онегин», «Кармен», «Фауст», «Лебединое озеро». Артистам платили хорошо, и кто-то из Володиных знакомых пристроил Женечку помощницей по реквизиту в джазовый театр.

По вечерам, когда по улицам цокали каблучками расфуфыренные, ярко накрашенные дамы, гуляли офицеры и солдаты, Женечка мчалась в театр. Красота её на сей раз оказывала недобрую услугу. Заставляла бояться, опускать глаза. И ведь не зря опасалась. Обычно она возвращалась домой до начала комендантского часа. Но как-то не пришла ни в девять, ни в десять, ни к полуночи.

Домна прождала её всю ночь, штопая впотьмах детские рубашки, а как рассвело, заперла детей одних и помчалась в театр, где в ответ на расспросы взволнованной женщины недовольный сторож сонно пробурчал, что не видел Женю с самого вечера. Дескать, ушла как обычно, ещё до окончания спектакля.

От постовых и патрульных толку вышло ещё меньше: взяли дорого, но ничего не подсказали. Тогда Домна набралась храбрости и отправилась в сигуранцу. Единственное место, где знали обо всём, что происходило в городе.

Там уговаривать никого не пришлось, ей доходчиво объяснили, что Евгения Ободзинская задержана по подозрению в семитизме и пособничестве, что после проведения дознания будет либо отправлена в гетто на сельскохозяйственные работы, либо выслана в Германию. Домна побежала домой, схватила все сбережённые деньги и выкупила дочь. Оказалось, что Женечка приглянулась какому-то офицеру, а тот, не простив ей отказа, арестовал.

Оставаться дома было опасно. Женечка собрала вещи, крепко прижала к себе восьмимесячного Валерчика, и, поцеловав, будто в последний раз, ушла в катакомбы. Не она первая. С начала войны туда ушли сотни.

Две чудаковатые старушки Кравченко славились не только тем, что подбирали брошенных собак, но и тем, что прятали на чердаке сбежавших пленных, потом переправляя в подземный город. Они и подсказали Женечке, как добраться до партизан.

Женечка ушла не зря. Скоро её стали искать. К Домне явились полицаи из сигуранцы, выспрашивая, куда подевалась Ободзинская.

Домна сделала каменное лицо и сквозь зубы процедила, что знать не знает: сама бы с удовольствием, мол, нашла негодяйку и выпорола. И что, дескать, подрабатывала тут она нянькой у детей, а потом прихватила кое-какое добро и удрала, не сказав ни слова. Полицаи, полагая, что дворничиха приходится девушке родственницей, удивились такому ответу, но на счастье вникать в подробности не стали.

…Валерчик рос, не чувствуя, что идет война. Своенравным, шаловливым. Домна жалела его и баловала, старалась создать внуку видимость спокойной мирной жизни, внушить уверенность. У неё получалось. Сына Лёню, который проказил намного меньше, могла и выпороть. А на внука рука не поднималась.

– Сиротой растёшь, – приговаривала Домна, уверенными движениями сметая мусор. – Про мамку свою хочешь знать?

Валерчик согласно кивал. Он всегда кивал, когда бабушка смотрела на него с грустью. Кивал, но не слушал. Домне казалось, что она говорит больше с собой, чем с внуком.

– А я тебе расскажу! – упрямо продолжала она. – Расскажу!.. Танцы она любила… песни.

Домна оперлась двумя руками на черенок лопаты и усмехнулась:

– С Володей, папой твоим, вот романсы голосила, – помолчала, вспоминая. – Любили выдуриваться.

Валерчик тянул её за край фартука, показывая, что надо замести щепку. А Домна нарочно не замечала, продолжала рассказывать:

– Папка твой начнет петь, – и она старательно вывела грудным голосом, копируя Володю, – «Зимний ветер играет терновником, задувает в окне свечу. Ты ушла-а-а…»

Валерчик встрепенулся и, забыв про щепку, вдруг внимательно прислушивался. Воодушевившись, Домна продолжала:

– А потом слова будто бы забудет… посмотрит на Женю жалобно так. Она и рада стараться!.. – и Домна допела, подражая уже Женечке. – «На свиданье с любовником! Я один. Я прощу. Я смолчу…»

Поулыбавшись воспоминаниям, погрозила пальцем:

– Вот не будь, как мать твоя. Слушайся! Она не послушалась, выскочила замуж. Теперь вон что. А достаётся тебе, – и тут же по-бабски заохала, – время-то… время-то какое…

Уловив в лице Домны скорую слезу, Валерчик нахмурился, та тут же исправилась:

– А что нам время, да? Время, знаешь, как летит, Валерчик? У-у… Моргнуть не успеешь. Так что не моргай сильно! А то не заметишь, как и жизнь проморгаешь!

Валерчик тоже разулыбался, и Домна принялась вспоминать дальше: про Женечкиных поклонников, про то, как жалела об отсутствии мужчины в доме, про дедушку Сучкова, который у него, Валерчика, тоже есть.

И что война кончится, и все-все вернутся домой, и будут у него и дедушка, и бабушка, и мама, и папа, и Лёня.

Разговоры про маму не помогали Валерчику. Вместо «мама» и «папа» он по-прежнему говорил: лопата, песок, мусор. Зато стал веселить соседей пением. Он уловил лишь, что мама это та, что ушла куда-то. Пропала. И потому, очень точно копируя исполнение Домны, голосил на весь двор:

– Ты ушва!.. На свиданье с любовником!..

Но война настигла и Валерчика. Как-то Домна мыла подъезд, снова разговаривая не то с Валерчиком, не то сама с собою:

– Есть толк от Пынти-то. Сколько шелухи по углам было, да?.. – и она оглянулась на Валерчика, что подражая бабушке, возюкал стенку куском тряпки. – Выдумал же… чищеными семками торговать, чтоб не лузгали, где ни попадя. А нам подметать теперь не надо, да?

Валерчик привычно кивал.

– Ну, пойдем что ли? Бутерной колбасы купим.

Валерчик колбасу любил и закивал уже осознанно. Однако колбасы он в тот день не получил. У их дома крутились румыны. Они обошли всё кругом, дотошно осмотрели, едва ли не обнюхав, а затем один из них, постарше, распорядился на ломаном русском:

– К обеду приедет немецкий офицер, будет жить. У тебя жить. Работать будешь. Обслуживать, кормить.

– А дети? – растерялась Домна.

– Разберёшься, – отмахнулся полицай.

Напуганная Домна поспешила вымыть квартиру. Схватила Валерчика за руку и оттащила в самую маленькую комнату. Неожиданно накричала, когда заканючил, напоминая про колбасу.

– Сиди здесь. И ни за что не выходи! Накажу!

Потом прислала Леню, чтобы они играли вместе и не мешали. Домна редко сердилась на внука, и Валерчик в этот раз с непривычки слушался Лёньку.

Едва успела прибраться, как на машине привезли сорокалетнего плешивого здоровяка с лоснящимся подбородком и тупым армейским взглядом. Это и был важный немец – полковник Юрген Бальк. У ворот тут же выставили патруль.

Домна слышала, что немцы, в отличие от румын, чаще покладисты и снисходительны, но этот оказался вспыльчивым и грубым. Сперва осмотрел квартиру. К чему придраться не нашел и дал денег. Похвалил:

– Ты красивая баба.

А потом, когда зашёл в дальнюю комнату и увидел мальчишек, выказал недовольство. Дети раздражали полковника Балька.

– Завтра, чтобы детей не было.

Пришлось умолять.

– Они не помешают, герр полковник, они тихо играют.

Бальк еще раз оглядел «красивую бабу» и, кажется, смягчился:

– Чтоб из комнаты не выходили.

Потянулись мучительные месяцы жизни с Бальком. Домна делала вид, что не замечает интереса к ней. Тогда немец выказывал недовольство: кричал, что Домна не при деле, хотя та делала всё – готовила, мыла полы, чистила кастрюли. Однажды даже ударил. Застал за расклейкой листовки на столбе и с размаху всадил кулак в плечо.

– Ты что творишь? Сдурела? – глаза его почернели от гнева.

Домна страха не показала.

– А что я творю? – она поднялась с земли и прикрыла столб с листовкой спиной. – Это ваши продают. Самолёт пролетел, скинул. Каждый может купить на площади за пять марок.

– Наклеила зачем?! – не нашёл другого аргумента немец. Кажется, он впервые узнал про торговлю советскими листовками.

– Раз продают, значит разрешено! А дворники клеят, чтоб все читали. Это и не листовка… Это новости с фронта!

Бальк ничего не ответил. Сорвал листок и, скомкав в кулаке, пошёл к себе. Страх отпустил Домну, и она села тут же рядом на ступеньки, но всё же не удержалась и крикнула вслед:

– А пять марок? Я последнее выскребла!

Потом засмеялась:

– И, правда, что творю? Совсем дура, страх теряю.

В последнее время появилось чувство какой-то защищённости: пока с ними живет важный немец, никто не ворвется среди бела дня, не обстреляет, не ограбит. Она стала спокойнее уходить из дому, оставляя детей одних. Это чувство мнимой безопасности и привело к беде. Мальчишкам невыносимо стало сидеть взаперти.

Домна, конечно, выпускала их, когда Бальк уходил. Но когда шла работать, строго наказывала шестилетнему Лёньке, чтоб занимал Валерчика играми.

Через какое-то время дети осмелели. Немец, словно, забыл о них, и Лёнька, глядя на Валерчика, тоже вошёл в комнату Юргена. Они с удовольствием заглядывали в самые интересные места: комоды, шкафы и холодильник, что немец приволок с собой. Валерчика холодильник поразил больше всего. Он никогда не видел подобного железного шкафа с тяжелой дверью на петлях и круглой крутилкой наверху. Агрегат громко стрекотал, и мальчишки легли на пол, чтобы поразглядывать мотор.

– Такой не украдут, – хихикал Лёнька, – не поднимут!

Валерчик тоже смеялся. Ему нравилось приключение.

– Аклой! – потребовал он, указывая на дверь, но Лёнька всё ещё смотрел на мотор и отмахнулся. Пришлось открывать самому. Думал, сил не хватит, но оказалось неожиданно легко. Валерчик приподнял чёрный штырёк, и дверь распахнулась.

Вечно голодные мальчишки с каким-то благоговейным страхом смотрели на банки сметаны, сливок и чесночного саламура, на большую миску с биточками из тюльки, на кастрюлю, доверху наполненную голубцами «с мизинчик», на кусок жёлтого масла, завёрнутого в бумагу.

– Чёй-то он… – ухмыльнулся Ленька, – голубцы саламурить собрался? Вот же фрицы дурные, это ж для ухи!

А Валерчик с восторгом смотрел на то, что любил больше всего: колбасу с хребтовым шпиком. В холодильнике немца лежало шесть маслянистых перчёных палочек, почему не взять одну? Лёня инициативу подавил. Он уже что-то соображал и понимал, что за кражу немец не выпорет, как мамка, а сделает что-то страшнее.

Домна отругала, как узнала, что они ходят в комнату Юргена Балька, и стала запирать дверь.

Валерчик злился. Он ощущал, как жизнь изменилась именно с приездом плешивого немца. Во двор спозаранку нельзя, только когда тот уйдет. С бабушкой двор мести тоже нельзя. Даже в собственном доме играть нельзя. Нужно сидеть в тягостном заточении и ждать, когда бабушка выпустит. Чувство протеста зрело понемногу. При малейшей возможности Валерчик бежал к комнате Юргена и упрямо дергал ручку двери, проверяя, не открыто ли. Ведь там стоял холодильник, в нем лежала колбаса, а ещё… Ленька сказал, что немец разозлится, если взять колбасу. Досадить немцу казалось важным. Нужно лишь дождаться, когда бабушка забудет запереть дверь.

Однажды Валерчику повезло. Схватив колбасу, он побежал в самое безопасное место – во двор. Солнечную тишину нарушало лишь курлыканье голубей, но внезапно раздался шум приближающегося мотора и в калитку вошёл плешивый немец!

Юргену оказалось достаточно двух шагов, чтобы поймать улепётывающего мальчишку за шкирку. Валерчик успел лишь испуганно пискнуть, как повис в воздухе. Немец встряхнул беглеца, отчего нарядный бант мальчишки, повязанный на шее, сбился набок. Натянувшийся ворот пережал горло, и Валерчик сдавлено захрипел, дёргая в воздухе ногами. Он выронил уже надкусанный кусок колбасы, отчаянно пытаясь уцепиться за рукав немца.

–Шайзе, – с отвращением сплюнул Бальк. Чёрное дуло новенького самозарядного вальтера глянуло прямо в лицо двухлетнего малыша. Он увидел пистолет совсем близко, казалось, ощутил его металлический запах и привкус, хотел заглянуть в самое дуло.

Бальк не спешил стрелять, прорычал что-то на своём и безжалостно швырнул мальчишку на камни мощёной площадки. Валерчик шлёпнулся, выставив вперёд локти, и зашёлся высоким пронзительным плачем. Юрген пнул его сапогом под зад, чтоб тот замолчал, но мальчишка заверещал ещё отчаяннее.

Стая потревоженных голубей взметнулась с крыши в серое весеннее небо, а где-то наверху захлопнулись окна. Двор словно вымер. Лишь бдительный часовой на мгновение выглянул из ворот посмотреть, что случилось. Увидев разъярённого немца, смущённо исчез.

– Сейчас ты запоёшь у меня, сейчас я тебе покажу, – злился немец. И Валерчик запел. Он воспринял слова немца, как приказ.

– Ты ушва!.. На свиданье с любовником!..

Юрген опешил и недоумённо уставился на ребенка. Дуло вальтера опустилось в землю. Тело немца запрыгало и задвигалось в судорогах и через секунду ходило ходуном от смеха.

В этот момент подоспела бабушка Домна. Сжав руки перед грудью, она бросилась на колени.

–Найн, – взмолилась отчего-то на немецком, – Битте, найн.

Голос её срывался.

– Я сделаю тебе хорошо, – искренне удивился Юрген. – Красивая баба, но глупая. Живешь, как скотина. Подумай о себе.

– Пожалуйста, не трогай ребенка, – бабушка почему-то сжалась.

В этот мгновение Валера понял: что- то происходит… Он не мог знать, что одно неверное движение или слово – и полковник Бальк убьёт их прямо здесь, во дворе. С той же лёгкостью, с какой пристрелил глухого почтальона, принёсшего дурные вести, как избил до полусмерти молодого румына, как выплеснул кружку с кипятком в лицо торговке виноградом, назвавшей слишком высокую цену. Полная вседозволенность и абсолютная безнаказанность на удивление быстро превращают иного человека в жесточайшее из всех живых существ.

– Убей меня! Пожалуйста!.. Убей меня!.. – целовала сапоги немца бабушка. – Не тронь ребёнка! Убей меня.

Она стояла на коленях, прижималась лицом к сапогам немца и рыдала. Валерчику впервые стало по-настоящему страшно. Он почувствовал, как беззащитен. Бабушка, казавшаяся самой сильной, самой главной, самой надёжной, молила противного немца.

Гладкое, мясистое лицо Балька удивлённо вытянулось, он попытался сделать шаг назад, чтобы освободиться, но бабушка вцепилась крепко. Немец покачнулся и чуть не потерял равновесие.

– Пожалуйста, пожалуйста, – она целовала по очереди каждую ногу немца. – Ребёнок больше не потревожит. А я буду работать!.. Ещё лучше! Сколько угодно, сколько надо!

Бальк резко наклонился и, ухватив Домну свободной рукой за волосы, поднял с колен. Затем оглядел её лицо и с каким-то сожалением кивнул:

– Гадёныш обязан тебе жизнью. Пусть помнит.

Валерчик запомнил. Только вовсе не то, что хотел Юрген Бальк.

После того, как ушёл немец, бабушка Домна не утешила, не приласкала, а стала ругать. Она кричала, что Валерчик взял чужое. Много раз повторяла слово нельзя. И, возможно, неосознанно… что там можно осознать в два года? -

но Валерчик понял для себя, что прав всегда сильный. Он запомнил это чувство беспомощности, запомнил яркое желание не слушаться Домну, а брать… брать это чужое, которое брать нельзя. Чтобы не чувствовать себя слабым, не чувствовать беспомощным. Чтобы стать сильным, самым сильным. Назло всем.

Домна не молилась. Она не умела. Однако, даже не высказанное, кто-то же услышал. В один из дней она с детьми ушла на привоз, а возвратившись, дома ни немца, ни его охраны не обнаружила. 10 апреля 1944 года советские войска нанесли тяжёлое поражение немецким и румынским армиям. Одесса была освобождена.

Неожиданно для Домны Валерчик, наконец, сказал «мама». Сказал ей. Домне. Вскрылось последнее, от чего она бежала.

Страшный вопрос: добралась ли тогда Женечка до партизан? Смогла ли дочь уйти в катакомбы? Есть ли у Валерчика мать? А с ребёнка – какой спрос… Растёт с Лёней, как с братом, слышит от него это: мама, мама. Разве поймёт, что Домна не мать ему… Только что делать ей самой? Пусть зовёт? Пусть думает, что есть у него мама?

Сомнения разрешились, когда с фронта пришло письмо. В треугольном конверте фотография Жени. Девушка сидела за столом, одной рукой обнимая Валериного мишку, в другой держала сигарету. Домна перевернула фотографию и увидела знакомый почерк:

«Родителям и дорогому сыночку Валерику. Посылаю вам мою фотографию и прошу её сохранить и вспоминать свою дочь, а Валерику – мать, которая его любит и никогда ни на кого не променяет».

И, как обычно, её дописка в конце: «Если дорог оригинал, храните копию».

Глава II. Мария Николаевна

1945-1955

Маму с папой Валера впервые увидел в конце сорок пятого. Мама была веселой, ласковой и невероятно красивой.

– Сыночек мой! Валерик! – кружила она его, покрывая поцелуями.

Папа показался чересчур громким и даже немного грубоватым. Резко подбросил Валерика вверх, желая рассмешить. И сильно расцеловал, отчего сын скривился, пытаясь вырваться.

– Ты что, нюня? – щекотал Володя сорванца, опуская его на землю.

Бабушка Домна вступилась. Шепотом, чтобы лишний раз не тревожить внука, рассказала про Балька. И в таких красках, что едва на колени не упала, изображая сцену.

Володя качал головой и с улыбкой глядел на сына, Женечка охнула, а Валерик мигом смекнул: нюней быть нельзя. Папе не нравится.

В оккупированной румынами Одессе Валера рос в основном среди женщин. Редкие мужчины выглядели боязливыми и робкими. Оккупантов же он воспринимал как чужих: врагами. Потому отец одновременно и восхищал, и вызывал настороженность. Папа не походил ни на потакавшую ему во всём бабушку Домну, ни на ласковую, мягкую маму.

Поначалу отец всюду брал Валерика с собой. Гулял и много, озорно шутил. Бывало, Валерик задумается, а Володя подкрадется сзади, чтоб напугать. Мальчик вздрогнет, но вида не подает, что испугался.

Так как родители вскоре устроились на работу, Валера остался жить у бабушки. И жизнь пошла привычным чередом.

Женечка с Володей, пропустившие первые три года сына, не возражали против чрезмерной самостоятельности Валеры. Они мало успели пожить бок о бок – разлучила война. И теперь словно навёрстывали. Пытались проникнуть сердцем и умом друг в друга, увидеть то, что раньше не видели. Война задала некую точку отсчета: жить одним днем, брать от него как можно больше.

Однако на выходные бабушка непременно вела внука к родителям в коммунальную квартиру на улицу Коминтерна.

Там Валерик раззнакомился со всеми соседями. Общительный красивый мальчик нравился. Особенно соседей забавляла его увлечённость песнями. Он быстро схватывал мелодии и слова, а потом удивлял умением мастерски скопировать исполнителя.

–В бананово-лимонном Сингапуре… – доносилось из радиоточки танго Вертинского, а Валерик, копируя жеманную манеру певца, подпевал:

– Когда поет и плачет океан…

Или чередовал реплики Благова, Марковича и Гофмана, ловко меняя голос:

– Соседка влюбилась в кого-то из нас: Мандолину!.. гитару!.. и бас!..

При этом так пылко поглядывал на соседку по квартире Полину Леонидовну, часто заказывавшую песню, что та смущалась. Будто перед ней стоял не мальчик, а знаменитое трио в полном составе.

Валерик охотно откликался на просьбы спеть что-нибудь популярное, часто звучавшее на радио: «Еде-еду-еду я по свету…» из «Счастливого рейса». Хватал крышку кастрюли и барабанил ею в такт по столу.

Легко перенимал и женскую манеру исполнения. Задумчиво тянул: «Каким ты был, таким ты и остался…». И советская селянка звенела не менее полнозвучно, чем у Ладыниной.

Однако сам он тяготел к песням мятежным, драматичным, отчаянным. Валере нравилось не просто петь, но и отыгрывать, потому строгости исполнения он предпочитал вызов, удаль, вокальную экспрессию.

… Пожилая итальянка Инна Вадимовна Скуфатти, преподававшая в академии сольное пение, пыталась донести до него важность сохранения детской фальцетности:

– Не перенапрягай голосовую мышцу! – волновалась она. – Испортишь голос!

Какое-то время Валера беспрекословно следовал всем советам. Ведь репертуар песен, звучавших на радио, исчерпался. А на комоде Инны Вадимовны стоял заветный зеленый чемоданчик – ленинградский патефон «Дружба». С пластинок итальянки он выучил «Цыганскую скрипку» и, подражая драматичному тенору Фернандо Орландису, изображал цыгана вида печального и страстного:

– «Oh zigano dall'aria triste e appassionata!» – вскидывал голову и, прижимая руку к сердцу, пел он, – «che fai piangere il tuo violino tra le dita…!

После страстного танго, переключался на нежную баркаролу «Далекая земля»:

– «Lonta-a-a-no… tutti abbiamo una casa…» – и, казалось, что он, в самом деле, венецианский гондольер, в песне рассказывающий о том, что далеко-далеко у всех нас есть дом.

Тогда же, с возвращением родителей, Валера узнал, что у него есть и другие бабушка с дедушкой. Не то чтобы Домна намерено скрывала. Просто ее отношения до войны с четой Ободзинских не задались. Те хорошо приняли мягкосердечную красивую Женечку, но Домне казалось, что Ободзинские считают ее невыгодной партией для Володи: девушка без образования и талантов. Независимость и гордость подсказывали держаться подальше от «снобов», ведь Иван Фабианович Ободзинский относил себя к польской интеллигенции, а Мария Николаевна и вовсе была дворянкой из рода Борщевских. Домне не нравилось всё: и чрезмерная расточительность Марии Николаевны, и привычка устраивать дома концерты. Однако молодые не посчитались с мнением Женечкиной мамы и все равно поженились. Домна обижалась, отказывалась ходить в гости и к себе не звала:

– Мы люди простые, концертами развлекать не умеем.

В войну стало не до обид. А уж после – тем более.

Лишь теперь Валера, наконец, познакомился с другими бабушкой и дедушкой. Володя каждую неделю навещал родителей на улице Баранова и, конечно же, брал с собой жену и сына.

–Ты знаешь, кто твой дед Ваня? – рассказывал папа по дороге, аристократично поднимая указательный палец вверх, – польский интеллигент.

Папа говорил слово «интеллигент» с такой гордостью, что Валера, хоть и не понимал, озадачился. А он, сможет ли всем показаться этим каким-то таинственным интеллигентом?

Помимо дедушки и бабушки, Валерик увидел дядь, тёть, двоюродных сестёр и брата. Из шестерых детей Ободзинских в живых осталось лишь четверо, однако Валере, привыкшему к уединенной жизни с Домной и Лёней, показалось, что новой родни на удивление много. И это понравилось. Все-таки, чем больше народу, тем веселее.

–Бабушка, расскажи сказку! – просил Валера, запрыгивая на небольшой диванчик, стоявший сбоку возле крайнего окна комнаты.

–Фу! – фыркала Мария Николаевна. – Никогда своим внукам сказок не рассказывала. И не буду!

Валера огорчённо морщился, но следующие слова дарили надежду:

– Я рассказываю лишь то, что видела сама.

Она отошла к окну, поправила горшок с любимой китайской розой и, гордо распрямив плечи, присела.

–Случилось это в Одессе во времена гражданской войны. Не той, что с немцами была, когда Володя, отец твой медаль получил за боевые заслуги. Он-то, ты знаешь, у тебя сержант гвардии? И ранен был.

–Да, знаю, ба, знаю, – одёрнул её Валера, чтоб бабушка продолжала.

–Твоему папе не исполнилось и года, когда пришли большевики. Это такие безграмотные люди, которые захотели всё уничтожить, что до них другие построили. Били окна, грабили, убивали. А нам, паразиты, запрещали даже электричество жечь! Да что там электричество… – на скулах у нее зарозовели два пятна, – писать запрещали, говорить! Думать!.. Есть было нечего…

Валера вспомнил, как они с Домной ходили за бутерной колбасой и картошкой. Подсказал:

– В магазин!

Мария Николаевна грустно улыбнулась:

–А магазины все закрыты! – внук недоверчиво покачал головой. – А даже, когда открыты, в них всё равно нет ничего. Зато красные флаги вокруг висят, плакаты сумасшедшие! Такие виды там рисовали зверские, что мужик с топором, а рубит голову генералу какому. Памятник императрице весь замотали бинтами, спрятать хотели историю нашей страны. Жили мы тогда надеждами. Страшно было на улице. Осатанелые от пьянства матросы убивали и женщин, и детей. В море ни одного корабля, все закрыто, никто не работает. Блокада.

– Блокада?

– Да. Это когда вокруг тишина, а ты умираешь от страха и голода. Мертвый порт, безжизненные улицы, загаженный город.

Валера помнил, как в войну все время хотелось есть. Правда, всегда-всегда приходила бабушка Домна и кормила его, но он помнил голод. Да и что такое страх, тоже знал.

– И жила тогда в той, другой, отвратительной Одессе нищенка. Жила в подвале: окна выбиты, холодно. Есть нечего. Только был сынок у нее. Николенька. Добрый мальчик, не шибенник какой. Вот как-то кончились дрова, стали замерзать они, и мама-нищенка заболела. Не побоялся Николенька мертвого города. Не побоялся пурги-метели. Отправился искать доктора… Сам слабый, шатается… Ели-то они шелуху картофельную, да чечевицу по зёрнышку жевали.

Валера почему-то представлял себе ту Одессу вовсе не отвратительной. Она казалась печальной, чудной и волнующей в бело-серой пелене снега. И так захотелось там оказаться, что даже в животе заболело. Он увидел, как шныряет вместе с очумелыми мальчишками по улицам, ищет хлеба и дров, холод пронизывает насквозь. Они бегут к морю и носятся по бело-рыжим хребтам прибрежных скал, свободные, как волны. В пустых домах на берегу воруют доски и потом улепётывают, озираясь по сторонам, к своим домам.

– И вот не смог больше идти Николенька, провалились ножки в сугроб. И конь вдруг заржал сквозь метель. Смотрит мальчик. Выезжает барин на белом коне. В шапке горлатной, шубе соболиной, сам вида грозного. Увидел Николеньку, сжалился…

Валера радовался за Николеньку и его маму, что и доктор к ним пришел, и еда у них появилась, и дрова…, но больше радовался, что Николенька ничего не побоялся и все превозмог.

Мария Николаевна рассказывала внуку потом много таких историй. Про доброго царя, которого большевики хотели убить вместе с детками, но тот всех победил и вернулся на престол. Про бедняков, которых спасали хорошие барины. А еще про девочку Нюрочку, что выздоровела чудесным образом.

История про Николеньку нравилась больше других. После он даже представлял, как пошел бы в ту Одессу. И безо всякого барина нашел бы доктора. Сам. И хлеба добыл. Украл бы в каком-нибудь заброшенном доме.

Только, когда подрос, догадался, что Мария Николаевна переписывает историю. Его потрясло, что доброго царя и его детей на самом деле расстреляли, что Нюрочка вовсе не выздоровела, а Николенька умер от голода.

–Почему они умерли? – как-то спросил Валерик у Марии Николаевны.

Возле среднего окошка, на небольшом комоде бабушка устроила молитвенный уголок. Никому, кроме неё самой, обычно не позволялось не то, что прикоснуться к сакральному, но даже близко подходить к комоду. Сейчас же бабушка подвела к нему Валеру и, перекрестившись сама, благословила внука:

–Молилась, наверное, мало. Сама хотела справиться… От самости это всё.

Какое-то время Валера думал, что бабушка Маня актриса, так убедительно она вживалась в образ:

– Мадам, Люлю, я вас люблю, шепчут ей страстно и знойно…

И он замирал, ожидая чудесного превращения бабушки в загадочную мадам Люлю, что звонко хохочет в шезлонге.

–Вот видишь, простой музыкант, а единственный, кто своим чарующим талантом привел в восторг неприступную деву.

Пела Мария Николаевна с легким польским акцентом, отчего выходило: «Когда ж поквонники уходят, приходит юный музыкант», но речь лилась так мягко, что это лишь добавляло ей шарма.

–Бабушка, смотри! Мадам Каролина пошла мусор выбрасывать, – каждый раз кричал Валерка, завидев в окошке соседку с мусорным ведром. Баба Маня, понимая, чего от неё хотят, принималась искусно изображать мадам Каролину, интеллигентно и по-царски вышагивающую с мусором.

Она умела подражать, умела отыскать в каждом человеке именно ту изюминку и особенность, которая отличала бы его от других. Потому каждый считал своим долгом попросить ее изобразить кого-нибудь из знакомых. Мария Николаевна, нисколько не смущаясь, с удовольствием придумывала на ходу такие интересные сценки, что и в цирк ходить не нужно.

Если дело шло к вечеру, когда Иван Фабианович возвращался с работы и во дворе мастерил что-то, или восстанавливал редкие вещи по просьбам соседей: шкатулки, ларчики, резные этажерки, – бабушка садилась у окна за темно-вишневое пианино и пела романсы. Их небольшая комната с тремя окнами в ряд располагалась на первом этаже, так что пела она и для мужа, и для внука.

Дедушка Иван Фабианович всегда подходил к окну, когда она пела. Иногда вспоминал Чехова:

– Вам скучно без вашего друга? Так надо послать за ним в поле!..

Бабушка смеялась:

– Так я, по-твоему, Марья Сергеевна?.. И чего же ты боишься: потерять или узнать, что не полюбила?

Дедушка отвечал стихами Майкова:

–Ах, люби меня без размышлений!

Часто сочинял и сам:

–Любовь мою душу затмила. В ней счастья нет и следа. Взойди мое светлое солнце. О, солнце труда!

Иван Фабианович, в отличие от жены, страстно верил в революцию. Создал в своей голове чистый, хрустальный образ жизни при социализме. И, несмотря на разницу взглядов, супруги пережили всё. Разруху, потерю работы и даже смерть детей: Николеньки и Нюрочки. Он никогда не вмешивался, когда Мария Николаевна переиначивала историю или ругала большевиков. Понимал, что обида осела в сердце жены тяжелым камнем. Лишь иногда утешал:

– Маняша, мы же хотели, как лучше.

Валеру удивляло, что дедушка не возражал и не спорил. Не пытался оставить последнее слово за собой. Даже когда бабушка Маня однажды упрекнула и назвала сволочью.

– Свовочь такая, – жаловалась она, – ты копейки тогда в дом не приносив! Я одна выхаживава детей. И бовьшевики все твои – свовочи!

Валера смотрел на Ивана Фабиановича и пытался понять: нюня тот или нет? Дедушка рисовал пейзажи и писал стихи, терпел буйный нрав бабушки, но при этом последнее слово всегда оставалось за ним. И не потому, что настаивал. Просто семья безоговорочно верила: если так сказал Иван Фабианович, значит это лучше всего.

Дедушка пользовался неизменным авторитетом и среди соседей. Они говорили: человек с чувством долга. Мастер на все руки. Да и работал дедушка директором Одессельмаша. Такую должность нюне ведь не доверят?

Валере нравилось, как дедушка красиво ухаживал за бабушкой: писал стихи, проявлял галантность и внимание. Нравилась и привычка записывать. Однажды он заглянул в блокнот дедушки: красивым каллиграфическим почерком выведенные стихотворения, списки важных дел, расходы. Заметив интерес внука, Иван Фабианович достал с полки новенький блокнот и вручил Валере. И тот, совсем как взрослый, начал вести дневник. Как дедушка – отмечал всё понравившееся. Только не стихи, а песни. Переписал туда школьное расписание.

Ему хотелось не просто нравиться Ивану Фабиановичу, а стать, как он. Таким же степенным, педантичным.

Чтобы дедушка сказал: «Ты настоящий Ободзинский!» Тем более, что у Валеры был соперник – двоюродный брат Витя, на пять лет его старше. Сын тети Маруси хорошо рисовал и та хвалила:

– Ободзинским растёшь!

Валера не знал, что тётя Маруся тяжело переживает уход Витиного отца – Сигизмунда. Он не вернулся к ним с Витей после войны. Остался жить с выходившей его после ранения медсестрой. Поэтому тётя Маруся старалась дать Вите образец для подражания, подчёркивала сходство с Иваном Фабиановичем.

Валера же задавался вопросами. А он – Ободзинский? Иногда спрашивал об этом бабушку Домну, но та не совсем понимала внука:

– Ой, да ладно. В нашем роду профессоров не было. Мы простые, скромные люди.

Ответ не вполне устраивал. В его-то роду были! Дворяне, купцы, интеллигенция. А он? Он кто?

Валера любил бабушку Домну. Так, как может любить ребёнок мать. Он думал, что если бы жил с ней, то мог стать скромным, трудолюбивым человеком, как она или дедушка Сучков. Однако жизнь на три дома словно раздвинула его мир. Есть простой и понятный мир Домны, есть мир Ободзинских – полный творческого куража, семейных традиций и правил, и есть мир родителей, о котором он ещё плохо понимал. Однако то, что мама часто потешалась над папой, вызывало в Валере желание быть таким мужчиной, над которым не станут смеяться. Найти себя среди этих миров казалось трудным делом.

Когда в гостях у четы Ободзинских собиралась все дети: Паша, Оля с мужем Виктором и дочками Женей и Таней, Володя с женой Женечкой и сыном Валерой, Маруся с сыном Витей, – Мария Николаевна устраивала концерты. Они пели, играли на пианино, танцевали.

– Мама, спой эту, – просил Володя.

Он страдальчески сводил брови и запевал первым:

–Ты ушва! На свидание к любовнику!

Выходило комично. Все улыбались, а бабушка подхватывала романс. В такие моменты Валере хотелось быть уверенным: он тоже Ободзинский!

Он вскакивал, порывисто шептал Марии Николаевне, что сыграть, и запевал. Причём обязательно что-то необычное, редкое, привлекающее внимание:

– «Brasil, Brasil. Pra mim, pra mim. De-e-eixa, cantar de novo o trovado-o-or…» – «Бразилия, Бразилия… Для меня, для меня снова поёт трубадур.» – подражал он «королевскому голосу» тенора Франсиско Алвиса.

«Краски Бразилии» произвели впечатление. Ему хлопали, хвалили. Сестра Женечка, младше его на три года, перехватила внимание:

– А хотите, я тоже спою? Хотите?

Дедушка с охотой кивнул:

– Конечно… Спой нам, детка.

– Я из «Золушки» спою, ладно? – тут она с восхищением вспомнила артистичное исполнение Валеры и неуверенно спросила. – Только обычным голосом спеть или дрожащим?

Взрослые засмеялись и с таким же удовольствием, как до того Валеру, теперь слушали Женю.

– Встаньте, дети, встаньте в круг, встаньте в круг… – заливалась сестра. А когда закончила и поклонилась, взрослые зааплодировали.

Почему-то это задело. Разве они спели одинаково? Валера относился к домашним концертам, как к соревнованию. А раз он спел намного лучше, равное внимание казалось неправильным, несправедливым. Мальчик не до конца понимал, что взрослые не столько хвалили, сколько радовались творческим порывам детей, не пытаясь распределить по местам или выставить оценки.

Как-то в пятьдесят третьем году в воскресенье Ободзинские праздновали восьмое марта. Праздновали у тети Оли. Только у нее была собственная кухня в четыре квадрата. Стол накрыли скромно: селедка да картошка, но это не омрачало праздник. Наоборот, шутили:

–Это вам не при румынах, дверь на ночь колбасой завязывать.

За столом говорили полунамеками: о незаслуженно репрессированных родственниках, о тихой ненависти к вождю пролетариата. Валере показалось, что празднуют не восьмое марта, а недавнюю смерть вождя. Он уловил общее настроение по улыбкам, дружеским подмигиваниям и сияющим глазам, но на прямые вопросы взрослые не ответили. Валера понял: не обо всем можно говорить и нужно уметь хранить секреты.

У него тоже был секрет. Пока ещё секрет…, который скоро превратится в нагоняй от отца. Валера взял школьный ранец, вышел в большой овальный двор и с тоской посмотрел на цветущее каштановое дерево.

Сзади незаметно подошла Таня. Видно, увидела в окно, как брат скучает.

– Ты чего грустный, Валерка?

Она смотрела с искренним участием, и признание вырвалось само:

– Да я вот все думаю… Двойку схлопотал. – Валера кивнул на ранец, что висел на плече. – Батя узнает, покажет.

– Пойдём! – скомандовала она брату.

Скрывшись от глаз на лестнице, Таня поставила Валеру возле дверей «на шухере», а сама присела на ступеньку, разложив дневник на коленях. Аккуратно стерла двойку, вывела цифру три и показала работу.

– Ух ты! Ну-у, Таня, – протянул Валера. – Талант. И не подкопаешься. Недаром ты школу закончила!

Он воспрянул духом, и оба, довольные удавшейся авантюрой, вернулись за праздничный стол.

Войдя в комнату, Валера застал папу с Женей за беседой. Папа был, как обычно в шутливом расположении духа и донимал Женю, чтобы та танцевала.

– Ну что, племянница, как дела? – игриво приподнимал он бровь, глядя на Женю, словно задумал чего.

– Все в порядке, – шутливо, но с достоинством, отвечала девочка.

– А, ну станцуй нам нашу польку!

Судя по всему, Владимир Иванович просил ее уже давно, на что Женечка неуверенно отнекивалась и повторяла:

–Ну что я буду танцевать?!

Валера с Таней тут же поддержали:

– Станцуй, Женя!

Однако и совместная просьба не помогла.

– А я тебе рубль дам! Хочешь заработать? – вдруг предложил Владимир Иванович, чем окончательно убедил.

Женя знала: рубль – это пять пломбиров. А если два? Десять!

Вчера дедушке выплатили зарплату, и он одарил внуков – дал всем по рублю. Она оглянулась на хрустальную вазочку, где лежал дедушкин подарок, и радостно кивнула, зардевшись:

– Ну, рубль, как понимаете, хочу!

Владимир Иванович запел:

– Танцуй, танцуй. Выкруцай, выкруцай!

Таня с Валерой стали хлопать в ритм. И Женя закружилась в танце.

Она по-настоящему старалась, чередуя па польки. Полушаг с воздушным подскоком, приземление на полупальцы. Девочка следила, чтобы при переступаниях каблучки не касались пола. Губы беззвучно отсчитывали такт. Первая позиция, третья, шестая. На месте, с продвижением вперёд, в повороте. Закончив танец, смущённо поклонилась.

Под аплодисменты семьи Валерин папа вручил племяннице рубль. И она, счастливая, понеслась к вазочке, но ничего в ней не обнаружила.

– А где рубль! – разочарованно ахнула она. И тут только поняла, что её разыграли. И никакого рубля у дяди-то и не было, а подарил он ей тот самый, её рубль, который был прежде подарен ей дедушкой. Огорчённая, Женечка села на стул.

– А я, как дурочка, танцевала…

Тетя Оля подбодрила дочку:

–Ну что ты? Володю не знаешь?

Валера все ждал, что папа признается, что пошутил зря. Вытащит из кармана другой рубль и подарит Жене. Но папа так и не вынул ничего из кармана, а вернулся с дядей Витей к столу. Тогда Валера сам попытался отвлечь сестру:

– Представляешь, каково мне? Каждый день такое надувалово!

– Танцуешь? – сложила губы трубочкой Женя.

Валера засмеялся:

– Еще и пою! И на барабанах играю: стучу крышками по кастрюлям!

Тут их позвала тетя Оля:

– Возвращаемся к столу! Пьем чай!

Пока рассаживались, Женя шепнула Валере:

– Я не буду обижаться. Он мой дядя. Вот был бы кто другой, – она нахмурилась, – обязательно обиделась бы.

После, когда папа, мама и он возвращались домой, Валера не удержался и спросил:

– Пап? А тебе не показалось, что Женя огорчилась?

– Валерик, в нашей жизни ухо востро держать надо, – добродушно улыбался папа.

– Ну, ты мог… другой рубль ей подарить. Ты же обещал…

Отец остановился и, наклонившись к лицу сына, поучающе поднял указательный палец вверх:

– Никогда не иди на поводу у женщин! Когда ты непредсказуем, ты главный.

–Ох, смотри, какой еще главарь нашелся, – захихикала Женя, игриво дёрнув отца за рукав.

А Валерик подумал, что зря позволил Тане помочь с двойкой. Получается, если Таня уладила проблему, а не он сам, то это не по-мужски? Решено. Больше просить о помощи не будет.

Однако история с двойкой повторилась. И, вспомнив данное себе обещание, Валера исправил ее в дневнике сам. Так, вместо того, чтобы решать проблемы, он стал от них уходить. К домашним заданиям теперь относился прохладно: если поставят двойку, всегда можно стереть. Постепенно интерес к учёбе терялся. Четверки и пятерки в школьном журнале исчезали. В классе ругали, грозились вызвать родителей, и он начал прогуливать уроки.

Когда отца, наконец, вызвали в школу, тот схватился за ремень, но скоро отступился. И перейдя в восьмидесятую школу, Валера взял себе в привычку прогуливать. Во время прогулов он знакомился с затейливыми парнями старше него, которые острили, паясничали и дрались. И хотя он тянулся к искусству, музыке, мог бы получить музыкальное образование, но неизведанное манило больше.

У Валеры появилась новая жизнь: бездумная, вольная, опасная. Да! Здесь, в портовом городе, главное – талант и удача. Он видел, как фарцовщики за день могли «сделать кассу», равную трём зарплатам бабушки Домны. Как парни, вовсе не закончившие школу, пижонили заокеанскими шмотками на набережной. Как легко парень с гитарой мог увести красивую девчонку у самого обстоятельного отличника.

И однажды задумался всерьёз. В один из дней семья в очередной раз собралась у бабушки Мани. Тринадцатилетний Валера скучал. Он утратил интерес к семейным посиделкам. Тянуло гулять, а не отвечать на ехидные шуточки взрослых. Он вяло огрызался, когда Мария Николаевна сказала:

– Валерка… ты же Ободзинский!

На это он не нашелся, что ответить. Это правда! Он Ободзинский… Только, коротая время в маленькой душной комнате, такую мысль не обдумать.

– Пошли гулять? – сказал он Тане, заметив, что это времяпрепровождение ей тоже не улыбается. К тому же хотелось пройтись под руку с красивой двадцатилетней девушкой.       Забавно, если кто-то решит, что они вместе. Незаметно прошмыгнули между всеми и, едва выскочив на улицу, наткнулись на сестёр Фелицер из дома напротив.

– Ты ли это пел вчера вечером? – ласково спросила старшая.

– Я, – смахнул светлую прядь со лба Валера.

Сестры заговорщицки подхватили их под руки и потащили к себе. Усадив за стол, отрезали по куску канадского хлеба, налили «ворованного» чая, как называли в Одессе настоящий цейлонский, и даже выложили карамельки. После чаепития попросили:

– Спой… Спой что-нибудь из нашего, Валерик!

Глаза сестер нетерпеливо вспыхивали, но Валера не спешил. Он постоял, прошел к окну, чтобы его хорошо было видно, расправил плечи и, оглядев трех барышень, начал:

– Купите, койвшен, койвшен, папиросен…

Валера пел жалостливо, пронзительно. Глаза оживились. И весь он как-то наполнился, распрямился, почувствовал, что стал выше своего роста. Голос его тоже подрос. Прозрачная, детская легкость сменилась нежной густотой. Сильный альт с грудным звучанием, обещавший стать тенором, заполнил комнату.

– А я несчастный, я калека, мне тринадцать лет. Я прошу, как человека, дайте мне совет.

Глядя, как заплакала вдруг старшая Фелицер, он осознал гипнотическую силу своего голоса. Нет уж! Пусть плачут все трое! Плачут, кричат от восторга… Он всё больше распалялся, доводя слушательниц до исступленья, ощущая власть над ними, заставляя смотреть широко раскрытыми глазами, плакать и неистово аплодировать.

С каждой просьбой о новой песне он чувствовал себя увереннее. Сестры Фелицер смотрели на него с такой любовью, с какой не смотрела родная мать. И Валера по-новому понял слова Марии Николаевны:

– Валерка… Ты же Ободзинский!

Да! Да! Он Ободзинский. У него есть голос, талант, странная сила, заставляющая слушателей кричать от восторга. Ему не нужны пятерки в школе, музыкальное образование, надёжная работа от звонка до звонка. Он может просто петь! Вот она – его портовая удача. Куда там самым успешным фарцовщикам. У него будут слава и успех…

Когда они с Таней уходили, расщедрившиеся сестры Фелицер отсыпали весь свой запас карамелек.

– Вот это подарок! – смеялась сестра. – С тобой не пропадешь.

– Теперь буду только петь. Пусть кормят-поят, – шутил Валера.

– Ну… Сегодня ты и, правда, в ударе! У меня самой дух захватило! И как это у тебя выходит? – удивлялась сестра.

Он насмешливо пожал плечами:

–Я Ободзинский! Я просто пою…

Глава III. Цуна

1956

Октябрьское утро выдалось солнечным.

Пойти на занятия? Пялиться в учебник? Отвечать на ненужные вопросы? Нет. Сгубить время за партой под траурный марш монотонного голоса учителя – верх кощунства. Тем более, нужно обдумать свой путь к будущей славе. Валера спрятал учебники у школьной ограды и перешёл дорогу.

Нынешняя школа располагалась в старинном, девятнадцатого века, особняке с ажурной лепниной над окнами прямо напротив лютеранского собора. Из-за отсутствия ремонта собор выглядел обветшало, но не потерял красоты. Беспризорность лишь придавала таинственности и собирала внутри шпану со всей округи.

Валера не первый раз забирался в заросший травой и паутиной двор кирхи. Здесь жизнь приобретала краски: ни суеты города, ни наблюдающих глаз. Только свобода и умиротворение. Акустика тоже отличная. Валера запрокинул голову и запел:

– Городов в России много, и дорог красивых много… – выкрикнув под конец, – все их надо повида-а-ать!

В то утро он выдумал мир, принадлежавший лишь ему. Мир его грез – мир маэстро Ободзинского. Афиши, гастроли, города, концерты – дорога славы, которая начнётся в Одессе. Нужно только придумать, с чего начать.

Мечты прервал заблудший бродяга, нагло расположившийся на лестнице возле арочного входа в собор.

Валера недовольно взглянул на него и, запустив руки в карманы школьных штанов, вразвалочку двинулся к морвокзалу, разбрасывая шуршащую листву, плотным разноцветным ковром покрывшую дороги города. Сегодня собрание судов у пирса готовилось к отплытию в Антарктику.

Валера увидел знакомых по порту ребят: Борю Сандомирского и карманника Эдика, фамилию которого до сих пор не знал. Шпана не признавала фамилий. Борю здесь звали Сесибо, за его привычку к месту и не к месту напевать «C’est si bon…» Ива Монтана. Боря знал перевод текста, но когда кто-то из дворовых спрашивал, что значат слова, то простое «это так хорошо» обретало иные смыслы. То: «Это кайф, к Ланжерону шагать и девчонок смущать…», то «Вот улет! Когда Боря поет!» Что касается Эдика, кличка его была «Гном».       И если кто намекал, что это связано с ростом Эдика, тот получал в зуб.

– Мама мия, какое гигантское судно! – восхищался Гном. – Готов стать капитаном, чтоб побывать на месте Соляника.

– Вот счастье-то… Дрейфующие льды, ветра, шторма, холод… – Более трезво судил Боря.

– Зато получают они… – осветил главный интерес Гном, – если простой китобой одними рублями из рейса пять тыщ привозит, то уж капитану поболе платят?

– Ты сначала живой вернись. Труд каторжный, на пределе, руки-ноги ломают… Это не дома задницей перину давить.

Валера подошёл сзади и положил руки друзьям на плечи:

– Мне ж бить китов, у кромки льдов, рыбьим жиром детей обеспечивать! – Пропел он, по-утесовски мягко вздыхая.

– Валерка! – обрадовались ребята.

– Айда на крышу! – и он махнул в сторону близлежащих домов, где виднелись группки прощающихся.

– Мы там дуба дадим. Ветер… – возразил Эдик Гном. – И не увидим прекрасных дам! Вон, глянь, какая цаца!

Валера оглядел всё прибывающую публику. Девушка показалась симпатичной, но чрезмерно обвешанной украшениями. Боря Сесибо тоже обернулся:

– Как ёлка. Может, хочет поменять мужа-пролетария на китобоя?

– Зачем? – вступился Валера. – Муж порядочный, раз скупил ювелирный.

– Ой, не все золото, шо блестит… – ухмыльнулся Гном, – отсюда вижу: подделка да бижутерия.

Валеру привлекли ребята, выступавшие на набережной.

– Это кто?

Гном пожал плечами, а вот Боря оказался в курсе:

– Кашу размазывают! – в ответ на вопросительные взгляды, нехотя пояснил. – Да не знаю я… Долго говорят, руками машут, все смеются.

– Драмкружок? – догадался Валера.

– Наверное… – протянул Сесибо. – Чернявый – Ромка Кац, слесарем работает. Высокий – механик Ильченко. В одесском на инженера учится. Девчонок не знаю.

Что показывал портовый драмкружок, они не слышали, зато увидели, как после выступления выступавших пригласили на китобазу вместе с семьями портовиков. Валеру кольнула лёгкая зависть.

Скоро китобоец стал похож на муравейник. Жёны провожали мужей, стоя перед крошечными каютами, дети шумно носились по палубам. Ребята не прониклись моментом этого последнего шага к разлуке. Напротив, обрадовались, когда провожающих попросили покинуть судно.

– Наконец-то!

Им не было дела до театральных сцен. Сейчас можно взглянуть на китобазу во всей красе. Услышать, как заработает винт, увидеть, как громадина рассечёт волну, как начнёт расти полоска между судном и берегом.

После прощальных гудков раздались детские крики:

– Папка! Папка!

Ребята махали руками, женщины плакали, а моряки высматривали своих. Наконец, китобаза снялась с якорей и двинулась во море. Никто не уходил, пока флотилия не скрылась за горизонтом.

– Пойдешь греться? – спросил Эдик Гном.

Почему-то сидеть в прокуренном портовом шалмане совсем не тянуло.

– В школу схожу, – покачал головой Валера.

Несмотря на взвешенные слова Сесибо про суровые будни, дрогнула в душе романтическая жилка. «Счастливые», – думал Валера. Захотелось, чтобы и его так провожали, любили, ждали.

Оказалось, шёл пятый урок. Владимир Львович ходил по аудитории и, сложив руки на животе, рассказывал о народностях Кавказа. Увидев Валеру, он прервался:

– Здравствуйте. Чем обязаны? – он замер и немного приподнял очки на лоб.

– Простите, – растерялся Валера, – опоздал.

– Почему? – поджал бледные губы учитель.

Холодный тон заставил поёжиться и легко выдумать объяснение:

–Дело в том, – голосом добропорядочного мальчика замурлыкал Валера, – что сегодня очень важное и знаменательное событие. Китобоец «Слава» отправился в Антарктику.

В пронзительном взгляде угольно-черных глаз историка читалось недоумение.

–Я выступал в вокальном кружке портклуба. Нас вызвали на концерт уезжающим флотилиям.

–В урочное время вы обязаны находиться на территории школы. Известно ли вам это?

–Да, конечно, – спокойно и мягко отвечал Валерка, нисколько не смутившись и не потеряв «честное» лицо. – Лидия Васильевна любезно информирует меня об этом.

Историк был новым и не знал, что классная руководительница стоявшего перед ним красивого мальчика информирует его далеко не впервые, и любезностью там и не пахнет: «Ободзинский! Еще один прогул и снова вызову отца в школу!» Класс замер. Прокатит наглое враньё, или нет?

– Садитесь, – наконец решил историк, – как ваша фамилия?

–Ободзинский, – представился Валера.

– Абазинский? Через «а»? – заинтересовался Владимир Львович. – А ваша фамилия не связана случайно с абазинами?

Валера не знал, кто такие абазины, и учитель пояснил:

– Древнейший народ Кавказа.

– Нет. Фамилия польская.

– Ну что ж… – не слишком расстроился Владимир Львович, – поговорим тогда об абазинах, раз уж зашла речь.

Пока учитель рассказывал про Абазгское царство, Вилька Ляхов и Жорка Грачев накинулись на Валеру:

– Что это ты историку прогнал? Портклуб?

Валера не смутился.

– Почему нет? Может, я туда запишусь сегодня.

– Зачем? – удивился Вилька.

И Валера увлеченно стал рассказывать о будущей славе. Что портклуб будет только началом. Как его заметят, пригласят… Жорка Грачев мыслил приземлённее:

– На свадьбы приглашать будут. Деньги! А я ведь сегодня тоже собирался попасть на морвокзал, но у меня такая история с географией по дороге случилась…

– Я вам не мешаю? – призвал к порядку Владимир Львович. – Может, давайте вы сюда?

Ребята замолчали, и историк продолжил.

–Верховным божеством абазин и абхазов является Анцва. Он направляет силу против злых духов и Аджныша.

– Ну чего там было-то хоть, расскажи? Не крутите мне мозги, – начал упрашивать Грач, по-детски поджав губы.

– Он направляет свою силу против злых духов и против Аджныша, – рассказывал Владимир Львович.

– У них у всех такие имена, что язык сломаешь? – кто-то спросил с крайнего ряда.

– У абазинов разные имена.

– Ну, что тебе рассказать? – как-то свысока и жалостливо оглядел Грача Валера. В глубине его глаз притаился задорный огонек. – Мы все там окоченели, как цуцики, конечно. Народу, уйма. Крыши битком. Музыка. Оркестр гремит.

– Характерной чертой абазинских имён является то, что некоторые образуются путём повторения слогов, – объяснял историк.

– Вот она! Слава! – мечтательно поддержал Жора, раскрыв рот. Вилька захихикал и принялся доставать что-то из портфеля, чтоб не выдать себя.

– Например, Хаха это мужское имя. Тата, Шаша, Чача, Цаца – это женские.

Класс покатился со смеху, услышав знакомое «чача» и «цаца».

– «Прощание Славянки» опять играли, небось?

– А то, – знатно закивал Валера, – и «Рыбачку Соньку» даже оркестр затянул. Да там такое началось! Нас на китобазу пригласили, как портовиков.

– Да ты что! – прокричал шепотом Грач, завистливо выпучив на Валеру свои круглые глаза.

– Нури, Поша, Цуна – это смешанные исконно абазинские имена. – Кац остановился. Крылья носа его расширились:

– Грачёв, встаньте! – рассердился историк, – Мало того, что вы позволяете себе не слушать учителя, так ещё и нам мешаете заниматься.

– Я занимаюсь, – оправдывался Грачёв.

– Отлично! Тогда вам должно быть известно, о чем мы только что говорили.

– Ну, – кивал невнятно Грач.

– Мы вас слушаем.

– Ну, про народы там всякие. Эти, – замялся Жора, – про Цуну, – проговорил скорее вопросительно. Это было последнее, что он услышал. Голос его становился все тише.

– Какого Цуну? – побелел от злости преподаватель.

– А? – Грач совсем потерялся. Понимая свое провальное положение, он раскраснелся и неуклюже чесал затылок. А затем, ничего более не придумав, словно приглашая учителя в сообщники, полушепотом уточнил. – Ну… про Ободзинского…?

Пока Владимир Львович сдерживал желание влепить Жоре затрещину, класс хохотал:

– Про Цуну Ободзинского!

Валера растерялся, не зная, как себя вести. Грачёв, сам того не желая, окрестил его.       Однако Валера любил поражения превращать в победы:

– А что? Мне нравится. Есть в этом что-то такое… лихое, разбойничье.

– И что же? – с сомнением спросил рассудительный Вилька.

Прозвенел звонок. И Валера, не стесняясь, перепел песню беглых каторжников:

– Эй, абазин, поворачивай вал… Молодцу плыть недалечко…

Школьную форму в их школе ещё не приняли. Мальчишки ходили на уроки в брюках и рубашках, но физкультурник требовал приносить на свои занятия шорты. Вилька шепнул Валере: «Скажи, что забыл дома». Валера не удержался и присочинил:

– Понимаете, я вчера под кровать полез и зацепился. Шорты порвал.

Физкультурник скептически приподнял правую бровь и отправил «забывшего» и «порвавшего» на скамейку штрафников до конца урока.

– Что за базар? – присел рядом с Вилькой Валера.

– Ты в портклубе выступать хочешь? – серьезно посмотрел Вилька.

– Хочу.

– Значит, нужен план.

Валера кивнул. План нужен. Только вместо идей в голове лишь мечты.

– Смотри, – обстоятельно излагал Вилька, – в пении главное что?

– Голос. Талант.

– Нет! – Вилька поднял палец вверх. – В пении главное репертуар!

Валере утверждение показалось сомнительным:

– Да ну…

– А ты зайди на Ланжерон. Кого больше слушают?..

Валера нахмурился…

Вечером, когда они с Вилькой прошлись сперва вокруг ланжероновской арки, где собирались компании с гитарами, а затем по набережной, заходя в шалманы с живой музыкой, картина нарисовалась. Откровением стал Славка Цыганок. Тонкий фальшивящий голос не просто собирал вокруг толпу, но и заставлял многих плакать:

– Вдали шумели камыши, казнили парня молодого. Он был красив и молчалив… молчалив, но в жизни сделал много злого…

Валера крепко задумался.

– Видишь? – гордо, словно сам учил Цыганка петь, гнул свое Вилька. – Репертуар – это всё. Он герой для них. Потому, что рассказывает истории: про беспризорное детство, про неволю, про побеги и расстрелы. Искренне рассказывает. Говорят, что даже Сталин вызывал к себе Утёсова, чтоб тот спел ему «С Одесского кичмана…»

– И что? Если петь блатняк, только в шалманах и прославишься.

– Да я не об этом! – возмутился Вилька. – Я о том, что смысл песни важен. И мелодия должна запоминаться. Ну споешь ты свое «Brazil, Brazil»… Пойдет оно в народ? Классика нужна, чтоб выпендриться. А для славы простое надо… душевное.

– Думаешь? – Валера сомневался, он кое-что заметил. – Вот голос у него дурной… но поёт-то здорово. Иногда тоскливо, аж вынести нельзя, а иногда залихватски-радостно, назло всем.

Хотя друзья остались каждый при своём, Валера всерьез задумался о репертуаре. Криминальную романтику он петь не собирался, но и важность Вилькиных доводов признал.       Неожиданно направление задал Эдик Гном:

– Тебе что-то модное, фартовое надо. С импортного винила.

– Это тема! – оживился Валера.

– Только… – Гном с сомнением оглядел друга. – Не тянешь на своего. Красавчик и на ботаника похож… ни один фарцовщик не продаст.

– Поспорим?

– На рубль? – усмехнулся Гном.

– На билеты в кино.

– А давай… – снисходительно хлопнул по плечу Эдик.

На следующий день Валера представительно подкатил к Гульдену, возглавлявшему барыг на пристани:

– Надо кое-что купить.

Гульден прищурился:

– Ну, допустим. Что интересует?

– Хороший зарубежный миньон. Недавний, еще малоизвестный.

– Ну, допустим, – все так же хитро улыбался Гульден.

– Что – допустим? – стал закипать Валера. Всерьёз его не восприняли.

– Допустим, я знаю кое-кого.

– И?

– А тебя вот не знаю. – Улыбка с лица Гульдена пропала. Взгляд стал злым. – Совсем!

Неожиданно встрял мелкий шпанёнок:

– Да свой он. С Гномом таскается.

Гульден презрительно метнул:

– Который багажники подрезает?

И Валера полез напролом:

– Да! Я с ним. Я Цуна! – удачно вспомнил он недавно заработанную кличку.

– Ну, допустим… Только смотри, Цуна. Хата честная, не кельдым. – Гульден ткнул большим пальцем под ребро. – Засветишь, могут и крякнуть.

Честная хата, о которой говорил Гульден, оказалась плотно упакованной квартирой в особняке на Французском бульваре. Валера решил, что здесь живёт или искусствовед или чокнутый коллекционер. Стены увешаны картинами почти без зазоров, застеклённые шкафы с фарфором, несколько разных люстр на потолке. Папа обязательно сказал бы, что мужчине унизительно обрастать вещами. А мама вздохнула и позавидовала. Ей точно захотелось бы обрасти чем-то из этого: вон той козеткой или буфетом из красного дерева.

– Олег, – представился молодой мужчина в фасонистом приталенном пиджаке.

– Валера, – мальчика чуть смущало подчёркнутое отношение «на равных».

– Антиквариат – увлечение папы, – пояснил Олег, – а белые исполнители расовых стилей – моё.

Валера не знал, что такое расовые стили, но догадался, что такие увлечения стоят больших денег. Вот сын с папкой и приторговывают тем, что самим не нужно.

Комната Олега показалась раем меломана: на длинном столе два патефона и чудо в карболитовом футляре – проигрыватель Эльфа. Вместо привычного книжного шкафа – стеллаж с пластинками. Видно, что делали на заказ: квадратные ниши для пластинок и всякие финтифлюшки, чтоб не выбивался из общего антикварного стиля квартиры.

– Если неправильно хранить, конверты портятся… – отметил Олег.

Над стеллажом висел плакат блондинки в сверкающем платье и ярко-алых перчатках, державшей в каждой руке по виниловой пластинке, подписанный «Patti Page».

– Моя муза. – Подмигнул плакату Олег. – Ну рассказывай, что тебя интересует?

Неожиданно для себя Валера выдал:

– Слава. Я хочу стать звездой.

Ему понравилось, что Олег не улыбнулся. Слушал внимательно, не перебивал.

– Хочется уловить то, что скоро станет модным… А я буду первым, кто такое поёт.

Олег подошёл к стеллажу и стал перебирать конверты. Наконец, показал миньон «Nat King Cole. Route 66».

– Не новый. Сорок шестой год. Но тебе нужен именно он. Идеальный ритм-н-блюз. Идеальное джазовое трио: фортепьяно, контрабас и гитара. А главное, с него ты можешь научиться петь интересно.

Когда песня закончилась, Валера лишь прошептал:

– Еще!

Олег терпеливо дал прослушать два раза, а потом убрал миньон в конверт.

– Сколько? – с замиранием сердца спросил Валера.

– Трёшка, – заметив удивление в глазах мальчика, Олег пояснил, – три сотни.

Земля ушла из-под ног, но Валера упрямо сказал:

–Придержи неделю.

Музыка заворожила Валеру. Он уже нырнул под мавританскую арку в переулок, а в ушах все мурлыкало фортепьяно, струились бархатные флажолеты гитары, сочные щипки контрабаса эхом отражались в барабанном ритме. Проникновенный баритон чёрного солиста мягко и чувственно оттенялся джаз-бэндом.

Исполнение Нэта Коула казалось безупречным: совершенная дикция, четкая фразировка, исключительный голос и лиричное воплощение мелодии. И все же… врождённое музыкальное чутье настаивало: алмаз нуждается в огранке. Именно инструментальное обрамление этой, неяркой по сути, мелодии позволило певцу достичь задуманной формы и гармонии.

Когда он станет звездой, обязательно будет выступать с оркестром! А пока что… ему позарез нужен этот миньон! Научиться строить фразы, перенять интонации, подражать в дикции музыкальным инструментам. Вся эта артикуляция и постановка дыхания, которым он учился с пластинок у итальянки, отошли на второй план. Теперь он жаждал создавать феерию чувств и эмоций, которую уловил в джазовом вокале.

Мечты разбивались о деньги… Где их взять?

Вилька мыслил узко:

– Поговори с родителями. Тебе ж не для баловства. Напомни: «Я ваш единственный сын!»

– Угу… – угрюмился Валера. – Особенно отец проникнется. Да и откуда у него деньги? Мама дразнит, что в карманах шутки, а в кошельке обаяние.

– Да ну… – засомневался Жорка Грачёв. – Наверняка заначка есть. Просто от мамки твоей шухерится.

После этих слов Валера сразу вспомнил о сбережениях Домны, которые та хранила под подушкой, завёрнутыми в газету и целлофановый пакет. А что если… Нет. Об этом даже думать не хотелось. Эх!.. Со школьными товарищами каши не сваришь. К взрослым вопросам не готовы, как и сам Валера. Нужно говорить с теми, кто жиганит.

Он надел малокозырочку для стильности и свойскости и отправился в херсонский дворик у старого морвокзала. В послеобеденное время там тёрлась шпана. Валера надеялся поболтать с кем-то. На подходе к Арбузной гавани его окликнули Борька Сесибо и Эдик Гном:

– Какие люди! – разулыбался Гном. – Как движется слава?

– Ни шатко, ни валко, ни на сторону…

– А чё так? – ткнул в бок Сесибо.

Валера вздохнул:

– Нужны триста рублей.

– Ты обратился к нужным людям, – подбодрил Эдик, – давно предлагал с нами работать.

– Ты же знаешь, я не… – начал Валера.

– А ты по специальности поработаешь. Не боись!

– Это как? – Валера насторожился. – Он знал, как и где работает Гном.

– Будешь петь. Ты ж хорошо поешь?

Сесибо хотел что-то сказать, но вдруг задумался и промолчал.

Через два дня Валеру загребли. Потерпевший не опознал обокравших, но уверял, что Валера в доле.

– И ты не знал, что пока поёшь, твои подельники чистят слушателям карманы? – строго допрашивал милиционер.

Валера густо покраснел. Он догадался, зачем Гном предложил петь на набережной, просто делал вид, что не понимает. Милиционер хмыкнул.

– Доказательств у меня нет. И… раз краснеть не разучился, значит, не пропащий. – Он закрыл папку и отложил в сторону. Валера недоумённо посмотрел. Обычно истории легко выдумывались, но сейчас ничего в голову не шло.

– Иди-иди, – без улыбки, но не зло отпустил участковый, – но… попадешься еще, приму меры.

Из отделения пошел к Сесибо.

– Я видел. Ты знал и промолчал.

Борька Сесибо взглянул прямо:

– Знал. Даже сказать хотел. А потом решил: такой опыт надо самому получить. Иначе не поймёшь.

– Ну, считай, что получил. Опыт.

Валера чувствовал, что Сесибо в чем-то прав, но обида разъедала. Уже развернулся, чтоб уйти, но Борька окликнул:

– Я фарцовкой занимался. Косыночки нейлоновые. Надоело. Могу остаток отдать за что взял. Что сверху – твоё.

– За неделю смогу трёшку сделать? – проглотил обиду Валера.

– Вряд ли, но пробуй.

К концу недели продалось чуть больше половины. Вожделенная пластинка уплывала. Олег на просьбу подождать ответил жёстко:

– Думал, тебе мой адрес дали серьёзные люди. Отнёсся, как к человеку с понятием.

– Я… – начал Валера.

– Или завтра приносишь три сотни, или больше не общаемся, – и презрительно бросил, – пацан…

Валеру жгло изнутри. Ему хотелось казаться взрослым, получить миньон, доказать всем, что может!.. Ноги сами принесли к Домне.

– Валерчик, – обрадовалась она. – Давай за стол! Я тюльки купила, биточков наделала.

Пока обедали, дедушка Сучков расспрашивал об учёбе. Обычно Валера отшучивался, но сегодня настроения не было. Домна расстревожилась:

– Валерчик, ну мне-то скажи… я ж тебе, как мамка.

– Да хорошо все. Устал просто.

– А ты приляг, деточка, приляг. – Она потащила к кровати с горкой из трёх подушек мал мала меньше, укрытых кружевной кисеёй. – Мы с дедушкой отойдем, а ты поспи.

Если б Валера знал, что Сучковы пошли в сберкассу, непременно отступился. Однако соблазн пересилил: один в комнате Домны, на кровати, где под подушкой лежат такие необходимые ему деньги.

Когда Сучковы вернулись, Валерчика не было. Домна по привычке пересчитала зарплату, отложила «на нужды» и потянулась за целлофановым пакетом. В груди остро кольнуло, и рука сама прижалась к сердцу. О деньгах душа не болела, что деньги? Ещё заработает. Тревога жалила другим: «Что стряслось у Валерчика? Зачем ему?» Сучкову ничего не сказала.

С Олегом Валера не говорил: молча протянул деньги, забрал миньон, нехотя буркнул «спасибо». А войдя домой, чуть не заплакал от злости: собственного патефона-то не было. Получается, он совершил что-то гадкое, и даже не может насладиться наградой. Снова оделся и побежал к Вильке. Если не послушает песню, то словно всё зря!

К счастью, Вилька оказался дома. Он не заметил мрачности Валеры, а радостно кинулся разглядывать конверт пластинки:

– Глянь, какие рубашечки стиляжные! – тыкал он в фото пальцем. – А ударник в шикарной панаме!

После того, как они три или четыре раза прослушали миньон, Валера успокоился. Все он сделал верно. И не украл вовсе! Одолжил… Он почти убедил себя: если б попросил, Домна и так дала денег. Только зудело, что не просил. Мог, но не просил.

Через два дня перестал об этом думать. После или вместо школы торговал нейлоновыми косынками, а потом бежал к Вильке слушать миньон и учиться джазовому вокалу. Заново перепевал знакомые песни, добавляя чувственность и эмоции. А когда услышал по радио визитную карточку Одессы: «У Черного моря», вдруг рассмеялся.

– Вилька! Я на верном пути!

– Да без базара!.. – мгновенно поддержал друг. – А почему?

– А ты слушай-слушай!.. Слышишь? Одесский еврей делает то же, что я. Джаз-приёмчики!

– А, правда! Не зря у Утёсова свой джаз-оркестр!

– Вот он! Путь к известности.

В вокальный кружок портклуба приняли легко. Хвалили. Спрашивали о музыкальном образовании. Когда узнали, что нигде не учился, восхищались, обращались на вы:

– Валерий, вы самородок. Настоящий самородок! – жал руку руководитель кружка. – Мы вам такой репертуар для выступлений подберём! Вот такой репертуар!

К портклубу поздравить пришли и школьные друзья, и уличные:

– Ну ты… молоток! – хлопал по плечу Гном. – Пойдем, проставишься.

В шалмане у Арбузного причала уже гудели. Многие не знали Валеру, но по краткому объяснению Сесибо поняли, тот платит за выпивку и развлекает:

– Спой «Тетя Сарра, не крутите задом»!..

– Спой «Как на Дерибассовской у бабушки-старушки шестеро налетчиков отобрали честь!»

– «Полицмейстера Геловани» пой! – требовали и тут же затягивали сами. – На Одесском майдане шум-переполо-о-ох…

Сесибо скоро подбирал на гитаре песню, а Валера подхватывал. Гном громче всех выкрикивал:

– Цу-на! Цу-на! Цу-на!

Валере нравилось внимание, но сомнение в душе поскрёбывало. Кричали бы также, не оплати он два круга пива? Когда Вилька и Жора засобирались домой, встал с ними.

– Поиздержался, братаны, пойду…

– Не пошёл твой коммерс с косынками? – поддел Гном. Не простил до конца, что Цуна отказался работать на набережной. – А я говорил… ерунда эти косыночки.

– Ну да, ну да, – не стал спорить Валера.

Попрощавшись, пошёл к Сучковым. Еле дождался, когда Домна уйдет на кухню, и бросился к кровати, достал заначку. Не успел.

– Валерчик, да что с тобой! – горестно всплеснула руками бабушка.

– А что? – озлился Валера. Ему казалось, раз не крадёт, а возвращает, то она не смеет осуждать. – Что?! Одолжил ненадолго, а ты сразу… как с вором!

– Да я… – не нашлась, что сказать Домна.

– Пойду. Спасибо за ужин. – Cкомкано попрощался он.

И, чувствовал, что сегодня к Домне пришёл ещё Валерчик, а уходил кто-то другой, взрослый и незнакомый. Цуна.

Глава IV. Первая слава

1957

Кто-то оставил форточку открытой, и голос молочника разбудил Валеру:

– Молоко, молоко! Свежий хлеб! Французские булочки!

Вслед за выкриками уличного торговца в комнату ворвалась взъерошенная мама, чтобы, опустив в окно корзинку на верёвочке, вытянуть обратно благоухающие булочки и бутылку молока. Повеяло свежестью июльского утра, и нежно-голубое небо призывно взглянуло в узкий прямоугольник растворённых рам. Валера зашлёпал по длинному коридору на кухню. Молодая еврейка Эля, соседка через стенку, пила молоко, прикусывая от половины батона. Полина Леонидовна, жившая в дальней комнате, рылась в овощном ящике. Папа сидел у стены и чистил картофель, а мама делала два дела одновременно: тёрла сыр и прихлёбывала чай. Так как стол плотно укрылся ровными рядками чищеной картошки, мама ставила чашку прямо на крышку кастрюли с кипящей вермишелью.

– Обожжёшься же! – заворчал Валера, подвинул к маме свободную табуретку и переставил туда чай. – Развели беспорядок. Чашку поставить некуда.

– Да не волнуйся, Валерчик. Я закончила почти.

Валеру сердила невнимательность отца к матери.

– Картошка, смотри, куда улетела, – снял со стенки над столом прилепившуюся шелуху. Потом заметил бутылку вина, торчавшую из авоськи. Достал и повертел в руках, читая этикетку. – Биле Мицне… Снова гуляете?

Мама, словно извинилась за погружение в вечное застолье:

– Отец с рынка принёс. Все гуляют сейчас.

Разговор прервала Полина Леонидовна, вынырнувшая из-за овощного ящика:

– А картошка, действительно, улетает! Тает на глазах…

Папа бросил быстрый острый взгляд на Валеру и нарочно поддел соседку:

– Точно! Я видел сегодня, как она бежала по коридору!

– Кто?! – вылупилась Полина Леонидовна, а потом поняла шутку и рассердилась. – Да ну вас, Владимир Иваныч. Вечно вы с глупостями.

Подозрительный взгляд соседки переместился на Элю. Та посчитала намёк оскорбительным:

– Да в глаза не видала вашу картошку! А сыну моему она и подавно не нужна!

Валера сделал вид, что его это не касается. Подавив улыбку, сочувственно покачал головой:

– В таком беспорядке не то, что картошку, голову потерять можно.

И, схватив ведро тёплой воды, кинулся в ванную. Он залил воду в ведро-лейку, приделанную к стене, и тщательно вымылся. Потом смочил волосы сахарной водой и долго сооружал стиляжный кок. Когда чуб подсох, намазал вазелином и залюбовался собой в мутное зеркало.

Вернувшись в комнату, достал из шкафа выглаженную накануне свободную рубашку и чёрные брюки-дудочки. Подвернул брючины, чтобы стали видны белые носки, и снова покрутился перед зеркалом. Солнечно улыбаясь будущим зрителям, пропел, как учила итальянка Скуфатти:

– Ма-мэ-ми!

Сегодня или никогда! В поисках поддержки посмотрел на плакат к песне Элвиса «Too much». На дорогую покупку раскрутил фарцовщик Олег: «С января хит номер один у них». И Валера повёлся. Слил на бумажный плакат «прогульные», как называл он свои заработки. Ведь накачивать пружины в матрасах, кочегарить и делать мебельные замочки приходилось часто в урочное время. Несмотря на то, что честные деньги давались трудно, Валера не жалел, что купил плакат с королём рок-н-ролла.

Каждое утро, уложив чёлку в дерзкий элвисовский кок, он подмигивал певцу. Однако король, одетый в ярко-оранжевый спортивный пиджак, лишь мечтательно смотрел в небо. Подражая этому взгляду, Валера научился отстраняться от того, что задевало. Невозмутимая улыбка и глаза вверх означали: «А меня не волнует, что вы думаете». Вспомнив об Элвисе, достал из-под кровати пиджак, завёрнутый в коричневую обёрточную бумагу. Надеть не успел, мама принесла в комнату завтрак. Валера плюхнулся на стул:

– Спасибо, мам!

Мама села напротив и с улыбкой смотрела, как он ест. Вермишель с творогом нравилась Валере с детства.

– Ты в школе-то хоть бываешь?

Валера нарочно медленно пережёвывал вермишель. А потом выпалил, словно сиганул с обрыва:

– Я уже работаю. Зачем мне школа?

Мама вскочила из-за стола, несколько раз вдохнула воздух и охнула:

– Валерчик, ты совсем сдурел? Да какая работа без образования!

– Почему без образования? – возмутился Валера. – Семь классов я закончил! Да и вечёрка есть… – уже неувереннее протянул он. В вечёрку идти не хотелось.

На мгновение мама задумалась, но быстро включила тяжёлую артиллерию:

– Отцу сказал?

Валера не хотел втягивать в это папу и отложил разговор:

– Когда я ем, я глух и нем!

Но мама слишком обиделась, чтобы промолчать:

– Да ты… ты… Ты плохо кончишь, Валерчик!.. – от огорчения голос стал тоньше и выше. – В кого ты такой?

– Какой такой? – хмуро огрызался Валера. – Твой сын и так учёный.

Женя впервые растерялась. Она слишком редко, к тому же всегда на бегу, видела Валерчика. Как не заметила, что повзрослел? Самоуверенность, решительность, напор! Вот как разговаривать с ним? Что делать? Опомнилась, когда сын украдкой стал пятиться к двери. Зорко оглядев Валерчика, заметила ушитые брюки от нового костюма и туго свернутый пиджак.

– А куда это ты в таком виде собрался?

И тут сын, с лёгкостью отбивший тему школьных прогулов, напрягся:

– Ма, ты чё! У меня серьёзный концерт! Делегаты приезжают!

Женя не отступила:

– А ну, покажи!

– Да пиджак, как пиджак, чего смотреть?

Валерчик упрямо двигался к выходу, и она выхватила свёрток из рук. Вздрогнула: у совсем нового, светло-серого пиджака вместо воротника остался жалкий огрызок!

– Что это такое?!

– С-с-стоечка… – забеспокоился Валерчик. – Самый писк…

– Писк?! – гнев захлестнул с головой. – На вечёрку перейдёшь?! Ах ты, паршивец!

Женя схватила полотенце, чтобы стегнуть сына. Однако Валера легко уклонился. Глаз не отвёл, смотрел твердо и бесстрашно, заставив ощутить беспомощность. Словно и не Валерчик, а незнакомый взрослый парень, живущий такой же незнакомой взрослой жизнью.

И тут поняла, где видела этот куцый воротник! Чувства захлестнули. Она подскочила к любимому плакату сына и мстительно рванула со стены. Хотела просто сорвать и бросить на пол, но плакат громко разорвался пополам. Стало вдруг жалко до слёз и плакат, и пиджак. Она развернулась, чтобы принять упрёки и ответить, что он ведь тоже испортил дорогую вещь! Однако Валера не стал упрекать, а просто ушёл. Откуда-то из коридора холодно и безжалостно донеслось:

– Вечером останусь у Домны.

Валера злился. И вовсе не из-за плаката с Элвисом. Просто все шло наперекосяк. Это ведь день триумфа! То, ради чего устроился в портклуб, терпел скучный репертуар вокального кружка, исполнял на «бис» бесконечную классику. И вот звёздный час – шестой всемирный фестиваль молодежи и студентов: он – Валера Ободзинский – выступит в портклубе для иностранных делегатов! Как раз сегодня, чтобы не испортить сюрприз, хотел пригласить на концерт родителей. И такая неудача с мамой! Может, удастся перехватить отца?

– Пап? – заглянул он на кухню.

Отец дочистил картошку и, пересыпая речь шутками, развлекал соседок. Старшина милиции театрально заламывал руки и дрожащим голосом пел:

– Мне сегодня так больно, слезы взор мой туманят…

– Пап, а выйди на минутку…

Пока Валера с гордостью рассказывал отцу о концерте, тот молчал. Резкий переход от весёлого шутовства, что выдавал Владимир Иванович на кухне, и недавняя ссора с матерью вдруг отняли уверенность:

– Ты же придешь, пап?

Отец не улыбнулся. Не обнял за плечи. Не сказал: «Конечно, Валерчик! Я так горжусь тобой!» Вместо этого прозвучало:

– Это ты воруешь картошку у соседки?

Стало досадно, и защипало в глазах. Важный день разваливался на глазах из-за какого-то пиджака и картошки. Почему родители не понимают? Почему приходится оправдываться?

– Ты сам постоянно шутишь, – набычился он, – и мы с Нелькой пошутили!

– Пошутили? – вдруг рассердился отец. – Пятнадцать лет – возраст мужчины. Нельзя оправдывать низость шуткой, нужно нести ответственность!

– А знаешь… – Валеру понесло. – Не хочешь – не приходи! Что я тебя уговариваю…

Отец кривовато улыбнулся – так, что приподнялся лишь левый уголок губ, и вернулся на кухню. Дверь тихо закрылась.

Валера выскочил на улицу. Ветер бродил по городу, распространяя дыхание моря и лета, а солнце сонно отражалось в каплях росы на перистых листьях акаций и каштанов. Дворники уже намахались мётлами, и на улицы осторожно выползли собаки, скромно заглядывая в урны в поисках завтрака. Одесситы стучали каблуками по разбитым тротуарам, звенели заполненные трамваи, открывались форточки и все разговоры, споры, шутки сливались в один многоголосый гул. Так же, как у самого синего моря шипел и пенился прибой, бурлил, кипел и здравствовал любимый Валерой южный город.

Он шагал по улице Петра Великого, которую по-прежнему все называли Дворянской, слушал какофонию скрипки, трубы и контрабаса, доносившуюся из репетиториев музыкального училища, и понемногу оттаивал. Обида тонула и растворялась в таком родном одесском шуме. Валера запрыгнул на хвост проходящего трамвая и так доехал до Подбельского, где ждал Вилька:

– Уже куча народу переломалась, соскакивая с трамвая на бегу!

Валера беспечно махнул рукой:

– А вот мне ничего не будет. Как с гуся вода.

Мальчишки прошли мимо фонтана, построенного на обломках Спасо-Преображенского собора, и зашагали к Дерибасовской.

– Мандражируешь? – заметил Вилька натянутое настроение друга.

– Нормально, – замял разговор Валера. Выступать было не впервой, но объяснять, почему он не ликует от того, что сегодня станет настоящим артистом, не хотелось. Мысли снова вернулись к ссоре с родителями.

– Интересно, как они выглядят, да? Во что одеты? – ворвался в размышления голос Вильки.

– Кто? – недоумённо посмотрел на друга Валера.

– Ну, враги. Вчера ж с ними и разговаривать нельзя было! Это сегодня – дружба и братство.

– А завтра туристы повалят толпой, – хмуро поддакнул Валера. – Вон уже моряков иностранных понаехало. На днях девчонок со швейного к ним возили. Морякам танцевать хочется, а не с кем. Ну и оделись девчонки, кто во что горазд. Без слез не взглянешь, но при этом каждая!.. каждая в газовой косыночке.

– Да ладно тебе… Не завидуй! – весело возразил Вилька – Нам повезло! В Одессе живем! Другим такая жизнь не снилась. Ты свитер у моряка выменял, я пластинку Рей Чарльза купил. В каком городе сыщешь Рей Чарльза? Или плакатик твой?

– Ну да… ну да, – ёрничал Валера. – А теперь, как иностранцы приехали, ещё круче заживём. Заходишь в магазин, а там тебе какие хочешь рубахи, штаны, жвачки, пластинки. Вон, как китобои жить будем!

И Валера толкнул Вильку в бок, показывая на ресторан «Волна». Даже с улицы видны были расписные потолки, по-царски шикарные люстры и крепкие простоватые мужики, одетые, как биндюжники, но вкушающие водочку из хрустальных рюмок.

Вилька сарказм принял за чистую монету:

– Вот! Точно! А ты говорил Советский союз! А помнишь, как ты для них пел? – загорелся он воспоминаниями. – Зал битком! На полу, на подоконниках сидят, дышать нечем! Принимали на стон, как знаменитого гастролёра.

Валере запомнилось иначе: шумная, слегка подвыпившая толпа с радостной угрозой требующая петь про героев.

За разговорами подошли к Ласточкиному спуску. Над лестницей с обеих сторон раскинулись деревья с увесистыми кронами. Возле арочного выступа портового клуба их ждали. Шумная компания: Мила из драмкружка с незнакомой девчонкой, талантливый гитарист Шурик Гоцман, выступающий в одном номере с Валерой, трубач Маратик и светловолосый паренек лет тринадцати.

– Цуна! – раздался сиплый голос Шурика. – Давай к нам!

Шурик Гоцман давно окончил школу, работал на заводе, а свободное время проводил в портклубе. С Валерой сошёлся на почве любви к иностранным пластинкам.

– Готов, Карузо? Покорим сегодня европейских дам?

Шурик любил развлекать девчонок, когда бродил по переулкам с гитарой, или устраивал концерты в скверах. При этом шутил, что никогда не женится. Ведь придётся жениться на большей половине человечества.

– Кваску надо… для настроения, – подмигнул Валера Миле с подругой.

Шурик окинул хозяйским взглядом компанию и выделил слабое звено:

– Юное дарование, сгоняй за кваском, – обратился Шурик к светловолосому парнишке, отваливая мелочь из кармана. Валере почему-то понравилось, что паренёк дедовщину не принял, а выдвинул встречное предложение:

– Может, вместе пойдём в порт? Там и попьем, да и делегаты скоро появятся.

– Да, пойдём! Протиснуться поближе ещё нужно! – оживились девчонки.

Недобро зыркнув на юное дарование, посмевшее возразить, Шурик снисходительно улыбнулся девушкам:

– Публика требует, – и вопросительно взглянул на Валеру. Со всеми Шура Гоцман держался расковано, даже панибратски, зачастую скатываясь в покровительственный тон. Только не с Валерой. Им он искренне восхищался. Уважал. Общее увлечение музыкой тоже сближало.

– Ладно, – широко улыбнулся Валера, – только давайте познакомимся.

Он заметил заинтересованные взгляды, которые бросала украдкой подруга Милы. Не то, чтобы он, как Шурик, млел от любого знака женского внимания, но льстило нравиться кому-то просто так. Не потому, что поёт.

– Валерий Ободзинский, – захотелось звучать солидно и взросло, но природная лёгкость взяла верх, и к серьёзному тону прибавились обаятельная улыбка и шутливый полупоклон.

– Константин, – неожиданно представился белобрысый парнишка с таким же полупоклоном. Все понимали, с кем знакомился Валера, и весёлая бойкость юного дарования заставила компанию рассмеяться. Когда хохот немного утих, девушка, что пришла с Милой, смущённо повернулась к Валере и сказала:

– Марина. Я из Калининграда.

Валера подмигнул ей, и ребята двинулись к морю.

Сегодня оно отливало изумрудом, бережно поднося корабли с делегатами к пристани. Благоухали расставленные в огромных вазонах цветы. С открытых веранд доносились шутки и хохот. Возбуждение передавалось от одного к другому, превращаясь в возгласы нетерпения и комментарии происходящего. Молодёжь в карнавальных костюмах и масках, с шарами и плакатами теснилась у причала.

Маратик гордо поднял указательный палец вверх:

– Одесситы первыми увидят делегатов!

– Ну… через пару дней посадим на поезд и, как говорится, ауфидерзейн! – не так восторженно отозвался Шурик. – Основной праздник пройдёт в столице.

Девчонки в разговоре почти не участвовали. Мила нервно пританцовывала, стискивая руки перед грудью:

– Представляете! Мы их сейчас увидим!

– Точно! Смотрите! – поддержал Костя.

Первый корабль причаливал к берегу, и стало можно различить людей на палубе, размахивающих руками.

– Девчонки наши совсем голову потеряли, – в шутливом тоне Шурика проскользнула нотка досады, – то ли ещё будет, когда молодчики на берег сойдут. Может, в гостиницу за ними побежите?

– Так нам и скажут, куда их повезут. Вон уже автобусы стоят. – Мила огорчилась всерьёз, словно и впрямь хотела бежать за делегатами в гостиницу.

Валера украдкой бросил взгляд на Марину. Та смотрела на причал с улыбкой, но без лишнего любопытства. Словно почувствовав его, обернулась, но тут же отвела глаза. Валера ощутил тепло в груди. Несмотря на пристальное рассматривание иностранцев, волнуется Марина не о них.

Он с отстранённой улыбкой задумался о конце железного занавеса. Открывается дорога на запад. Сможет ли он удивить людей, которые и так сыты музыкой, культурой и книгами? Казалось, что пьянящее чувство свободы разлилось в самом воздухе Одесского причала. Из сомнений выдернул Шурик, ревниво пытавшийся вернуть внимание Милы:

– А мы с Цуной вечером играем для наших гостей.

– Да ну… – не впечатлилась Мила, – для индейцев? Это не то.

Интерес к беседе она потеряла, когда поняла, что никто не собирается помогать ей проникнуть в гостиницу делегатов.

– Не только! – кипятился Шурик. – Еще итальянцы подтянутся!

– Вон, видите плакат у институток, – рассудил Вилька, – у них написано, кого встречают.

Становилось тесно. Моряки и рабочие, курсанты и студенты, фотографы и фарцовщики, проститутки и любопытные зеваки – все шумно приветствовали гостей.

Валера разделял этот неподдельный интерес к приезжим, но, казалось, что город сошёл с ума. Ему хотелось поддаться всеобщему безумию, но утренняя ссора липким комком сидела внутри, не отпуская.

Валере нравилась подтянутость и раскрепощённость идущих по трапу ребят, а Шурик смотрел только на девчонок.

– Оцым-поцым, – сплюнул он, – не могли подобрать других? Мы для них самых красивых, а они?!

– Значит, придется тебе заигрывать с нашими, – Валеру смешило искренне расстройство друга.

– Пффф… я тебя умоляю. Наши в полной отключке. Они в этих иностранцах души не чают.

– Да ну брось, – возразил Валера. Он видел, как делегаты бросаются целовать и обнимать студенток, но далеко не все обнимали гостей в ответ. Многие смущённо сторонились. – Лишний повод задать сегодня жару! Пусть знают, что и мы не промах!

Несмотря на внешнюю браваду, Валера волновался. Вдруг что-то пойдёт не так? Приезжие выглядели крепкими и уверенными, а он истомился уже, ожидая начала концерта. Уговорил Шурика вернуться в клуб, проверить аппаратуру, осмотреть ещё раз площадку.

К вечеру, когда стал стягиваться народ, Валера потерял счёт времени. Как в тумане увидел вынос флагов республик, услышал объявление конферансье о начале программы. Прошли интермедия, народные танцы, сатирические инсценировки. Выступили фокусники. Отвлечься вышло лишь однажды, когда танцевали моряки. Вышло зажигательно, весело, легко. Им долго и восторженно хлопали, Валера даже позавидовал.

Наконец, когда уже сгустились сумерки, объявили их выход. По телу пробежала дрожь волнения, но он смело выскочил на сцену. Множество возбуждённых лиц, тёплых улыбок, приветственных хлопков. Валера ощутил небывалое блаженство, просто глядя в зал и улыбаясь. Захотелось отдать всего себя, задор, чувственность этим людям. Увлечь, завоевать, повести за собой.

Как только зазвучали первые фразы тирольской песни, слушателей охватила буйная энергия. Они притопывали ногами, шёпотом, а то и в голос подпевали. Голос Валеры невидимыми нитями стянул пространство зала, намертво привязав к себе. Казалось, он полностью накрыл даже самые дальние уголки. Через какое-то время зрители не только пританцовывали, но и не могли удержаться от подражания:

– Йоло-ли-лу-ло, йоло-лилу-ло! – легко переключался с грудного на фальцет Валера.

– Йодл – ай – иии – уууу! – пытался подпевать припев зал.

Когда клуб затрясло в овациях, Марина смогла выдохнуть:

– Как же он потрясающе поёт!

– Как бог! – гордо согласился Вилька. Он чувствовал – это триумф.

Вдруг конферансье сердито замахал руками, и Валера растеряно оглянулся. Шурик вошёл в раж: играл итальянскую мелодию, которой не было в программе. Может, захотелось доказать Миле, что в зале есть итальянцы? Вернуть внимание девушки? Что делать? Валера не помнил текста, а публика в предвкушении ждала, подбадривая аплодисментами.

– Come prima. Più di prima T'amerò… – неуверенно начал он, – Per la vita. La mia vita. Ti darò…

Дальше слов он не знал, но времени на раздумья не было. Стал вставлять строчки из других итальянских песен, которые учил в детстве с пластинок, со страхом ожидая осуждающего свиста от знающих итальянский. То ли итальянского никто не знал, то ли для слушателей это не имело значения, но в зале царила тишина. Надрывно, пылко и упоённо он говорил с публикой сердцем, заставляя потерять связь с миром. Смотрел в глаза слушателей, не отпуская ни на миг. Когда стих последний звук, зал все ещё молчал. Выйдет, набьёт Шурику морду! Играть песню без репетиции! Валера в отчаянии замер, не решаясь поклониться. Провал, полный провал!

И тут зал встал. Кто-то аплодировал, кто-то двинулся к сцене. Люди протискивались к певцу, что-то кричали, тянули руки с открытками и значками, долго не отпускали со сцены. От волнения Валера вспотел. Злость на Шурика утихла, и даже стало казаться, так и должно было случиться! Только пережив это смертельное волнение, ужас провала, он почувствовал, что заслужил успех! Что победил что-то или кого-то внутри себя. Что у него всё получилось!

– Валерчик! Какой же ты у меня!.. – вдруг кинулась к нему мама.

– Мам! Ты пришла! – Валера безумно обрадовался. Обычно он уклонялся от поцелуев и объятий, считая себя слишком взрослым. Сейчас же безо всякого стеснения уткнулся лицом ей в шею. В шуме концертного зала она вряд ли различала горячий шёпот сына, но успокаивающе гладила по голове. Когда первый порыв прошёл, Валера чуть отстранился:

– А папа?.. Папа пришёл?

По вмиг изменившемуся, огорчённому лицу матери понял, что нет.

…Того триумфа, о котором мечталось, не вышло. Никто за ним не бегал, не предлагал концертов и выступлений, не заключал контрактов и не попросил автографов. Неужели не заметили? От разочарования хотелось всё бросить и просто жить. И, возможно, Валера так бы и сделал, если бы не ссора с отцом. Бойкотом концерта, он словно сказал: «Я так и знал: ничего путного из твоего пения не выйдет! Учись, работай как все!»

Владимир Иванович ждал от сына первого шага, а Валере казалось, что его хотят победить. Это подстёгивало и раззадоривало. Назло будет петь! Все силы бросит на достижение цели!

Он искал людей, связи, выступал в портклубе, клубе железнодорожников, на танцплощадках и в филармонии. Даже снялся в кино. Получил три кадра в массовке фильма «Черноморочка».

Однажды в комнату ввалился Вилька со свежим выпуском «Одесского портовика». Зная, о ссоре Валеры с отцом, нарочито громко, чтобы читавший «Русский лес» Владимир Иванович точно услышал, выкрикнул:

– Огромный успех имело выступление артиста Ободзинского!

– Что это? – недоумённо подскочил Валера, выхватывая газету.

– А это про тебя написали! Про тебя!

Валера несколько раз пробежал глазами статью и с надеждой посмотрел на Вильку:

– Газету отдашь?

– Две купил! Одну специально тебе принёс! То ли ещё будет, Валерка! – мечтательно сказал друг перед уходом.

Когда дверь закрылась, Валера не удержался и взглянул на отца.

– Пап?.. – очень хотелось помириться, но гордость и обида обездвиживали.

– Что пап? – проворчал отец и достал ножницы. Молча вырезал статью из газеты, положил между страницами «Русского леса» и бережно убрал в комод.

– Прости меня! – с облегчением выпалил Валера.

Владимир Иванович долго и пристально разглядывал сына, а потом весело хмыкнул.

И Валере показалось, что где-то качнулись весы, на одной чаше которых лежали слава и успех, а на другую упал этот отцовский взгляд.

Глава V. Первые падения

1957-1960

Слава принесла с собой шальные деньги. Клубы и концертные залы охотно включали Валеру в программу, его узнавали на улицах, не стало отбоя от девушек. После концертов подходили незнакомцы, звали в бары, где, угостив коньяком, предлагали за «серьёзные» деньги спеть на юбилее уважаемого человека. Валера соглашался на всё. Успех опьянял, а красноватая нотка в коньячной прозрачности словно приобщала к взрослости. Да и не видел особых оснований для отказа. Деньги плывут в руки? Бери и гуляй!

Льстило, что на вопрос, кем работаешь, гордо отвечал: «Артистом!»

Деньги давались легко, тратились бездумно в тех же барах и винарках. Теперь он презрительно смотрел на ровесников, толпящихся вечерами у выступающих стоек «Куяльника» за газировкой с двойным сиропом «Крюшон». Сам же водил ребят по «большому» кругу, начиная с пролетарской винарки на углу Водопроводной, где пропивали зарплаты рабочие Сахалинчика, а потом вдоль Привоза по Эстонской.

У входа в парк Ильича, на Запорожской и Степовой случались масштабные сходки и драки. Как-то на драку молдаванских с ментами сбежалась на подмогу вся Одесса: толпы шли по улицам, Молдаванку заполонила боевая техника, все волновались, кричали, мелькали ножи и дубинки. А Валера веселился: «Ай да мы!»

Деньги спускались по щелчку пальцев. Иногда настолько легко, что приходилось снимать и выменивать ещё вчера купленную жилетку или сшитый на заказ пиджачок. Ребята смотрели на выпившего друга с сомнением:

– Цуна, а проспишься, назад не попросишь?

Валера не верил в непоправимое. Наоборот! Скоро его весь мир слушать будет.

– А… – махал рукой, улыбаясь, – заработаю! Я Цуна! Будущее цунами советской эстрады!

После застолий засыпал, где упал, и хоровод праздничных дней продолжался. Постепенно из свиты выпали друзья. Они предпочитали Соборку и парк Шевченко. Там интеллектуалы кучковались по интересам. Говорили про футбол и политику, играли в домино и шахматы, обменивались пластинками и пели под гитару. А Валера хвастался заслугами перед шпаной. Те подобострастно смотрели в глаза, хлопали по плечам, рассказывали об уличных кражах и звали погеройствовать в мордобитиях. Уже и петь было не нужно. Просто сиди под пиво, водку, коньяк и мечтай. Работа? Учеба? Как-нибудь в другой жизни. Может быть, завтра?

Вытащить Валеру попытался Вилька:

– В парке Шевченко концерт будет. Программа вольная. Опробуешь Коула!

Валера давно хотел спеть «Road 66», но буржуазный джаз не пропускали. Так что загорелся:

– Ух! Вот я их зажгу!

Собирался на концерт серьёзно и тщательно. Теперь он мог позволить себе стиль: шил одежду на заказ, ходил в цирюльню на Садовой, купил одеколон «Индийский». Благоухая сандаловым маслом, подарком дружественной Индии, пошёл к Вильке:

– Ну ты… херувим! – дружески поддел тот. – Хлопать начнут до того, как запоешь!

– А то… – самодовольно улыбнулся Валера.

Зал действительно начал хлопать заранее. Кто-то узнал Валеру, а кому-то просто понравился уверенный, красивый парень. Он царственно оглядел зал и чуть поморщился, когда услышал первые такты вступления. Хотелось настоящего джаза, как на пластинке-миньоне. Однако пришлось ограничиться роялем и гитарой. Ни контрабаса, ни ударных не нашли.

– If you ever plan to motor west… – начал он, и зал замер, – travel my way, take the highway, that is best…

Валера учёл отсутствие ударных и изменил исполнение. Добавил блюза и лиричности, подходящих к таинственным майским сумеркам. Несмотря на то, что стихи были посвящены остановкам на шоссе, песня звучала, как любовный романс. Когда внезапно включились парковые фонари, обнявшиеся в темноте парочки резко отодвинулись друг от друга. Раздались неловкие смешки, и зал встал, восторженно аплодируя певцу. Валере дарили цветы, смущённые девчонки просили автографы и пытались познакомиться. Потому, когда к нему подошла миловидная дама среднего возраста с солидным мужчиной, не удивился. Теперь он принимал внимание к себе, как должное. Держался высокомерно и снисходительно.

– Да. Здравствуйте. Что вы хотели?

Первой руку протянула женщина:

– Валентина Федоровна Макарова. Администратор в Костромской филармонии.

– Валерий Иванович Муратов. Художественный руководитель и ее муж, – указал мужчина на супругу.

Валера выжидающе молчал, и Валерий Иванович продолжил:

– Не хотели бы поехать на гастроли с нашим коллективом?

Валера давно желал вырваться из Одессы. Ведь как покоришь мир, сидя на месте? Однако следующая фраза заставила вспыхнуть от возмущения:

– Ваше обучение мы возьмём на себя. Подправим технику, произношение…

– А что не так с моим произношением?

– Понимаете, каждый язык имеет свой набор звуков. Английские отличаются от русских… Нужно иначе складывать губы, даже язык держать непривычным образом.

Валентина Федоровна увлеклась объяснениями, но более опытный Валерий Иванович понял, что сейчас потеряет одарённого паренька. Он поспешил сгладить промах жены:

– Валерий, у вас совершенный слух. Вы безупречно копируете исполнителя. Однако тот, кого вы копируете, может и сам ошибаться, не правда ли?

Подсознательно Валера чувствовал, что Нэт Коул поёт, как надо. Муратов просто щадил его самолюбие и позволял сохранить лицо, но сделал вид, что поверил. Да и слишком хотелось отправиться на гастроли.

– Ладно. Я согласен. И на гастроли поехать. И правильно складывать губы, – рассмеялся он.

Вилька новости обрадовался:

– Это как раз то, о чем ты мечтал! Да и… перестанешь таскаться со шпаной по барам.

Валера хотел огрызнуться, но сдержался. Знал, что в отличие от многих, Вилька переживает за него искренне.

Прогнозы Вильки сбылись частично. Гастроли оказались и, правда, тем, что хотелось. Концерты шли один за другим. Репертуар Валере разрешали подбирать самому. Он пел то, что давно мечтал спеть, много экспериментировал. Валентина Федоровна относилась к нему, как к сыну. Возможно, потому что своих детей не случилось. Валера не мог не проникнуться ответной симпатией и быстро смягчился в вопросах обучения. Позволял супругам и заниматься с ним, и давать советы, и даже ругать.

– Валера, это взрослые обязательства. Ты член коллектива, ты не можешь приходить на концерты выпившим! – отчитывал Валерий Иванович. – Ты подводишь нас всех! Если заметят, гастроли сорвутся. Неужели не ясно?

Все чаще случалось, что после концерта Валера шёл в ближайший бар. Там узнавали, подсаживались, просили спеть. Он нравился девушкам: их глаза загорались при слове «артист». Валера сам не замечал, как вечер после концерта превращался в разгул. Однажды попытался объяснить это и Муратову, но художественный руководитель бескомпромиссно отрезал:

– Так не ходи в бар. Если пришел, не пей. Наливают, откажись. Ты же мужчина?

Показалось, что берет на «слабо». И еще… болезненно отозвалось это: «мужчина – не мужчина». Так часто говорил папа. Чтобы заглушить стыд, Валера разозлился:

– Вы мне отец, что ли? Чтоб воспитывать? Мне и расслабиться после концерта нельзя?

Муратов вызов не принял, ответил спокойно:

– Был бы твоим отцом, сказал бы нельзя. А как художественный руководитель, приказываю: после концерта делай, что хочешь, но на него приходить пьяным не смей!

– Ладно… – буркнул Валера.

Выдержки хватило на неделю. Филармония вернулась с гастролями в Кострому, где после первого же концерта к нему подошла Марина. Рыжеволосая девушка, встретившаяся впервые на всемирном фестивале молодежи, еще больше расцвела. Фигура округлилась, жесты приобрели мягкость и плавность, а голос стал глубже и бархатнее.

– Мила писала, ты можешь приехать к нам с гастролями.

– Вот и приехал, – заулыбался Валера, – но почту не обогнал.

– Погуляем? – пригласила она.

Валера сам не понял, с чего вдруг посреди прогулки над обрывистой Волгой полез целоваться, а когда Марина оттолкнула, выпалил:

– Да я тебя, может, замуж зову!

На тот момент хотел оправдаться, но скоро и сам поверил. А почему нет? Где-то в глубине души точила мысль, что, несмотря на множество поклонниц, он одинок. Девчонки бегали за ним, потому что артист, а сам по себе он был не нужен. Марина казалась другой. Ведь заглядывалась на него и раньше? До того, как услышала.

При ней решил не пить. Ведь сможет не пить? Так прошло несколько дней. Однако напряжение росло, он становился раздражительным на репетициях. На свиданиях больше молчал, приводя Марину в недоумение своим поведением.

– Валера, что с тобой?

– Ничего, Мариночка, ничего. Устал просто.

– И то правда, один за одним у вас концерты идут, – соглашалась та.

–Да разве ж это концерты? Пою всего-то несколько песен в программе. Смех, да и только.

На следующий день сам не заметил, как оказался в баре. Доказал же себе, что может не пить. Вон как запросто продержался несколько дней. Да и какой смысл в этом держании. Решил выпить «всего одну рюмочку». Потом ещё одну… Когда Валерий Иванович попытался не пустить на сцену, оттолкнул. Подумаешь, выпил. Петь это не мешает.

Марина пришла на вечернее представление нарядная и сияющая, но, увидев подвыпившего Валеру, не дождалась окончания, а встала и пошла по проходу к двери. От разочарования он не выдержал, прекратил петь и выкрикнул вслед:

– Ну и иди! Иди! У меня таких – в каждом городе!..

После Валера заперся в номере. В дверь стучали, требовали открыть, а он лежал лицом вниз и молчал. Приподнялся, лишь услыхав голос Валентины Федоровны. Ей не открыть не посмел. Макарова молча накрыла на стол. Валере всучила банку:

– Иди воды набери, чайку попьём.

Дождавшись, пока закипит, выключила кипятильник и заварила чай.

– Валерочка, бери бутербродики… Что пустой чай пьёшь.

Валеру такая забота смущала. Хотелось, чтобы отчитали, дали возможность разозлиться, хлопнуть дверью и уехать. Не выдержав, начал сам:

– Ну, давайте уже. Говорите, что я алкаш горький, молодость гублю.

Валентина Федоровна грустно потрепала по волосам.

– Ты талантливый, Валерочка. Как хорошо поёшь! И умный.

Валера хмыкнул:

– А умный – с чего?

– С того, что сам всё понимаешь. Нельзя тебе выпивать.

Она встала и пошла к выходу, обернулась лишь у самой двери:

– Валерочка, знай, мы тебя ждем. Как бросишь, возвращайся. Понял?

Вечером Валера узнал, что уволен. Признавать справедливость увольнения не хотелось. Подумаешь, чуть погулять решил перед армией. Три года жизни без веселья, выпивки и девчонок! А если на флот попадает, так и четыре! И, вернувшись в Одессу, продолжил кутить.

Как-то проснулся от сильной тошноты. Рвало так, что отец сам налил «подлечиться». Это не помогло, Валеру снова вырвало. Поднялась температура, заболела спина, рвота не прекратилась, и к обеду его увезли на «скорой». Оказалось, повредил почки. Доктор, поставивший диагноз, неловко подбодрил:

– Зато в армию не идти. С пиелонефритом не возьмут.

Почти все друзья ушли по призыву, Валера остался один.

Он не унывал. Посчитав себя опытным гастролёром, решил работать в морских круизах на теплоходах Одессы. Начинались они в конце весны, а заканчивались в начале осени. Для развлечения пассажиров нанимались музыканты, певцы, сатирики и просто коллективы самодеятельных кружков. И уж кого-кого, а Валерия Ободзинского примут с распростёртыми объятьями, думалось ему.

Действительность оказалась иной. Большинство маршрутов комплектовалось постоянными коллективами. Свободные вакансии если и подворачивались, то уходили знакомым. Талантливого парня с улицы никто не ждал. Пришлось пойти на поклон в Одесскую филармонию, где намекнули, что есть место художественного руководителя на «Адмирале Нахимове».

Капитан «Нахимова» Николай Антонович Соболев подписал бумаги сразу, особо Валеру не расспрашивая. Капитана волновала модернизация вентиляции на судне: жестянщики монтировали каналы и рукава в коридорах и каютах, судовые электромеханики устанавливали вентиляторы. Как новичок будет развлекать пассажиров – дело десятое по сравнению с большой осадкой судна в мелководных портах.

– Экипаж у нас молодой, радушный, ответственный. «Экипаж коммунистического труда», – с гордостью отметил Николай Антонович. – Просто постарайся соответствовать.

– Так точно! – весело козырнул Валера.

Судно показалось невиданно роскошным: ценные породы дерева, зеркала, бронзированные поручни и ковры, барельефы русских флотоводцев в салонах. Несколько баров и ресторанов, библиотека, кинотеатр, парикмахерская. Валера тут же позабыл о неудаче в Костромской филармонии. Что ж! Все, что ни случается, к лучшему.

Через неделю он сидел на втором этаже крытого бара, потягивая минералку и читая газету. Писали о денежной реформе. Он зевнул и отложил газету в сторону. Его мало интересовало, что прилавки оставляли желать лучшего, а приличные товары встречались исключительно на рынках и подорожали вдвое. Все в руках человека! Чего заслуживаешь, того и добьёшься. Главное, верить в себя, действовать!

…Чайка покружилась в теплом июньском воздухе и села на качающуюся волну. И тут же взлетела. Пошли крупные волны. Теплоход отходил от берега. К столику Валеры спешил паренёк с зачехлённой гитарой на плече.

– Валера Гольдберг, – представился темноволосый паренек и протянул руку, бережно поставив инструмент возле стула, – послали к вам. Возьмёте?

– Привет, тезка. Я тоже Валерий, – он вальяжно откинулся на спинку стула. Хотелось выглядеть взрослым и опытным.

– Ну и лестница здесь! Чуть не р-рухнул вместе с гитарой, – оживленно говорил Гольдберг, усаживаясь за стол. Из-за акцента на букве «р», речь казалась выразительнее. – Чем занимаетесь? Как живете?

– Да что сказать… – всё так же неторопливо тянул Валера, показывая, что он здесь хозяин, как минимум капитан. – Кормят цивильно. Вечерами развлекаем публику. Поддерживаем звание экипажа коммунистического труда.

– Это как?

– Это когда попросят покрасить или прибраться, красим и прибираемся, – засмеялся Валера, – короче со скуки не умрёшь!

– Да я уже плавал, – паренёк сделал попытку подражать солидному тону Валеры, – играл на дизель-электроходе «Россия».

– Уу… германская плавбаза, – со знанием дела поддакнул Валера и тут же поправился. – Бывшая.

– Она самая. До того мы во дворах играли. Свои оркестры, все дела. А тут недавно собрали нас, отслушали. И, как говорится, до свиданья! Отправили во флот на майские. Я только и успел, что написать матери: «Мама, ушёл в рейс по Крымско-Кавказской линии!», – отчерчивал пальцем на ладони Гольдберг, – ну, собственно, вот я и тут!

– А с «Россией» что не так? – заинтересовался Валера.

– «Россия» вместо «Одесса-Батуми» будет теперь ходить ещё и в рейсы на Кубу. Наберут оркестры другого уровня.

Валера почувствовал себя на коне и похвастался:

– А я устроился сюда после Костромской филармонии. Отдохнуть от концертов. Да и рейс наш неплохой: Ялта, Новороссийск, Сочи, Батуми…

Валера Гольдберг посмотрел на «знатного филармониста» с восхищением. Чтобы закрепить успех, Валера решил проявить радушие:

– Пойдём, покажу каюту, познакомлю с ребятами.

Валера старался завоевать авторитет у новенького не просто так. Нужен был напарник для быстрого заработка. На Нахимове платили по зарплатной сетке, а с концертов дополнительных денег не обламывалось. Утром он вошёл в каюту Гольдберга и растолкал гитариста:

– Все работают, а ты спишь?

–А что такое, концерт уже?

–Тебе все бы концерты. Работать надо! – Валера перешёл на деловой тон. – На улице выступал когда-нибудь?

– Было дело…

– Считай, будешь делать то же самое. Станешь подсадной уткой, поможешь агитировать публику.

Погода наладилась, теплоход лениво полз по гладкой чешуе моря, верхняя палуба заполнялась выходившими подышать пассажирами.

– Уважаемые отдыхающие. Мы с вами подплываем к прекрасному городу Ялте, самой известной достопримечательностью которой является родоначальник русского виноделия – сокровищница вин – завод «Массандра».

Хорошо поставленный выразительный голос сразу привлёк внимание. Пассажиры оживились и с интересом слушали красивого молодого парня. Гольдберг, задававший словно невзначай «правильные» вопросы, помогал раскачивать толпу. Вокруг быстро образовалась группа чуть больше пятнадцати человек.

– Итак, для лёгких на подъём граждан старше восемнадцати лет предлагается экскурсия с дегустацией! – сделал многозначительную паузу Валера, чем заставил пассажиров улыбаться. – Если вы хотите научиться отличать десертное вино от ликёрного и узнать, наконец, что такое настоящий портвейн, прошу следовать за вашим гидом!

Гольдберг проникся уверенным выступлением Валеры на палубе. Тем, как тот быстро набрал группу, чётко собрав со всех деньги. Как авторитетно уговорил водителя свободного автобуса ввязаться в их авантюру.

– Ну, Валерий Владимирович… Вы огонь!

«Валерий Владимирович» задорно рассмеялся и снисходительно похлопал тёзку по плечу:

– А то… Держись за меня. Не пропадёшь!

Валере льстило, с каким преклонением смотрит на него Гольдберг. Усиливало азарт. На самом деле он волновался, что может на чём-то проколоться: узнает капитан и отменит экскурсию, или не будет ни одного свободного автобуса, или заартачится водитель, или на самом заводе запретят провести экскурсию постороннему гиду. И восхищение Гольдберга помогало справиться с сомнениями, придавало смелости, которая, как он знал, берёт города!

Валера в белой рубашке сидел на переднем сиденье широко раскинув руки и по-свойски беседуя с водителем, пока автобус неторопливо пробирался по ялтинским улочкам. Он знал, что выглядит стильно. Секрет красивой небрежности раскрыл когда-то фарцовщик Олег: «Никогда не мни рубашку, засучив рукава. Расстегни, аккуратно подверни на ширину манжета, потом ещё два или три раза». Такая же небрежность, стоившая ему двадцати минут перед зеркалом, видна была и в причёске. Подобная тщательность и уверенная улыбка помогала вести переговоры. Собеседники переставали видеть в нем восемнадцатилетнего мальчика, относились, как к мужчине.

Гольдберг опередил группу, заранее купил билетики и незаметно передал Валере. Теперь на входе можно было авторитетно назваться экскурсией:

– Группа из шестнадцати человек с дегустацией.

Только после того, как их пропустили, Валера облегчённо выдохнул. Кажется, получилось. Дальше все казалось простым.

Какое-то время Валера подрабатывал в винном магазине на Торговой и углу Островидова. Ассортимент вин там был знатный, продавали и бутылками и на разлив в баре.

Там и наслушался лекций Ефима Юльевича, старого еврея, работавшего когда-то на Массандре чуть ли не при Льве Голицыне. Так что сейчас с лёгкостью мог рассказывать и о винах, и о князьях.

– Итак, начнем с первых сортов, высаженных Голицыным: саперави и мурведра. Саперави зрелое, насыщенное вино и, что необычно для Массандры, сухое. Его оценят мужчины! А вот мурведр идет на совершенно особый портвейн. – Валера намеренно выдержал паузу, интригуя. – Сейчас этот портвейн идёт под непримечательным номером восемьдесят один. Однако… когда-то он делался в подвалах императорской семьи и считался любимым вином царя.

Дождавшись некоторого ажиотажа в стремлении поскорее опробовать «царский» портвейн, он негромко добавил:

– В то время, как корова стоила три рубля, гости Ялты платили за бутылку этого портвейна восемь!

После этой фразы распробовать портвейн захотели абсолютно все экскурсанты. А Гольдберг ткнул Валеру в бок:

– Ну, ты эрудит… Думал, не сможешь удивить ещё больше.

Этот восторг со стороны Гольдберга, уважительное восхищение пассажиров теплохода, ощущение того, что он на коне, захлестнули Валеру. Дойдя до царского подвала, обложенного известняком, он слегка растерялся. Здесь не было ярко подписанных этикеток, бутылки покрыла пыль веков. Как выкручиваться? В голову пришла мысль, что раз ему этикеток не видно, то и экскурсантам тоже.

– Попрошу к бутылкам, выставленным здесь не прикасаться… – на всякий случай предупредил он. – Считайте их музейными экспонатами.

После того, как все понятливо покивали, он стал уверенно тыкать пальцем то в одну бутылку, то в другую, будто точно знал, что в какой.

– Лакрима Кристи. Слезы Христа. Тоже одно из любимых вин царя. Теперь из винограда Алеатико делают вино с таким же названием, но поверьте! Это уже совсем не то!

Гольдберг смотрел, как экскурсанты кивают словно загипнотизированные, и его восхищение росло. Он то и дело пересказывал Валере слова пассажиров Нахимова, говорил о том, как все очарованы экскурсией, чем окончательно взбудоражил приятеля.

Валеру понесло. Он не только стал рассказывать о винах, но и учить дегустировать. Показывал, как правильно держать бокал, как вращать его, оценивая цвет, как понять ароматы, как пробовать. Через какое-то время понял, что не различает уже все эти мускаты, токаи и хересы, и несёт полную отсебятину. Валера напился. Гольдбергу пришлось самому закруглить экскурсию, чтобы не опоздать на теплоход. Однако о вечернем выступлении Валеры в музыкальном салоне уже и речи не шло. Пока Гольдберг прощался с пассажирами, Валера нетвёрдой походкой ушёл в свою каюту и, закрывшись, уснул.

К утру о вчерашней экскурсии на Нахимове знали все. Пассажиры рассказали другим, что на теплоходе помимо концертов и кино есть экскурсионная программа. Так, слухи дошли до капитана. Соболев вызвал Валеру.

– Вас мне рекомендовал Никита Львович, как очень одарённого артиста. И в этом он не соврал. Вы весьма талантливы и предприимчивы.

Валера улыбнулся, но Николай Антонович на улыбку не ответил. Пришлось делать невинное лицо:

– Я вчера плохо себя почувствовал, – начал Валера и прервался, – Или… Это из-за экскурсии? Но ведь, как член экипажа я могу отлучаться на время стоянок?

Соболев саркастично покачал головой:

– Хотите сказать, вы понимаете, что значит быть членом экипажа?

– Н-не совсем…

– Я так и думал. Устав службы на судах морского флота СССР так и не прочитали. Что ж… Думаю, сейчас учить вас и поздно, и бесполезно.

Он протянул уже оформленные бумаги. Не вчитываясь, Валера продолжил спорить:

– Но я могу отлучаться на время стоянок! Если поставлю в известность вахтенного помощника! Я предупредил!

Соболев поднялся и, опершись руками о столешницу, посмотрел в глаза:

– А находиться на судне в нетрезвом состоянии вы можете?! А срывать вечернее выступление можете? – Не дождавшись от Валеры ответа, он выбросил указательный палец в сторону двери. – Вон!

Обида от второго несправедливого увольнения прожигала в груди дыру. За что? Никто даже не видел его выпившим! Просто Соболеву не понравилось, что Валера может такое провернуть, а он нет! Чтобы устроить сходу такую экскурсию и смелость, и предприимчивость, и удача нужны!

«Ничего. Это ничего…» – уговаривал себя Валера. Чтобы научиться драться, надо выучиться падать. Упал, отряхнулся и – в морду! Главное верить в себя. И не останавливаться.

Глава VI. Взрослая жизнь

1960-1961

На следующий день, когда спускался по трапу судна, неожиданно увидел Гольдберга с вещами.

– А ты чего? – удивился Валера. – Ты же не пил!

– Так меня же толком не оформили. На майские брали. Сам понимаешь. Так что… С «Нахимовым» покончено.

Валера приготовился: вот сейчас Гольдберг упрекнёт, скажет, что всё из-за него… но парень смотрел прямо и бесхитростно. Будто просто ждал: «Что дальше?» Нестерпимо захотелось оправдать это доверие.

– Как ты к джазу относишься, Гольдберг?

– Ну… как? Как все, – начал тот, но потом уловил настроение Валеры и улыбнулся, – положительно. Очень положительно!

– Тогда… Постой тогда! – крикнул он и бросился назад на «Нахимов». Боялся, что остановят, но экипаж оглядывался на спешащего парня без удивления. Мало ли? Забыл, может, что… Быстро переговорив с аккордеонистом Витей Барсуковым, подхватил заинтригованного Гольдберга и поспешил в портклуб. Там сегодня выступали его знакомые из Томска. Валера отозвал в сторону Лёню Дериша, он знал, что тот собирает бригаду, чтоб работать от Томской филармонии, и пригласил зайти на чай.

Вечером все собрались у бабушки Домны. Она скоро похлопотала у стола: поставила плошку икры из «синеньких», крупно нарезанные ломти батона, банку с кипятком и заварочный чайник. А потом деликатно оставила молодёжь беседовать:

– Надо к соседке зайти, поспрошать кое-что.

Все наскоро раззнакомились, с жадностью разметали баклажанную икру, выпили по две чашки чая и уставились на Валеру. Тот, смакуя интригу, поставил на подоконник карболитовый футляр принесённого с собой проигрывателя и достал любимый миньон. Все в комнате увлечённо собрались вокруг:

– Буржуйский джаз? – азартно потёр руки Барсуков.

– Тсс, – шикнули на него хором Лёня Дериш и его жена Люба, – дай послушать!

Нэт Кинг Коул произвел впечатление. Глаза ребят заполыхали. Только Лёня выразил сомнение:

– Обеспечить фортепьяно к каждому концерту нереально.

– Потому и заменим аккордеоном, – Валера кивнул в сторону Вити Барсукова.

– Точно! – загорелся аккордеонист. – Сейчас в моде квартеты: бас, гитара, аккордеон и кларнет!

–Ради бога, – кисло поморщился Валера. – Что за нафталин? Германская тема – вчерашний день.

–Нужно что-то современное, живое. Чтоб настоящая бомба! – согласился Гольдберг, – значит, я на гитаре. Витёк на аккордеоне.

– А я на контрабасе! – триумфально завершил Валера.

– Ты? – с сомнением посмотрел аккордеонист. – Разве умеешь? Да и… аккордеона нет. Этот напрокат выдали, для «Нахимова».

– Значит, нам срочно нужны аккордеон и контрабас! – ничуть не смутившись, озвучил следующий пункт плана Валера. Лёня Дериш, прощаясь с ребятами, подвёл итог:

– Даю вам пять дней. Бригада у меня уже укомплектована. А гастроли через неделю.

Гольдберг, словно проспав всю беседу, вопросительно оглянулся на друга. Валера заметил радостное удивление и подмигнул гитаристу:

– Едем выступать с Томской филармонией!

Идея казалась безумной. Валера не знал нотной грамоты и никогда, ни на чём не играл. Однако глядя на реакцию друзей, улыбался:

– Пойдём лучше выпьем! В трезвую голову ни одна умная мысль не придёт нормальному человеку.

– На Привоз? – уточнил Витёк.

– В эти трущобы? Где шпана, синюхи и разбавленное вино? Нам что, бытового сифилиса для счастья не хватает? – категорично отверг предложение Валера. – Покажу вам шик! Место, где пьют солидные пролетарии.

Винарка в подвале Старосенного садика выглядела аккуратно и чисто. В основном здесь пропивали зарплаты рабочие завокзальной промзоны, потому и алкоголь продавали добротный, и кормили неплохо.

–Валерик, а где мы найдём аккордеон? – все никак не мог успокоиться Гольдберг. – А контрабас?

– Ты такое даже в магазине не купишь, не понимаешь? – справедливо вмешался Витёк.

– Да не волнуйтесь вы! – раздражался Валера, которому хотелось поскорее выпить. – Придумаем что-нибудь.

На «Нахимове», кроме авантюры с Массандрой, больших денег не заработалось, но он щедро платил за всех, гуляя на последние. Витя Барсуков пытался одёрнуть:

– Погоди, Валер, давай отложим на инструменты. Придётся ведь покупать!

Тот лишь отмахивался. Завтра будет новый день, новые деньги. Сейчас хорошо и ладно! Неожиданно встрепенулся Гольдберг:

– Вот ведь я дурак! Есть аккордеон! Есть! Старинный, немецкий, у тётки моей.

– Видишь! – хлопнул аккордеониста по плечу Валера. – А ты кипишуешь раньше времени. Путём всё будет, путём!

На следующий день, когда пьяный задор выветрился, посерьёзнел. Контрабаса как не было, так и нет. И, несмотря на отсутствие денег, он потащился на привоз.

Стоял сентябрь, но южное лето не кончалось. Бросало в жар, голова после вчерашнего побаливала. Он быстро разрешил себе пропустить пару пива, успокаивая тем, что идёт в пивную разведать, где прикупить контрабас. Так «в разведке» прошло три дня и, наконец, повезло: знакомые фарцовщики подсказали адресок студента-чеха, учившегося в музыкальном училище.

Чех оказался упёртым. Валера рассказывал о срочной халтуре, сулил золотые горы, даже спел несколько песен, доказывая, что серьёзный филармонист, но без живых денег студент контрабас отдавать отказывался. Спас положение прихваченный на всякий случай коньяк: под песни и разговоры чех незаметно поплыл. Когда заснул, Валера переложил его на кровать и, прихватив контрабас, заспешил прочь.

Ничего. Студент же в целом не противился? Значит контрабас не так уж и нужен. А деньги… Деньги отдаст. Как-нибудь… потом. Уговаривал совесть Валера, не замечая, как втягивает голову в плечи, будто ждёт окрика вслед.

Слева от вокзала тянулась мраморная арочная галерея. Вдоль неё по перронам семенили усталые от жары пассажиры. Валера встал под арку и вальяжно облокотился рукой, будто защищаясь от палящего солнца. Рядом поставил контрабас-четвертушку и слегка опёрся на него другой рукой. Он намеренно пришёл на платформу первым, чтобы покрасоваться и произвести нужное впечатление.

Лёня с женой и ребята увидели его издалека. Красивый, наглаженный, стильный. Валера сразу оказался в центре внимания. Все расспрашивали о контрабасе. Где, как, почём. Он же напускал безразличие: подумаешь, контрабас какой-то, но весёлые чертенята, плясавшие в глазах, выдавали с головой. Попросили сыграть, и Валера снова удивил, бегло сыграв тарантеллу Джованьолли, подобранную на слух.

– Неужели за два дня научился?

– Да заливает!

– Не, Цуна такой способный, он может! Может!

– Вот это талант!

В гастрольное турне кроме их трио ехала пианистка Шура Заславская и пара сатириков – Макалаюнас Толя и Ермоген Григорович. Скоро подошёл паровоз, удачно следовавший прямым рейсом Одесса-Новосибирск. Правда, чтобы добраться до Томска, придётся ещё сделать пересадку на узловой станции «Тайга», а потом ехать восемь часов автобусом.

Чтобы скрасить тяготы пути, с собой набрали дешёвого коньяка и теперь распивали под курицу, бутерброды и старинный немецкий аккордеон, заимствованный у тётки Гольдберга. Витя играл бойко и весело, ребята пели, смеялись и грезили о богатстве и популярности, о толпах поклонников и поклонниц, об афишах с их именами и путешествиях.

– Давай вот о чем подумаем, тезка! – обратился Валера к Гольдбергу. – Как тебя на афише писать будем? Если к Ободзинскому еще и Гольдберга добавить, совсем швах.

– Цуна дело говорит. Нельзя такую афишу! И так полколлектива евреев. Что хоть твоя фамилия значит?

– Золотая гора, – засмущался Гольдберг.

– Во! Валерий Златогоров, – торжественно объявил Валера.

Музыканты продолжили строить планы и мечтать. Размыто мелькали в окнах деревья, постепенно желтея и теряя листву по мере удаления от солнечной Одессы.

В Томске их встретил холодный ветер. Хорошо, что гостиница оказалась недалеко от филармонии. Ребята побросали вещи и помчались в столовую, где Лёня выложил суточные:

– На десять дней, одиннадцать рублей каждому. Это за весь срок гастролей.

– Вот счастье… – насупился Валера. Начало показалось не самым многообещающим. Ладно. Придется где-то еще калымить. – Гулять будем, пацаны?

– Для начала меню почитаем, – урезонил Барсуков.

– Читать будешь в библиотеке! – Валере не понравилось, что кто-то пытается оспаривать его авторитет. Он зыркнул в сторону Гольберга, и ребята запировали.

Опомнились лишь утром, когда собрались завтракать.

– А в кармане дыр-ра, – загрустил Гольдберг и оглянулся на Валеру.

– Выкрутимся. Сегодня за концерт получим по пять рублей, – он оглядел друзей. – Пойдём пивка дёрнем? Угощаю!

Слова возымели эффект: ребята приободрились. И заказав пива вместо завтрака, отправились осматривать город.

Вырвавшись из-под опеки родителей, гастролёры начали жить весело и бесшабашно. Деньги тратили сразу, едва получив. Менялись города: Красноярск, Норильск, Владивосток, Иркутск. Пили пиво, разучивали песни, болтались по улицам и знакомились с девушками. Если приключения не находились, ребята создавали их сами:

– Давайте устроим турне в Новосиб! У меня там приятели с хатой, – предложил Витёк, и оба Валерика немедленно согласились. Кроме хаты у Барсукова нашлись знакомые девчонки, и новогодние праздники затянулись. Пока коллектив филармонии ждал их в Прокопьевске, ребята, забыв обо всем, кутили.

– Как?! – театрально причитал Витя. – Как можно жить без сигарет? Ребята, я вас умоляю! Что я тут бегаю, как петух с отрезанной головой?

Часы показывали три пополуночи. Магазины давно закрылись, но Гольдберг с Цуной послушно выкатились на улицу. Дикий мороз обдал колкими снежинками, и парни ссутулились, втягивая непокрытые головы поглубже в плечи.

– Морозно, однако! – охнул Гольдберг.

– Это тебе не Одесса.

– Ага. Там тоже. Летом по башке, как тр-реснет. Все забудешь сразу.

– Почему никто не бодрствует? – ворчал Валера, притопывая ногами. – Чаю бы горяченького…

Сигареты долго стрельнуть не удавалось, и мороз постепенно отрезвлял.

– Ох и влетит нам, Валерик, – заныл Гольдберг, – концерт без нас отыграли.

– Возвращаться надо. Только не могу я… не могу! – просительно начал он. – Давай, ты возьмёшь аккордеон и поедешь первым?

– Ладно. Только… ты меня одного не кидай. Приезжай следом.

Когда Гольдберг с аккордеоном и гитарой вернулся, Лёня кинулся навстречу. Выглядел он плохо: небритый, лохматый, не выспавшийся от беспокойства.

– А где эти два негодяя?!

– Сейчас приедут…

– Пусть!.. Пусть только приедут… – с некоторым облегчением, что не случилось худшего, закричал худрук. – Всех на увольнение…

С этим пришлось повременить, как и с концертами. Оба Валерика слегли с воспалением лёгких. Когда чуть пришли в себя, узнали, что Виктор Барсуков уволен.

– А почему только он? Говорили же – всех… – виноватился Гольдберг.

– Признался, что это он сманил в Новосиб. Вот вас и пожалели по молодости лет… Зря пожалели? – сердился Лёня, – Чтоб такого больше не было! Поняли?!

Вскоре Лёня привел блондина лет двадцати семи:

– Знакомьтесь, – довольно объявил он, заходя в номер к Валерикам. – Вот он, ваш новый аккордеонист!

Леня светился от счастья, что, наконец, построит свою молодежь. Ребята кисло взглянули на вошедшего.

–Всё, – язвительно продолжал худрук, – бухалово закончилось, лафы не будет. До свиданья! Я пошел, а вы сядьте, поговорите.

Однако стоило двери закрыться, Виктор, пожав им руки, заговорщицки ухмыльнулся:

– Здорово, пацаны! Так, короче… Я побежал за бутылкой!

Витюня, как предпочитал зваться новый аккордеонист, быстро нашёл язык с каждым. Перед Лёней с лёгкостью изображал серьёзного мужчину, на попечение которого можно оставить младших товарищей. Перед Валериками – своего в доску парня.

Валера угадывал за радушной улыбкой Витюни какую-то расчётливую цепкость, порой даже циничность, но все равно подпадал под обаяние. Бесстрашие аккордеониста восхищало. Порой тот подрабатывал в поездах игрой в карты. Открывшись ребятам, что колода «кованая», разводил на игру в преферанс военных или партработников, ехавших в купейных вагонах. Валера внимательно наблюдал, запоминал для себя, но пока держался в стороне.

Используя медицинское образование, Витюня подделывал рецепты на латыни, рисовал печати и покупал в аптеках спирт. Потом разводил Валеру на «слабо»: «Спорим, что не выпьешь залпом?» Как-то выдумал подделывать чеки в магазинах, поддевая Валеру: «А слабо просто украсть?»

Всё резче и чётче обозначалось между ними соперничество. Они оба боролись за место лидера, оба обладали талантами, оба не умели уступать. Витюня завидовал голосу Валеры и словно желал доказать, что в остальном тот жалок.

Как-то случилось им поспорить о девушке. Перед началом концерта ребята столпились за кулисами и по обыкновению разглядывали девушек, сидящих в зале. В этот день привлекла внимание одна, как они меж собой назвали ее, Мэрилин Монро, сидящая в первом ряду: изящные ножки, ярко-алые губы, красивые глаза, светлые волосы. Ребята много повидали девчонок в своих турне, но эта выделялась.

Витюня бросил подначку:

– Можешь не смотреть, Цуна! Кто ты и кто она… Пф!..– и демонстративно оглянулся ко всем, словно приглашая остальных музыкантов в сообщники. Цуна на мгновение опешил, слова больно ужалили его:

– Красотка, говоришь? – предсказуемо распалился Валера, – Да я с ней сейчас в два счёта познакомлюсь!

– Да что ты, что ты… – неожиданно предал Гольдберг, – А телефончик? Возьмёшь?

– Возьму, – сквозь зубы бросил он. – Сколько ставишь, Витюня?!

– Трёшник!.. Трёшник, что проиграешь.

– Отлично! А ты? – злопамятно повернулся Валера к Гольдбергу.

Друг промолчал, осознавая свой промах. Однако в споре захотели поучаствовать ребята из других музыкальных коллективов. Все сбрасывались по трёшнику, смеялись, обсуждали. Какое-никакое, а событие. Валера же смотрел только на Витюню. Если бы взгляды могли убивать, уже разнесло бы пол-зала. Они словно говорили друг другу: останется только победитель. Проигравший должен уйти.

Когда объявили их номер, Валера первым выскочил на сцену. Сразу же нашёл взглядом в зале свою даму и с этого момента пел только для неё. То трепетно и робко, то страстно и нежно.

– А мой напев звучит, а сердце так стучит…

В конце песни двинулся в ее сторону. Подойдя совсем близко, когда глаза ее торжествующе вспыхнули, вдруг припал на одно колено возле рыженькой девушки, сидевшей прямо перед Мэрилин. Краем глаза и каким-то чутьем охотника Цуна ощущал присутствие блондинки и направлял всю свою энергию непосредственно на нее: она могла видеть его задушевный взгляд, обращенный не к ней, его длинные пальцы, на которых особенно красиво играл камешек на перстне при свете прожекторов. Затем грациозно поднялся, вернулся на сцену, и, поклонившись, скрылся за кулисами.

Когда после концерта все собрались в фойе в ожидании танцев, Валера завершил манёвр. Изобразив робость и смущение, он направился к блондинке. Музыканты, сгрудившись и затаив дыхание, смотрели, как слегка прикоснувшись к запястью, Валера обратил внимание девушки на себя. Что-то прошептал на ухо, заставив просиять, потом отступил на полшага и протянул ладонь. Красавица достала из сумочки ручку и, кокетливо наклонив голову, написала что-то прямо на ладони Валеры.

Вернувшись к музыкантам, Валера гордо помахал ладонью с телефонным номером.

– Что? Что ты ей сказал? – наперебой расспрашивали его.

Валера вместо ответа протянул ладонь и намекающе похлопал по ней другой рукой. Все потянулись за деньгами. Когда собрал куш, покровительственно заметил:

– Меня любят за то, что я Ободзинский. А вообще при таком раскладе, выгоднее не работать, а спорить!

Вернувшись к девушкам и не пряча денег в карман, спросил:

– Мария, есть ли место, где мы можем поужинать?

– Кафе «Молодежное» совсем рядом, – произнесла очарованная девушка.

– Ведите, – улыбнулся Валера.

В тот вечер он был в ударе: завоевал женщину, поверг врага. Он может всё, он Ободзинский. Удаль ударила в голову, заставляя позёрствовать перед Машей и её подругой:

– Самое тяжелое – провинциальные филармонии. Приедешь в город, поселишься в гостинице на пару недель. И мотаешься потом в холодных автобусах, то за двадцать километров, то за пятьдесят.

– Какая нелёгкая у артистов, оказывается, жизнь…

– Да… но мне нравится! Познаёшь безденежье, голод, холод, скитания.

На следующее утро, когда проснулся и, плотно позавтракав, пришёл на репетицию, к нему подскочил Гольдберг:

– Слыхал? Витюня уволился.

Валера удивился:

– А почему?

– Никто не знает. – Гольдберг наклонился и спросил чуть тише. – Думаешь, из-за вашего спора?

Валера пожал плечами:

– Думаю, Витюня – парень мутный, и причины у него такие же.

И хотя изо всех сил делал вид, будто новость его не касается, внутри ликовал. Есть! Сделал он его! Сделал!

Глава VII. Бодайбо

1961

Третьим аккордеонистом стал Эмиль Зубок.

– Почему я Зубок, а? Потому что мастер на все руки: аккордеонист, иллюзионист фокусник. Зубок – аббревиатура. Здесь. Увидите. Большой. Оригинальный. Концерт. – С нарочитыми паузами пояснил он. – А это жена моя – Олечка. Ассистирует мне на выступлениях.

Гастроли филармонии оказались успешными. Их стали приглашать повторно, потому коллектив расширили. Вместе c Эмилем и Олей взяли саксофониста – Симу Кандыбу и администратора Рафаила Эдельмана, а к тенору Ободзинского добавилось меццо-сопрано Елены Пиковской.

Однако с уходом Витюни изменился не только музыкальный коллектив, изменился сам Валера. Будто соперничал не с аккордеонистом, а с собой, с собственными демонами. Витюня-то ушел, а они… остались.

Валера утратил стремление понять себя, отдавшись поискам идеального образа ложного благополучия, некой роли, которую мог артистично и самозабвенно играть. Многие черты и поступки, которые раздражали в Витюне, теперь примерял на себя. Ставил перед собой непонятные цели, словно брал на «слабо».

Перемены в поведении Валеры заметили все, но относились к ним с отчужденным недоумением. Единственный, кто пытался вернуть «настоящего» Ободзинского, был Гольдберг. Друг искренне тревожился, стараясь не оставлять одного, потому что идеи, приходившие в голову Валере, становились все сумасброднее и рискованнее.

Как-то ранней весной ехали в турне по Сибири. Паровоз, радостно пыхтя, двигался вглубь тайги, радушная проводница разносила белье и предлагала чай, а Ободзинский тоскливо смотрел в окно. Для Гольдберга это стало неким знаком надвигающейся опасности, потому что со скукой Валера боролся весьма авантюрно.

Внезапно его лицо стало сосредоточенно-увлечённым, Гольдберг прислушался. За приглушённым стуком колес из соседнего купе доносились обрывки разговора о приисках Ленской тайги. Несколько раз повторённое опасливым полушёпотом слово «золото» заставило глаза друга загореться жадным нетерпеливым блеском. Гольдберг сразу забил тревогу:

– Стой, Валер! Даже не думай!

Но тот уже стремительно покинул их купе, переместившись в соседнее. Оттуда донеслось его жизнерадостное:

– Привет, мужики! Не будете против компании артиста?

Как на иголках Гольдберг прислушивался к беседе. Постепенно радостные, шумные разговоры «за знакомство» перешли в осторожный шепоток. Валера смог втереться в доверие и теперь строил золотоискательские планы вместе со случайными попутчиками.

– А про Витим что думаете? Говорят в шиверах прям куски случалось находить? Даже не песок?

– Мало ли что говорят… – хмуро и недовольно буркнул кто-то, – не любит Витим чужаков. Столько народу там гибнет. Автомобили на крутых подъемах переворачиваются, а если по наледям витимским провалишься в сугроб, то намертво.

Чей-то голос вкрадчиво дополнил рассказ:

– Его кореш купил «Москвич» четыреста десятый, специально для этого…

Повисла пауза, которую прервало Валерино:

– И чего?

– А того. Даже из машины не выбрались, так провалились. Замёрзли. Только весной их нашли и откопали.

Шёпот становился тише и неразборчивее. Единственное, что различал Гольдберг, это нарастающий азарт в голосе Валеры. Друга нужно было вытаскивать. Но – как? Ободзинский тепло относился к Гольдбергу, хотя к мнению друга редко прислушивался, если оно не совпадало с его настроением. Что надо сделать, чтобы тот не вылез на следующей станции с этими пронырами, которые, судя по словечкам, совершили далеко не первую ходку? Неужели Валера не видит, с кем связался? Если и найдут золото, никто не даст с ним уйти. Тут или смерть, или тюрьма, а вовсе не богатая шальная жизнь, что внезапно примерещилась Ободзинскому.

Гольдберг вскочил и стал нервно вышагивать между спальными местами купе. Потом поднял сиденье и вытащил брезентовую сумку из-под десантного парашюта Д-5. В ней они брали в дорогу запасы спиртного и консервов. Открыл, достал бутылку портвейна, банку камчатского лосося, и решительно двинулся к соседям. Ничего лучшего, чем споить Валеру и заставить проспать выход попутчиком, в голову не пришло. Его приход заставил свернуть разговоры о приисках, но так как он в душу к Валере не лез, ни от чего не отговаривал, а лишь ободряюще кивал, то первоначальное недовольство Ободзинского за вмешательство сошло на нет. Тот поверил, что Гольдберг все понял, одобряет, и радостно разрешил подливать в свой стакан.

Далеко за полдень, проснувшись и увидев, что его попутчики давно сошли, Валера осознал коварство Гольдберга. Злился, негодовал. То обиженно молчал, то разражался обличительными тирадами. Однако затем впал в апатию и надолго замолчал. Лежал, отвернувшись к стенке, пока не приехали.

Пробиравший до костей холод немного взбодрил. Валера сидел в предусмотрительно купленной китайской пихоре: новомодной, с синей парусинкой и меховым воротом. Несмотря на пихору, он мёрз, однако старался не дрожать. Почему-то вид коллег, зябко ёжившихся в демисезонной одежде, заставлял испытывать чувство превосходства. После ухода Витюни в нем проснулся подросток, которому непременно нужно было сравнивать себя с другими и самоутверждаться. Будто уверенность в себе, бывшую частью натуры, подточил какой-то гадкий червячок. Снаружи выглядит как столетний дуб, а внутри трухлявый пень. И желая вернуть эту уверенность, Валера постоянно что-то доказывал то ли себе, то ли окружающим.

В автобусе оказалось ничуть не теплее. Деревянные сиденья и разбитая грунтовка не позволяли долго сидеть. Время от времени вставали, потом снова садились, снова вставали, поджимали под себя ноги, но никак не могли уберечь от боли пятые точки.

Неожиданно пихора себя оправдала – сидеть в ней было пусть и не как на перине, но вполне сносно. Валера с удовольствием смотрел в окно. Косые и желтые лучи солнца скакали по веткам сосен, снег искрился и слепил глаза, а впереди ждали горы и каменистые осыпи замерзшего Витима.

Попутчики, сосредоточенные на боли от прыжков автобуса по ямам и рытвинам, молчали, экономили силы. И Валере никто не мешал смотреть на бриллиантово сверкавшие верхушки заснеженных гор и мечтать. Близость Витима легко повернула его мысли снова на прииски и золото, досада на поступок Гольдберга не прошла, но померкла. И если сперва он мечтал о том, как заработает много денег на золоте, то теперь стал думать, что сделает со всеми этими деньгами. Мечта уехать из Одессы на корабле осуществилась, сейчас хотелось большего. Москвы, большой сцены, настоящих гастролей, а не маленького автобуса, мчащего по тайге.

Вечерело, Елена Пиковская стала разносить бутерброды с колбасой и горячий чай по автобусу. Порядком проголодавшийся Валера радостно набросился на сухомятку, подумав, что давно колбаса не казалась настолько вкусной. Быстро умяв оба бутерброда, он позвал певицу и скромно спросил добавки. Внезапно заметил, как дрожат ее руки, как плохо сгибаются пальцы, с трудом разворачивая газету, в которую завернуты бутерброды.

Дожевывая бутерброд и запивая его сладким остывшим чаем, он почувствовал себя хорошо, тепло и совестно. Сидя в нагретой пихоре, сильнее ощутил, как холодно Лене в её весеннем пальтишке. Та растирала руки и дышала в них. Только улыбка была тёплой:

– Оголодал что ли?

«Как барин перед прислугой» – подумалось Валере. Вспомнились сказки Марии Николаевны о добром барине, сбросившем с себя соболью шубу, чтоб укутать ребенка, и сидеть перед Леной стало не по себе. Он торопливо вскочил, стянул пихору, оставшись в одном свитере, и накинул Лене на плечи.

– Валера, а как же ты? – ужаснулась она. – Твой голос!

– И что теперь? Вы тоже поёте, – нарочито бодро сказал он, но уже чувствовал, как по телу пошла дрожь.

Певица от холода даже двигалась скованно и неловко, потому не смогла отказаться от пихоры:

– Ты хоть сядь между нами, – показала Лена место между собой и мужем, – прижмёмся друг к другу, как овечки, теплее станет. Он уже хотел согласиться, как вдруг автобус резко качнуло. Валеру бросило на сиденье, заставив вцепиться в перила.

– Ну и дорога! – тревожились ребята.

Вспомнились страшные байки о Витиме, что рассказывали золотоискатели. Теперь мысль провалиться в пустоты реки уже не казалась смешной и сомнительной. Начинало темнеть, водитель зажег в автобусе тусклую лампочку. Невыносимо похолодало.

– Слушай, а что он при открытой двери едет? – настороженно спросила Лена мужа.

Тот промолчал. Успокоить Пиковскую решил Валера:

– Не волнуйтесь, если что… помирать вместе будем и с музыкой.

Валера встал и, держась за спинки сидений, потому что по-прежнему немилосердно потряхивало, пошёл к водителю.

Раздался треск, и автобус, накренившись, остановился. Закричала Лена, возмущенно заворчали мужчины, а водитель велел высаживаться. Автобус мог провалиться глубже, что опасно. Спешно вынесли аппаратуру, вещи, и встали на морозе, глядя в ночь. До Бодайбо ещё несколько километров.

– Значит так, – громко скомандовал Рафик, – я беру коллектив и иду за подмогой в город. Кому-то придется охранять оборудование.

«Кем-то» оказались Ободзинский, Пиковский и водитель автобуса. Коллектив быстро растворился в ночи. Стало страшно. Но через пару минут Валера услышал, как затянули песню, больше похожую на стон или крик. Видимо, ребятам так было легче идти. Потом голоса стихли, и щекочущее ощущение потерянности навалилось вновь.

Водитель завёл мотор, свет от фар и из салона осветил небольшой участок. Пихору Валера оставил Лене и теперь чувствовал, что замерзает. Они спешно вытащили из автобуса несколько сидений, распаковали чемоданы и стали одевать на себя все вещи подряд, превращаясь в закутанных колобков, тесно жмущихся друг к другу.

Когда за ними придут? И придут ли? Что делать, пока никого нет?

В темноте разыгралось воображение. Валера вдруг представил золотоискателя, замёрзшего в своём москвиче-внедорожнике. Ощерившееся мертвое лицо взглянуло из темноты, намекая, что и Валера может умереть. Прежде он рисковал жизнью, чаще от бездумности или ради бравады. По-настоящему не веря в то, что с ним может случиться нечто плохое. Нет, только не с ним!

Сейчас впервые так явно почудилась смерть. Она может прийти к любому человеку и в любое время. Что-то сжалось от ужаса и заметалось внутри него, завопило о неготовности. А как же золото, которое он так и не нашел,слава, Москва? Поднялась со дна злость на несправедливость этого, ропот.

Однако холод и темнота, навалившись вместе, быстро смирили его. Мысли стали менять направление, мечты о славе показались не просто несбыточными, но пустыми. Подумалось о Домне. Когда говорил ей, что письма получать не сможет в гастролях, та просила: «Так сам пиши! Сядь вечерком, набросай хоть пару строчек!» Если выберется, обязательно всем напишет, подробно, обстоятельно. Купит подарков. Маме, отцу, Марии Николаевне, Домне. Да. Лучше думать о том, что он сделает, когда выберется. Однако и этой мысли не хватило надолго, чтобы взбодриться. Страх делал апатичным, беспомощным.

Голос Пиковского вытряхнул из этого состояния, напомнив, что Валера не один. Даже если умрут, то вместе.

– Многослойность в одежде мы сделали, – обстоятельно проговаривал тот очевидное, – семь одежек, да? Давайте в обувь что-нибудь положим?

Водитель сбегал в автобус, принес газет. Скомкав, их напихали в сапоги и под куртки. Валера достал бутылку, но Пиковский остановил:

– Слишком холодно. Будет казаться, что греешься, а на самом деле, тело станет отдавать тепло быстрее. Мы не знаем, сколько еще пробудем.

Ждать пришлось недолго. Вернее, им казалось, что провели на морозе всю ночь. Только часы говорили: прошло полтора часа. Сибиряки, знали, что такое смерть от холода, а потому помощь подоспела стремительно.

Гастролеров увозили в клуб, а водитель остался с бодайбинцами доставать автобус. Валера с Пиковским приобняли его, всунув в руки так и не открытую бутылку коньяка. И на прощание похлопали по спине:

– Ты береги себя, Алексей!

Странно, но незнакомый водитель, с которым почти и словом не перебросился, стал близким, словно брат. В голову полезли непривычные мысли: как-нибудь встретиться снова, вспомнить эту ночь, посмеяться. Спросить, о чем они думали в этой темноте и холоде. Поговорить. И все же бесшабашность и облегчение от скорого спасения быстро отогнали странные желания прочь. Словно и не было их.

Клуб, в который привезли, тоже оказался нетопленным и замерзшим. Но после пережитого Валера лишь усмехнулся. Холодный неуютный номер, полный застоявшихся запахов? Пффф! Подумаешь! Он снял «семь одежек», привел себя в порядок и почти насвистывая от радости отправился в единственное теплое место в клубе – в ресторан.

– Как же у вас хорошо! – широко улыбнулся официантке.

Та осмотрелась по сторонам в поисках того, что так впечатлило посетителя. Не найдя ничего примечательного, приняла заказ. Если б она проявила интерес, Валера рассказал бы, как прекрасны выцветшие бежевые занавески, каким мягким кажется стул, обитый дерматином с поролоновым сиденьем, после едущего по рытвинам автобуса, как горячит коньяк, растапливая комок льда где-то в животе. Как здорово и прекрасно жить! А до концерта еще целых два часа.

Думы о смысле, посетившие ночью у автобуса, ушли куда-то за край сознания. Последней нехотя уходила та, что твердила за эти два часа написать Домне письмо. Но так хорошо на душе бывает нечасто. Может последний раз живет? Надо использовать это время на всю катушку. Валера заказал еще коньяка, и даже эта приставучая мысль, наконец, ушла, оставив лишь негу и эйфорию. Он пережил смерть, он заслужил!

Всё испортил Гольдберг. Хороший он парень, но не умеет расслабиться. Нагнетает постоянно.

– Валерик! Ты чё тут делаешь! – пытался вырвать рюмку с коньяком гитарист. – Концерт через пять минут!

–Убей, а не дам, – кокетничал Валера, – все у меня нормально! Под контролем!

Он знал, Гольдберг слишком уважает его, будет уговаривать. Появилась злорадная мысль, что друг в пять минут со своими уговорами ну никак не уложится. Однако появился администратор Рафа. Миндальничать он не умел, а потому просто ударил Валеру по руке, и рюмка с коньяком со звоном улетела на пол.

– Твою мать! Быстро в зал, подонок! – схватив подмышки артиста, Рафа волоком потащил его к выходу. Валера вырвался и попытался идти сам.

– Да нормально все. Развели кипиш!

Нормально не было. Выйдя на сцену, с трудом держался на месте. Качало, словно на теплоходе.

– Я Цуна, – чувственно прошептал он, сверкая глазами.

Кажется, зрители поняли, что он пьян. Раздались возмущенные выкрики, свист. Подумаешь, пьян… Он неотразим по-прежнему! Стал еще лучше. Более настоящим, раскрепощенным. Сейчас споёт! И тогда все умрут от восторга, вот сейчас…

Валера запел, но даже сквозь пары алкоголя почувствовал, что песня идет без чувств, без жизни.

– Одна есть! – проговорил певец, прижавшись к холодной стене возле кулис.

– Как же ты мне надоел, – ругался Рафик, вытирая лицо и шею Валеры мокрым полотенцем.

– Всё. Хватит, – отодвинул рукой полотенце Валера, – я пошёл!

Он снова вышел на сцену. Полотенце помогло, перестало шатать. Однако следующая песня вышла такой же безжизненной, как предыдущая.

«Это конец», – подумал и удивился, что его это вовсе не беспокоит. Откуда-то из глубины сознания внутренний голос вопил, что это скандал, что все это стыдно. Только ощутить этого Цуна не мог.

В этой обречённости обнаружилась какая-то сладость. Стало жалко себя, захотелось, чтобы и другие его жалели. На третьем куплете перестал петь, забыл текст. Разве не драма для артиста? Он смотрел в зал, ожидая сочувствия, понимания, но зрители вновь засвистели. Тогда Валера попытался объяснить им, что чувствует.

–Да уберите вы его! – кричали из зала.

Гольдбергу с Рафой пришлось силой увести певца со сцены.

Следующим утром Валера проснулся рывком. Как только в голове промелькнуло воспоминание о вчерашнем, вскочил с кровати. Стало стыдно, захотелось совсем уйти. Уйти ото всех. Не слушать обличительных фраз, не видеть осуждения, не знать, что о тебе думают.

Надев маску хмурого безразличия все же набрался смелости встретиться с Рафиком лицом к лицу.

– Валер, не серчай на меня, – начал Рафа, – вы с этим автобусом такое пережили, немудрено, что напился. Надо было зрителям рассказать о вашей аварии. Сибиряки бы поняли.

Это нежданное, незаслуженное извинение, внимательно следящий за разговором Гольдберг, сочувствующие взгляды Пиковских что-то в нём задели.

«Никогда! Никогда больше себе такого не позволю!» – пришёл к нему не едко царапающий, а настоящий, болезненно опаляющий стыд. Ободзинский принял решение.

Глава VIII. Вот тебе и «Гварда ке луна»

1962

– Красавчик! – подмигнул Гольдберг вертящемуся перед зеркалом Ободзинскому. Он радовался, что тот пока сосредоточен на новом костюме. В последнее время настроение Валеры часто менялось, и заканчивались такие перепады срывом концерта. Рано утром Ободзинский проснулся в мрачном расположении духа и долго жаловался на Норильские морозы:

– Нет, ты видел! Даже оконный термометр не может сказать, сколько там! Где красная полоска? Нету. Где шкала ниже пятидесяти? Нету. Может, там не минус пятьдесят, а минус семьдесят, а мы и не узнаем!

– И что? Тебе на улице петь? Нет. Везде тепло, натоплено!

– Да так натоплено, что спать нельзя! Не продохнуть! И окно не откроешь… Я воздуха хочу! Свободы!

Гольдберг догадывался, что на самом деле угнетает Валеру. Из-за того, что контролировать себя тот больше не мог, музыканты условились запирать его. Сперва всё шло гладко. Ободзинский чувствовал вину: группа волнуется. Стыдно было срывать концерты. И он поддержал предложение:

– Ребята, охраняйте меня насмерть! Не верьте, когда говорю, что все хорошо! Там такое коварство просыпается… Уууу!

Однако потом стал жаловаться, злиться, обижаться. Иногда кричал, что Гольдберг тюремщик. В номерах гостиницы «Норильск» их поселили по два-три человека. И, как сосед по комнате, Гольдберг запирал чаще всех.

– Вот скажи, сатрап… – негодовал Валера, – я выкладываюсь на полную катушку? Работаю без перерыва?

Приходилось согласно кивать, лишь бы успокоить.

– А почему тогда не имею права на элементарную передышку?!

– Имеешь, имеешь! Всё будет… – хлопал он друга по плечу. – Только после концерта. Лады?

Сейчас Валера внешне казался благодушным. С удовольствием смотрел на только что купленный костюм. И Гольдберг поспешил поддержать позитивный настрой:

– Ну, хорош! Хорош, Цуна! Смело на передачу можно. А как запоёшь свою «Гварда ке луна», красноярский край умрёт у телевизоров!

Понял, что переборщил, когда глаза Ободзинского перестали улыбаться. Улыбались лишь губы, а взгляд стал нервно-азартным. Видно, Валера решил, что можно договориться по-хорошему, и невзначай спросил:

– Обмывать-то будем? Такое событие…

Гольдберг сделал вид, что все в порядке, хотя внутренне сжался, предвидя грядущие неприятности:

– Конечно, Валерик. О чем речь! Обмоем. А то будет смертельный номер с обратным аффектом! – попытался пошутить он. – Сразу после передачи и обмоем. Тебе что на обед принести?

– Мне? – сделал невинное лицо Валера. – Да я не знаю. Схожу, наверное, с тобой. На месте решу.

– Боже упаси! – подпрыгнул Гольдберг и спешно выскользнул в коридор. И только повернув снаружи ключ, выдохнул. Валера зло стучал в дверь, кричал, но гитарист не слушал. – Я скоро приду. Я быстро. Мигом!

В номер возвращался настороженно. Однако Валера сделал вид, что все в порядке. Только измятая кровать говорила, что друг метался по комнате, то садясь на неё, то вскакивая, не находя места от беспокойства. Из глаз смотрела тоска, Валера долго топтался перед окном, за которым стояла настоящая, хорошая зима. Солнечные лучи играли на снегу. Гольдберг понял, как тому хочется жизни и свежего воздуха. Как угнетает всеобщий заговор и запертая дверь.

– Валер, последний раз. Сегодня важная передача. От неё зависит твоё будущее, моё, филармонии. Только спой, как надо! А потом я с ребятами поговорю…

– Да ладно… я все понимаю. Не бойся, – кивнул Валера, но какая-то злорадная мстительность во взгляде заставила Гольдберга насторожиться. Решил не спускать с него глаз.

Когда, наконец, подошёл автобус, уже смеркалось. Они опаздывали. Стали суетливо собираться. Костюмы, инструменты… Валера предложил помощь и зашустрил, показывая обеспокоенность:

– Надо скорее на эфир. Давайте сперва перенесём аппаратуру!

Гольдбергу показалось, что озабоченность какая-то наигранная, из-за того, что Валера иногда загадочно улыбался, думая, что никто не видит. Он поделился опасениями с Рафиком, но тот отмахнулся, всучив коробку и отправив к автобусу. Когда Гольдберг вернулся, Ободзинского не было:

– Рафа, где Валера?!

Тот перепуганно заозирался:

– Где Ободзинский?! Валера где, я спрашиваю?!

– Может, он с вещами? – неуверенно отозвался кто-то.

Все сорвались и побежали на второй этаж к буфету. Когда влетели, Валера залпом допивал красное. Он выглядел крайне счастливым. Настал звёздный час, он всех проучил! Рафа бушевал, матерился, но никто его не слушал. Все обречённо смотрели на Ободзинского:

– Я взрослый человек! Я! Я все решаю! Сколько можно издеваться?! Запирать в номере?!

Никто не пытался напомнить, что он сам согласился, что эти его решения подводят группу. Артисты молча спустились вниз и поехали на передачу. Времени оставалось мало.

На беду за прямым эфиром передачи в своей квартире следил первый секретарь обкома партии. Он ворчливо выговаривал директору Красноярской филармонии:

– И что у вас за передача? Скука…

– Сейчас! Подождите… Скоро выйдет такой певец, – в тревоге следил за слишком долгим перерывом между номерами директор. – Не волнуйтесь, сейчас все будет.

К счастью, в студии все было готово. На тёмно-синей сцене поставили окно, в которое глядела луна. По сценарию Ободзинский должен был петь, глядя в это окно. Когда раздались первые аккорды, Гольдберг с ужасом посмотрел на щель, откуда должен был появиться Валера. Наконец тот вышел и начал петь. Пел он хорошо и проникновенно, и ребята с облегчением перевели дыхание. Однако беспощадный и жаркий свет софитов разморил артиста. В начале второго куплета он пошатнулся, но устоял. Даже сделал вид, что это намеренно качнулся в сторону луны. Софиты накалялись сильнее, на лбу появились капли пота, а взгляд Валеры остекленел. Ничего не видя перед собой, он выставил руки вперёд и упал, распластавшись на сцене.

– Да уж. Певец ваш подан! В самом неприглядном виде! – первый секретарь обкома вне себя от гнева, кричал на директора филармонии, не сдерживаясь. – Такой скандал устроили! В тайгу всех! В тайгу!

Такого расклада Валера не предвидел. Он хотел позлить ребят, рассчитывая, что самое страшное, что может случиться, это увольнение. И уволят-то его одного. Однако не ожидал, что всю группу отправят от Красноярской филармонии обслуживать лагеря заключённых. Вида Валера не подавал, но внутри был раздавлен. Какая Москва теперь? Какая слава? Бледное унылое небо давило тяжестью. Узкоколейный вагончик увозил в малолюдные места, где течёт речушка Бирюса.

Паровоз пробирался через известняковые скалы, казавшиеся плешивыми из-за редких, будто общипанных кустов. Одинокие, будто бы споткнувшиеся при попытке к бегству деревья, доживали жизнь, привалившись к земле. Валера сидел, гордо выпрямив спину, и делал вид, что с интересом смотрит в окно. Однако монотонная тайга за окном навевала тоску.

Стемнело, и паровоз остановился. Их вагон отцепили и оставили на безлюдье где-то между лагерями и поселениями. Предполагалось, что в этом вагончике они и будут жить, отапливая углём. Гостиниц в этих краях не водилось.

– Вот Ободзинский нам устроил! – не сдержал досады Рафа.

– Хорошо хоть помирать в этой глуши не бросили! – поддержал Миля.

Гольдберг, опасливо следивший за реакцией Валеры, попытался сгладить ситуацию:

– Могли ведь лишить работы и привет, а так… подумаешь. Месяц всего. Считайте, обычные гастроли. Просто по необычным местам.

Валера чувствовал себя прокаженным. Все говорили о нём в третьем лице, словно его не было рядом. И хотя чувствовал вину, обида перевешивала. Брать на себя ответственность не хотелось:

– А что плохого в том, чтобы выступать перед заключёнными? Новая публика, новые приключения.

Как только произнёс слово «приключения», до этого терпеливо молчавшие тоже начали гневно высказываться. Ободзинский зло фыркнул в сторону ребят и отошёл от вагона. Ему тут прекрасно!

Аромат угля, снега и ёлок. Звезды, глядящие с чёрного высокого неба. Маленький месяц, освещающий тишину и безлюдье. Артисты его не понимали, да и никогда не поймут. Он вдруг вспомнил шпану из детства. Вот они бы поняли! Может, и заключённые поймут. Почувствуют родство. Он даже захотел выступить перед ними. Поделиться обидами и страданьями с людьми, которые тоже обижены и страдали. Саможаление прервал Гольдберг, который незаметно подошел сзади и хлопнул по плечу:

– Ну, ты как?

Валера пожал плечами и махнул рукой. Не поймёт, даже если расскажешь.

Постепенно все привыкли к жизни в суровых условиях, на Валеру больше не косились и даже стали смеяться над его мыслями о приключенческом героизме.

– Мы эти… герои Джека Лондона, – шутил Рафа – мужики с сильной волей и привычкой к труду! Чур я Волк Ларсен!

– Ага. А наш вагон – шхуна «Призрак». И вся команда – твоя собственность? – отозвался Миля.

Валера, не читавший Морского волка, съехидничал:

– А что это вы буржуазную мораль тут пропагандируете? Мы Советский Союз. Прогрессивная нация!

– Прогрессивная нация! Все это дер-р-рьмо! – возмутился Гольдберг.

– А то, что угнетенный рабочий класс на западе загнивает? – отозвался Сима Кандыба. – Тоже дерьмо?

– Да о чем ты толкуешь? – Гольдберг стоял на своем. – Все это промывка мозгов!

Они стали увлечённо спорить, как нужно менять мир, как можно сделать жизнь лучше. Все казалось по плечу, потому что молоды и весь мир у ног.

Спустя неделю энтузиазм утих. Они стриглись в тюремных парикмахерских, стирались в их же прачечных и даже ужинали на зонах. За ними присылали автобус или уазики и возили от зоны к зоне. Купить что-то необходимое не представлялось возможным. К одежде стали относиться с особым тщанием. Неожиданно единственным, кого такая жизнь не угнетала, стал Ободзинский.

– Ну и что? Сам Эдди Игнатьевич по лагерям концертировал. И вообще, все люди – братья!

Ребята скептически усмехались, но он гнул своё:

– Я вот такой же хулиган, как они. И вообще всех людей объединяют обман и пошлость.

– Ну ты скажешь, – протянул Сима.

– А и скажу! Нет человека, кто хоть раз в жизни не солгал, не украл, не обидел. Многих репрессировали из-за кривизны советской системы! Вон недавно расстреляли Рокотова. За обычную фарцовку. Просто раздули дело. А скольких посадили за то, что они что-то не так сказали? Или даже не так посмотрели? Или не поддакнули, когда надо было поддакнуть?

– Ну, в чем-то Валера ведь прав, – не смог не поддержать друга Гольдберг, – так искренне нас нигде не встречали. Каждый концерт – как праздник!

– Да! – встрепенулся Валера. – Вы посмотрите, как они слушают! Рассядутся за свои парты или на лавочки, а кому мест не хватило, так и стоя! И слушают! Словно мы им не концерт, а свободы, воли привезли!

Валера любил выступать перед заключёнными последним. После эквилибристов и аккордеона. Он пел, играл на контрабасе, общался. Общение с публикой давалось легко. Он не задумывался над тем, кто и за что сидит. А искал в них черты друзей юности. Словно они бывшие мальчишки, которые набедокурили не со зла. Шутил, что и сам вот украл контрабас, на котором играет.

Артисты с удивлением наблюдали за преображением Ободзинского. Ободзинского, который до этого выходил на сцену, словно делая одолжение. Который срывал концерты. Которому, казалось, плевать на всех, кроме него самого. Этот новый Ободзинский выкладывался в полную силу, старался вселить заключённым надежду, радость, всколыхнуть чувства. Исполнял песни на бис столько раз, сколько просили, не выказывая ни малейшего недовольства или нетерпения.

Особенно нравился заключённым йодль. Они смотрели, раскрыв рот, пытаясь понять, как он это делает? Как выводит эти невозможные трели настолько задорно и легко, будто беспечный мальчишка, наполняя тусклые зимние залы весенним прозрачным воздухом. Люди забывали, что они на зоне, улыбались, аплодировали.

Через месяц ансамбль вернулся к обычному рабочему ритму. Музыканты радовались магазинам, гостиницам, цивилизации. А Валера потерял что-то важное. Будто его пение утратило смысл. Сперва ходил потерянно-мрачный, бездушно отрабатывая номера концертов, а потом страшно запил.

В этот раз Рафа махнул рукой, и артисты уехали без Ободзинского. Остался только Гольдберг, испугавшийся за Валеру. В какой-то момент тот «завязал», но завязал как-то странно. Просто не пошёл в очередной раз за бутылкой, а остался лежать на кровати, апатично уставившись в потолок. Гольдберг обрадовался:

– Хорошо, Валера! Это же хорошо, что ты понял. Надо прекращать!

– Да… Надо прекращать, – бесстрастно отзывался Ободзинский, продолжая лежать.

Он перестал спать и есть. Гольдберг пытался уговорить его, соблазнял гастролями, мечтами о Москве, кричал, что пора браться за ум. Только Валера продолжал лежать, уставившись куда-то, и повторял время от времени:

– Надо прекращать.

Как-то Гольдберг стал обсуждать отъезд, что, дескать, пора. Взгляд Валеры неожиданно стал осмысленным, внятным. Гольдберг обрадовался, зачастил доводами, стараясь удержать внимание друга, пока тот не уставился испуганно на что-то за спиной гитариста:

– Ты только не двигайся, – осипшим от тревоги голосом прохрипел Валера.

Гольдберга мороз пробрал по коже, он оглянулся и ничего не обнаружил. Валера смотрел странным блуждающим взглядом, словно видел что-то незримое. Подозрительно озирался, кого-то ловил, пытаясь ударить:

– Они бегают по кровати, забираются на плечи!

– Белая горячка! – в ужасе догадался Гольдберг. – Тебе же всего двадцать! Валера, что ты натворил!

Ободзинский не осознавал, как увозили в Кемерово, где кодировали от алкоголизма. Он боролся. Страшные серо-зеленые человечки похожие на бесенят пытались убить его. Они тащили в тамбур поезда, и он не мог сопротивляться. Кричали: «Прыгай!» И он послушно пытался открыть закрытую дверь. Валера кричал, просил связать его, спрятать от голосов, предъявляющих на него права и неотступно требующих смерти. «Наш! Наш! Цуна теперь наш!»

Вдруг голоса сделались мягкими, завлекающими. Подоспели космонавты. Стало хорошо, весело. Ему просто необходимо переговорить с ними! Они не приказывали, а манили, предлагая лететь вместе. Цуна собрался проскочить к ним, но тут послышались скребущие шаги. Спрятался. Эти вредные человечки никак не выпускали его из вида и, предательски хохоча, тыкали в него пальцем. Цуна скрылся от них в темном закутке на лестнице. Замерев, простоял так до тех пор, пока его не обнаружил персонал. Беглеца связали и положили под капельницу. Не имея возможности заставить умереть, голоса изводили. Их визги и крики сливались в какофонию, сводя с ума. И тогда Валера, закричал, умоляя сам не зная кого:

– Хватит!

Внезапно наступила тишина. Он не знал, сколько времени минуло, но, придя в себя, поразился: помнит все до деталей. И впервые искренне, честно заговорил с собой:

– Я хочу жить!

Алкоголизм в столь страшной и видимой форме, словно отделился от него. Перестал быть частью, стал внешним врагом. Было понятно: или он покончит с алкоголем, или тот покончит с ним.

– Доктор, что мне делать?

– Слышал что-нибудь об Антабусе?

– Автобус и Омнибус только знаю, – откликнулся шуткой Валера. И тут же посерьезнел. – Я на все готов, только помогите!

– Поможем. Это хорошее чешское средство. Позволяет справиться с алкоголизмом.

В день выписки доктор уже не шутил. Наоборот, говорил по-отцовски строго и серьёзно.

– Ты это запомнишь на всю жизнь. Такое не забывается, – он качнул головой. – Только совесть у нас гибкая, с ней всегда договориться можно.

Валера слушал озадаченно, он не понимал.

– И вот когда этот момент наступит, умрёшь.

– Да мне сказали уже… Хоть глоток выпью, умру.

– Ты умрёшь не потому, что выпьешь. Просто если с совестью договоришься, если придумаешь, почему тебе снова можно пить, второй раз остановиться гораздо сложнее.

– Запомню-запомню, – радостно кивал Валера.

В коридоре ждал Гольдберг с вещами, и чувство благодарности затопило его. Друг не бросил, не оставил в беде. Терпел слюнтяйство и хамство, таскал его на себе зимой вместе контрабасом, рискуя отморозить пальцы. А ведь для гитариста пальцы – это все! Хватит. Теперь он станет другим. Хотя бы ради друга.

Когда Валера радостно позвал Гольдберга в вагон-ресторан съесть по эскалопу, тот посмотрел с подозрением:

– Съесть по эскалопу и выпить по рюмашке?

– Нет, Лерчик! Только по эскалопу! А выпьем чаю с рафинадом, – засмеялся Валера, – честное гастролёрское!

Глава IX. Неожиданная встреча

1964

Валера вынырнул из кровати, будто кто его ужалил. Уже которую ночь он спал беспокойно. Бросил взгляд в окно и выругался. Вчерашняя мелкая морось превратилась в пушистые снежинки. Март месяц в холодном Иркутске! Зная, что снова заснуть не сможет, с досадой распахнул гардероб. От слишком резкого рывка дверца слетела с петель и придавила щиколотку.

– Вот же!.. – взвыл Валера. – Бардак, а не гостиница!

Отшвырнув ногой дверь, наскоро оделся и выбежал в холл.

– Администратора! Немедленно! – навис над испуганной девушкой в синем пиджаке.

Та только пришла на смену. Она суетливо протолкнула под стол сапоги, наклонившись, одной рукой стащила вязаные носки и, сунув ноги в туфли-лодочки, вскочила:

– Пожалуйста, не волнуйтесь! Мы сейчас все исправим! – и с искренней тревогой спросила. – А что случилось?

Валере было стыдно признаться, что раскричался из-за сломанной дверцы шкафа, и он замялся, еще больше раздражаясь:

– А вы идите и посмотрите!.. – и уже тише почти под нос пробормотал. – Что за свинское отношение к людям…

Через полчаса мастер Вадим чинил шкаф, а девушка-администратор стояла рядом и осуждающе косилась на артиста. Видно, торопилась, дел-то по горло, но оставлять нервного постояльца опасалась.

Чтобы сбежать от нарастающего чувства неловкости, Валера сделал вид, что спешит на репетицию в филармонию.

Музыканты явились вовремя, радостные и разговорчивые, что снова задело Валеру, просидевшего в студии больше часа.

– Как на улице-то хорошо. Валер, только глянь в окно! – радовался Гольдберг.

– Нагляделся уже, – хмурился Валера. – Почему так поздно? Жду вас битый час…

Гольдберг в недоумении взглянул на часы, а потом посмотрел куда-то за спину. Это заставило Валеру обернуться. Володя убрал палец, характерным жестом стучавший по шее, и уронил авоську под стол. При этом раздался предательский перезвон бутылок.

– Бухать собрались? А меня в курс не ставите?

– Ты ж в завязке, – напомнил Миля.

Кровь хлынула в голову. Казалось, весь мир предал его.

– Меня, значит, чуть работы не лишили. А вам всё можно?

– Вале-е-ерик! – попытался сгладить степист Володька Ефименко. – Восьмое марта… Чего ты?

Даже на репетицию вырядился, как на праздник! Худой, высокий, длинноволосый. Володька стоял в белом пиджаке с камнями, в белой рубахе и в лакированных с набитыми на мыски железными пластинками ботинках. Злость накатывала волна за волной, а Володька будто не видел, продолжая что-то там говорить:

– Чего ты, как принцесса? Летом ко мне в Херсон приедешь. В море пойдём на моей яхте.

– Как принцесса? На твоей, значит, яхте?

Ребята удивлённо глядели на Валеру. Он вплотную подошёл к степисту. Глаза негодующе сверкали.

–Валер, не кипятись… – почувствовал настроение Ободзинского и Володя, но тот не слушал. Развернулся и ударил наотмашь коротким хуком в челюсть. Степиста повело, он пошатнулся и начал оседать. Кто-то из музыкантов попытался поймать, но не успел, и Володя неловко распластался на пыльном паркете прямо в своём сверкающе-белом одеянии.

– Совсем охренел, мать твою?!

– Володь, давай помогу, – подбежал Миля, но Володя отдернул руку.

– Нарисовался тут! Морали читает! Давно ли ты сам эфиры срывал? – он с досадой оглядел ребят. – Чуть без штанов не остались из-за него.

– Дыши носом, а то все пломбы выпадут! – огрызнулся Валера. – Тебя бросали подыхать в одиночестве? В неизвестном городе? Без копейки?!

Валера рванул дверь на себя и выскочил в коридор.

–Ты чего, Валер? Сам не свой, – нагнал его Гольдберг в коридоре. – Кто тебя бросал? Я же с тобой был. И денег нам оставили.

– От меня за такое избавились, – игнорировал доводы рассудка Валера, – сбросили ненужный балласт, поехали гастролировать дальше.

Краснея от негодования, он заходил по коридору:

–А я в психушке валялся. Ни одна сволочь не приходила. Даже последнего бомжа навещали.

–А если серьезно? – Гольдберг смотрел в упор. Ободзинский опомнился. Как раз Гольдберг и приходил к нему. Валера отвернулся, но остановиться не мог: не то оправдывался, не то обвинял.

–Мной пользуются! Нашли инструмент для зарабатывания денег. И пользуются!

Гольдберг прищурился:

– То есть ты такой один талантливый и несчастный? А мы кто? Обслуживающий персонал?

Видно, что достучался до Валеры, тот стал искать аргументы:

– Да ведь время идет! А мы все шатаемся из провинции в провинцию. Так о нас не узнают. Никто Москву на блюдечке не принесёт.

– Тем, кто срывает прямые эфиры, ничего на блюдечке не приносят! А ты не думал, что это и мог быть наш шанс? Который ты!.. – ткнул пальцем в грудь Гольдберг, – ты! У нас украл…

Валере стало не по себе. Обычно Гольдберг успокаивал его, утешал, всегда оставался на его, Ободзинского, стороне! Сейчас же взгляд стал чужим, отстраненно-осуждающим:

– А может?.. Может, ты просто повод ищешь?.. – словно не мысли прочитал, а сковырнул корочку и обнажил суть гитарист. – Выпить хочется до дрожи в коленках?!

– Может, и хочется! – закричал Валера, – Только… а не надо лезть в душу!

Сбежав по ступенькам, нарочно хлопнул дверью. Он испугался. После того, как Гольдберг озвучил потаённое, выпить захотелось особенно нестерпимо. Быстрым шагом двинулся на улицу Ленина. Старые здания с отвалившейся штукатуркой, вывески магазинов, всё вокруг кричало, что в этом мире никто и никому не нужен.

Дворники яростно махали широкими железными лопатами, но всё равно никак не могли расчистить насыпавший за ночь снег. Возле заметённого, но искрящегося на солнце, монумента вождю мирового пролетариата, Валера почувствовал, что снег набился в ботинки, и остановился выгрести его оттуда.

Вдруг вздрогнул: показалось, кто-то истошно захрипел прямо над самым ухом. Да так неприятно и отвратительно, что Валера поморщился и изумлённо посмотрел в сторону. На ледяном постаменте сидел человек в выцветшей телогрейке и растянутых трениках. Его лицо было красным и обветренным, лоб разодран, на скуле ссадина. Всклоченный забулдыга хрипел, точно издыхающий зверь, и никак не мог откашляться. Валера приостановился. Сидит человек в центре города, а никому дела нет. Проходят брезгливо мимо. Помрёт, никто и не заметит…

Понимающе кивнув, Валера порылся в карманах и протянул мужику немного мелочи. Тот дыхнул таким перегаром, что Валера отшатнулся, но сразу же себя одёрнул. Нельзя! Если неприкаянные будут шарахаться друг от друга, как выжить? Валера расчувствовался. Словно увидел в пьянчуге себя: одинокого, ненужного. Оба изгои в этом несправедливом мире.

–Ах, вот ты где, остолоп безмозглый, – вдруг подскочила к пьянице краснощёкая дородная тётка в длинном овечьем тулупе и принялась громко и визгливо голосить:

– Я весь город с утра оббегала, все больницы и вытрезвители обзвонила. Жить надоело?

Тётка схватила мужика за шиворот и привычным рывком поставила на ноги. Тот покорился, робко запричитав что-то нежное, виноватое, но от Валеры не ускользнуло его заметно повеселевшее выражение лица.

– Нюрочка, да я чуть-чуть… чессс слово…

Валера, словно получил под дых. Этот пьянчуга предал его, ловко обманул, сыграл на чувствах! А больше всего мучила зависть. Даже вот такой, тот кому-то нужен. О нём беспокоятся, ищут, заботятся. Шапка серая, вручную связана, коленки на трениках заштопаны.

Он вытер слёзы, навернувшиеся то ли от мороза, то ли от досады. Выпить захотелось сильнее. Прав Гольдберг, прав. Только Ободзинский не сдаётся! Он будущая звезда! Ещё прославится на весь мир, и тогда они все пожалеют, что не ценили, не понимали. Почуяв, что спасительная злость вот-вот снова перейдёт в опасную жалость, он зашагал в филармонию, стараясь удержать волну задора. Да! Сейчас пойдет на концерт, и заставит трепетать сердца, рыдать от восторга!

К первому отделению он накрутил себя, как ковбой перед родео. Чтобы чуть отвлечься, прислушался к шёпоту своих парней.

– Глянь! Глянь, какая герла сидит!

– Раскосая, – прищелкнул языком Гольдберг. – Как восточная принцесса.

Валера протиснулся вперёд и поискал глазами ту, о которой говорили. И мир стал другим. Каким не хотелось ни с кем делиться. Валера намеренно обошёл кулисы, чтобы не глазеть из толпы, где стал бы одним из многих. Приподняв тяжёлую портьеру, он смотрел на кудрявые локоны, убранные в банты. Живая, румяная девушка что-то восторженно шептала на ухо подруге и иногда мягко смеялась, выслушав ответ.

– Сейчас на сцену выйдет будущая звезда вокала.., – Валера услышал, как объявляли его выход.

Отделение открывалось песней Битлз «She loves you», где он не только пел, но и играл на контрабасе. В элегантном черном костюме, легкой походкой сперва прошёл к микрофону. Прицелился взглядом, выцепив девушку из толпы, и поздоровался, словно никого кроме них в зале и не было. Она распрямилась, будто почувствовала то же самое.

Валера подошёл к контрабасу, задержался на несколько мгновений и мягко, почти любовно обхватил гриф.

– «She loves you, yeah, yeah, yeah!»

Струны нетерпеливо гудели, а тонкие и гибкие пальцы летали по ним, словно то был не контрабас, а страстная женщина, из чьей груди музыкант вырывал низкие протяжные стоны. Зал замер, не зная, что завораживает больше: пение Ободзинского, или то, как он играет на контрабасе. Сорвалось в воздух и мягко осело «ля».

Следующей шла «Ямайка». Валера закрыл глаза, под тонкой кожей заходили мышцы. Он должен произвести фурор! Руки летали стремительно, не давая перевести дух ни зрителю, ни инструменту. И как только музыка смолкла, раздался оглушительный взрыв рукоплесканий. Кричали «браво», «бис», не желали отпускать, долго аплодируя перед давно опущенным занавесом.

Валера на крики «бис» не вышел. Он смотрел, спрятавшись за сценой, во второй ряд, где та темноволосая девушка поднялась и медленной походкой направилась между рядами. Зачем выступать на «бис», если она уходит? Он бросился следом.

Гольдберг стоял в коридоре возле гримерки:

– Валер! Ты был великолепен! Это такой сеанс!

Однако мысли о славе, стремлении кому-то и что-то доказать, так терзавшие перед концертом, куда-то выветрились. Ободзинского интересовало совсем другое:

– Слушай, а танцы сегодня будут?

– Танцы? – удивлённо переспросил Гольдберг. – При чем тут танцы?

Потом, увидев, как помчался в сторону раздевалок Валера, понимающе хмыкнул и прокричал вслед:

– Будут! Будут танцы!

Валера пытался просочиться сквозь толпу, не упуская взглядом стройную девичью фигуру. Однако его останавливали зрители. Приходилось здороваться, принимать восхищение и благодарить за комплименты.

Переживая, что она уже ушла, Валера озирался по сторонам у раздевалок. Наконец, облегчённо вздохнул, увидев освещённое зеркало, в котором отражались изящные тонкие пальцы поправляющие тёмную чёлку. Девушка переговаривалась с подругой, обнимавшей её за плечи. Решительно шагнув к ним, Валера замер. Невысокий парень с противной родинкой на щеке забрал у подруг пальто и отправился в гардероб сдавать. Когда тот вернулся и по-хозяйски положил номерки в сумочку блондинки, Валера расслабился. И парень, и даже его родинка вдруг стали совершенно обычными. Не то, что эти брови дугами и лицо залившееся румянцем в ответ на приглашение:

– Разрешите танцевать с вами весь вечер?

– Одного танца не достаточно? – засмеялась она.

– Даже танцевального вечера недостаточно!

Валера, бережно обхватив ее талию, смотрел на локоны, курчавившиеся мелким бесом. Хотелось зарыться в них, поцеловать венку на тонкой шее, скользить мягкими пальцами по бедру. Магнетический ритм «Moon River» окунал в яркие и тягучие образы, от которых мутилось в голове. Казалось, что и Неля, теперь он знал её имя, чувствовала то же самое. Потому что, когда забывшись, налетели на пару, танцевавшую рядом, и губы нечаянно мазнули по горячей девичьей щеке, Неля не отстранилась.

Он торопливо извинился перед парой и крепче прижал девушку к себе:

– Мы увидимся завтра?

Она словно задумалась, бросив быстрый взгляд из-под ресниц, проверяя власть над мужчиной, застывшим в ожидании ответа, и кивнула:

– Могу показать тебе город.

В гостиницу Валера отправился пешком. Он чувствовал себя экзальтированным безумцем. И эти чувства не хотел делить ни с кем. Не хотел отвечать на вопросы о том, какова она, что у них было и что ещё будет. Вместо этого распахивал ворот пальто, чтобы вдохнуть Нелин запах, оставшийся на рубашке, вспоминал краснеющие смущённые щеки, смеющиеся угольки глаз. Было так хорошо и волнительно. Он снова любил мир, людей и даже степиста Володьку, который сидел в фойе парадного входа гостиницы и мрачно цедил пиво.

– Вов! – позвал он его.

– Да иди ты, к Бениной маме!

Степист даже не взглянул в его сторону, но Валера не отступал:

– Извини меня. Я берега попутал сегодня.

– Да ты! – замахнулся с досадой Володя и опустил руку. – Чуть зубы последние не выбил…

– Ну не гневайся на меня… А? – лукаво заглянул в глаза Валера. – Прости дурака.

И, ещё силясь сохранить оскорбленную мину, Володя махнул рукой:

– Умеешь подластиться.

А Валере стало ещё счастливее на душе. И теперь то, что музыканты отправлялись в ресторан без него, унося с собой бутылки коньяка в авоське, не огорчало. Напротив, он радовался, что может уединиться. В номере остановился у зеркала и долго смотрел на отражение, улыбаясь сам себе:

– И, правда, как дурак!

Не хотелось спать, не хотелось, чтобы наступало завтра. Он нюхал рубашку, пропитавшуюся её духами, смотрел в тёмное окно, прислушиваясь к звукам улицы. Потом распахнул рамы, впустив в комнату запахи талой воды, ветра и обещаний. С ними в комнату ворвалась жизнь, и он подумал, что теперь знает, как пахнет весна.

Глава X. Туманная Ангара

1964

Цуна так боялся проспать, что поднялся раньше, чем следовало. Наручные часы, лежавшие на тумбочке, показывали начало восьмого, хотя заснул он только под утро. Попробовал снова закрыть глаза и вздремнуть, но вспомнил о предстоящей встрече и улыбнулся. Не в силах лежать, пошёл в ванную.

– Куда это ты намылился, Валерик? – удивился Гольдберг, увидев соседа крутившегося перед зеркалом, примерявшего одну рубашку за другой.

– Может, и никуда. Может, мы сюда придём.

– Вчерашняя красотка?! Да?

– Всё может быть, – о чём-то своём думал Валера, мечтательно улыбаясь. – В общем, на улице холодно. Так что не приходи сегодня. Погуляй где-нибудь.

– Испортили тебя женщины, – заворчал Гольдберг, – думаешь, что каждая к тебе в номер побежит.

– Естественно, – чётко проговорил Валера. – Посмотри на это породистое, молодое и гибкое тело!

– Породистое? Тоже мне… Джульбарс.

Несмотря на браваду, Валера волновался. Насилу дождавшись назначенного времени, без четверти двенадцать он стоял перед жёлтым одноэтажным зданием филармонии, делая вид, что разглядывает афиши. Украдкой бросал взгляды по сторонам, выискивая в толпе, и все больше хмурился. Неужели не придёт? Когда стрелки остановились на двенадцати, отчаялся: не придёт.

Он увидел её издалека, шагающую со стороны ТЮЗа.

Как лучше подойти? Взять учтиво под руку, представиться галантным молодым человеком, или напротив, вести себя запросто? Облокотившись на лавку, с едва заметным прищуром он следил, как она приближается: в легком коротком пальто, в черной юбке и в полусапожках на каблуках, Неля цокала по обледенелому асфальту, словно танцевала.

Не дойдя до Валеры двух шагов, она поскользнулась и испуганно вскрикнула. Когда он подхватил ее, окунувшись в терпкий запах духов и тепло раскрасневшихся щёк, мысли улетучились, и осталась только одна, шальная: поцеловать! Уголки губ, приподнялись, как взмах крыльев… Неля словно догадалась, ужалила взглядом. Смутилась и отстранилась.

– Здравствуй, – поспешил переиграть Валера. И выбрав галантный вариант, предложил руку.

– Привет, – ответила Неля, но улыбнулись лишь губы.

Они двинулись в неизвестном Валере направлении. То, как отстранённо держалась Неля, задело. Словно и не было ничего вчера вечером. Почувствовав, что пауза затянулась, она пояснила:

– Мы идём на набережную. Там вся молодёжь собирается.

Валера кивнул, стараясь выглядеть расслабленным, будто все идёт, как надо. Неля же заговорила по-книжному, как заправский экскурсовод:

– Иркутск был отстроен в семнадцатом веке при Алексее Михайловиче. Правда, после пожара пострадал. Так что эти здания не семнадцатого века, а более поздние.

– Из-за чего пожар?

– Жара, наверное, – пожала плечами и достала из сумочки белый шарф. Валера хотел помочь, но она снова отстранилась, будто подозревая, что это лишь повод обнять. – Постройки деревянные. Один дом вспыхнет и всё. Пиши пропало! Терема красоты неописуемой были, резные, как игрушечные.

– Откуда знаешь? – чуть поддел Валера, чтобы разрядить обстановку, но Неля обиделась.

– Знаю. Некоторые здания сохранились! И реконструкции есть в краеведческом музее!

– Я пошутил. Прости, – улыбка Валеры была искренней, и Неля смягчилась.

– Потом строили уже только каменные особняки. Город красивый, богатый, много купцов. Дома, как настоящие замки!

– И, правда, очень красивый город! – соглашался Валера, глядя в тёмные глаза, в которых отражалась набережная, на брови словно с обложки журнала. И на сердце теплело. Показное у неё равнодушие! Наверное, всё утро брови рисовала, а, значит, готовилась, волновалась!

Молочный туман стелился над водой, и Ангарский мост тонул в нём, словно призрак. Зелёные воды Ангары усеяны лодками и парусниками, а под деревьями на берегу виднелись рыбаки с раскинутыми сетями и удочками.

– Это самое красивое место в городе. Ангару зовут у нас бешеной рекой, – продолжала рассказывать Неля. Валере нравилось думать, что она тоже волнуется, а потому пытается скрыть это за строгой лекцией. Интересно, кем работает? На бухгалтера не похожа. И явно не юрист. Учится на историческом? Или… учительница?

– Чем занимаешься? – невольно прервал он рассказ об Ангаре.

– Инъяз. Я сюда из Свердловска приехала поступать. Дядя хорошо натаскал, так что экзамены на одни пятерки сдала, – с гордостью и немного скороговоркой выпалила в ответ. – Он у меня очень умный, подполковник.

Она хвалилась достижениями, и Валера понял, что Неля старается понравиться ему. Это наполнило сердце нежностью. Захотелось расцеловать и подведённые бровки, и смущённые щёки.

– А дальше что делать будешь?

– Переводчиком устроюсь. До этого училась на педагогическом, потом на юриста. Всё бросила. – Она чуть смущённо потупилась, видимо ждала, что сам о себе расскажет, – а ты? Будешь ездить по городам с гастролями?

– Такая у артистов доля, – наигранно вздохнул Валера. А чтобы добавить солидности и веса жизненным планам, добавил. – В Москву собираюсь. Без Москвы карьеры не сделать.

– В Москву? – разочарованно протянула Неля. И словно поставила точку на легкомысленном мечтателе Ободзинском. – Туда нереально пробиться.

– Не веришь в меня? – лукаво улыбнулся Валера, но внутри все замерло.

Неля почувствовала, что здесь нельзя отшутиться. Её ответ важен. Она пристально посмотрела в широко распахнутые ждущие глаза и прошептала:

– Верю.

И сразу же день из сумрачного стал солнечным.

– Расскажи о себе, – попросил Валера.

– Да что там рассказывать? От родителей сбежала, – засмеялась Неля, – живу с дядей и тётей.

– И от меня сбежишь? – заглядывая в глаза, флиртовал он.

Она вспыхнула и не ответила.

– Знаешь легенду об Ангаре?

Валера кивнул, но думал лишь о том, как ненароком обнять её, придвинуться ближе.

– Когда-то жил на свете сильный и могучий богатырь. Байкал. Все маленькие и большие реки находились у него в услужении. И была у него красавица дочь.

– Ангара?

– Да, – наклонила голову Неля. – Он так любил её, что не мог представить себе разлуки с дочерью. Однажды она прослышала о прекрасном, сильном молодце Енисее и захотела взглянуть на него. Байкал воспротивился. Тогда своенравная Ангара, усыпив отца, ночью сбежала из дому.

– Это про нас. Ты сбежала от родителей, чтобы найти меня, – тихо добавил Валера и, опустив руку, нащупал замёрзшие пальцы. С нежностью прижал к губам. – Ты моя Ангара!

Неля не шевелилась. Смотрела испытующе, чуть исподлобья. И словно приняв решение, неспешно убрала руку. Валера нахмурился. Он привык, что женщины сами бросаются на шею. Но эта не реагировала на знаки внимания. Сказать, что равнодушна, не мог. Зачем тогда гуляла с ним, рассказывала о себе, о городе? Разочаровалась? Дурачит? Это отталкивало и разжигало одновременно. Неля стала говорить о чём-то, чтобы сгладить неловкость. Вопросов не задавала, говорила сама, а потому не замечала, что Валера внимательно смотрит на неё, но не слушает.

Со стороны блёклого обветшалого собора Богоявления донёсся запах горячего хлеба. Пошёл лёгкий, пушистый снег. Это словно включило звук, и Валера понял: Неля вдохновенно читает стихи. Сперва Евтушенко. Потом Вознесенского, Ахмадулину, которых слушала в поэтическом кружке Свердловска. Рассказывала про приезд Роберта Рождественского. А под конец и вовсе исполнила песню Эдиты Пьехи «Каролинка». Неля копировала певицу низким голоском, выходило забавно.

– Пожла Каролинка до Гоголина, – упиралась она кулачками в бёдра и пританцовывала пяткой.

Валера рассмеялся:

– Да ты тоже артистка! Зачем тебе этот каторжный Иркутск?

– Каторжный? Ты бы понимал смысл этого слова! – вдруг вдохновенно возразила она.

– Лучшие люди России были здесь в ссылках! Радищев провёл два месяца! Ты читал его «Путешествие…»?

Неожиданный вопрос смутил. К счастью, она не стала ждать ответа.

– «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою – и узрел, что бедствия человека происходят от человека!» – увлечённо процитировала наизусть.

– Не поспоришь. «Дер кнайкер шнайдер нодл гейт», – согласился Валера, ловко ввернув строчку еврейской песни о бедном портном, – Все наши беды в нас самих.

Неля взглянула заинтересованно, а Валера поспешил откашляться, чтобы скрыть улыбку. Рядом с ней хотелось казаться образованным и начитанным.

– А в центре жили декабристы, – уже спокойнее продолжала девушка. – Даже есть переулок Волконских и Трубецких. Волконская много писала. Про каторгу и мужчин, что днём и ночью в кандалах.

– А я как-то выступал на зонах. Отправили по работе. Бывали и в поселениях. Где заключённые с семьями живут.

– Это хорошо, когда есть возможность жить семьями, – эмоционально перебила она снова, – у декабристок этого не было! Они виделись с мужьями раз или два в неделю. Всего на час! Удивительные женщины! Всё бросили: богатство, положение в обществе, родных, даже детей! Ушли за тысячи вёрст за любимыми.

– Меня тоже бросили, – признался Валера. – Когда я только родился. Мама ушла за отцом на фронт. Прямо, как декабристка!

В тоне Валеры не было того романтического, экзальтированного настроя, что только что звучал в высказываниях Нели. Это отрезвило девушку:

– И что с тобой стало?

– Живой, как видишь. А вообще мог и не выжить. Город оккупировали. Один немец чуть не пристрелил за кусок колбасы.

Неля растеряла вдруг весь пыл, с которым рассуждала о декабристках, и на Валеру смотрела простая девушка, искренне переживающая за него.

– А родители?

– Встретились. С орденами вернулись. Когда мне почти четыре стукнуло.

– Обижаешься?

– Нет. Это война. Да и… жена должна быть с мужем, иначе, какая это жена.

Валера помолчал и добавил:

– А ты бы поехала? Бегать к тюремному частоколу в сорокаградусный мороз? И все для того, чтоб пообщаться с преступником?

Он спрашивал серьёзно, без кокетства. И Неля откликнулась.

– Если б любила… Поехала. – Ответила с оговоркой.

Если б любила… Валера попытался пошутить, чтобы добиться какого-то признания:

– Мне бы декабристка не помешала. Чтоб ездила за мной по городам и весям.

Неля не отзывалась, молча куталась в пальто.

– Замерзла совсем, – пользуясь ситуацией, Валера приобнял девушку, чтобы согреть. Она не вырвалась, но напряжённо замерла. – Давай пообедаем?

Быстрым шагом повёл девушку в ресторан гостиницы «Центральная», где снимал номер.

– Так, – он вальяжно откинулся на спинку стула и сделал заказ, – борщ, жаркое и стакан минералки.

–Мне ничего не надо, – поспешила пресечь вопрос Валеры Неля. Она смотрела чуть испуганно, словно готовилась удрать.

– Бокал коньяка и шоколадку, – не отрывая плутоватый взгляд от Нели, попросил Валера официантку.

Неля сидела на краешке стула, раскрасневшаяся и насупившаяся, словно на что-то обиделась. Когда принесли обед, Валера принялся за еду с нарочитым аппетитом, словно не замечая витавшего в воздухе напряжения. Неля тоже демонстративно отодвинула бокал коньяка и попросила воды. Отмалчивалась, краснела, смотрела по сторонам.

В Валере вдруг зажёгся какой-то охотничий азарт. Захотелось обязательно затащить девушку в номер. Просто проверить, пойдёт она с ним или нет?

– Поможешь отнести другу обед? Я возьму поднос, а ты фрукты.

Она посмотрела на него, как кролик на удава, и через силу кивнула. В этот миг Валере стало её жаль: захотелось извиниться, что-то исправить. Однако волнение и страх, с которым девушка смотрела на него, прижимаясь к стенке лифта и отгораживаясь тарелкой с фруктами, будоражили. Валера чувствовал себя рядом с ней сильным матёрым хищником, тем, кто охотится, а не тем, кто оберегает и защищает. И совершенно искреннее чувство, будто всю жизнь он ждал и любил именно её, вдруг вылилось в слова, прозвучавшие растерянно, неубедительно:

– Я влюбился в тебя, как только из-за кулис увидел.

Неля помрачнела и посмотрела с недоверием. Это разозлило. Он целый день перед ней скачет, а она нос задирает и шарахается?! Почему не скажет напрямую, что он ей не нравится? А если не нравится, почему идёт за ним в номер, как покорная овечка?

В номер Неля не вошла. Испуганно протянула фрукты и отшатнулась назад в коридор.

– Я сейчас. Переоденусь, – закрыл дверь перед ней Валера.

Сел на кровать и словно очнулся. Наваждение схлынуло. Зачем устроил всё это? Привык, что женщины сами к нему бегут? Хотел пустить пыль в глаза рестораном? Доказать Гольдбергу, что Неля такая же, как все? А ведь совершенно не хочется, чтобы она была, как все! Эта мысль отрезвила, в коридор он вышел с безмятежным выражением лица, стараясь исправить то, что можно исправить.

– Давай провожу тебя? А то перед выступлением мне нужно отдохнуть немного, ладно?

Неля кивнула, словно обессилела, и Валере подумалось, что она растеряна намного больше, чем он сам. Это за ним женщины с утра до вечера бегают, а для неё, может, всё впервые. Вот и теряется, не знает, как себя вести и что говорить. А он злится, выдумывает себе что-то.

– Я надеюсь, – он решил выдержать паузу, чтобы слова прозвучали значимо, – ты придёшь сегодня вечером?

Как раз в этот момент она увидела автобус и побежала. Валера растерялся: повторить, догнать, кричать вслед? И тут из автобусного окошка замахала девичья рука, и Неля крикнула:

– Приду!

Всё-таки услышала! Валера радостно проводил глазами автобус, а потом бодрым шагом пошёл к кинотеатру «Художественный», возле которого видел букинистический киоск. Распахнув дверь в магазинчик, он спросил:

– А у вас есть «Путешествие из Петербурга в Москву?»

Глава XI. Исповедь

1964

Вернувшись в номер, Цуна лег на кровать и открыл книгу Радищева. Однако строчки проплывали мимо сознания.

Да что он вообще знает о ней? Может, этот парень с родинкой вовсе не парень подруги, а, к примеру, брат. И Неля его любит, а танцевать пошла, чтобы привлечь внимание. Вот, смотри, дурачок, я тут с артистом танцую. «А на свидание тоже ради внимания пошла?» – словно возражал сам себе Валера. На свидание пришла из вежливости. Обещала город показать? Показала. И адьё!

 Дверь номера отворилась и в нее просунулась голова Валерика Гольдберга.

– Можно? – шепнул тот, спрашивая глазами.

– Входи, Валерик, тут нет никого, – Цуна лежал, высоко опираясь головой на подушки, с открытой по-прежнему на первой странице книгой.

– Чё это у тебя? – прищурился Гольдберг на книгу.

– Да, ничего. – Валера поспешил убрать Радищева в тумбочку.

– Ну, здрасьте. Так, я не понял. А где твоя новая пассия? Ты сюда книжки, что ли, приехал почитать?

– Я ее уже проводил.

– Что? Уже? Ну, ты шустёр! – пошутил гитарист.

– Да мы по Ангаре прогулялись, – сухо замял тему Валера.

– Ой, это ты бабушке расскажешь!

– Да я серьёзно!

– И шо? На фига я, как дурак, полдня под окнами гостиницы на пешкарусе ездил?

Валера вдруг повернулся и лихорадочно выпалил все сомнения разом:

– Ты знаешь, кажется, я ей до лампочки. Ну, вот кто я такой? Нищий артист с семью классами образования? Что я могу вообще, кроме пения? Даже гвоздь ей в доме прибить не сумею!

– Я тебя умоляю, Валерик! Ну, строит она из себя недотрогу. Как пить дать, играет. Ты же не просто артист. Такого больше и нет, никого. Лучший!

– Ты не понимаешь! – Валера вскочил и нервно зашагал по комнате. – Она из образованной семьи. У неё дядя подполковник! В трёх институтах училась. А я? – Валера вдруг представил лицо Нели, когда она узнает куда более страшные вещи он нём. – А я алкаш, который лечился в психушке!

Он деланно засмеялся, но внутри ощутил холодок от одной мысли о том, как Неля бросает его:

– Представляешь себе такой букет?

– Ну, мы ей этого не скажем. Так ведь? – подмигнул Гольдберг. – Да и было это сто лет назад. Зачем девочке знать?

 А вечером был концерт. Валеру бросало из одной крайности в другую. То, увидев Нелю среди зрителей, он самодовольно думал, что никуда она не денется. Вон как поедает его глазами. То внезапно впадал в сомнения : а вдруг она просто пришла на концерт, не к нему – Валере, а к певцу Ободзинскому?

Когда выступление окончилось, и взволнованные посетители покидали места, Неля заоглядывалась по сторонам. Валера заметил её беспокойство и облегчённо вздохнул. Всё-таки ждёт, ищет!

Он подался вперёд, приподнял занавес и приглашающе махнул рукой. Постояв некоторое время в нерешительности, девушка направилась к сцене. Подойдя ближе, радостно вспыхнула. Валера ликовал. Когда Неля поднялась по лесенке и нырнула за штору, он не дал ей опомниться. Притянул к себе и, крепко сжав запястья, поцеловал. Ему нужно было понять, нравится ли он ей. Неля не противилась. Даже напротив, страстно ответила, будто тоже терзалась сомненьями и ждала этого поцелуя, чтобы расставить все точки.

– Пойдешь со мной на банкет?

И когда Неля закивала, поцеловал еще раз.

Казалось, ещё недавно он с раздражением думал о предстоящем торжестве в честь восьмого марта. Теперь же спешил в ТЮЗ вместе с девушкой. Влюблённые, они плыли по запорошенным улицам, и снег весело скрипел под ногами.

– Как же красиво! – Неля остановилась возле уличного фонаря, вкруг которого роились снежинки, и подставила лицо навстречу розовому небу. Снег сыпался крупными хлопьями, и ярко освещённые серебристые деревья делали улицы сказочными. Светились окна зданий, в каждом кипела жизнь, и настроение становилось волшебно-предновогодним.

 Валера прислонился головой к фонарному столбу, огляделся. А потом и вовсе, глупо улыбаясь, плюхнулся в коротком пальто прямо в сугроб. Хотелось поздравлять всех проходивших мимо женщин, и чтобы все вокруг были счастливы.

– Ваш Иркутск – просто заколдованный город!

– Почему? – удивлённо и весело спросила Неля.

– А ты не знаешь? – дождавшись, когда она кивнёт головой, обвёл руками улицу. – Март месяц! Март!

– Точно! А у нас Новый год!

– Садись рядом! – похлопал он ладонями по снегу.

– На тротуар? – засмеялась Неля, часто моргая слипшимися мокрыми ресницами.

– Последний раз живём. Хотя? Здесь время не движется. Все равно, садись, – упрашивал Валера, а она только топала ногами от холода и игриво качала головой.

– На тротуаре сидят только бомжи и алкоголики!

– Ну, они тоже люди, – неуверенно поспорил Валера. И как они свернули на опасную тему?

– Какие же они люди? – категорично отрезала Неля. – Слабые неудачники. Не работают, ничего не делают, только балдеют, да пьют целыми днями.

Каждая фраза казалась камнем, брошенным точно в него. Ощущение праздника мгновенно ушло. Неля поучительно говорила что-то ещё, но Валера лишь старательно улыбался, чтобы не догадалась, как ранят эти слова.

– А чтобы ты сделала, окажись я алкоголиком?

– Ты? Да никогда! – она звонко рассмеялась, но Валера не отступал.

– А ты представь на минутку. Бросила бы меня?

Неля не стала всерьёз обдумывать ответ.

– Если бы ты был алкоголиком, то лежал под забором, а не пел в концертных залах. И мы никогда бы не встретились.

–Не скажи. Музыканты. Там же через одного – пьяницы.

– Да зачем мне об этом думать? Ты же не пьяница, – доверчиво посмотрела на него девушка.

Валера молчал, вглядываясь в её лицо. Вот он момент истины. Именно сейчас так легко признаться. Не нужно никаких вступительных фраз, подготовительных речей. Да и Нелино «ты же не пьяница» звучит почти, как вопрос. Признаться сейчас? Признаться?!

– Нет, – прикрыв глаза, он помотал головой. – Бежим!

Отряхиваясь и держась за руки, они бросились к театру. Неля то и дело скользила каблуками по дороге и вскрикивала одновременно весело и испуганно. Знала, что Валера не даст упасть. Через несколько минут запыхавшиеся, вбежали в здание. В раздевалке не было ни души.

 Неля присела на красную бархатную лавочку снять сапоги. И Валера неожиданно встал перед ней на одно колено и горячо прошептал, заглядывая в глаза:

–Самое почётное место мужчины, знаешь где?

–Где? – подыграла Неля.

–У ног любимой женщины!

Он поцеловал её, но не встал, а продолжал пристально смотреть, шепча про себя:

«Я алкоголик. В завязке. Два года назад лежал в психушке».

На миг показалось, что он всё-таки сказал это. Даже почувствовал пощёчину на щеке. Но нет. Показалось. Неля смотрела всё так же радостно и влюблённо. Он аккуратно расстегнул молнии на новеньких демисезонных сапожках, дождался, пока наденет «лодочки», встал и подал руку. Не скажу. Не поймёт. Зачем всё портить? Просто уеду через два дня. Пусть всё идёт, как идёт.

 Выйдя из гардеробной, вошли в просторный зал с колоннами и большими окнами. Со светлых стен глядели фотографии актёров, по периметру стояли мягкие лавочки. Обычно по субботам здесь проходили танцы, но сегодня накрыты столы. Есть не хотелось. Они выпили по стакану «ситро» и пошли танцевать.

«Говорят, не повезёт, если чёрный кот дорогу перейдёт», – неловко крутили пятками и носками гости, пробуя на вкус первый советский твист. Валера же танцевал уверенно и артистично, точно попадая в жёсткий ритм и выдавая эпатажные пируэты.

Неля с восхищением смотрела на него, позволяя вести. Даже этим восхищением не хотелось делиться. Он наскоро поздоровался со знакомыми, представив Нелю, и быстро увёл несопротивляющуюся девушку в небольшой и уютный зрительный зал.

Представление давно закончилось, и свет погас, поэтому Валера оставил входную дверь приотворенной. Они прошли в зал, ступая по мягкому ковру, и сели неподалеку от дверей. Тусклый свет из дверного проема стелился по стенам, высвечивая кресла, на которых они сидели, и небольшой участок прохода между рядами, который внезапно обрывался и где-то в центре зала исчезал во мраке. Валере нравилось, что он может видеть Нелино лицо. Он обнял её, и под приглушенное звучание музыки они начали целоваться. Сперва медленно и несмело, потом всё более пылко и страстно.

–Я хочу целовать тебя всю, – горячо шептал Валера, – всю тебя любить.

Сейчас он не боялся её смутить, шокировать или испугать. Он знал наверняка, она тоже влюблена. Только… в кого? В него ли? В Валеру? Или в певца Ободзинского? Дурацкие мысли. Не думать! Забыть! Забыть!

–Я говорил тебе, что ты самая красивая? – он обхватил её голову ладонями, целуя щёки. Ему будто не хватало близости. И, чем сильнее хотелось не думать, тем жарче целовал.

– Валера, Валера, сюда же войти могут, – она пыталась сопротивляться накрывшей её лавине Валериных чувств, – Давай хотя бы сядем там, где не падает свет!

– Наплевать! Забудь обо всём. Есть только мы.

– Ты сумасшедший. Сумасшедший, но очень хороший, – засмеялась Неля. – Какой же ты хороший, Валера.

– Я не хороший, – вдруг рассердился он, отшатнувшись.

Неля растерянно улыбнулась, подумав, что Валера так напрашивается на комплименты:

–Ну, почему же, хороший. Лучший, – попыталась отшутиться. Однако он отстранил её. Валера хотел, чтобы она поняла. Всё, что он скажет сейчас, вовсе не шутка и не игра. Он видел, что она сердцем уловила какую-то беду, что глаза наполняются тоскливым испугом. И ожиданием.

–Я недавно из психушки, – выпалил, наконец, и осёкся.

Маленькие пальцы сдавили его ладонь. Неля молчала, и он не понимал, что же теперь делать.

– Я алкоголик, – забил следующий гвоздь, – допился до белой горячки.

Она вновь не ответила.

– За пьянки меня выгоняли с работы, – сглотнув, Валера прервался. Мысли сбивались в кучу. – Я срывал концерты.

Монолог становился невыносимым, и он замолчал.

«Уходи уже, уходи!» – повторял про себя.

– От меня… – начал, желая сказать «отвернулись друзья», но Неля оборвала.

– Не говори больше.

Не выдержав тяготившего молчания, он оглянулся на неё. Она смотрела в пол. И Валера уронил голову в ладони. Теперь они чужие друг другу. А чего он ждал? Чего? Его уже бросали. Он помнил, как уходила по проходу Марина. И Неля уйдёт. Он уже представил, как она встаёт в полоску света, и медленно, чуть пошатываясь от охватившего её разочарования, выходит из зала. Валера бы хлопнул дверью со злости, но Неля образованная, воспитанная, она закроет дверь тихо и аккуратно, оставив его в темноте.

Откуда-то издалека заунывно зазвучали первые строки романса:

– «Целую ночь соловей нам насвистывал, город молчал и молчали дома.»

И тут на его плечо опустилась девичья ладонь.

– Сколько же ты всего пережил, Валешечка… – произнесла Неля, – мне даже и слушать-то больно.

Нежные пальцы переместились на талию, приобняв, а на плечо легла Нелина голова. Валера замер, боясь пошевелиться.

–Ты всё ещё меня любишь?

Она не ответила, но нашла своей ладонью его ладонь и крепко стиснула. Прижалась к нему близко-близко, словно говоря: «Я с тобой!». Тепло разлилось по всему телу, и Валера вновь поцеловал её. Не отрывисто, словно на бегу, а медленно и проникновенно, почти целомудренно. Она стала целовать в ответ, будто врачуя нанесённые другими раны. Валера впервые ощутил, что такое настоящая близость. Её дарила девушка, умевшая понимать и прощать.

Валере захотелось дарить в ответ. Только вот – что у него есть? Ничего. Но будет! Он станет популярным, знаменитым, увезёт в Москву. Она никогда не пожалеет, что поверила ему! Никогда!

Глава XII. Всё решили колготки

1964

Когда вышли на улицу, промозглый ветер показался обжигающе-горячим. Валера приподнял Нелю, закружил и рассмеялся:

– Знаешь, у меня такое чувство, будто я заново родился.

– А у меня – словно я всё-всё пережила с тобой и смотрю на мир совсем другими глазами.

По пути к автобусной остановке, он прижимал Нелю к себе. Час был поздний. По пустынной улице изредка проносились машины. Обычно в это время Валера испытывал острое чувство одиночества, какой-то потерянности. Вот – сидят все люди с семьями дома, или спешат с работы к родным, близким, а он – никому не нужный – тащится после концерта в гостиницу.

Сегодня все было иначе. Валера удивился, как быстро привык к тому ощущению близости, что возникло с той, которую знал всего два дня.

Эйфорию нахлынувших эмоций разрушил ночной сибирский холод. Конечности деревенели, а каждая минута на морозе отзывалась ознобом в теле. Валера с тревогой смотрел на часы: автобус всё не приходил. Неля уткнула подбородок в шарф, нахохлилась, как птичка.

– Ты двигайся, не стой, – с тревогой советовал Валера.

Она качала головой и глубже пряталась в пальто:

– Даже двигаться не могу.

Валера обнял её крепче и попытался растормошить:

– Тогда давай на небо смотреть. Может, кто смотрит сейчас оттуда?

Неля немного оживилась:

– Знаешь, мы с сестрой так в детстве играли. Летом вылезали в окно, смотрели в небо и представляли, что там инопланетяне. Как они к нам прилетят, ну… или, как мы к ним на ракете.

– Моя Неля на ракете, – Валера поцеловал девушку в нос. – А Гагарина, помнишь, провожали? Я тогда вышел на улицу, одурел. Все высыпали из домов, обнимаются.

– Нас тоже из института отпустили, – перестала вдруг улыбаться Неля и уткнулась в плечо. – Что-то нехорошо мне. Ног не чувствую.

Валера машинально взглянул на её ноги и ужаснулся. Голые! Одни капроновые колготки! Если у него в шерстяных костюмных штанах почти не гнутся, то она… вдруг отморозила?! Он рванул за руку и побежал в сторону гостиницы, а когда девушка стала спотыкаться, подхватил на руки.

– Снимай колготки! – скомандовал, когда вбежали в уютное фойе «Центральной».

– Здесь?! – попятилась Неля. Она морщилась от боли, но чувство стыда и неловкости пересиливало. – Ни за что!

− Снимай, говорю! – не знал, что ещё предпринять Валера, и беспомощно обернулся в сторону регистраторской стойки. – Врача!

Неля села на лавку, попыталась украдкой снять колготки. И тут же разревелась.

– Не снимешь! Или вместе с кожей! – вмешалась в разговор работница гостиницы.

– Надо поливать водичкой тёплой и потихонечку снимать! Долго на улице-то стояли?

Сзади внезапно раздался хорошо поставленный голос Рафы:

– Ты что с девчонкой творишь?

Чувство вины и жалости вытеснила досада. Рафино вмешательство и собственное чувство беспомощности раздражали. Раздражение вылилось на Нелю. Стояла, дурочка! Про инопланетян рассказывала.

– Почему мне не сказала ничего? Надо было сразу в гостиницу бежать!

Неля посмотрела на него с такой смесью боли и обиды в чёрных глазах, что Валера почувствовал себя последним негодяем.

Все расступились, пропуская мужчину лет сорока:

– Кто здесь больная?

Он деловито посмотрел на Нелю, потрогал, пощупал, что-то шёпотом спросил, так что слышала только девушка, и увёл в помещение за регистрационной стойкой. Валеру, рвавшегося вслед, мягко отстранил:

– Не волнуйтесь. Жива будет ваша девушка.

– Сигарета есть? – спросил Валера у Рафы, выскочив за ним на улицу.

– Ты же не куришь, – удивился тот, но протянул пачку, – смотри не запей ещё.

– Не запью. – Он с удовольствием бы сейчас развернул администратора куда подальше, если бы не планы.

– Слушай, – начал Валера доверительно, – куда я с ней сейчас? Такси не ходят. Автобусы тоже. Одолжи номер до завтра?

– А я куда среди ночи?

– А ты у меня останься. Ну, не поведу же к Гольдбергу. Двое мужиков. Нехорошо. А так – посидим у тебя немного и утром на автобус.

Рафа театрально вздохнул:

– Пошли, заберу вещи.

Неля вернулась после двенадцати.

– Лёгкое обморожение. Доктор обещал, за неделю поправлюсь.

Она выглядела уставшей и измученной, а потому послушно позвонила домой и соврала тете, что заночует у Беллы. Рафин номер был просторным и светлым, уютно мерцали два бра в форме лотосов, но Неля встревоженно смотрела лишь на освещавшуюся ими большую кровать. Валера почувствовал, как напряглась девушка, и попытался отвлечь:

– Ну, и накурено! – утопленные под горками окурков пепельницы создавали ощущение, будто здесь кто-то играл в извержение вулканов. – Приляг пока, а я уберу здесь.

Неля устремила взгляд на кровать и попыталась возразить:

– Да что я лежать буду, давай помогу.

Валера взял за плечи и легко подтолкнул к кровати:

– Ложись. Тебе болеть положено. Вот, кстати, – он протянул синие «треники» и футболку, предусмотрительно прихваченные из номера. – Переоденься, если хочешь.

Пока Неля переодевалась, он сбегал к ребятам и вытряс у них всё, что могло понравиться девушке: фрукты, шоколад, шампанское. Красиво расставив на журнальном столике, придвинул тот ближе к кровати.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.