Евгений Сухов
Человек из прошлого

© Сухов Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Часть 1. Весной 1948 года

Глава 1. Шины для трофейного «Хорьха»

Старший оперуполномоченный Валентин Рожнов вел подозреваемого от самого железнодорожного вокзала. Прибыл он сюда для того, чтобы раздать постовым милиционерам распечатанный в нескольких экземплярах словесный портрет разыскиваемого опасного преступника Игната Коноваленко по кличке Конь, подозреваемого в убийстве с особой жестокостью доктора Гладилина и его дочери, совершенном в Академической слободе. И вот на тебе, нежданно выпадает козырная карта: как только Валентин отошел от красного двухэтажного здания вокзала и вошел в тенистый привокзальный сквер, то увидел с правой стороны от себя, подле фонарного столба, фигуранта, курившего папиросу. По крайней мере, он полностью отвечал словесному портрету, копии которого Валентин Рожнов только что раздавал: мужчина лет тридцати, славянской наружности, рост сто семьдесят – сто семьдесят пять сантиметров, телосложение нормальное. Волосы темные, лицо овальное, нос с горбинкой. Имелась у него и особая примета, которую старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством Управления МВД по городу Казани Валентин Рожнов видеть в настоящее время, конечно же, не мог: это типичная зековская татуировка на правом плече – «вилы». Как было отмечено очевидцем, видевшим наколку у преступника, выполнена она была весьма изящно, даже со вкусом. «Вилы» один из старейших символов воровского сообщества, служивший отличительным знаком матерых уркаганов. А значит, преступник, носивший столь памятную наколку, – весьма авторитетная и опасная личность.

Можно было бы Игната Коноваленко задержать, и Валентин вполне сумел бы с такой задачей справиться: опыт подобных арестов за его плечами имелся немалый. Но после некоторого колебания он решил, что благоразумнее будет (если удастся) проследить за Конем и выявить его берлогу, в которой тот скрывается от милиции. Не исключено, что кроме него самого в тайном месте хоронятся и другие разыскиваемые преступники. А еще в ней могли быть припрятаны вещи и деньги, похищенные у доктора Гладилина. А это уже неопровержимые улики, доказывающие причастность Коноваленко к ограблению и убийствам.

Тем временем человек, похожий на Игната Коноваленко, перешел неторопливым шагом Протоку и бодро направился к Ярмарочной площади. Постоял немного на трамвайной остановке и, дождавшись трамвая номер девять, вошел в салон вместе с остальными пассажирами. Старший оперуполномоченный Рожнов запрыгнул в трамвай последним, буквально втиснувшись в закрываемые двери.

На Ленинском мосту через реку трамвай немного постоял из-за проведения каких-то ремонтных работ, препятствующих транспортному движению. Затем, трескуче просигналив, трамвай последовал далее уже без вынужденных задержек, высаживая пассажиров на положенных остановках. Подозреваемый находился в задней части вагона и, держась за поручни, равнодушно посматривал в окно. Окружающее его не интересовало. За три остановки до конечной станции опер Валентин Рожнов вдруг поймал на себе взгляд преследуемого фигуранта: тот без всякого выражения посмотрел на Рожнова и равнодушно отвернулся, демонстрируя всем своим видом, что никакого интереса случайный пассажир у него не вызывает.

На остановке «Улица Сталинградская» фигурант сошел. Следом за ним, немного помедлив, покинул трамвай и Валентин. Подозреваемый бодрым уверенным шагом потопал в сторону поселка Караваево, застроенного частными деревянными строениями и длинными бараками.

Старший оперуполномоченный Рожнов, держась на значительном отдалении, зашагал следом. Миновали первые дома, стоявшие у самой дороги, затем бараки, далее огороды с амбарами. Подозреваемый входил в лабиринт из недостроенных и порушенных строений с деревянными постройками непонятного назначения. Опасаясь, что фигурант может ускользнуть, Валентин немного прибавил шагу и тотчас об этом пожалел: человек, похожий на отсидевшего за грабеж Коня, быстро оглянулся и стремительно побежал. Рожнову ничего не оставалось, как ринуться следом…

* * *

Отставной подполковник Клементий Осипович Филенков, бывший заместитель начальника штаба полка, кавалер ордена Красного Знамени и иных правительственных наград, был несказанно счастлив. Он наконец-то добыл шины для своего красавца – трофейного немецкого «Хорьха» тридцать девятого года выпуска – с никелированной двукрылой фигуркой на капоте и логотипом фирмы Нorch на самом его носу. Добыть такую резину на колеса было делом нелегким: подобных шин советская промышленность не выпускала, а в радиусе трисот километров не было ни одной схожей модели. Те немногие, что разъезжали по городу, были других «мастей». Однако отставному подполковнику все-таки удалось заполучить немецкую резину. Знакомый майор, владевший трофейным Volkswagen Käfer, предназначенным для обычных бюргеров, посоветовал обратиться к своим знакомым, торговавшим запчастями немецких автомобилей, что, собственно, Клементий Осипович и сделал. А еще через несколько дней он стал обладателем трех почти новеньких шин.

Автомобиль «Хорьх» – машина замечательная. Восемь рабочих цилиндров, девяносто две лошадиных силы. Двигатель – просто зверюга! Независимые подвески, гидравлические тормоза… За передними креслами – настоящий салон отдыха: мягкий диван с подлокотниками, обтянутый кожей, удобные дверцы. Правда, имеется пара недостатков: разгоняется машина не быстро и ход у нее тяжеловат. Хотя, с другой стороны, изъянами такие вещи тоже не назовешь, к мощной машине следует привыкнуть.

Подполковник вышел из квартиры во двор, где находился гараж, и открыл длинным ключом металлическую дверь, после чего широко распахнул дребезжащие ворота. Отлично отдраенная машина сверкала черным лаком. Клементий Осипович сел в водительское кресло и повернул в замке зажигания ключ. Машина басовито заурчала и завелась. Низкий гул двигателя был приятен на слух, и вообще, «Хорьх» вызывал уважение одним своим видом. Полковой заместитель начштаба Клементий Филенков пригнал автомобиль из освобожденного от нацистов немецкого города Баутцена. Трофей был непростым, не какой-нибудь там «Опель-кадет». Заполучить его в собственность оказалось для подполковника непросто: на «Хорьх» вдруг положил глаз прямой начальник Клементия Осиповича – генерал-лейтенант танковых войск Иван Петрович Морчагин. Пришлось проявить характер, чтобы отстоять свой трофей. И по сей день – хотя времени после того разговора прошло немало – вспоминать об этом очень не хотелось… Неприятный получился разговор.

Клементий Осипович включил первую передачу и выгнал автомобиль из гаража. Заперев ворота, вернулся к машине, обошел ее со всех сторон, как если бы высматривал изъяны, и, убедившись, что она идеальна, сел за руль. Тронулся плавно, без рывков. На улице пустынно. Лишь вдалеке виден грязный зад маршрутного автобуса, везущего заводских рабочих на вторую смену.

Филенков включил вторую передачу. Разогнавшись, переключил на третью. Машина двигалась плавно, мягко, несильно покачивалась на рытвинах и кочках. А ведь правду говорят: водить хорошую автомашину – настоящее удовольствие, мало с чем сравнимое. Еще не зная точно, куда он держит путь, Клементий Осипович повернул на улицу Побежимова, и тут неожиданно прямо под колеса автомобилю выскочил невесть откуда возникший человек. Филенков резко нажал на педаль тормоза. Тяжелый «Хорьх» недовольно заскрипел тормозами, по ушам неприятно ударил свист новенькой резины. По инерции Филенкова бросило вперед, и он сильно ударился грудью о руль. Прямо перед собой Клементий Осипович рассмотрел перекошенное от страха лицо молодого мужчины. Послышался громкий удар, каковой случается при ударе легковесного предмета о крепкий металл, и мужчина, подброшенный в воздух, отлетел прямо на дерево, росшее на обочине, крепко ударившись о ствол спиной.

Тяжелый «Хорьх» все же остановился. Подполковник запаса какое-то время ошарашенно смотрел через ветровое стекло на убегающую вдаль полоску асфальта, не до конца осознавая произошедшее, затем распахнул дверцу и буквально вывалился из автомобиля. На нетвердых ногах подбежал к лежащему у дерева человеку. Мужчина лежал в неудобной позе, подогнув под себя поломанные руки, как манекен из папье-маше или какая-нибудь старая гипсовая кукла, которую вместе с другими игрушками грубо высыпали на пол из картонной коробки. Смертей замначштаба полка Филенков за войну повидал немало, поэтому не стал наклоняться над мужчиной и щупать на запястье пульс. Такая необходимость отсутствовала. Человек был мертв.

Покатался на автомобиле…

* * *

Мужчина, схожий по приметам с разыскиваемым уголовником по кличке Конь, домчавшись до улицы Побежимова, стал перебегать ее, и тут на него, громко заскрипев тормозами, налетел большой черный автомобиль иностранного производства. Конь, если это действительно был он, отлетел на несколько метров в сторону и со всего маху хрястнулся спиной о ствол дерева. Даже если бы он выжил после удара о капот черного автомобиля, то сильнейший удар о ствол дерева наверняка переломил бы ему позвоночник, исключив страдания вместе с возможностью сохранить жизнь. Так оно и произошло в действительности: когда Валя Рожнов подбежал к сбитому автомобилем мужчине, тот уже не дышал и смотрел застывшими глазами куда-то поверх домов. Рядом с телом стоял мужчина лет сорока, очевидно, владелец черного автомобиля, и с убитым видом смотрел на труп.

– Пустая же была улица… Ни машин, ни прохожих. Он выскочил совершенно неожиданно, как черт из табакерки, и в точности под самые колеса, – не глядя на старшего оперуполномоченного Рожнова, мрачно произнес владелец черной заграничной машины. – Я ничего не смог поделать… Дал по тормозам, а что толку? Машина-то по инерции дальше движется. Ну откуда же он тут взялся!

Владелец «Хорьха» взмахнул одной рукой, словно птица с перебитым крылом, и уныло опустил голову.

Валентин наклонился над трупом. Тонкий джемпер, надетый поверх клетчатой рубашки, был перепачкан и порван. Ворот рубахи был расстегнут, обнажая правую ключицу. Старший оперуполномоченный Рожнов оголил правое плечо и выругался:

– Черт!

Тюремной наколки в виде «вил» на правом плече не наблюдалось. Это был не Конь…

– Что вы сказали? – озадаченно спросил владелец черной автомашины, не поняв слов Рожнова.

– Это я не вам, – удрученно посмотрел на него Валентин. Их лица сейчас были похожи. Оба выглядели подавленными и совершенно не представляли, как им поступать далее.

Клементий Осипович Филенков винил себя за то, что угораздило же его приобрести новые автомобильные покрышки. (Век бы их не видеть! Ведь жил же как-то целый год без резины, не катался все это время, вот пусть машина и дальше стояла бы в гараже до второго пришествия!) Проклинал себя и ругал последними словами, что вообще пригнал машину в город из-за тридевяти земель, что было непросто. Да лучше бы она досталась генерал-лейтенанту танковых войск Морчагину. И главное, бывший начштаба полка упрекал себя в том, что выехал на «Хорьхе» именно в этот час (видишь ли, не терпелось ему прокатиться; вот и докатался!). А ведь за полчаса до поездки приходил сосед и предлагал распить бутылочку с хорошей закусью, так решил сослаться на несуществующие дела, чтобы только прокатиться с ветерком. Сидел бы сейчас пьяненький за столом да кушал бы малосольную селедочку с лучком и ломтем черного душистого хлеба!

А капитан Рожнов ругал себя последними словами за то, что дал себя спалить не очень-то и опытному по части обнаружения слежки подозреваемому. Недооценил, стало быть, фигуранта. Считал непростительной ошибкой, что побежал за предполагаемым преступником, а тот оказался другим человеком. И если бы он, Валя Рожнов, не преследовал бы неизвестного, тот был бы сейчас жив.

Глава 2. Откуда гроши, товарищ?

Еще через час после звонка в городское Управление МВД на место происшествия прибыла следственно-оперативная группа во главе с начальником отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майором милиции Щелкуновым. Хмуро посмотрев на подчиненного, Виталий Викторович спросил:

– Значит, ты видел, как все случилось?

– Так точно, товарищ майор. Я за ним следить начал, перепутал его с Игнатом Коноваленко, а когда он попытался от меня скрыться, я его решил задержать. Вот он и выскочил на дорогу, когда по ней машина проезжала, – указал он на помятый капот «Хорьха», подле которого стоял унылый водитель. – Ну она его и сбила.

– Водитель, выходит, не виноват? – глянул майор Щелкунов на владельца «Хорьха».

– Получается, что нет, – ответил Рожнов.

– Хорошо. Занимайся этим делом. О первых результатах доложишь мне сегодня вечером, – приказал Щелкунов, направляясь к служебной машине. – А мне в главк сейчас нужно.

– Есть!

При осмотре трупа в карманах его брюк были обнаружены пять тысяч рублей. Весьма приличная сумма – месячная зарплата профессора после повышения окладов и заработных плат сорок седьмого года! Такие деньги просто так не заработаешь, хотелось бы узнать, где и каким образом он их заполучил.

Требовалось разобраться, что такого этот человек натворил, если вынужден был спасаться бегством… Как ему удалось засечь за собой слежку, и откуда у него взялась столь приличная сумма денег. К тому же старшего оперуполномоченного Валентина Рожнова угнетало чувство вины. Ведь это практически из-за него молодой мужчина угодил под машину. И не веди он за ним слежку – не было бы и наезда на него, закончившегося смертельным исходом. Очень хотелось разобраться и узнать, что это был за человек, понять его, узнать его тайны и тем самым снять с себя вину. Хотя бы частично. Ведь если это был законопослушный гражданин, то Валя, конечно, в какой-то степени виноват в том, что произошло, хотя погибшего никто не гнал под колеса автомобиля. А вот если это был преступник – а то, что он побежал, и приличная сумма денег в карманах указывают именно на это, – то чувство вины было бы у Валентина меньше. Если бы вообще не сошло на нет…

* * *

Перво-наперво Рожнов решил выяснить, кто был этот человек, чем занимался, воевал ли, имел ли родственников и семью. На какие-то вопросы он в скором времени получил ответы, на какие-то информации имелось маловато. Дня через три после начала оперативно-разыскных мероприятий, расспросив половину поселка и поговорив с людьми, которые лично знали потерпевшего, Рожнов выяснил следующее…

Сбитого «Хорьхом» человека звали Эдуардом Альбертовичем Кочемасовым. Ему было полных двадцать девять лет. Женат не был. Родители его давно умерли. Был у него двоюродный брат лет на десять старше его, проживал на Кубани, и связи с ним Кочемасов не поддерживал. Если не считать редкие поздравительные открытки на праздники…

До войны и во время нее Эдуард работал на двадцать втором заводе имени Горбунова инженером-испытателем и числился у начальства на хорошем счету. А до этого являлся студентом самолетостроительного факультета городского Авиационного института, который окончил в тысяча девятьсот сороковом году. Поскольку работа на оборонном предприятии давала бронь, то участия в Великой Отечественной войне Кочемасов не принимал. В тысяча девятьсот сорок шестом году Эдуард был уволен с завода за какую-то провинность. За что конкретно инженер-испытатель Кочемасов был уволен с оборонного завода, Рожнову точно узнать не удалось. Люди, с которыми он беседовал, говорили, что Эдуард по какой-то причине стал часто возражать начальству, и его попросту вынудили уволиться, как это и бывает, когда начальство сильно разобидится.

Наиболее откровенно выразился старый мастер цеха по фамилии Протасов:

– А нечего было буром переть против Георгия Леонидовича! Самым умным хотел показаться, вот и схлопотал по сопатке. Георгий Леонидович мужик неплохой, понимание имеет. Просто так обижать не станет… Но не любит, когда молодые его жизни учат…

– А кто такой этот Георгий Леонидович? – поинтересовался у мастера Валентин. На что тот, подняв брови, удивленно воскликнул:

– Нашего главного инженера не знаешь? Тогда что я перед тобой распинаюсь? Да его весь город знает!

И ушел, не желая дальше разговаривать. Другие же, кто работал вместе с Эдуардом Кочемасовым, отмалчивались и на вопросы капитана Рожнова лишь пожимали плечами.

После увольнения Эдуард Кочемасов без всяких метаний по городским предприятиям и попыток найти подходящее его образованию место устроился (причем не сразу после увольнения, а через три недели) чертежником в какое-то захудалое конструкторское бюро, расположенное недалеко от его дома. Что особо удивительно, на совершенно мизерную зарплату. Хотя, конечно, мог подобрать себе место куда более значимое и высокооплачиваемое – нехватка мужчин с высшим образованием была в городе, потерявшем за годы войны каждого третьего мужчину, призванного на фронт, весьма ощутимой. Можно предположить, что не хотел Эдуард обременять себя серьезной и ответственной работой, соответственно, хорошо оплачиваемой и уважаемой у большей части населения. Однако, судя по его дорогой одежде – шерстяной джемпер тонкой вязки, широкие бостоновые брюки и хромовые ботинки на микропористой подошве, – он имел привычку хорошо одеваться и денег на свой внешний вид не жалел. И ему их вполне хватало, чтобы выглядеть весьма успешной личностью.

В послевоенное время, когда многим гражданам временами едва хватало на кусок хлеба, богатая одежда выглядела непростительным расточительством. А для сотрудников милиции являлась некоторым основанием, чтобы присмотреться к такому человеку попристальнее. После опроса свидетелей выявился прелюбопытнейший факт: Эдуард, оказывается, был завсегдатаем ресторана при гостинице «Столица» на улице Баумана. И ужинал в нем раза три в неделю, заказывая самые изысканные и дорогие блюда.

Валентин Рожнов решил поговорить с сотрудниками ресторана, и первый, кому он задал вопросы, был пожилой метрдотель. Внимательно выслушав старшего оперуполномоченного, тот погладил широкой крестьянской ладонью седую благообразную бороду и ответил:

– Эдуард Альбертович личность для нас известная. Почитай, каждый вечер он у нас ужинает. Мы его между собой барином называем.

– Отчего так?

– Чаевые щедрые дает. Не скупится! Официантам по десятке оставляет, а то и по четвертной! Это когда у него настроение радушное.

– А вы его лично знаете? – поинтересовался Валентин Рожнов.

– Его, почитай, все у нас знают, – уважительно ответил метрдотель. И почтение это относилось не к Рожнову, пребывавшему при исполнении служебных обязанностей, а к Кочемасову. – Хороший он человек, Эдуард Альбертович.

– И как долго он у вас… ужинает? – уже прощаясь с пожилым метрдотелем, задал вопрос Рожнов.

– Да, пожалуй, с того самого момента, как мы открылись, – почти сразу последовал ответ.

– А когда вы открылись? – поинтересовался Валентин.

– В ноябре сорок шестого, – снова не стал медлить с ответом пожилой метрдотель.

Проживал Эдуард на Правопроточной улице в двух кварталах от конструкторского бюро, в котором работал. И до ресторана на Баумана от дома было тоже два квартала. Случалось, что Кочемасов еще и завтракал в этом ресторане, и обедал, благо и дом, и работа находились поблизости. А ведь до сорок седьмого года (когда коммерческие цены стали значительно меньше разниться с государственными) стоимость ресторанных блюд кусалась! Остается задаться вопросом: все это было возможно купить на зарплату простого чертежника? Такого не бывает даже в кино…

Старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД поставил себе задачу выяснить, откуда у рядового чертежника Кочемасова появились излишние финансы на хорошую одежду и частые ужины в ресторане. И почему он вдруг побежал, когда заприметил за собой слежку?

Следовало крепко подумать, как рациональнее использовать рабочее время, чтобы осуществить намеченное. Ведь кроме оперативно-разыскных действий по делу Эдуарда Кочемасова приходилось параллельно вести еще прочие текущие дела, каковые в отделе по борьбе с бандитизмом никогда не заканчивались…

Глава 3. Откуда взялся ключ?

Текущих дел, которыми занимался отдел по борьбе с бандитизмом городского Управления милиции, было не одно и не два. А целый десяток на каждого сотрудника! Главным же на данный момент было дело об убийстве доктора Гладилина и его дочери, случившееся в Академической слободе в апреле нынешнего 1948 года. Оперативно-разыскные и следственные действия входили в стадию завершения. По крайней мере, были известны его фигуранты: бывший зек Игнат Павлович Коноваленко по кличке Конь, его приятель Семен Яковлевич Шиловский и Вениамин Иванович Мигуля. Все трое проживали в Академической слободе, а Вениамин Мигуля – самый молодой из троих подельников, подозреваемых в убийстве, – был даже соседом доктора Гладилина и проживал через трехэтажку от его дома.

Обстоятельства дела заключались в следующем…

В пятницу шестнадцатого апреля в середине дня в городское отделение милиции, в ведении которого находилась Академическая слобода, вбежала растрепанная женщина и с криками: «Убили, убили!» стала метаться по дежурной части. Когда к ней вышли сотрудники милиции, она путано объяснила, что в доме ее дяди, где она проживает, произошло двойное убийство: убили дядю Степана Гавриловича Гладилина и его дочь, ее двоюродную сестру Марию.

– Самой-то меня дома не было, – принялась она сбивчиво рассказывать, когда немного успокоилась. – Накануне я была в гостях у подруги, засиделись мы с ней, и мне пришлось заночевать у нее, а когда я вернулась домой, то увидела, что дядя и сестра мертвы, и кругом кровь, кровь, – растирая по щекам обильные слезы, в заключение промолвила она. После чего уже не на шутку разрыдалась в неуемном горе, и ее пришлось успокаивать с помощью настойки валерианы.

На место преступления немедленно выехали оперуполномоченный капитан милиции Ситдиков, старший лейтенант Кудрявцев из следственной группы и эксперт-криминалист Вероника Солодухина.

Свое название Академическая слобода получила от Духовной академии, открывшейся на границе Русской Швейцарии[1] еще в середине девятнадцатого века. В тихом зеленом районе с множеством аллей в частных домах проживали университетские профессора, потомственные дворяне, чиновники высокого ранга, а также люди духовного звания. Слобода во все времена славилась тишиной и спокойствием. Если что и могло нарушить безмятежное проживание в этом районе, так это утреннее назойливое пение соловья. Происшествия в слободе случались крайне редко и воспринимались жителями как незаурядное событие.

Добротный, срубленный из толстых сосновых бревен одноэтажный дом с мезонином на улице Чехова был одним из тех, что облюбовали для себя еще с довоенных времен известные ученые, университетские профессора, а также видные эскулапы города. Конечно, городские застройки значительно потеснили район, он был не столь зеленым, как сто лет назад, но оставался все таким же тихим и интеллигентным.

Когда милиционеры вошли в дом, то были поражены царящим в нем беспорядком. Конечно, они видели, какими бывают дома и квартиры после ограбления, но чтобы до такой степени, когда все было выворочено и разбросано, – такое встречалось нечасто.

Стараясь не ступать на раскиданные вещи, милиционеры прошли в первую комнату, – в доме она выполняла роль зала. Здесь размещались диван, стол со стульями, громоздкий книжный шкаф и старомодный пошарпанный комод. Содержимое шкафа и комода валялось на полу.

Из зала вело несколько дверей, и все они были распахнуты настежь.

Первая дверь была в спальню хозяина дома. Здесь грабители искали добычу более тщательно, а что преступников было несколько – в этом уже не оставалось никаких сомнений. В спальне профессора Гладилина тоже стоял комод, и все ящики его были выдвинуты, а их содержимое либо было переворошено, либо брошено на пол. На комоде лежали несколько пустых небольших коробок от брошей и прочих дамских украшений, очевидно, оставшихся после докторской жены. В шкафчике возле кровати также был выдвинут ящик и открыты обе дверцы. Было видно, что домушники искали деньги даже в нижнем белье Степана Гавриловича, поскольку городские обыватели имеют частую привычку прятать купюры именно в белье. Словом, все было перевернуто вверх дном, но это было не главным в спальне. Главным был труп хозяина дома, врача городского окружного госпиталя и вдовца Степана Гавриловича Гладилина. Профессор лежал ничком на полу в луже крови рядом с фотографией в рамке с разбитым стеклом. На фотографической карточке были запечатлен Степан Гаврилович лет на двадцать моложе в окружении трех врачей.

Поза ничком и разворошенная постель Гладилина говорили о том, что, нанеся Степану Гавриловичу несколько смертельных ран, предположительно, топором, грабители попросту столкнули его с кровати, когда искали под матрасом и в постельном белье припрятанные сбережения. Более внимательный осмотр трупа хозяина дома показал, что смертельным был первый же удар топором, а два других были нанесены уже по мертвому телу. Поэтому выражение лица доктора было безмятежным: он никак не ожидал нападения и, скорее всего, спал глубоким сном. А вот его дочь, чья комната находилась по соседству, очевидно, пробудилась, когда услышала, что в спальне отца творится что-то неладное. Она поднялась со своей постели, и тут в ее спальню ворвались грабители, после чего нанесли ей по лицу и голове несколько рубленых ран топором. Когда же эксперт Вероника Солодухина стала осматривать ее, оказалось, что дочь хозяина дома еще жива, что выглядело настоящим чудом. Более того, женщина могла говорить…

Немедленно отправили машину за скорой помощью, и, пока дожидались врачей, оперуполномоченный Ситдиков задал Марии несколько важных вопросов. Решился капитан на такой шаг не сразу, поскольку повреждения головы и лица были столь очевидны и выглядели настолько ужасно, что расспрашивать потерпевшую поначалу не поворачивался язык. Но продолжить работу было крайне необходимо, ведь она могла сообщить весьма важные сведения для ведения дальнейших оперативно-разыскных мероприятий. А когда необходимо для дела, то всякая деликатность должна отступать в сторону.

Наклонившись к умирающей женщине, Ситдиков задал вопрос:

– Вы видели нападавших?

– Да, – прошелестела губами пострадавшая.

– Сколько было нападавших, можете сказать? – снова спросил капитан Ситдиков, стараясь не смотреть на изуродованное лицо и голову потерпевшей.

Женщина неуверенно ответила:

– Кажется, их было трое.

– Кажется или все-таки точно видели? – заметно волнуясь, переспросил оперуполномоченный Ситдиков.

– Все так быстро произошло… Может, их было и больше, но я видела троих, – ответила женщина.

– Вам знакомы преступники? – поспешил задать следующий вопрос капитан милиции, отмечая, что потерпевшая слабеет и вот-вот потеряет сознание или, не ровен час, умрет. – Может, вы где-то с ними встречались? Или случайно видели их на улице?

Пострадавшая с трудом ответила:

– Двоих нападавших я не знаю… а вот третьего, самого молодого… я видела на нашей улице.

– Может, знаете, как его зовут? Можете сказать, сколько ему было лет? – заметно волнуясь, переспросил оперуполномоченный Ситдиков.

Пострадавшая не ответила, кажется, она его не слышала. Просто безразлично смотрела прямо перед собой.

Скорая помощь приехала, врачи, похлопотав над Марией, погрузили ее на носилки, и там, в машине, не доехав до больницы что-то около трехсот метров, она умерла.

Поскольку преступление было резонансным – доктор Гладилин был в городе лицом известным и со связями, – дело передали в городское Управление МВД. Попало оно, как этого и следовало ожидать, в отдел по борьбе с бандитизмом. То есть в руки майора Щелкунова. Виталий Викторович начал с того, что вновь допросил племянницу доктора Гладилина. Звали ее Эльвирой Поликарповной Полищук. Та показала, что в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля дома она не ночевала, а когда вернулась домой около часу дня, то обнаружила дядю и двоюродную сестру с ранами на теле, а в доме царил полнейший разгром. И она тотчас побежала в милицию.

– А где вы были все это время, позвольте спросить? – вежливо поинтересовался у допрашиваемой майор Щелкунов.

– У подруги, – охотно ответила Полищук. – Мы давно не виделись, разговорились и не заметили, как наступила ночь. Она предложила заночевать у нее, я и согласилась…

– И правильно сделали, что согласились переночевать. Ночью ходить по городу небезопасно, – одобрительно произнес Виталий Викторович, не понимая еще, почему к Эльвире Полищук у него возникает чувство недоверия и ему кажется, что она либо лукавит, либо чего-то недоговаривает. Вроде бы и мимика у нее правильная, и говорит спокойно, не жестикулирует. И все-таки что-то не вяжется… Так бывает: встречаешь незнакомого человека, и почти сразу к нему возникает либо симпатия, либо антипатия. Хотя еще ни о чем не поговорили и друг друга совсем не узнали. И откуда таковое предубеждение берется – поди пойми. – А как зовут подругу? – в том же одобрительно-доброжелательном тоне спросил майор Щелкунов.

– Катя, – ответила Полищук и в свою очередь задала вопрос: – Вы мне не верите?

– Ну что вы… – даже как-то слегка обиделся (для вида) Виталий Викторович. – Как вы можете так говорить… – И тотчас задал новый вопрос: – А где живет эта Катя?

– На улице Батурина, под самым Кремлем, – ответила допрашиваемая, покосившись на майора милиции. Однако по его бесстрастному лицу определить что-либо было никак нельзя.

– И правда, далековато от вашего дома, – заметил Виталий Викторович, отметив для себя, что надо будет непременно проверить, действительно ли была племянница убитого доктора Гладилина у подруги Екатерины в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля. И хотя особого недоверия к словам Эльвиры Полищук у майора Щелкунова не имелось, но она ему все больше и больше не нравилась…

В доме доктора Гладилина после нападения преступников, со слов его племянницы Полищук, пропало много вещей, о чем была сделана довольно подробная опись. Помимо денег в сумме трех с половиной тысяч рублей, что лежали в правом ящике стола в кабинете доктора в мезонине, пропали золотые сережки, золотой перстенек с рубиновым камушком и брошь, принадлежавшие его покойной супруге. Грабители также унесли все украшения ее двоюродной сестры – какие точно, кроме золотой цепочки с кулоном в виде сердечка, Эльвира Полищук не помнит, а также столовое серебро на шесть персон: ложки, вилки, ножи и два посеребренных подстаканника.

Собственно, ничего больше племянница не знала. Про нее же было известно (тут весьма постаралась младший лейтенант Зинаида Кац из следственной группы), что проживает Эльвира Полищук у своего дяди с 1939 года. В этом году скоропостижно скончалась в возрасте пятидесяти шести лет жена доктора Гладилина, и позже в этом же году сгорел дом Эльвиры Полищук вместе с ее родителями. Дело это было громким – в ходе следствия было выяснено, что это был поджог, однако преступников не нашли, и дело так и осталось нераскрытым.

Дочь доктора Маша в тридцать восьмом году успешно окончила институт, вышла замуж и уехала с супругом в Ленинград. Оставшись вдовцом, доктор Гладилин проживал один, и когда племянница Эльвира в возрасте семнадцати лет, потеряв родителей, осталась одна, Степан Гаврилович взял ее к себе.

Когда началась Великая Отечественная война, мужа Марии призвали в армию, и она вместе с другими жителями перед самым началом блокады была эвакуирована из Ленинграда и приехала обратно к отцу. Была она всего-то на несколько лет старше Эльвиры, однако общего языка молодые женщины не нашли, да и не стремились к этому: уж очень они были разными и по характеру, и по жизненным убеждениям. Открыто они не ругались, но восторга от совместного проживания отнюдь не испытывали. Хорошо, что в доме доктора Гладилина было четыре комнаты – тесноты не испытывали, было где разместиться каждому, – а еще имелся кабинет Степана Гавриловича в мезонине, где он предпочитал работать вечерами или просто отдыхать, покачиваясь в кресле-качалке. Если бы Маше и Эльвире пришлось проживать в одной комнате, то разногласий между молодыми женщинами избежать было бы невозможно.

Маша с возрастом стала очень похожа на мать, и Степан Гаврилович души не чаял в дочери. Ничего для нее не жалел. А племянница Эльвира с приездом Маши сделалась кем-то вроде приживалки. Оно и понятно: племянница, как ни крути, отнюдь не родная дочь. К примеру, дочери от Гладилина сережки золотые в подарок, а племяннице – кулечек с конфетами. Дочери – обновку, племяннице – обноски.

Когда грянула война, многие жители слободы кормились с огородов да живностью дворовой: держали курочек, гусей, уток, а кое-кто – и дойных коров. Профессор кафедры биологии Государственного университета Красильников, к примеру, обзавелся даже двумя коровками и, говорят, втихаря приторговывал молочком. Разумеется, что не сам выстаивал за прилавком на базаре, зазывая покупателей громким басом (это был бы, конечно, перебор для университетского профессора), а занималась этим его верная супружница. Доктор Гладилин никакую живность не держал, однако огород перед окнами дома был, и весьма неплохой и довольно ухоженный. Да еще пара яблонек имелась и одна старая скороспелая груша в самом конце крохотного сада. Случалось, не единожды, что тыквенная каша с голодухи выручала, да картошечка печеная, да еще яблочки моченые собственного приготовления. Впрочем, Степан Гаврилович с дочерью и племянницей в сравнении с другими горожанами не шибко голодали. В войну многие жители Академической слободы и с прилегающих улиц к нему обращались за медицинской помощью. А это значило: кто хлебца принесет за прием, кто яичками отблагодарит. А кто и курочку занесет в знак особой признательности.

После войны сделался доктор Гладилин заместителем главного врача в своей родной клинике. В сорок седьмом прибавили зарплату. И вместо шестисот пятидесяти рублей Степан Гаврилович стал получать на руки около двух тысяч – сумма, на которую после понижения рыночных и коммерческих цен на продуты питания в декабре 1947 года вполне можно было прожить.

* * *

Следующим свидетелем, которого нашел оперуполномоченный капитан Ситдиков, когда дело находилось в городском отделении, был сосед доктора Гладилина Архип Филиппович Картузов. Его дом стоял наискосок от дома Степана Гавриловича, и из кухонного окна вполне можно было видеть дом Гладилиных.

Архип Картузов оказался дедом, которому в этом году стукнуло ровно девяносто годков. Когда майор Щелкунов допрашивал его, Архип Филиппович уже успел принять на грудь в два захода сто пятьдесят граммов самогону и был весьма словоохотлив. Правда, из-за отсутствия зубов было довольно трудно разобрать, что он говорит.

– Скажите мне, Архип Филиппович, вы, случайно, ничего не заприметили во дворе и возле дома Гладилина ночью с пятнадцатого на шестнадцатое апреля.

– Интересуетесь, значить… А я аккурат, штало быть, на куфне щидел, попить мне што-то захотелошь, – ответил на вопрос Виталия Викторовича старик Картузов. – И вот вишу: выходют из докторшкого дому трое. Все мужеского полу и ш котомками. И шашть дворами, только их и видели…

– И вы ничего не заподозрили, когда увидели ночью троих с котомками? – поинтересовался майор Щелкунов, кое-как разобравший, что ему поведал дед.

– А шево? – поднял в удивлении седые брови старик и скосил глаза на бутыль самогона, стоящую в углу за занавесью. Очевидно, подошло время, чтобы принять очередную порцию огненной жидкости, но как это сделать при милиционере? Похоже, придется дожидаться его ухода…

На столе на небольшой тарелочке лежал кусок хлеба с тремя тонко нарезанными кусочками сала, надо полагать, что закусь.

– Ну как чего. Какие-то люди выходят с вещами из дома вашего соседа. Такое поведение неизвестных как-то должно насторожить, – попробовал пояснить Виталий Викторович, на что получил исчерпывающий ответ.

– А-а… – протянул Архип Филиппович, оторвав взгляд от бутыли. – Нет, не заподозрил. К доктору щасто незнакомые люди шаштают. Ночью даже… Выпил штакан воды, шухоту в гордле унял, да и шпать потопал.

– С котомками, что ли, шастают? – не без сарказма спросил майор Щелкунов.

– Бывает, што и ш котомками, – вполне искренне сказал Картузов, снова скосив глаза в угол.

Виталий Викторович помолчал, переваривая услышанное, потом задал еще один вопрос старику:

– И вы, конечно, этих троих не знаете?

Картузов пожевал губами:

– Двоих што были пошстарше, нет, не знаю. А вот третий, – старик сделал небольшую паузу, – так тот шибко был похош на Веньку Мигулю, – промолвил Архип Филиппович и указал скрюченным пальцем в окошко: – Ешо тот шкет! Картошку у нас воровал! Ево дом во-он штоит.

Майор Щелкунов глянул в окно по направлению пальца Картузова и задал новый вопрос:

– Точно это был Вениамин Мигуля?

– Не тощно, – призадумавшись, изрек Архип Филиппович. – Зрение уже не то… Вот ежели бы ты меня об том лет двадцать назад шпросил, когда я молодой был, я бы тошно сказал. Но што был похож – тошно.

Виталий Викторович вспомнил предсмертные показания Маши, дочери Гладилина, которая успела сообщить, что самый молодой налетчик был ей знаком. Вот и старик Картузов показал, что тот, что помладше, сильно смахивает на соседа доктора Вениамина Мигулю, семнадцати лет от роду.

Пришло самое время, чтобы пообщаться с этим Мигулей…

* * *

Вениамина Мигулю вызвали по повестке, он явился в отдел точно в назначенное время. На молодом симпатичном лице ни намека на беспокойство.

– Проходите, присаживайтесь, – указал майор милиции Щелкунов на стул, стоявший у противоположной стороны стола.

– Вениамин Иванович Мигуля, верно? – начал допрос Виталий Викторович, макнув перо в чернильницу-непроливайку.

– Верно, – отозвался Веня, демонстративно закидывая ногу на ногу, тем самым демонстрируя, что никакого уважения к собеседнику в милицейских погонах, сидящему напротив, он не испытывает. Столь вызывающее поведение свойственно отпетым уркаганам. Неужели этот пацан от них «науки» поднабрался? Те так могли себя вести, многие из них полжизни за решеткой провели, но вот почему так себя вел этот, едва оперившейся малец, было не совсем непонятно. Весьма интересно разворачивается допрос, посмотрим, что он принесет.

– Не подскажете, где вы были ночью с пятнадцатого на шестнадцатое апреля этого года? – сдерживая неудовольствие, спросил майор Щелкунов.

– А где ж мне быть-то? – ухмыляясь, ответил Мигуля. – Дома, конечно, был, спал без задних ног!

– Кто может подтвердить ваши слова?

– Бабка моя старая.

– Бабка? – переспросил Виталий Викторович.

– Ага, – кивнул парень. – Она самая.

– Хорошо… А где ваши родители? – задал новый вопрос Щелкунов.

– Нема родителей, – развел руками Мигуля и нахально уставился в лицо майора: – Еще вопросы имеются?

– Нет, – с легкой улыбкой ответил Виталий Викторович, внутренне собираясь дать допросу иной настрой.

Те, кто знал Щелкунова, внутренне подобрались бы и поостереглись, поскольку столь любезная улыбка не сулила ничего хорошего и означала крайнюю собранность майора и полную готовность нанести ответный удар. Развязного молодого урку следовало поставить на место. «Хотел, чтобы тебя поучили хорошим манерам? Что ж, тогда изволь!»

Улыбку майора милиции Веня счел за слабость и вызывающе усмехнулся: «Вот так с ними надо себя вести! Только такое обращение они и понимают!»

– Почапал до дома я, с утра не жрал! Кишки сводит! Бабка картошки наварила, – поднялся Мигуля.

– Не торопись. У меня еще один вопрос…

– Ну что там еще? – протянул Вениамин.

– Присядь пока.

С недовольным видом качнув головой, Мигуля сел:

– Если только ненадолго.

– Не переживай, ненадолго… Тут вот какое дело, имеется свидетель, который видел тебя возле дома доктора Гладилина в ночь на шестнадцатое апреля. Как раз в ту ночь, когда его убили, – промолвил Щелкунов, отмечая у Мигули непроизвольные движения лицевых мышц.

– Знаю я этого вашего свидетеля, – ухмылка Мигули сделалась еще шире. – Ему в обед сто лет. И что он, старый хрыч, мог видеть в окно ночью? Еще, небось, и в подпитии немалом был?

– Не торопись, это еще не все, – вкрадчиво произнес Виталий Викторович, не спуская с лица Вени глаз и пропустив последние его слова мимо ушей. – Тебя узнала дочь доктора Гладилина.

– Да как она могла меня узнать, когда Конь ее два раза топором по башке приложил… – возмущенно брякнул было Мигуля и тотчас прикусил язык.

Яркая краснота мгновенно разлилась по лицу парня, будто проходивший мимо маляр со всего маху плеснул на него алой краской из своего ведра. Как Мигуля проклинал себя в этот момент за свою несдержанность!

Ах, мусор, подловил все-таки!..

Умеют мусора своими милицейскими приемчиками нужные слова из допрашиваемого вытянуть. Выжидать тоже умеют, когда ты расслабился и уже не ждешь какого-то коварства, а потом в нужный момент скажут то, что заставляет сболтнуть лишнее, после чего становишься обвиняемым.

И как же он мог дать маху, чтобы мусору такое ляпнуть! А ведь предупреждали кореша: «Будь всегда начеку, не сболтни лишнего!» Время вспять не повернуть, а сказанного не воротишь!

Щелкунов удовлетворенно хмыкнул и, продолжая в упор смотреть на парня, задал один из главных вопросов:

– Кто такой Конь?

Красный как вареный рак Веня молчал. Закинутую ногу, которой он демонстративно покачивал, смиренно поставил на пол, – как-то оно само получилось, ладони положил на колени. Сидел, как школьник, который панически боялся вызова к доске. Однако сейчас перед ним был не строгий школьный учитель, что поставит двойку за невыученный урок, а человек, обличенный немалой властью, от которого зависит его дальнейшая участь.

– Говори, иначе будешь один отвечать за оба убийства, я тебе это быстро устрою, – подстегнул вконец растерявшегося Мигулю Виталий Викторович (куда только подевались прежняя Венина бравада и наглость). – За всех лямку будешь тянуть…

– Конь – это кличка. По-настоящему зовут его Игнат Коноваленко, – наконец разлепил губы Веня, что далось ему явно с трудом. Отвечать одному за всех очень не хотелось. Тем более что он лично никого не убивал… – Это дружок Сени Шиловского, моего родственника по матери. Вернее, по ее сестре. Троюродный брат он мне… А Конь этот, Коноваленко то есть, недавно освободился, – сказал Мигуля, сильно волнуясь. – Страшный тип…

– Кто был с вами третий, Сеня Шиловский? – уже догадался майор Щелкунов.

– Он самый, – тихо произнес Веня и опустил голову. Сдавать Шиловского было тяжелее, нежели бывшего зека Коноваленко. Все же родня. Однако сейчас лучше говорить все, что от тебя ждут. Иначе кранты! С этим майором, судя по всему, шутки плохи…

– Кто убивал? – строго спросил майор Щелкунов.

– Я не убивал, – поспешил ответить Вениамин и съежился, словно в ожидании удара.

– А кто тогда? Говори! – жестко потребовал Виталий Викторович, вонзив в него острый взгляд.

– Так Конь убил, – последовал вроде бы искренний ответ самого молодого налетчика. – Сначала доктора, а потом дочку его.

– Поподробнее рассказывай, все с самого начала, – уже приказал майор Щелкунов.

– Ну, мы открыли дверь. Вошли…

– Я сказал – с самого начала, – повторился начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления милиции. – Как вы втроем повстречались, где это произошло, кто из вас первый предложил грабануть доктора… Ну и так далее…

– Мы повстречались с Сеней Шиловским около пивнушки на Достоевского, – начал «с самого начала» Мигуля.

– Когда это было? – перебил Веню Виталий Викторович, черканув что-то в своем блокноте.

– В воскресенье одиннадцатого апреля, – ответил Веня, покопавшись в памяти.

– Дальше? – потребовал Щелкунов, подняв голову от блокнота и приготовившись слушать.

– Выпили с ним по кружке пива, потом по второй. Хотели еще выпить, а денег-то и нет больше. Вот Шиловский и говорит, мол, неплохо бы где-нибудь денег раздобыть. «Только вот, – говорит, – где?» Я ему: так я знаю, мол, где деньгами можно разжиться, и немалыми. «И где же?» – спрашивает он меня. «Да у соседа моего, – говорю. – Через дом от меня доктор Гладилин живет, известная личность в городе. У него денег – тыщи! И цацки недешевые имеются, что жене его принадлежали да дочка ныне носит…» Ну то есть кольца, там, сережки, брошки разные… – угодливо поправился Веня, искоса глянув на майора, сидящего напротив и не сводящего с него взора. – Ну, Сеня меня спрашивает: откуда, мол, знаешь? Я ему и отвечаю: верно, мол, говорю, мне об этом племянница этого доктора рассказывала…

– Эльвира? – спросил майор.

– Ну а кто еще? – снова глянул на Виталия Викторовича Мигуля. – У доктора одна племянница имеется – Эльвира.

– Точно говорила? – недоверчиво поинтересовался Щелкунов, испытующе глянув на парня.

– Ага, – последовал ответ. – Со всеми подробностями.

– Это с какой стати она тебе рассказывать будет? – продолжал сомневаться Виталий Викторович.

– Ну у нас с ней это… было… – произвел не очень приличный жест Вениамин Мигуля. – Вот она и разоткровенничалась.

– Я-асно… – протянул Щелкунов, и антипатия к Эльвире Полищук, возникшая с самого начала, укрепилась. Не зря, выходит, она ему сразу как-то не понравилась. Имелось в ней что-то такое необъяснимо дьявольское! – Дальше рассказывай, – потребовал Виталий Викторович, давая понять собеседнику, что отмолчаться не удастся.

– Ну, сидим мы с ним в пивнушке, разговариваем, потом Сеня мне и говорит: надо, мол, Коня дождаться, он на днях из тюрьмы выходит… Человек он в воровских делах опытный, подскажет, что да как. А может, и с нами даже пойдет, ежели интерес к делу проявит. На том и порешили. А Конь этот вышел аккурат на следующий день. Шиловский с ним был давно знаком… Они, значит, свиделись. Пошли в ту же пивнушку, куда мы с Сеней обычно ходим. А перед этим Шиловский позвал меня с собой. На разговор, – добавил Веня понуро. – В пивнушке этой мы и решили доктора обнести. И в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля пошли на дело…

– Кто открыл дверь? – спросил Виталий Викторович, перевернув страницу в блокноте, чтобы сделать очередную запись.

– Я, – глухо отозвался Мигуля.

– Как открыл? – последовал следующий вопрос.

– Ключом… – промолвил Веня, кажется, удивившись такому вопросу.

В свою очередь, этот ответ озадачил уже майора Щелкунова:

– И откуда у тебя взялся ключ?

– Так это… Эльвира мне его дала, – глянул на майора Мигуля.

– С какой целью?

Заданный вопрос был уже излишним: не потому, чтобы Виталий Викторович не догадался об участии Эльвиры в ограблении и, соответственно, в убийстве своего дяди. Просто мозг начальника отдела по борьбе с бандитизмом упорно отказывался верить в такую подлость. Хотя повидал он за время службы в органах всякое…

– Ясное дело: чтобы… это, в дом зайти, – посмотрел на майора милиции, как на малое дитя, Вениамин. – Это ж она подкинула мне идею доктора грабануть. А я уж потом в разговоре с Сеней Шиловским выдал ее за свою…

Теперь подозреваемых в убийстве доктора Гладилина стало четверо. Добавилась Эльвира Полищук, племянница доктора, которую он приютил после смерти ее родителей. Вот таким образом она отплатила за доброту дяди, давшего ей кров и пищу.

После того как взяли Вениамина Мигулю, его подельников Игната Коноваленко и Семена Шиловского и след простыл. В этот же день они были объявлены во всесоюзный розыск, а вот Эльвира Полищук скрываться не собиралась и, когда к ней пришли с арестом и обыском, искренне удивилась.

Обыск ее личных вещей ничего не дал: ни денег, ни вещей, принадлежавших доктору Гладилину, у нее не оказалось.

На следующий день в наручниках молодую женщину привели на допрос к майору Щелкунову. Опустившись на стул, она уверенно посмотрела в лицо майору, что могут позволить себе честные люди. Ее самообладанию следовало бы позавидовать.

– Давайте сразу поговорим по существу, не будем тянуть время… – произнес Виталий Викторович после некоторой паузы. – Советую вам признаться в том, что вы участвовали в ограблении своего дяди и своей двоюродной сестры. Ваше признание поможет вам как-то облегчить ваше дальнейшее и очень незавидное существование в местах заключения. – Молодая женщина демонстративно отвернулась. – Нам во всех подробностях о вашем участии в убийствах и в ограблении рассказал ваш любовник Вениамин Мигуля… Он же нам поведал и о том, что это вы подбили его на ограбление и убийство вашего дяди доктора Гладилина и его дочери Марии! Соседу Мигуле вы передали ключ от двери, благодаря чему преступники сумели без лишнего шума войти в дом. Замысел ваш понятен… Корысть и зависть! Вы решили присвоить себе и дом, и все нажитое.

Повернувшись к майору Щелкунову, спокойно, но очень зло Эльвира Полищук выговорила:

– Никаких ключей от дома доктора я соседу Мигуле не давала, спать с ним не спала и на ограбление Степана Гавриловича никого и никогда не подбивала, – заявила она майору, и тот понял, что с этой гражданкой ему придется повозиться. Признательных показаний от нее черта лысого дождешься! Несмотря на миленькое личико, весьма крепкая особа.

– И что это у вас такое получается? – прищурилась Полищук, словно это она допрашивала майора милиции, а не наоборот. – Этому сопляку Веньке Мигуле вы верите, а мне, взрослой женщине, стало быть, нет?

Было решено произвести обыск у ее подруги Екатерины Мальцевой, у которой она, по ее словам, ночевала с пятнадцатого на шестнадцатое апреля. Однако и он, к величайшему сожалению Виталия Викторовича, никаких результатов не дал. Зато некоторую пользу от общения с этой Екатериной майор Щелкунов и младший лейтенант Зинаида Кац из следственной группы все же получили.

Когда младший лейтенант Кац спросила, во что была одета Эльвира Полищук, когда пришла к ней, то Екатерина затруднилась ответить и надолго задумалась. Хотя для женщины не свойственно не запоминать, во что была одета ее подруга, да еще та, с которой она долго не виделась. Женщины всегда примечают, кто и во что был одет, а еще они от природы более наблюдательны, нежели мужчины. Появилось сомнение в том, что Полищук была в указанное время у Екатерины Мальцевой. А после дополнительных вопросов выяснилась правда.

– Теперь я задаю вам вопрос напрямую… Вы серьезно подумайте, прежде чем на него ответить, – спросила Зинаида Кац. – Действительно ли в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля этого года Эльвира Полищук ночевала у вас? Предупреждаю, за дачу ложных показаний вы будете привлечены к ответственности по статье девяносто пятой Уголовного кодекса РСФСР, а это до двух лет лишения свободы. Вам нужно страдать из-за человека, который, возможно, причастен к убийству родного дяди и своей двоюродной сестры?

Мальцева, закусив губу, с минуту раздумывала, после чего призналась:

– Не была у меня Полищук в это время. Эльвира приехала на один день позже. Ну и попросила меня, если про нее будут спрашивать из милиции, чтобы я сказала, что она была у меня.

– Вы поступили совершенно правильно, – заметила Кац.

На что Екатерина Мальцева лишь пожала плечами, совсем не сожалея о сказанном.

Пришлось снова побеседовать с Эльвирой Полищук, вызвав ее на допрос уже из следственного изолятора. Однако, как и предполагал Виталий Викторович, разговора не получилось. Полищук, услышав про показания подруги, уже не стала утверждать, что в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля была у Екатерины Мальцевой, однако где она была и с кем – говорить не пожелала. Одно было ясно: во время убийства и ограбления доктора Гладилина и его дочери в его доме Эльвиры Полищук не было. Узнать, где она была и с кем, было поручено старшему оперуполномоченному Рожнову. Он уже был занят розыском Коня и Сени Шиловского, однако на приказание майора Щелкунова ответил, как и положено подчиненным:

– Есть!

Первым Рожнов отыскал Сеню Шиловского.

Подозреваемый обнаружился в покосившемся сарае позади своего дома: висел в петле уже несколько дней и очень скверно пахнул. Сараюшка был старенький, наверное, поставленный еще дедом Семена Шиловского, и предназначался для хранения дров и разного скарба: пустых мешков, садово-огородного инструмента, деревянных ящиков и прочего барахла. В углу стояла прислоненная к стенке проржавленная велосипедная рама от английского велосипеда «Рудж». В аккурат возле нее на пеньковой веревке висел Семен Яковлевич Шиловский, двадцати шести годов от роду, мало чего путного видевший в жизни, ничего хорошего ни для себя, ни для других не сделавший и неизвестно для чего коптивший небо. Веревка заканчивалась под потолком, куда был вбит крюк неизвестно для каких целей. Впрочем, теперь уже было известно, для каких…

С нахождением одного из фигурантов уголовного дела об убийстве доктора Гладилина и его дочери оперативно-разыскной работы поубавилось. Оно и понятно: одно дело искать единственно оставшегося человека и совсем другое – троих. А когда внимание рассредоточено, результат достигается значительно медленнее.

Вторым был найден тайный любовник Эльвиры Полищук. Человек, у которого подозреваемая по делу провела ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля. И это был некто Карапетян Ирек Мамедович. Как удалось разыскать его оперуполномоченному Рожнову – то отдельная история. В этом случае можно было сказать лишь одно: умел капитан Рожнов находить нужных людей. За такое умение медали следует вручать. Или поощрять материально, что в городском Управлении МВД случалось крайне редко.

Иреку Мамедовичу было немногим за тридцать. Это был крепкий черноглазый рыжий мужчина с тренированными руками, густо заросшими волосами и, надо полагать, такими же волосатыми ногами. Можно было предположить, что грудь и даже спина также был покрыты ржавыми волосками. Жил Ирек Мамедович недалеко от центрального рынка и там же работал: продавал в палатке сухофрукты на развес и специи в бумажных кулечках. Проведенный у него обыск, санкционированный прокуратурой по заявлению майора Щелкунова, дал вполне ожидаемые результаты. У Карапетяна были найдены, помимо собственных денег и ценных вещей, хитроумно припрятанные три с половиной тысячи рублей, столовое серебро на шесть персон и золотой перстенек с рубиновым камнем, принадлежавший самому Степану Гавриловичу Гладилину.

Подозреваемого Карапетяна задержали и доставили в отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством, после чего майор Щелкунов решил сразу допросить задержанного. Задав несколько вопросов, требуемых в протоколе официального допроса, и тщательно записав их, он спросил:

– Откуда у вас такая крупная сумма денег, золотой перстень и столовое серебро на шесть персон?

Базарный торговец выглядел безмятежным, всем своим видом демонстрировал благожелательность и непонимание того, почему его вдруг задержали. Округлив глаза и ничуть не сомневаясь в правоте своих слов, Ирек Мамедович ответил:

– Послюшай, это мои личные вещи.

– А где вы приобретали, к примеру, вот это? – указал Виталий Викторович на серебряные ложки и вилки.

– Я нэ приобретал, – после недолгого раздумья ответил Карапетян. – Мне это падарили.

– Кто? – мягко поинтересовался майор Щелкунов и уставился на торговца, ожидая ответа.

– Мой дядья, – последовал ответ.

– Он сможет подтвердить ваши слова? – спросил Виталий Викторович с легкой улыбкой.

– Нэт, – сокрушенно покачал головой Карапетян. – Он умер два года назад. Такой хороший чэловэк биль.

Майор Щелкунов тоже сокрушенно покачал головой:

– Я вам сочувствую… А теперь хочу поставить вас в известность, Ирек Мамедович, что столовое серебро, которое, по вашим словам, вам подарил ваш дядя, и перстенек – все это вынесено из дома доктора Гладилина, который вместе со своей дочерью был убит в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля. И раз эти вещи у вас – выдержал значительную паузу Виталий Викторович, очень нужную в данный момент, – то вы, несомненно, причастны к этому двойному убийству. И вполне вероятно, что это именно вы зарубили топором известного в городе человека и его дочь, после чего и похитили ценные вещи, что были найдены сегодня у вас при обыске… Говори, где спрятал топор? – снова выдержав небольшую паузу, уже прикрикнул на Ирека Карапетяна начальник отдела по борьбе с бандитизмом и сдвинул к переносице брови.

– Какой топор? – вытаращил глаза базарный торговец и судорожно сглотнул слюну.

– Металлический! – зло прошипел майор Щелкунов и в свою очередь выпучил на торговца глаза. – Которым ты зарубил доктора и его несчастную дочь!

– Я никого нэ убивал, – с заметным надрывом в голосе промолвил Карапетян и поднял плечи, словно ожидал скорого удара. Видеть в таком положении крепкого и зрелого мужчину было неловко и сердобольно одновременно. Крепкие с виду люди, чем-то напуганные и втягивающие голову в плечи от страха, всегда жалко выглядят…

Виталий Викторович поднялся и пристально посмотрел на Карапетяна сверху вниз. В его серых крупных глазах появился холодный металлический блеск.

– Собирайтесь, – жестко сказал майор.

Короткий приказ, произнесенный начальником отдела по борьбе с бандитизмом, был сродни приговору.

– Хорошо, хорошо, я все расскажу, – заюлил Карапетян. – Все эти вэщи – нэ мои…

– А чьи тогда? – внимательно посмотрел на Ирека Мамедовича Виталий Викторович уже не столь злыми и холодными глазами.

– Это Эльвиры… – негромко произнес Карапетян и посмотрел куда-то в сторону.

– Эльвиры Полищук? – деловито переспросил Щелкунов.

– Да, – последовал короткий ответ.

– Когда она вам их принесла? – задал новый вопрос Виталий Викторович вполне дружелюбно.

– Пятнадцатого апреля вечером, – уже охотно ответил Ирек Мамедович, явно не задумываясь.

– Не ночью? – удивленно поднял брови майор.

– Нэт. Вечером принесла и осталась у меня ночевать. Сказала, чтобы я никому не говорил ап этом.

Разъяснив ситуацию, Карапетян с робкой надеждой посмотрел на хмурого майора и заискивающе улыбнулся.

Признание, сделанное Карапетяном, давало делу совершенно иной оборот, чего майор Щелкунов не ожидал. «Конечно, этот Карапетян тот еще жук, но похоже, что он не врал, – размышлял майор Щелкунов. – Возможно, что он даже не догадывался, что вещи принесены из дома убитых. Выходит, Эльвира обокрала своего дядю вечером, а через несколько часов в дом доктора Гладилина проникли грабители и убийцы, чтобы скрыть следы ее ограбления. Получается, это она навела Мигулю, Коня и Шиловского на дом своего дяди, чтобы прикрыться ими, если их вдруг найдут. Попросту использовала их втемную. Выходит, что главное действующее лицо всей трагедии, случившейся в Академической слободе на улице Чехова, это отнюдь не эта преступная троица, что совершила налет на квартиру доктора, а она – Эльвира Поликарповна Полищук…»

А Конь все никак не находился. Обыскался его опер Валя. Естественно, когда ему на глаза попался человек, похожий по описанию на Игната Коноваленко, Рожнов его повел. И довел до самого трофейного «Хорьха».

Такой вот вышел непредвиденный казус…

Глава 4. Чья кровь на тенниске?

Валентин Рожнов недосыпал, недоедал, но продолжал копать, выясняя подноготную покойного Эдуарда Кочемасова, почему-то пытавшегося скрыться от него и по чистой случайности попавшего под колеса автомобиля, единственного на пустынной дороге. Найденные у Кочемасова в кармане пять тысяч рублей (сумма очень даже внушительная), дорогая одежда и частые, как удалось выяснить, ужины в ресторане при гостинице «Столица» на улице Баумана не давали старшему оперуполномоченному Рожнову покоя. Поскольку гражданин Эдуард Альбертович Кочемасов работал простым чертежником при каком-то захудалом конструкторском бюро, выполняющем простенькие заказы. А рядовые чертежники, увы, не ужинают в ресторанах – по крайней мере, едва ли не ежедневно – и не носят одежду, стоящую несколько зарплат инженерно-технического работника. Не говоря уж о простом рабочем. Конечно, всему этому имелось какое-то логическое объяснение. Но какое? И где его надлежит искать?

Ввиду того, что с Эдуардом Кочемасовым случился несчастный случай, обыск в его квартире не проводился за неимением оснований. Человека сбила машина – где здесь криминал с его стороны? А вот старший уполномоченный Рожнов решил-таки обыск произвести – мало ли что может обнаружиться в квартире такого необычного потерпевшего. Возможно, найдется что-нибудь такое, что поможет ответить хотя бы на вопрос: откуда у простого чертежника столь немалые деньги? А может, прольется свет и на вопрос, чего так опасался Эдуард Кочемасов, что, заметив за собой слежку, побежал незнамо куда сломя голову и не заметил едущей по дороге машины?

Поскольку же разрешения на обыск квартиры старшему оперуполномоченному Рожнову никто бы не дал, Валентин снова решил проявить инициативу, на данный случай уже не очень-то согласованную с законом. Поздно вечером, прихватив с собой электрический фонарик, Рожнов отправился на Правопроточную улицу, где в квартире на втором этаже одного из бывших доходных домов известного некогда в городе купца первой гильдии Меркулова проживал Эдуард. Вскрыть квартиру не составило особого труда – замок был так себе, достаточно было булавки и длинного тонкого гвоздя, чтобы через полминуты старший оперуполномоченный Рожнов уже осматривался в прихожей, подсвечивая себе прихваченным фонариком.

Квартира Эдуарда Кочемасова оказалась хорошей – с двумя большими комнатами и просторной кухней, а еще имелся чулан, который прежними хозяевами использовался как гардеробная. С чулана Валя Рожнов и начал обыск. И не прогадал: в картонной коробке из-под обуви лежала трикотажная синяя тенниска в белую полоску, какую носят физкультурники, участвующие в представлениях на парадах во время больших государственных праздников. Рубашка была перепачканная, с двумя продольными дырками со стороны груди – такие бывает от лезвия ножа. Возле дырок в луче электрического фонарика были заметны давно высохшие бурые пятна, весьма похожие на кровь. Зачем Эдуард Кочемасов хранил эту уже никчемную тенниску – большой вопрос.

Что примечательно, картонную коробку удалось отыскать не сразу, – пришлось изрядно потрудиться. Спрятана она была умело, с завидной выдумкой, в специально выдолбленной нише под окном. Многоопытному старшему уполномоченному Рожнову не впервой приходилось производить обыск, и он, имея к разыскиванию невероятный талант (каким-то неведомым образом чувствовал, где лежит та или иная вещь), едва ее не пропустил. А человек, не ведающей, где искать и каким образом, никогда бы ее не нашел.

Прихватив коробку с тенниской под мышку, Рожнов продолжил обыск, но больше ничего достойного внимания не отыскал. Мебель в квартире Кочемасова была обычная, какая стоит в каждой второй квартире советских граждан. Одежда, что висела в платяном шкафу – да, бесспорно, – была отличного качества, и кое-какая была даже иностранного производства. Это наводило на мысль, что покойный знал, где подобную одежду можно приобрести или, на худой конец, к кому следовало обратиться, чтобы купить. А что одежда была дорогая – в этом у Рожнова не имелось сомнений… Ну и кое-какие деньги нашлись в жестяной банке на кухне. А больше – ничего такого, что могло бы привлечь внимание опера.

Когда Валя вернулся к себе домой, он еще долго осматривал грязную дырявую тенниску из квартиры покойного Кочемасова и размышлял по этому поводу. Зачем же сбитый «Хорьхом» насмерть чертежник, часто ужинающий в ресторане и одевающийся в одежду, которую просто так не приобрести, хранил выцветшую дырявую тенниску, носить которую не пристало даже нищему? Да еще весьма хорошо припрятал, чтобы не всякий мог найти! Такие тенниски перед войной, помимо спортсменов, носила еще молодежь, студенты вузов и техникумов. Он, Валя Рожнов, тоже носил такую, когда ему было семнадцать-восемнадцать лет. Не в этом дело… Две дырки – теперь уже Валентин точно определился, что они были от лезвия ножа, – не давали ему покоя.

Ведь если эта тенниска Кочемасова, то он когда-то получил два ножевых ранения в грудь или в живот. И на его теле должны были остаться заметные шрамы. Получается, что Кочемасов хранил тенниску в память о своем давнем ранении? Но тогда зачем? Кто ему нанес эти ранения? Где он получал медицинскую помощь и когда? Было ли заведено уголовное дело по поводу нанесения ножевых ран?

Вопросов возникало много. Ответы на них, несомненно, должны помочь разобраться в деле Эдуарда Кочемасова и пролить свет на то, кто же все-таки он такой.

Рожнов болезненно поморщился: и как он не посмотрел на грудь и живот этого сбитого «Хорьхом» Кочемасова, когда искал воровскую наколку на его плече. Дал ты маху, старший опер!

А если все-таки эта тенниска не Кочемасова? А если на ней не его кровь? И, может быть, это не кровь вовсе?

Кажется, Кочемасов еще в морге. Надо отдать рубашку экспертам, а самому топать в морг, чтобы посмотреть: имеются ли ножевые раны на теле Кочемасова. Вот так всегда: дурная голова ногам покоя не дает…

* * *

В морге было не то чтобы холодно, но как-то промозгло. Таковой бывает погода поздней осенью, когда кажется, что все кругом настолько мерзопакостно, что, может, лучше и не жить на этом свете. Или, по крайней мере, замкнуться у себя в квартире, зашторить окна и не иметь абсолютно никаких сношений с внешним миром. Впрочем, такое заведение, как морг, имеет предназначение явно не для жизнеутверждающего настроения и улыбок во весь рот. Здесь положено быть печальным, вести себя спокойно, громко не разговаривать, дабы жизнеутверждающим голосом не побеспокоить дух покойников…

Валентин открыл тяжелую дверь и шагнул в покойницкую, где увидел молодого человека лет тридцати в синем добротном костюме и санитара с вытянутым желтоватым лицом – Геннадия Васянина. Эдуард Кочемасов (вернее, то, что им ныне являлось) лежал на широком столе, поверхность которого была обита толстыми жестяными листами, под сероватой, донельзя застиранной простыней.

– Покажите, – сказал молодой человек.

Гена всего-то с неделю назад поступил на работу в морг и еще не полностью освоился со своими обязанностями. Наверняка он не должен был показывать человеку лет тридцати в синем добротном костюме «за человеческое спасибо» труп Кочемасова, однако житейский опыт подсказывал, что гостя следовало уважить, он шагнул к столу и откинул с лица покойника простыню и, отвернувшись, уставился в грубо побеленную стену.

Некоторое время человек в синем костюме смотрел на труп, потом негромко произнес:

– Спасибо, – и с задумчивым видом пошел по длинному коридору к выходу.

Незнакомец стоял у покойника недолго, однако Рожнов успел заметить, как по его скорбному лицу вдруг промелькнуло выражение удовлетворения.

Человек в синем костюме чрезвычайно заинтересовал Валентина. В какой-то момент Рожнов даже хотел направиться за ним следом, но потом решил исполнить то, ради чего пришел в морг.

– Откиньте простыню с покойника, – потребовал он.

Санитар вновь показал лицо мертвеца.

– Нет, полностью, – сказал Рожнов.

Никаких шрамов на груди и животе Эдуарда Кочемасова не имелось. Значит, тенниска с дырками от лезвия ножа была не его…

Тихо, чтобы не услышал удаляющийся человек в синем костюме, старший оперуполномоченный спросил у санитара, кивнув в сторону коридора:

– Быстро говори: что этот человек сказал, когда попросил дать посмотреть на труп?

Санитар пожал плечами и ответил с некоторым недоумением:

– Сказал, что хочет посмотреть на труп, чтобы убедиться, не знаком ли он ему.

– А как он представился? – быстро спросил Валя Рожнов.

– Работником исполкома.

– Фамилию назвал?

– Назвал… Но я ее не запомнил. Вроде бы ни к чему, – промямлил санитар, уже понимая, что допустил оплошность, пропустив в морг человека в синем костюме.

– Документ он какой-нибудь предъявил? – нетерпеливо спросил старший оперуполномоченный, явно торопясь.

– Да… Удостоверение с печатью…

– И что там было написано? Помнишь? – спросил Валентин, поглядывая в сторону коридора. Незнакомец уже вышел из морга.

– Я не особо вглядывался… – еле слышно произнес перепуганный санитар, уже решив написать заявление об увольнении. Кто бы мог подумать, что здесь такая нервная работа.

– Ясно, – буркнул Рожнов и заторопился к выходу.

Из морга Валентин выскочил как ошпаренный. Торопился старший оперуполномоченный не напрасно: он успел заметить уже поворачивающего за дом гражданина в синем костюме, прибавил шагу и потопал за ним на положенном расстоянии, то есть начал «вести». Дело привычное, к тому же молодой мужчина даже ни разу не проверил, есть ли за ним слежка или нет, чувствовал себя в полнейшей безопасности. Рожнову не нужно было особо прятаться, опасаясь быть раскрытым.

Человек, за которым шел Валентин, привел его к зданию, где размещался Городской совет. Выходит, что не соврал санитару в морге.

Старший оперуполномоченный вошел в здание Городского совета если не как к себе домой, то уж точно, как будто бы бывавший в этом здании не однажды. Мельком глянув на стенд с фамилиями руководителей отделов, он спросил у дежурного, сидящего на входе:

– Мне нужен начальник отдела по учету и распределению жилой площади товарищ Зигмантович. Это не он только что прошел мимо вас в синем костюме?

– Нет, что вы, – почтительно ответил дежурный, признав, очевидно, в Рожнове человека из руководящего звена, – это был товарищ Кондратьев, председатель плановой комиссии.

– Благодарю вас, – продолжая выдерживать роль неизвестно какого, но начальника, изрек Рожнов и степенно вышел из холла Горсовета на улицу. На лице его читалось удовлетворение, поскольку в деле Эдуарда Кочемасова появился новый фигурант…

На следующий день эксперты выдали пока неполное предварительное заключение по рубашке-тенниске. Помимо того, что на тенниске бурые пятна действительно являлись человеческой кровью, оказалось, что рубашку давно не стирали и не носили уже лет восемь-десять. Похоже, все это время она так и лежала в коробке из-под обуви в квартире Эдуарда Кочемасова. Так что два вопроса уже нашли свое разрешение – тенниска не принадлежала Кочемасову. И на ней находилась именно человеческая кровь. Однако основные вопросы остались без ответа: чья это рубашка и почему Эдуард Кочемасов ее столь долгое время хранил. Зато стало ясно, что дело Кочемасова очень даже не простое.

Глава 5. Что за цацки в коробках?

Коня «стреножили» недалеко от деревни Караваево, что тринадцать лет назад вошла в границы города и была включена в состав Ленинского района в северо-восточной части города. Патрулировавший местность конный милицейский наряд приметил человека, одиноко шагающего по проселку, ведущему из деревни Караваево в поселок Осиново. Человек показался патрульным милиционерам подозрительным и был остановлен для проверки личности. (Позже, когда их спросили, почему одиноко идущий по дороге человек показался подозрительным, они не нашлись, что ответить. «Просто какое-то чувство сработало», – признался один из них.) Каких-либо документов, удостоверяющих личность, у гражданина не оказалось. Когда его попросили назваться, он сказал свои имя и фамилию: Гришаев Игнат.

– А отчество? – спросил один из милиционеров.

– Так это… Иванович, – прозвучал ответ.

Слова подозрительного гражданина доверия у патрульных милиционеров не вызвали, и он был препровожден в городское отделение милиции, где имелся словесный портрет разыскиваемого гражданина Игната Коноваленко. Поначалу вроде бы ничего особенного не отметили: мужик как мужик, таких в окрестностях города, почитай, девять на десяток. Когда же милиционеры догадались сравнить имеющийся словесный портрет с обликом задержанного мужчины, то оказалось, что перед ними не кто иной, как объявленный в розыск и обвиняемый в тяжком преступлении, совершенном в Академической слободе, Игнат Павлович Коноваленко по кличке Конь. При личном досмотре гражданина Коноваленко были обнаружены деньги в размере пяти рублей с мелочью и серебряные часы, на обратной стороне которых была выгравирована надпись:

«Дорогому Степану Гавриловичу от коллектива врачей клиники в день его сорокапятилетия».

– Откуда такие знатные часики? Уж не на день рождения ли подарили? – хмыкнув, спросил его следователь из следственной группы при милицейском отделении и посмотрел на Коня так, как сморят учителя на школьника, попавшегося на экзамене со шпаргалкой.

– Нашел, – ответил Конь и нахально посмотрел в глаза следаку. Мол, доказывай, мусор, коли имеется такое желание, а я тебе в этом деле не поддужный[2]…

В этот же день Игната Коноваленко препроводили под конвоем в отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством города Казани. Прежде чем поместить в камеру, решили допросить. Майор Щелкунов, положив перед задержанным краденые часы, задал тот же самый вопрос:

– Откуда у тебя часы с гравировкой?

Про убийства его не спрашивали, что было странно. «А может, они ничего и не знают о них?» – приободрился Конь и решил сыграть ва-банк.

– Бока скуржевые[3] мне дал Сенька Шиловский по возвращении с дела. Я на стреме стоял, покуда он со своим сродственничком Венькой Мигулей докторскую хазу обносил. Сам я в хазу эту не заходил, как уже я сказал, на стреме стоял. Это я уж потом узнал, что они доктора и его дочку на мешок взяли[4].

– А Мигуля показал, что это ты доктора и его дочь топором зарубил. И что на стреме не ты, а Шиловский стоял, – как бы вскользь заметил майор Щелкунов. По своей привычке внимательно наблюдая за допрашиваемым и подмечая все жесты и мимику, которые указывали бы на то, правду говорит допрашиваемый или подвирает.

– Врет, – безапелляционно заявил Конь. – Ему веры ни на грош! Сродственника своего выгораживает. Ведь Сеня Шиловский брат Мигуле какой-то там. Троюродный, что ли… Не вдавался в эти подробности.

На первом допросе добиться от него чего-то конкретного не удалось, отвели в камеру, а вот на третьем Игнат Коноваленко, что называется, поплыл и начал давать показания. Прижатый к стенке уликами и доказательствами и не желая получить по суду максимальный срок за убийство, Конь признался в содеянном. Рассказал, что по выходе из тюрьмы повстречался с Шиловским, тот привел Мигулю, и они в пивнушке предложили ему провернуть одно дельце: мокрый гранд[5].

– Без тебя, мол, нам не обойтись, опытный человек нужен, – изрек Коноваленко и усмехнулся: – Так они сказали. Правда, в чердаке[6] у меня шевельнулась путевая мыслишка, что нехрен мне этих бакланов[7] слушать. Да вот, вишь, подписался на этот блудняк. Теперь, похоже, сполна получу…

– В той же пивнушке обо всем и договорились? – задал уточняющий вопрос Щелкунов.

– А где же еще! У Вени Мигули были гурки[8] от хаты, и в ночь на шестнадцатое апреля мы пошли. Дверь открывал Мигуля, сказал, что деньги в мезонине, там у доктора кабинет. Шиловского мы оставили у входа стремить, а сами вошли в дом. У меня и Мигули в руках было по топору. Вошли в переднюю и сразу через зал к дверям спальни доктора. Помню, половицы у меня под ногами заскрипели. Громко так… Думал сейчас переполошатся, тогда трудновато нам будет. Но нет, никто не проснулся. «Давай», – сказал мне Мигуля, а сам пошел к спальне докторской дочери.

На этом моменте Конь выждал затяжную паузу, собираясь с мыслями. Уж очень не хотелось признаваться в убийстве, но это был единственный выход, чтобы иметь возможность скостить с судебного приговора хотя бы пару лет. Виталий Викторович понимал, о чем думает Коноваленко, а потому и не торопил его.

Наконец Конь тяжко вздохнул и продолжил неторопливо:

– Тихонько так, на цыпочках, я вошел в спальню. Доктор спал на спине, приоткрыв рот. Я подошел к нему и обухом козыря[9] шандарахнул прямо по колчану[10]. Доктор захрипел, стал подниматься с кимарки[11]. Тогда я вдарил его козырем еще два раза. Он и затих… Потом столкнул с постели в надежде, что найду хрусты[12] у него под матрасом. Но денег там не оказалось. Я стал шариться в комоде, пооткрывал все ящики, но кроме двух коробок с цацками[13], луковицы[14] и разного барахла ничего не нашел…

– А что за цацки в коробках-то были? – поинтересовался Виталий Викторович.

– Рыжие[15] сережки, брошка с булигой…[16] Еще что – точно не помню. Из барахла взяли женскую жакетку, новую, еще с магазинной биркой, пару новых же мужских рубашек и шкары[17]. Потом я прошел в другую спальню, где кимарила докторская дочь. Она была вся в хапанье[18] и, кажись, готова. Ее кончил Веня Мигуля. – Здесь Конь замолчал и пытливо взглянул на майора Щелкунова. – Вам, верно, Мигуля сказал, что это я и доктора, и евонную дочку замочил? И что мне замочить кого, все равно что два пальца обоссать… Так вот: я только самого лекаря пришил, а ее не трогал. И уговор у нас такой был: я мочу доктора, а Мигуля – евонную дочь… – Игнат Коноваленко снова помолчал, затем продолжил: – У Мигули в руках была рыжая чапа[19] с кулоном и еще какие-то шмотки. Опосля мы с ним из спален прошли в большую комнату. Там все переворошили, путного ничего не нашли и подались в мезонин, где у доктора был кабинет. Однако вместо трех с половиной косух[20] нашли всего-то тридцать пять буланых[21]. «Где бабки?» – спросил я Мигулю. Но тот лишь пожал плечами: видно, сам был в неведении. Ну, что еще говорить? – снова посмотрел Коноваленко на майора Щелкунова. – Вышли из докторского дома и, как уговаривались, пошли к Сене Шиловскому. Там раздербанили[22] слам[23] и разбежались…

Конь замолчал и повесил голову. Верно, в тюрягу возвращаться не шибко хотелось.

Еще раз была вызвана на допрос Эльвира Полищук. Но признательных показаний добиться от нее не удалось: ключей от дома доктора Гладилина она Вениамину Мигуле не давала, на разбой и убийство никого не подбивала. А еще никакого Ирека Карапетяна в глаза никогда не видела и ничего похищенного из дома Гладилина она у него в квартире не прятала, потому как с ним не знакома и не ведает, кто он такой. Однако доказательная база и без признательных показаний Полищук была вполне достаточной, и дело было закрыто.

Глава 6. Валя Рожнов ведет собственное расследование

Председателя плановой комиссии Городского совета товарища Кондратьева звали Николаем Павловичем. Он был довольно молод, шел ему тридцать первый год. Женат, имел двоих детей – мальчика и девочку – и являлся вполне успешным советским чиновником средней руки, что для его возраста считалось весьма достойным результатом. По словам коллег, что хорошо его знали, у Николая Павловича присутствовал набор личностных качеств, которые позволяли ему вырасти в крупного сильного руководителя.

Но главным было не это. А то, что Кондратьев окончил Авиационный институт в тысяча девятьсот сороковом году. И учился он на факультете самолетостроения в одной группе с попавшим под машину и ныне покойным Эдуардом Кочемасовым, до недавнего времени работавшим в конструкторском бюро недалеко от своего дома. Простое стечение обстоятельств? Вряд ли… В такие совпадения старший оперуполномоченный Рожнов давно не верил. Так что теперь его путь лежал в городской авиационный институт…

Авиационный институт – второе по значимости высшее учебное заведение в Казани после Государственного университета – вырос из аэродинамического отделения университета в тысяча девятьсот тридцать втором году. К настоящему времени институт занимал бывшее здание Лесотехнического института на улице Карла Маркса. Туда и отправился Валентин, чтобы разузнать о студенческой группе, в которой учились Кочемасов и Кондратьев, ну и, конечно, о них самих.

С сорокового года в институте произошло множество изменений, причем кардинальных. Открылись моторостроительный факультет и кафедра реактивных двигателей. Сюда в годы Великой Отечественной войны были эвакуированы Харьковский авиационный институт, несколько подразделений Центрального аэродинамического института имени Жуковского и Летно-исследовательского института. Однако студенческая атмосфера института осталась прежней, что и была до войны: многодневные походы с песнями у костра; разнокалиберные по тематике и масштабу фестивали; студенческое конструкторское бюро, разрабатывающее планеры, известные на весь Советский Союз и получающие призы на общесоюзных соревнованиях… Капитан милиции Рожнов почувствовал особую атмосферу института сразу, как только вошел в его здание. И даже немного позавидовал, что не был студентом такого замечательного вуза. Многие студенты, выглядевшие явно старше студенческого возраста, носили старые выцветшие гимнастерки. Они пришли в вузовские аудитории сразу после фронта. По их счастливым лицам было видно, что им приятно ощущать себя студентами.

На кафедре факультета самолетостроения кроме секретаря, женщины лет тридцати, сидящей за печатной машинкой, находился молодой человек в коричневой замшевой безрукавке при галстуке и с уже заметной плешью на макушке. Он сидел, углубившись в бумаги, и за ухом его торчал остро заточенный карандаш.

– Мне бы заведующего вашей кафедрой увидеть, – обратился к секретарю Рожнов.

– Его в данный момент нет. Я его временно замещаю, – оторвался от бумаг молодой человек с плешью на макушке.

– Тогда я к вам, – Рожнов шагнул к столу, за которым сидел молодой человек.

– Слушаю вас, товарищ, – взглянул на Рожнова заместитель заведующего кафедрой.

– Меня зовут Валентин Николаевич Рожнов, – произнес опер и раскрыл перед молодым человеком с плешью свое служебное удостоверение. – Старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления МВД.

– Очень приятно… Я так и подумал, что вы из органов.

– Почему вдруг?

– Есть в вас что-то такое, – уклончиво ответил заместитель заведующего кафедрой и, спохватившись, представился: – Валерий Иванович Федынцев, доцент, кандидат технических наук. Чем могу служить?

– Меня интересует один ваш выпускник, – начал старший оперуполномоченный. – Он окончил в сороковом году факультет самолетостроения. Его зовут Эдуард Альбертович Кочемасов. Вернее, так его звали, – добавил Рожнов, от него не ускользнуло, как многозначительно переглянулись межу собой плешивый кандидат наук Федынцев и женщина за печатной машинкой.

– А почему звали? – поинтересовался Валерий Иванович, как-то странно взглянув на гостя из милиции.

– Потому что он умер, – ответил Рожнов и тотчас задал вопрос: – Вы его знали?

– Знал, – не сразу ответил плешивый кандидат технических наук, раздумывая о чем-то своем. – До войны мы учились с ним в одной группе. А что с ним случилось?

– Его сбила машина, – ответил Валентин Рожнов.

Доцент Валерий Федынцев и женщина за печатной машинкой снова переглянулись. Похоже, они знали об Эдуарде Кочемасове нечто такое, чего не прочь был бы узнать Валентин Рожнов.

– А вас, простите, как зовут? – обратился к женщине старший оперуполномоченный.

– Нинель Яковлева, – ответила женщина.

– Вы тоже знали Эдуарда Кочемасова?

– Да, – неуверенно и как-то осторожно ответила женщина.

– И тоже учились с ним в одной группе? – задал новый вопрос Валентин, уже понимая, что получит утвердительный ответ.

– Да, – еще нерешительнее ответила Нинель Яковлева.

– Что можете о нем рассказать? – не скрывая интереса, спросил Рожнов.

Женщина пожала плечами:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В царское время так назывался в Казани центральный городской парк, ныне – Центральный парк им. Максима Горького.

Вернуться

2

Поддужный – помощник (жарг.).

Вернуться

3

Бока скурдевые – серебряные часы (жарг.).

Вернуться

4

Взять на мешок – убить (жарг.).

Вернуться

5

Мокрый гранд – грабеж с убийством (жарг.).

Вернуться

6

Чердак – голова (жарг.).

Вернуться

7

Баклан – хулиган, мелкий вор; неопытный человек, которому не стоит безоговорочно верить (жарг.).

Вернуться

8

Гурки – ключи (жарг.).

Вернуться

9

Козырь – топор (жарг.).

Вернуться

10

Колчан – голова (жарг.).

Вернуться

11

Кимарка – кровать (жарг.).

Вернуться

12

Хрусты – деньги (жарг.).

Вернуться

13

Цацки – украшения (жарг.).

Вернуться

14

Луковица – серебряные часы (жарг.).

Вернуться

15

Рыжий – золотой (жарг.).

Вернуться

16

Булига – драгоценный камень (жарг.).

Вернуться

17

Шкары – брюки, штаны (жарг.).

Вернуться

18

Хапанье – кровь (жарг.).

Вернуться

19

Чапа – цепочка (жарг.).

Вернуться

20

Косуха – тысяча (жарг.).

Вернуться

21

Буланый – рубль (жарг.).

Вернуться

22

Раздербанить – разделить (жарг.).

Вернуться

23

Слам – доля; добыча (жарг.).

Вернуться