Николай Липницкий
Грань

Глава 1

После той аварии, когда меня, буквально, вырезали из расплющенной всмятку машины, я неделю провалялся в коме. А, дальше, два месяца, сначала, на вытяжке, а, потом, восстанавливал свой, как говорили в больнице, опорно-двигательный аппарат, в том числе, и в кабинете физиотерапии. В норму, конечно, привели, если не считать порванных сухожилий, нарушенной суставной сумки и чего-то ещё там с нервными окончаниями. Сказали, что лучше уже не будет. Наконец, меня выписали, и я, опираясь на трость и безбожно хромая, вышел из больницы, дождался автобуса и поехал в свою холостяцкую квартиру.

Долечить – не долечили а, скорее, избавились от меня. Переломы срослись? Срослись. Ходить можешь? С палочкой, но, могу. Тогда, чего лежишь, место занимаешь? Лучше, уже, не будет. Иди домой и оформляй инвалидность. Издержки бесплатной медицины. Была бы латная, лечили бы меня, пока без штанов не оставили. Зато, долго и с качественным сервисом. Толкаясь в переполненном салоне и задыхаясь от густого перегара, которым благоухал помятый мужичок рядом со мной, я с тоской вспоминал свою бедную «Мазду», которая, уже, восстановлению не подлежала. Еле дотерпел до своей остановки.

Дома всё оставалось так же, как и в тот день, когда я закрыл дверь и поехал к друзьям на дачу в предвкушении весёлой компании под гитару и шашлыки. Разве, только, пыли много. Ну, так, не мудрено за два месяца-то. Родных – никого. Некому за порядком смотреть в моё отсутствие. Значит, отдых откладывается. Не буду же я сидеть в этой грязи. Выздоравливающему чистота нужна. И, вообще, чистота – залог здоровья. Первым делом, выгреб из холодильника все испортившиеся продукты, вынес на помойку и, вернувшись, затеял генеральную уборку. С больной ногой, конечно, управляться было непросто, но гигиена требовала. Звонок в дверь так и застал меня в закатанных до колен спортивных штанах и со шваброй в руке.

Чертыхнувшись, я отставил швабру в сторону и, прихватив палочку, заковылял к выходу. Ещё и замок заел. Когда я, наконец, справился с дверью и открыл её, то увидел на пороге сухонькую женщину преклонных лет, почти старуху, с крючковатым носом, цепкими глазами и лёгкими тёмными усиками над верхней губой. Седая прядь выбилась из-под косынки и лезла на глаза. Женщина бесцеремонно отодвинула меня в сторону и прошла в квартиру.

– Простите, вы к кому? – только и сумел я выдавить из себя, растерявшись от такой наглости.

– К тебе, племянничек, – бросила она старую хозяйственную сумку из потрескавшегося кожзама на пол и уселась на стул. – К кому же ещё?

– Племянничек? – что-то, я ничего не понимаю. – Не помню, чтобы у меня была тётя.

– Ты Матвей Белогуров? Сын Степана?

– Да.

– А я – тётка Зойка, сестра твоего отца – покойника.

– Папа никогда не говорил, что у него есть родственники. Он же детдомовским был.

– Правильно. Детдомовским. Но, родня была у него. И он знал об этом.

– Почему, же, при живой родне его в детдом спровадили?

– Это отдельная история. Потом расскажу, при случае. А, сейчас, собирайся. Поедем.

– Куда?

– Лечиться, племянничек. Хворь из тебя будем выбивать.

– Какую хворь?

– А, вот эту, – кивнула тётка на палочку. – Или, всю жизнь хромать собираешься?

– Что вы мне голову морочите? – неожиданно разозлился я. – Врачи мне сказали, что хромота навсегда. Буду инвалидность оформлять.

– Тоже мне, инвалид нашёлся! – фыркнула тётка Зойка. – Много твои врачи знают?

– Ну, наверное, побольше, вашего.

– Хватит болтать! Собирай вещи, и поедем ко мне.

– Куда?

– В деревню.

– Бред какой-то.

Тем не менее, уступая тёткиному напору, я собрал вещи в спортивную сумку. Хотя, почему бы и нет? Ногу мне, конечно, никто не восстановит. Так и буду всю жизнь хромать. Но, отдохнуть на пленере, с парным молочком, домашним хлебом, походом по грибы и рыбалкой на бережку, не помешает. Пока копался в шкафу, прикидывая, что мне может понадобиться в сельской местности, тётка уже гремела чем-то на кухне. Вскоре оттуда потянуло запахом яичницы, и у меня заурчало в желудке. Вспомнилось, что время обеденное, а я в больнице отказался от надоевшей каши и съел на завтрак только хлеб с кусочком масла.

– Собрался? – выглянула из кухни тётка. – Идём, пообедаешь и в путь. До вечера нам домой нужно попасть.

– И, чего было торопиться, тогда? – проворчал я, усаживаясь за стол. – Переночевали бы, а завтра, с утречка бы, и махнули.

– А дом? А хозяйство? Нешто бросать всё это, аж, на сутки? Всё бы вам, городским, время тянуть! Разленились в городе на всём готовом! А, в деревне, племянничек, не поработаешь ручками, и не поешь.

– Рожь заколосилась и корова не доенная?

– Хоть бы и так!

Чувствуя нетерпение тётки, я подвинул к себе тарелку с яичницей, густо осыпанной измельчённым зелёным луком, и принялся за еду. На удивление, это немудрёное блюдо оказалась необычайно вкусным, и я умял яичницу за обе щёки, даже, не заметив. Тётка поставила передо мной чашку с чаем, выхватила опустевшую тарелку и, пока я пил, успела сноровисто вымыть всю посуду.

Уже на автовокзале, пока ждали отправления автобуса, я присмотрелся к тётке Зойке и, наконец, стал улавливать фамильное сходство со своим отцом. До этого, как-то, некогда было. То такси ловили, то в кассе в очереди толкались, то платформу искали, с которой должен был отправляться наш рейс. Линия губ, хоть и жёстче, но, как у отца. Так же пожимает их, когда задумывается. И глаза отцовские, только, колючие, цепкие. У отца взгляд был мягче. Наконец, объявили посадку, и мы полезли в салон.

В таких автобусах путешествовать мне ещё не доводилось. Ободранный дерматин сидений, крошащийся пластик, вырванное кусками резиновое покрытие пола, корзины и баулы в проходе и духота, густо сдобренная запахом навоза, человеческого пота и псины. Я, как-то, больше привык к комфорту междугородних лайнеров с кондиционером и вай-файем. Там, и ход плавнее, и сервис, и народ получше.

Скрипучий чахоточный автобус вёз нас по дороге, покрытой разбитым асфальтом. На остановках, кто-то выходил, кто-то заходил, суетливо рассаживаясь на свободные места. Пассажиры громко разговаривали друг с другом, пытаясь перекричать шум мотора, скулил щенок у кого-то в переноске, истошно орал кот у толстенной бабищи в объёмистой сумке, а из корзины одного мужичка доносился гусиный гогот. У меня, даже, голова разболелась от шума. Вышли на остановке возле деревушки со смешным названием Белокурьиха, домов на тридцать и с маленьким магазином у самой дороги.

Тётка Зойка забежала в магазин, купила пакет гречки и, взяв меня за руку, словно маленького, свернула в ближайший переулок. Я хотел, было, возмутиться и напомнить, что мне не тринадцать лет, но, посмотрев на суровое выражение её лица, решил промолчать. Да и, честно говоря, немного не по себе было. Ещё и деревенские дети, усевшись на штабеле брёвен у одного из заборов, уставились на меня, словно на какую-то диковинную зверюшку. Тётка подошла к покосившейся калитке с облупившейся бурой краской и, толкнув её, завела меня во двор. Под навесом лошадь меланхолично жевала сено, а возле поленницы на колоде для рубки дров сидел бородатый мужчина и смолил вонючую папиросу.

– Быстро ты, Зоя, туды-сюды обернулась.

– Так, что тянуть-то? Племяша забрала и назад. Чаи там распивать, что ли?

– Могла бы, и переночевать в городе.

– Чего это я в городе не видела? Шум да вонь одна. Да и хозяйство. Ты-то, как себя чувствуешь? Как спина?

– Ничего. Дай тебе Бог здоровья. Как начал растираться твоей мазью, так и забыл про свой радикулит.

– Вот и хорошо. Заканчиваться будет, я ещё дам.

– Может, зайдёте в дом? Я, сейчас, самовар поставлю.

– Некогда, Степан. Домой поедем.

– Ну, как знаешь.

Тётка вывела из-под навеса лошадь и запрягла её в телегу. Мужик сделал затяжку, окутавшись сизым облаком, цвиркнул в сторону жёлтой слюной и пошёл открывать ворота. Зоя подождала, когда я усядусь, сразу утонув в пахучем сене, села сама и, звонко причмокнув губами, тронула вожжи. Лошадь понуро опустила голову и потащила телегу со двора. Мимо, рыча мотором, промчался мотоциклист. Мальчишки стайкой сорвались с брёвен и помчались куда-то вдоль по улице, галдя, словно галчата. Где-то протяжно замычала корова, а на соседний забор, шумно трепеща крыльями, взлетел петух и принялся кукарекать, гордо выпятив радужно переливающуюся грудку. Я смотрел на всё это и остро чувствовал, что совершенно чужой здесь.

А, потом, мы ещё ехали минут сорок по лесной дороге. Пегая кобыла, тащившая телегу, постоянно обмахивалась хвостом, распугивая тучи мошкары, и ёкала селезёнкой. Я смотрел на кривые деревья с чахлой листвой, наполовину утонувшие в буйной зелёной траве, на чавкающую землю, на мошкару и чёрных ворон, с карканьем носившихся над головами, и думал о том, что вряд ли мне будет тут так же хорошо, как в своей квартирке. Кажется, я поторопился, согласившись на эту глупую затею.

Наконец, приехали. Не так я представлял себе отдых в деревне. Совсем не так. Бревенчатая изба, вросшая почти по самые окна в землю, небольшой огородик с чахлой растительностью, склизкая ото мха деревянная лодка у мостков в десяти метрах от крыльца и вездесущие вороны на покосившихся кольях ограды из жердей. В щелястом сарае блеяла коза, и несколько тощих кур в компании облезлого петуха бродили по двору, отыскивая что-то в чахлой траве. И всё это охвачено полукругом тёмного мрачного хвойного леса, словно теснящего усадьбу к реке. Тётка завела кобылу под навес, распрягла и, забрав из телеги мою спортивную сумку, повела меня в дом. Пройдя через небольшие сени с каким-то сельскохозяйственным инвентарём и вещами, развешенными по стенам, я вошёл в единственную комнату и огляделся.

Под потолком и на стенах сушились пучки каких-то трав, от чего в доме стоял стойкий и сильный запах разнотравья. В самом центре, занимая добрую часть помещения, возвышалась закопченная печь, у которой находился большой деревянный сундук, окованный жестью. У окна справа стоял стол, вдоль которого тянулись обычные лавки. На нём, на жестяном подносе, сверкал никелированным боком самовар, накрытая полотенчиком, стопка щербатых чашек, молочник и сахарница.

Прямо, напротив печи, притулился к бревенчатой стене старинный буфет с посудой, небольшой кухонный столик, на табуретке одиноко скучал эмалированный таз, и рядом – жестяной умывальник, а за печкой, наполовину скрытая ситцевой занавеской, стояла железная панцирная кровать с никелированными шарами на спинках, накрытая пёстрым лоскутным одеялом, со стопкой подушек поверху. Тётка Марья поставила мою сумку возле этой кровати и развела руками.

– Вот, тут ты и будешь спать, – объявила она мне.

– А вы? – удивился я.

– А я на печи. Мне, старой, там, даже, лучше. Кости греть буду.

– Не знаю, – я обвёл глазами помещение, и ещё раз сильно пожалел, что сюда приехал.

– Ну и ладно. Я, сейчас, приготовлю что-нибудь поесть. А ты, пока, пойди, во дворе погуляй. Только, к реке не ходи. Вечером неспокойно тут.

Было бы, ещё, где гулять! Вокруг лес, рядом река. И это называется деревня? Хутор какой-то, если я в хуторах, хоть, чего-то смыслю. А как понять, что тут неспокойно? Хулиганы в такой глуши, вряд ли, водятся. Зверьё, что ли? Я присел на бревно, лежащее вдоль забора, и достал из кармана сотку. Ну, да. Как я и думал, интернета тут нет и в помине. И, не только интернета. Сеть отсутствовала, вообще. И, чем заняться?

Перехватив свою палочку поудобнее, принялся, воображая, что это рыцарский меч, косить ею растущую у дома крапиву. Крапива сопротивления не оказала, и это занятие быстро надоело. Попытался попасть комком сухой земли по вороне, но не попал, и ворона, укоризненно каркнув, полетела в сторону леса. Вспомнилось, что у берега была лодка. Правда, тётка наказывала не соваться близко к реке, но, я, же не полезу в воду! Мало ли какие омуты в этой глухомани?

Я вышел за ограду и, опираясь на палочку, спустился по тропинке к реке. В лодке, на деревянной скамье, сгорбившись, сидел старик. Древний, весь какой-то замшелый, с косматой неряшливой бородой и драном треухе на лохматой голове, он, не отрываясь, смотрел на ленивое течение, плавно колыхающее широкие разлапистые листья кувшинок и, кажется, разговаривал сам с собой. Рядом стояла корзинка, доверху наполненная яркими, словно только с картинки, красными, в белых точках, мухоморами.

– Дедушка! – окликнул его я. – А, ты, чего тут?

– Я-то? – повернул голову старик. – Да, вот, сижу тут, отдыхаю.

– Меня Матвеем зовут.

– Матвей? Хорошее имя. Тёплое. А ты меня Дедом зови. Так, все меня кличут.

– Вы из деревни пришли?

– Нет, что ты! Я деревню не люблю. Там люди. Я, тут, неподалёку живу.

– А, зачем вам мухоморов столько? Их же кушать нельзя.

– Нельзя. Только, мне можно. Я люблю мухоморчики. А ты, откуда тут, такой красивый?

– Меня тётка привезла. Вот, покалечился в аварии. Говорит, что вылечит.

– Зоя, что ли?

– Она.

– Она вылечит. Не знал, что у неё родные есть, – дед повёл носом и хитро улыбнулся в бороду. – Иди, Матвей, в дом. Сейчас, тебя Зоя звать к столу будет.

– А вы, откуда, знаете?

– Уж, знаю. Иди.

Я повернулся к дому и, действительно, увидел тётку, только вышедшую на крыльцо.

– Пошли кушать! – крикнула она. – Как раз, картоха поспела.

Идти вверх было труднее, чем вниз. Тяжело опираясь на трость, я поднялся по тропинке и зашёл в дом. Кушать хотелось, а умопомрачительный запах из чугунка манил и заставлял что-то утробно урчать в животе.

– Ты, чего к речке ходил? – ворчала Марья, выкладывая на тарелку три янтарные, исходящие паром картофелины, присыпанные мелко нарезанным укропом. – Я, же, сказала тебе, что туда нельзя.

– Там дедушка в лодке сидел. Я с ним познакомился.

– Что за дедушка? – насторожилась тётка.

– Обычный, старый. У него, ещё, корзина, полная мухоморов была.

– Дед заходил, значит? И, чего он в людскую личину рядился? Что ему понадобилось?

– Не знаю, – развёл руками Вася.

– Это я не тебе. Ты, ешь, давай. Вон, масличко клади. Своё, домашнее. Огурчики, вот. Сальце. А на меня внимания не обращай. Это, я сама с собой. Постоянно одна, вот и появилась такая привычка.

Кушать хотелось, поэтому, было, как-то, не до разговоров. Я, по примеру тётки, осторожно взял в руку обжигающе горячую рассыпчатую картофелину, посыпал её солью, вилкой положил сверху, моментально потёкший, кусочек масла и откусил. Вкуснотища! Дома я, такого, даже, не пробовал.

– Ты с хлебом, давай, – проворчала тётка. – Что за еда без хлеба? Одной картошкой сыт не будешь. Знаешь, как про неё в народе говорят? Картошка из дома уведёт, а обратно не приведёт.

– Как это?

– А так. Ежели, только картоху одну поесть, то, вроде, сыт. А, вскоре, опять голодным будешь. Без хлеба она ненадолго накормит.

Я потянулся к берестяной хлебнице и взял крупно отрезанный ломоть. Хлеб был слегка подсохший и крошился.

– Ничего, – заметила тётка. – Завтра с утречка свежий спеку. Наверное, домашний и не ел никогда. А ты, молочком запивай. Молочко хорошее, козье, натуральное.

– А, чая нет?

– Некогда сегодня самовар разводить. Припозднились мы с дороги. Завтра будет тебе и чай, и шаньги, и калачи с маком.

Я сделал глоток из высокой глиняной кружки. Вкус у молока был необычным, но, в целом, понравился. Хотя, я слышал, что козье молоко отличается от коровьего. Но, это дело привычки. Люди, которые привыкают, чаще именно из-под козы молоко предпочитают.

– Тётка, а этот дедушка – кто?

– Никто! Ходит тут, иногда. Не бери в голову. Ну, поел?

– Поел.

– Посиди, тогда, тут, в сторонке. Я посуду помою и постелю тебе.

– Так, рано ещё, – я кивнул в сторону окна, где только начинались сумерки.

– В деревне засветло ложатся и встают с петухами. Это, тебе, не город.

Тётка сноровисто собрала использованную посуду в тазик, залила её горячей водой из чугунка, разбавила холодной из ведра и принялась греметь в нём вилками. Я уселся на сундук и задумался. Мысли были совсем невесёлыми. Дома, всё-таки, было лучше. Город, интернет, друзья в чате. Початиться бы, сейчас. Как там Единорог, Бизон, Фея? Новостей, наверное, куча набралось. Я, опять, достал из кармана сотку, но сеть так и не появилась.

– Зря ты телефон сюда взял, – Зоя подошла к кровати и принялась её расстилать. – Тут, никакой связи нет. Только с почты. А она – в деревне. Всё, ложись спать.

Я покорно разделся, сложил свои вещи на лавочке и улёгся. Перина оказалась мягкой и удобной. Сморило меня быстро. Сказался хлопотный день, дорога и резкая смена образа жизни. Да и впечатлений за день – выше крыши. Я привык к более размеренной жизни.

Сон был неспокойный, путанный. Сначала, я пробирался по болоту, оскальзываясь на кочках и отмахиваясь от мошкары, а, потом, убегал от какого-то косматого существа по берегу реки. Вдали маячила лодка, которую я с вечера видел у берега, а в ней сидел давешний дедушка и ловил рыбу удочкой. В момент, когда косматое существо настигло меня и протянуло ко мне свои костлявые руки с кривыми когтями, я, словно выныривая из глубины, проснулся и сел в постели. В комнате было темно, и, только, тоненький серпик луны слегка освещал помещение.

Пытаясь унять, всё ещё колотящееся в груди от страха, сердце, я слез с кровати и выглянул из-за занавески. На печи было пусто. Скорее, по наитию, чем, что-то соображая, я натянул на босу ногу кроссовки и, как был в одних трусах, так и вышел на крыльцо. Ночная сырость взбодрила. Я поёжился и, уже, хотел вернуться в дом, когда со стороны реки, вдруг, услышал голоса. Крадучись, словно делаю что-то плохое, подобрался к ограде и посмотрел вниз. На причале у лодки беседовали двое. Влажный воздух хорошо передавал звуки на расстоянии. Я узнал их по голосам, потому что в темноте разглядеть что-то было трудно.

– То, что с племяшом несчастье приключилось, я сразу почувствовала, – монотонно вещала тётка Зойка. – У нас это, сам знаешь, в крови.

– Да, – дед натужно кашлянул. – Это не люди, которые от природы оторвались и корней своих не помнят.

– Вот, только, сразу выехать не получилось. Мохнатый, снова, шалить начал. Пока успокоила, пока грань утрясла, времени много прошло.

– Зачем ты его сюда притащила? Не место человеку в приграничье. Не страж он. Трудно ему будет.

– Если ему, сейчас, ногу не залечить, на всю жизнь колченогим останется. Жалко. Кровинушка, как-никак.

– Он, прежде всего, человек. А человеку в приграничье тяжело. Даже, опасно.

– Ты-то, чего выперся? Хорошо, ещё, личину людскую надеть догадался.

– Видел, как парень на улицу вышел, а Мокрец в последнее время не в настроении. Вдруг бы утащил.

– Знаю я, что Мокрец не в духе. Только, я наказала племяннику к реке не спускаться.

– А он спустился.

– Не увидел бы тебя, не спустился бы.

– Ох, тяжело ему тут будет.

– Я постараюсь оградить его от нечисти.

– Как? Они людей не любят. Отвезла бы ты его назад в город.

– Нет. Сначала, на ноги поставлю.

Я, из разговора, так ничего и не понял. Зато, продрог от сырости, и мне опять захотелось в тёплую постель под пуховое одеяло. Я вернулся в дом, взобрался на кровать, накрылся с головой и, пригревшись, снова уснул. Не слышал, даже, как Зоя, зайдя, постояла надо мной, вздохнула и полезла к себе на печку.

Когда, утром, я проснулся, по дому витал аромат свежей сдобы, на столе исходил паром самовар, а тётка Зойка с раскрасневшимся от огня лицом суетилась у печи.

– Проснулся? – оглянулась она, когда я вышел из-за занавески. – Долго вы, городские, спать любите.

– Так, утром же, спится лучше всего!

– Утром самое время для дел. Граница между светом и тьмой. Много чего успеть можно.

– Какая ещё граница?

– Не бери в голову, это я, так, о своём. Ну? Давай, умывайся. Я блинчиков напекла.

В умывальнике, вопреки моим ожиданиям, вода была тёплой. Я морально, уже, приготовился к колодезной, студёной. Тётка позаботилась. То-то ворчит, возясь у печи, что-то про изнеженных городских. А сама холодную воду с горячей до нужной кондиции разбавила, чтобы племяннику было приятнее умываться.

– Садись быстрее, – подогнала меня тётка. – Блинчики стынут.

Я посмотрел на гору янтарных блинов, исходящую паром, стоящие рядом блюдца с мёдом, сметаной и черничным вареньем, и сглотнул слюну. Зоя налила чай и поставила передо мной.

– Завтракай, и тобой займёмся.

– В смысле?

– Ногу твою будем в порядок приводить.

– Не понимаю, – я покосился на свою конечность. – Что тут ещё сделать можно? По-моему, лучше уже не будет.

– Ты, племянничек, не зарекайся, – тётка перетирала какие-то коренья в ступке и одним глазом посматривала на чугунок, томящийся в печке. – Ну? Поел?

– Да, – я отодвинул от себя блюдо с уполовиненной стопкой блинов и сыто выдохнул. – Нельзя так много кушать с утра. Так, скоро, в дверь не буду пролазить.

– Хватит болтать. Садись на сундук.

Я вышел из-за стола и присел на плоской крышке. Было жестковато. Ещё и уголок жестяной полосы, которой, крест-накрест была оббита поверхность, больно впился в ягодицу.

– Что ёрзаешь? – тётка, притащила деревянную бадью и поставила её на пол передо мной.

– Подложить бы что-нибудь.

– Привык у себя в городе к креслам, да диванам, – она подала мне маленькое детское одеяльце, сложенное вчетверо. – На, вот, подстели.

А так гораздо лучше. Пока я мостился, тётка ухватом достала из печи чугунок и вылила из него в бадью кипящую бурую жидкость.

– Это, что, мне туда ногу совать надо? – с опаской покосился я на исходящую паром посудину.

– Не бойся, не сварю тебя, – она высыпала туда из ступки порошок, от чего жидкость снова забурлила, пошла крупными пузырями и успокоилась. – Чай, не Баба Яга. Припарки делать будем.

– Припарки? Что за глупость? Мне ногу по частям собирали. Как смогли, так и собрали. А тут – припарки! Думаете, помогут?

– Сам увидишь. Ну-ка, заголи ногу!

Пока я снимал штанину, тётка достала кусок холщовой тряпицы, сложила её в два раза, потом, окунула её в бадью, отжала и обернула ею моё бедро. Стало горячо, и я зашипел сквозь зубы.

– Терпи, – прикрикнула на меня тётя. – Нужно терпеть.

– А, подождать, пока остынет, нельзя?

– Нет. Должно быть горячее.

Вроде, жечь стало поменьше, зато, откуда-то изнутри, кажется, в самом тазобедренном суставе, начала зарождаться ноющая тянущая боль. Минут через пять тётка сняла с ноги тряпицу, опять смочила её в жидкости и снова наложила на бедро. Пытка продолжалась около часа. Когда жидкость в бадье начинала остывать, она доставала деревянной лопатой из печи раскалённый докрасна кирпич и бросала его туда. Жидкость снова начинала бурлить крупными пузырями.

– И нравится вам так издеваться? – промычал я сквозь стиснутые зубы.

– Лечиться никогда не бывает приятно. И, хватит мне выкать. Мы – люди простые. Не у вас в городе.

– Да, что вы, то есть, ты, всё: городские, да городские? Чем мы тебе насолили так?

– Порченные вы там все.

– Чем же?

– Город людей портит. Все эти ваши удобства развращают человека.

– Как может развратить человека, например, тёплый туалет? Или, пылесос со стиральной машинкой? И, чем автобус хуже телеги?

– Не понимаешь? Человек должен трудиться. И должен быть рядом с природой. А вы в своих городах отгородились за каменными стенами и переложили свой труд на механизмы. А, когда тело не работает, и мозги размягчаются. Да и душа мельчает. Правильные мысли уходят, а вместо них один блуд на уме появляется. Все эти ваши дискотеки, да рестораны. Тьфу! Поэтому, вас природа и напрягает. Вы душу свою бездушной каменюке продали и себя вдали от города чужими чувствуете. Думаешь, я не вижу, как тебе здесь неуютно?

Честно говоря, я не считал, что достижения цивилизации мне как-то вредят, а природой я вполне себе наслаждаюсь, когда с друзьями выезжаю на маёвку. Но, решил больше не спорить.

– Слушай, – перевёл я тему. – А, почему отец никогда не рассказывал о родственниках?

– Не хотел. Он, вообще, не желал с нами ничего общего иметь.

– Странно.

– Ничего странного. Он с рождения был, словно отрезанный ломоть. Тяготило его наше родство.

– Как-то непонятно ты говоришь, тётя Зоя. Так же не бывает.

– Бывает. Ты, потом поймёшь, может быть. Да и, надо это тебе?

Наконец, пытки закончились. Тётка туго запеленала моё бедро чистой сухой тряпицей и велела прилечь и не напрягать ногу в течение часа.

На обед была уха и жареная рыба. Я смотрел на карасей, покрытых поджаристой золотистой корочкой, и давился от набежавшей слюны.

– Ого! Откуда рыба?

– Сосед с утра пораньше на мостках рыбачил. Вот и поделился.

– Добрый сосед.

– Обычный.

– Это, Дед, что ли?

– Какой дед?

– Ну, с мухоморами, который.

– Нет. Не он. Дед к себе ушёл ещё вечером.

– Да? А с кем ты, тогда, ночью разговаривала?

– Ни с кем. Спала я.

– Но, я же, вас видел. Ночью поднялся, а тебя нет на печи. Вот я и вышел на улицу. Вы возле лодки говорили. Мокреца какого-то упоминали, приграничников, каких-то. Или, пограничников? Но, до границы отсюда далеко.

– Тебе, наверное, приснилось всё это, – она посмотрела на меня таким искренним взглядом, что я усомнился.

Действительно, с чего я решил, что всё, что я видел, было на самом деле? Странные разговоры, имена непонятные… Да и сама обстановка была какая-то ирреальная. Дымка, ещё, эта. Вчера, много чего произошло, от моей выписки из больницы до приезда сюда. Наверное, я, устав за весь день, так перенервничал, что мне всякая ерунда сниться стала. Кошмар, ведь, был? Почему бы не предположить, что и дальше я не проснулся и слышал этот разговор только во сне?

– То есть, ты хочешь сказать, что не было ничего?

– Конечно! Кто же по нашим местам среди ночи шататься будет? Ночью спать надобно.

– И, что тут такого, в этих ваших местах, что ночью гулять нельзя? В городе, я, ещё, пойму. Там, какой, только, шушеры по тёмным подворотням не встретишь. А тут – глухомань.

– Ии, милый! Разве, только, шушера опасна? В темноте можно и в яму угодить, и с крутого берега в воду оступиться. Да, мало ли? Не ходют у нас по ночам.

Я внимательно посмотрел на тётку. Взгляд честный-честный. С таким, обычно, и врут напропалую. Что-то мне это не нравится. Или, это моя паранойя разыгралась? Так, вроде, я параноиком никогда не был. Или, уже пора становиться?

– Места у нас, вишь, дикие, – добавила Зойка. – Не ровён час, и зверь, какой, из лесу забредёт.

– Ага, – хмыкнул я. – Заяц, например.

– А ты не шуткуй. С лесом нельзя шутковать. Он не любит этого.

– И, чего я сюда припёрся? – мне, вдруг, пронзительно захотелось домой. – Сидел бы дома, телек бы смотрел. Или, в интернете чатился. Что я забыл тут? Ни с людьми пообщаться, ни погулять. Достопримечательностей, разве, река с лодкой. Так, я на эту картину и в Центральном парке на городском пруду насмотрюсь. Было бы желание.

– А я тебя сюда не на игрища привезла. Забыл, что нога у тебя больная?

– Забудешь, тут, – я потёр бедро. – И охота тебе было с ней возиться? Я, вроде, и привык уже. А, тут, опять мучиться.

Нога, действительно, болела тупой ноющей болью, словно старая рана, которую ненароком разбередили.

– Мученик нашёлся! – фыркнула тётка. – Доедай. Потом, опять, припарки делать будем.

– Опять?!

– Ты хочешь от своей палки избавиться?

– Хочу.

– Вот и делай то, что я говорю. Ишь, неженка! Видел бы, что с Митрофаном было, когда его косолапый поломал.

– Сильно поломал?

– Сильно. Тот, лежьмя лежал, и кричал от боли благим матом. И, ничего. Сейчас бегает, что молодой. Даром, что семьдесят этой зимой стукнет.

– И, что, тоже припарками, как меня лечили?

– И припарками тоже. Тут, к каждому свой подход.

– Даже, странно, что ты со своими талантами ещё не в городе.

– А, что мне там делать?

– Ну, как, что? Бизнес, знаешь, какой можно на лечении сделать! Тут, шарлатаны всякие деньги лопатой гребут, а ты можешь лежачих на ноги ставить!

– Тьфу на тебя! Что такое говоришь? Деньги за доброе дело брать! И, как, только, язык повернулся? Поел? Пересаживайся на сундук!

В этот раз процедура наложения припарок была уже знакомой, хоть и не менее болезненной. Да и бедро не на шутку разболелось после всего этого лечения.

– А всё ли ты мне правильно делаешь? – с сомнением посмотрел я на тётку. – Что-то мне не легче, а, ещё хуже становится. Не отсохнет нога-то?

– Не бойся, племянничек, не отсохнет. А, то, что болит, значит, пошёл процесс-то. Правильное лечение завсегда через боль идёт. Думаешь, организму легко всё утерянное, да порушенное восстанавливать? Да, ещё в ускоренном темпе.

– Как это, в ускоренном?

– По-хорошему, тебя месяц нужно тут пользовать. Чтобы всё шло постепенно, плавно, без рывков. Так, разве ты усидишь месяц? Я же вижу, что суток не прошло, а ты киснешь уже. Так, глядишь, совсем завянешь. Поэтому, быстро тебя на ноги поставлю, и езжай в свой город.

– Быстро?

– Да. А, что ты удивляешься?

– Примочками?

– Не только. Банник к вечеру баньку истопит. Пропарит тебя с травкой своей. А на ночь мазь наложу. Дед, как раз, должен принести. На поганках с барсучьим жиром. Увидишь сам, как поможет. Ляг, полежи. Пусть нога отдохнёт.

Больше опираясь на палку, чем наступая на больную ногу, я доковылял до кровати и упал на перину. Боль усиливалась и, наконец, стала нестерпимой. Даже, стон сквозь плотно сжатые челюсти прорвался, как ни сдерживался.

– А ну-ка, глотни, – появилась из-за занавески тётка.

Она протянула мне кружку с белесой жидкостью, пахнущей чем-то непонятным и слегка резким. Я пригубил. Напиток был терпкий и слегка сладковатый.

– Что это?

– Настой на маковом молочке. Сейчас, легче станет.

Боль, действительно, стала меньше. Глаза сами собой закрылись, и я провалился в сон. Снилось что-то хорошее, но, когда я проснулся, ничего не мог вспомнить. Осталось, только, ощущение уюта и тепла. Как послевкусие после парного молока.

– Проснулся? – появилась тётка. – Вставай. Там тебя Банник уже заждался.

– Какой банник?

– Какой-какой? Обыкновенный. Банник и Банник. Иди ужо. Банька за домом. По дорожке пройдёшь – не заблудишься.

Идти было больно. Так, наверное, мне не было, даже, сразу после аварии. Хотя, наверное, я, просто, не помню. Неделя в коме, как-никак. Вообще, странно здесь всё. Я же сам видел, сколько мы ехали от ближайшей деревни. Вроде, тут тишина должна быть. А, выходит, наоборот, слишком людно. То Дед, то рыбак таинственный, который нас рыбкой угостил, то банник этот. Вообще, насколько я знаю из художественной литературы и военных фильмов, банник – это принадлежность для артиллерийских орудий. Приспособа, то ли для того, чтобы ствол пушки чистить, то ли, чтобы снаряд в ствол посылать. Но, однозначно, он из себя представляет что-то вроде длинной палки. А тут – человек.

Еле доковылял до кособокой баньки, над крышей которой вился дымок. За щелястой дверью предбанника меня встретил маленький мужичок, не выше полутора метров ростом, чрезвычайно косматый, с растрёпанной бородой, волосатой грудью и в семейных сатиновых трусах до колен.

– Сподобился, наконец? – пропищал он неожиданно тонким голоском. – Давай, скидавай одёжку и в парную. Я тебя там жду.

Помог бы, хоть. Нет, махнул бородой и нырнул в клубы пара. Я, тоже, разделся, открыл дверь парной и задохнулся от жара.

– Ты, что, старик, зажарить меня решил? Тут же не пар, а плазма настоящая!

– Проходи быстрей, – пискнул Банник. – Неча холод запускать. Зря топил, что ли?

Неожиданно сильной рукой он легко вдёрнул меня внутрь и закрыл за собой дверь. Я взвизгнул от такой температуры, но был брошен на полок, предусмотрительно облитый водой из ковша.

– Полежи, пока. Подыши, согрейся.

– Согрейся? Это вы шутите так?

– Нисколько. За шкурку свою не бойся, не облезешь. Мне надо, чтобы ты до самого нутра прогрелся. Чтобы каждая косточка пропотела. А, пока, я травки нужные на каменку положу, чтобы дух целебный пошёл.

На каменке, действительно, что-то зашипело, и воздух, внезапно, стал тягучим и горьким.

– Не нравится? – мерзко захихикал Банник. – Терпи. И вдыхай полной грудью.

Лучше бы я в больнице оставался. Там, по крайней мере, уход, а не издевательство. Тут, я, словно, в прибежище мазохистов попал. То тётка со своими припарками, то Банник этот со своим крематорием. Что потом было, я, вообще, плохо помню. Меня истязали вениками, мяли руками, вытягивали, сжимали и били. Как добрался до дому, вообще из памяти выветрилось. Только, в себя пришёл от страшной боли в бедре. Ногу, словно пытались вырвать с корнем. Надо мной склонилась Зоя и, приподняв мне голову, помогла выпить того же самого отвара, что и давала днём. Боль немного утихла, но, не прошла.

– Дай ещё, – сквозь сжатые зубы потребовал я.

– Нельзя больше.

– Да, что нельзя?! Терпеть – сил нет.

– Придётся. Завтра легче будет. Давай свою ногу.

Пока я сдавленно матерился, она намазала бедро страшно вонючей мазью, обернула тряпицей и похлопала меня по плечу.

– Терпи. Если хочешь – кричи. Но ночь пережить тебе придётся. Потом, спасибо скажешь.

Как я выжил этой ночью, не знаю. Но, казалось, что она никогда не кончится. Под утро, тётка, наверное, сжалившись, ещё раз напоила меня отваром на маковом молоке и, когда небо за окном начало сереть, боль, наконец, стала терпимой, и я отключился. Проснулся в полдень. Невыносимо хотелось в туалет. Соскочив, я сунул ноги в кроссовки и, выскочив на улицу, помчался в, одиноко стоящий посреди огорода, нужник. Уже на обратном пути до меня дошло, что нога не болит. Такое ощущение, что никакой аварии не было, я не лежал в коме, потом на вытяжке, и, вообще, всё это было кошмарным сном. Не веря себе, я притопнул, подпрыгнул и в полном недоумении вошёл в дом. Тётка накрывала на стол и хитро, искоса, поглядывала на меня.

– Что, племянничек, озадачился?

– Ничего не понимаю. Как?

– А, вот так! Думал, что зря языком мела? Это тебе не доктора ваши, которые, только, по книжкам лечить умеют.

– А, что же так больно-то было?

– Всё должно восстанавливаться постепенно, а не так, за сутки. Поэтому, и больно. Садись кушать. Потом, отвезу в деревню. Оттуда сам на автобусе в город доберёшься.

– Так быстро?

– А, что тебе тут делать? Или, хочешь ещё погостить?

– Нет, пожалуй. Я, лучше, дома.

– Вот и поедешь. Действительно, что тебе ещё тут делать? Молодым общение нужно, компания, интернет этот ваш, не к ночи будь помянут.

– Это, чем тебе, тётя Зоя, интернет не угодил?

– А, что в нём хорошего?

– Ну, как, что? Информация в нём. Да и людей связывает между собой. С другого конца земного шара можно с человеком пообщаться.

– Не связывает он, а разобщает. Ты, вот, про другой конец земли говоришь. А много ты встречаешься с теми, кто по соседству с тобой в одном городе живёт? Скажи честно, ведь ты с ними больше по интернету общаешься. Или не так?

– Так.

И, ведь, права она. Сколько тех, кто записан у меня в «Друзья» я вижу только от случая к случаю, общаясь, в основном, по телефону или в мессенджерах? Мы и встречаемся-то, чаще, случайно. В магазине, или по пути по делам. Перекинулись парой слов и дальше побежали. Зачем время тратить, если, потом, можно будет в чате поболтать обстоятельно?

– Вот видишь! Недоброе это. И без души. Провода накрутили, а душу не вложили. Вот и получился монстр. Паук, который опутал весь мир своей паутиной и влез в людские сердца, высушивая и высасывая из них всё человечное, что матерью-природой заложено.

– Ну, ты, тёть Зоя, прямо, философ.

– Это не философия. Это – правда.

– Это, твоя правда. А для меня интернет – это колоссальная экономия времени и незаменимый помощник. У вас в глуши время течёт медленно, размеренно. Всё по графику: когда сажать, когда убирать, когда корову доить, а, когда грибы собирать. А у нас сумасшедший ритм. Всё и везде успеть надо. И объём информации гигантский нужно обработать, проанализировать и выдать результат.

– Правда не может быть твоей или моей. Она всегда одна. А вы себя в эту гонку сами загнали. Кто вам мешает жить так же, размеренно и неторопливо?

– Если бы мы все так жили, мы бы из деревянных изб и от сохи никогда бы не вырвались. Так бы и пахали землю.

– А, чем плохо?

– Машины и механизмы, которые мы смогли, благодаря тем же компьютерам, создать, сколько пользы принесли.

– Может, и хорошо. Только, много счастья они принесли вам?

– Что-то, слишком много философии. По-моему, это из той же категории, что и смысл жизни.

– Ладно, ешь. А я, пока, кобылу запрягу.

Тётка вышла из дома, а я придвинул к себе тарелку с тыквенной кашей и, взяв ломоть ноздреватого, одурительно пахнувшего хлеба, принялся за еду. Измученный организм требовал пищи, аппетит, внезапно проснувшийся, оказался зверским.

Тётка довезла меня до деревни, а там, я, попрощавшись с ней, дождался на остановке автобуса и уехал в город. Мне показалось, или она, даже, вздохнула с облегчением, когда я потопал к остановке? Наверное, не показалось. Всё-таки, всю жизнь одной жить, а тут, чужой человек в доме. Не совсем чужой, правда, но, всё равно, тяжело. Тем более. В таком возрасте.

Странно, двое суток не было меня здесь, а приехал, словно два года в деревне прожил. Шум, суета и загазованность оглушили и обескуражили. Еле до дома добрался, а, как только вошёл в квартиру, тут же закрыл все окна и задёрнул шторы. Да и, обдумать следовало всё, что со мной произошло. А произошло много. Авария, кома, больница – как-то уже понятно и привычно. Два месяца в больнице, как-то примиряют с таким собой, который получился в той кошмарной мясорубке. Но, появление родственницы, о которой, ни сном, ни духом, поездка в деревню, и, наконец, экстремальное, не поддающееся никаким научным объяснениям лечение, после которого я стал совершенно новеньким, заставляют задуматься.

Во-первых, тётка. Мой отец никогда не говорил, что у него были родственники. Всегда считалось аксиомой, что он сирота детдомовская. А тут – появилась. И странная какая-то. Суровая, неприветливая. Ну, точно, Баба Яга. И поездка на её хутор, усадьбу, или, как ещё назвать тот домишко на берегу реки в глухомани посреди мрачного сырого хвойного леса. Кстати, странно многолюдное место оказалось, несмотря на уединённость. А лечение? Поставить меня на ноги всего за сутки? Сделать то, что врачи не смогли за два месяца? Если не считать это лечение садизмом, то можно назвать его чудом.

За два месяца вынужденного безделья в больнице я наизусть выучил иллюстрацию из какого-то анатомического учебника, под названием «Тазобедренный сустав, правый фронтальный распил», которую мне притащил врач для, наверное, лучшего понимания ситуации. И, словно в научно-познавательном фильме, перед моим внутренним взором развернулась анимационная картинка, на которой в вертлужной впадине формируется вертлужная губа, восстанавливаются головка бедренной кости, эпифезарная пластина, нарастают заново суставная капсула, синовинальная мембрана и срастается связка головки бедренной кости. Попутно, разорванные сухожилия заново пробивают себе путь в мышечной ткани навстречу друг другу и, встретившись, снова срастаются. И всё это всего за сутки. То-то мне так больно было. Но, это, же невозможно!

За окном истошно заорала сигнализация чьего-то автомобиля. Я вздрогнул и поморщился. Как по нервам ножом резанули. Странно, раньше я к таким звукам относился вполне спокойно. Ещё эти крики и удары по мячу на детской площадке раздражают. Я включил телевизор. Новости. Опять, кого-то взорвали, очередная безголосая певичка анонсировала свой новый концерт, авария на объездной, умер какой-то политик, кризис в Европе, рост инфляции, пожары и наводнения. Привычный, казалось бы, поток информации бил по голове, словно кувалдой. Такое впечатление, что кто-то намеренно собрал всё самое плохое и страшное в одну кучу и, теперь, всё это старательно вываливает на меня, чтобы и думать не мог стремиться к чему-то светлому и высокому. Правильно тётка говорила. Не так живём. Погрязли мы в своей суете.

На другом канале крутили какой-то боевик, сразу меня выбесивший, и я, чтобы не запустить пультом в телек, быстро переключился. Нудная, приторно сладкая мелодрама не впечатлила, ток-шоу и раньше не нравились, а, сейчас, вообще стало противно, словно в дерьмо окунули, а извивающиеся полуголые певички и разряженные, как петухи, артисты вызвали острое чувство брезгливости. Такое впечатление, что, или все каналы стали нести откровенную бредятину, или мои вкусы кардинально изменились. А, ведь, ещё неделю назад в больнице я с удовольствием смотрел этот же музыкальный канал, и меня всё устраивало. Даже, подпевал иногда. А тот боевик мне, помню, нравился.

Так и не найдя ничего хорошего, я выключил телевизор. Захотелось кушать, и, тут же, выяснилось, что в холодильнике у меня шаром покати. Хотя, чему удивляться? Я, когда к друзьям на шашлыки собирался, уж никак не планировал, что на два месяца в больницу загремлю. А закупаться на месяц вперёд не в моих привычках. После выписки, тоже, так в магазин и не сходил, а тётка последние четыре яйца мне на яичницу потратила. Ничего не поделаешь, нужно идти. Это, у тётки хорошо. Из козы – молоко, с огорода – картошка, из-под курицы – яйца. А тут – в магазин топай, продукты выбирай, да деньги плати. Собрался, натянул на ноги кроссовки, поискал глазами палочку, плюнул досадливо, вспомнив, что она мне не нужна, и вышел из квартиры.

Город был чужим. Нет, конечно же, это был мой родной город, в котором я вырос. Но, сейчас, он был не просто чужим, а, каким-то, даже, чужеродным. Хмурые лица прохожих, спешащих по своим делам, потоки машин, исторгающие из выхлопных труб отработанные газы, и, практически, осязаемая, злобная мрачная пелена. Прямо, на затылок давит. Иду и горблюсь.

Глава 2

Туман стелился по земле густой, молочно-белой пеленой. Я стоял в нём по колено и не мог понять, как попал сюда. Тёмно-серое небо нависло над мрачным лесом свинцовой плитой, где-то рядом, на невидимом болоте заходились лягушки, и тоскливо кричала какая-то птица. Налетевший ветерок всколыхнул туман, и он, закручиваясь жгутами, взмыл вверх и рассеялся, оставив после себя древний дуб, расщепленный надвое сверху и, почти, до самого низа. И, оттуда, из самой расщелины, повеяло таким зловещим, что волосы на голове зашевелились, а по коже побежали мурашки. Что-то над самым ухом прошептало: «Беги!». Честно говоря, мне и самому было бы уютней километрах в двадцати от этого места, но, ноги, словно, приросли к земле и двигаться отказывались.

Что-то неосязаемое, но, от этого, не менее опасное, отделилось от дуба и поплыло в мою сторону. В воздухе, еле слышимое, прозвучало: «Мой. Ты мой, и никуда от меня не денешься». Я рванулся, потом ещё раз, сильнее и, чувствуя, как рвутся невидимые путы, бросился прочь. Сзади прошелестел разочарованный вздох, и затылок обдало ледяным порывом. Я закричал и проснулся. Мокрая простыня сбилась в комок и больно давила под рёбра, подушка улетела на пол, а всё тело было покрыто липким потом. Приснится же такое! И, вроде, никаких монстров с клыками и рогами не видел. Дерево, небо, туман… Всё на ощущениях. А пробрало так, что сердце, до сих пор, готово из груди выскочить.

Я сел и посмотрел в окно, мысленно проговорив старую поговорку: «Куда ночь – туда и сон». Не то, чтобы, я во всю эту ахинею верил, а так, скорее, по привычке и на всякий случай. Меня мама в детстве так учила, когда мне всякие кошмары снились. Мама. Как мне её сейчас не хватает! Разбились с отцом на машине шесть лет назад. Хорошо, что мне, на тот момент, уже, восемнадцать стукнуло. Хоть, в детдом не загремел. Кстати, я, ведь, тоже, в аварии чуть не погиб. Совпадение? Ну, конечно же, совпадение! Всякая ерунда в голову лезет. Детективов, наверное, насмотрелся.

А за окном начинался новый день. Лёгкий ветерок гнал по голубому небу кучерявые облака, солнце бликовало на стёклах окон дома напротив, щедро разбрасывая солнечные зайчики, во дворе громко переругивался с кем-то дворник и лаяли бродячие собаки. Вот, только, не для меня эта идиллия. На душе было сумрачно, словно туман из моего сна пропитал меня насквозь и так и остался во мне. Внезапно осознав, что я совершенно чужой этому городу, почувствовал, как меня потянуло назад, туда, где, прижатая к берегу лесом, стоит ветхая избушка, щелястый сарайчик, кособокая банька, а у осклизлых от сырости мостков в реке качается лодочка.

Тяга была настолько сильной, что я, не теряя ни минуты и, даже, не позавтракав, покидал вещи в спортивную сумку, оделся и выскочил из дома. На такси доехал до автовокзала и, узнав, что до ближайшего автобуса ещё полтора часа, в отчаянии заскрипел зубами. Хоть пешком иди. Зуд, заставляющий меня броситься в дорогу, усиливался, не давая ни о чём думать. Еле автобуса дождался, а, потом, ёрзал на подранном дерматиновом сиденье, ожидая своей остановки. Салон, на этот раз, был полупустым. Утро буднего дня. Городским, в это время, в деревне нечего делать, а деревенские в деревнях по хозяйству хлопочут.

Слева от меня через проход сидела дородная тётка в клетчатом платке, обнимающая древний чемодан с углами, оббитыми жестяными накладками. Я думал, что таких чемоданов уже в природе не существует. В самом конце весёлая компания молодых парней травила анекдоты, а черед два сиденья от меня развалился огромный мужик, заливисто всхрапывая и орошая салон запахом чеснока. Наконец, за окном проплыл указатель, на котором было написано «Белокурьиха», и я, облегчённо вздохнув, подхватил свою сумку и вышел на остановке. Только сейчас дошло, что от деревни до тётки ещё топать и топать по лесной дороге, но, ничего страшного я в этом не видел. Дело молодое, ногу мне вылечили, так что, дойду. Да и дорогу я помню. Хотя, чего там помнить? Дорога прямая. Ни развилок, ни ответвлений.

– А ты, чьих же будешь, милок? – поинтересовалась у меня сгорбленная бабуля в безрукавке, давно потерявшей свой цвет, и в галошах, надетых на шерстяной носок. – К кому приехал?

– Да я не сюда. Мне дальше.

– Куды ж дальше-то? Дальше, лес, только. На пятьдесят вёрст ни одной деревни.

– Мне к тёте Зое.

– К Зойке? Как же ты доберёшься до неё?

– Пешком. Там, вроде, недалеко.

– Недалеко? Ты, рази, не знаешь, что нельзя ходить туды? Без неё к её дому не пройти.

– Как это не пройти? Дорога, конечно, не шоссе, но, раз телега прошла, то и пешком вполне можно.

– А на што она тебе?

– Племянник её я.

– Ну, раз племянник, то, может, и дойдёшь.

Бабуля повернулась и пошла вдоль забора к корове, мирно щиплющей травку на обочине. Я проводил её взглядом и пожал плечами. Странная, какая-то, старуха.

Деревню прошёл быстро. Уже на околице остановился и посмотрел на дорогу. Обычная, уходящая в лес. С земли она выглядит немного по-другому, чем с телеги, но это она. Вон, куст, похожий на большого ежа, а там – кривая берёза. Да, это именно та дорога. Сомнений и быть не может. Не к месту вспомнилась бабуля, и на душе стала зарождаться тревога. В груди шевельнулся страх, и я никак не мог решиться сделать шаг. Хлопанье крыльев и звонкое кукареку заставило меня вздрогнуть. Я обернулся и увидел петуха, взлетевшего на забор крайнего дома. Девочка, тащившая за верёвку упирающуюся козу, посмотрела на меня, как на идиота, и я понял, насколько нелепо я выгляжу.

– Ты туда собрался? – поинтересовалась хозяйка козы.

– Да. Мне к тёте.

– Туда не надо ходить.

– Почему? – что-то всё это мне не понравилось.

– Нельзя. Нам всем взрослые крепко-накрепко запретили в ту сторону, даже, по ягоды и грибы соваться.

– А я пойду, – дух противоречия во мне возобладал над здравым смыслом.

У меня всегда так. Стоит мне что-то запретить, как я бунтовать начинаю. И в армии, сколько нарядов за это отстоял. Натура такая. Ничего не поделаешь. Понимая, что следовало бы послушаться девочку, собрав всю волю в кулак, я, всё-таки, шагнул, потом, ещё раз и ещё… Каждый шаг давался всё легче, страхи и тревоги остались где-то позади, и я вошёл в лес. Пройдя несколько шагов, оглянулся и ничего не понял. Там, где должна была ещё быть видна деревня, смыкались стеной деревья, словно прошёл, уже, не меньше двух километров. Стало неуютно. И до этого было не комфортно, но, сейчас, вообще, словно железной щёткой по всем внутренностям.

Тёмный лес с обеих сторон дороги, словно, дышал тревогой. Шевелились заросли папоротника, неожиданно трещали кусты, скрипели деревья и тревожно, где-то в чаще, застонала какая-то птица. Эх, сюда бы оружие какое-нибудь. Хоть бы травмат. Да и перцовый баллончик бы не помешал. Говорят, на собак действует. А, раз с собаками справляется, то, наверное, и против волков или медведей, тоже, поможет. И угораздило меня с голыми руками в путь пуститься. Из всего оружия в сумке, только, туристический перочинный ножик с вилкой и ложкой. Случись, что, с таким оружием я от диких зверей не отобьюсь. Хоть бы палку найти потяжелее.

Я принялся внимательно шарить взглядом по сторонам, отыскивая себе подходящую дубинку. Как назло, ничего подходящего. Один сухостой, годящийся, разве, на растопку. Вон, вроде, что-то есть. Я шагнул с дороги в придорожную траву, и куст, до этого стоящий смирно, зашевелился. Ну, вот, дождался. Сейчас вылезет зверь какой-нибудь, и мне настанет быстрый и бесславный конец. Зря, только, ногу лечил, мучился. Схватив с земли первую попавшуюся ветку, я выставил её перед собой, медленно отходя назад к дороге. Честно, ожидал чего угодно. Кабана, волка, медведя, да, хоть, льва с тигром. Но, то, что я увидел, показалось мне продолжением моего кошмарного сна.

Куст покачнулся, стал расти в размерах, удлиняться, ветки зашевелились, превращаясь в клубок змей, тянущийся ко мне. Вначале, мне показалось, что кто-то рядом со мной истошно заорал. Потом, я понял, что ору, всё-таки, я. Махнув веткой, выскочил на дорогу и припустил изо всех сил. Бежал, пока в груди не заболело, и спазм в лёгких перекрыл дыхание, заставляя судорожно вдыхать воздух со стоном и хрипами. Согнувшись пополам, я согнулся пополам, выплёвывая съеденный на автовокзале пирожок и пытаясь устоять на дрожащих ногах.

Движение сзади я заметил слишком поздно. Только, когда на дорогу упала тень от чего-то большого, я насторожился и начал медленно поворачиваться. Это была кобра. И, если я правильно помню передачи «Энималс», которые видел когда-то краем глаза, королевская кобра. Только, очень-очень большая. Туловище, длиной метров десять и обхватом с хорошее бревно. Раздувшийся капюшон, которым вполне можно было покрыть садовую беседку средних размеров, колыхался на высоте трёх метров, а кошмарная морда уставилась на меня немигающими глазами, выпуская из пасти чёрный раздвоенный язык.

И, вот тут, случилось всё, как в моём сне. Ноги прилипли к дороге и отказывались меня слушаться, тело закаменело, а крик, зарождающийся где-то в животе, застрял в горле и, так и не вырвался наружу. Я смотрел, как кошмарная пасть раскрывалась всё шире, обнажая, воистину, исполинские клыки, и чёрный раздвоенный язык приближался ко мне всё ближе и ближе. И, самое обидное, что ничего не мог поделать. А в голове, сквозь звон пробивался настойчивый шёпот: «Вот, мы и снова вместе. Я же сказал, что никуда ты от меня не денешься».

Так же, как и во сне, я рванулся, потом, ещё раз, и ещё, ощущая, как ослабевают невидимые путы, сковывающие меня. Наконец, при очередном рывке я, вдруг, почувствовал свободу и взмахнул руками, словно отталкивая от себя монстра. Воздух, неожиданно, пошёл рябью, раздался звук удара, и монстра отбросило от меня так, словно это была обычная гадюка. Змеюка отлетела на несколько метров, подняла голову, ошалело ею помотала, снова распустила опавший капюшон и бросилась на меня. Похоже, сейчас без сантиментов и демонстративного нависания. Просто, атака, от которой не увернуться. Внезапно, перед самой её мордой вспыхнуло пламя, охватив всю кошмарную голову, а монстр несолидно заверещал, свиваясь кольцами и уменьшаясь в размерах. Наконец, сократившись до размеров обычной гадюки, он юркнул в траву и исчез.

– Ты, племяш, чего вернулся? – раздался за спиной тёткин голос. – Я, же, тебя домой отправила.

– Тётя? – я обернулся и увидел Зою, угрожающе расставившую руки в сторону.

– Чего вернулся? – повторила она. – Ногу вылечили, а больше, тебе здесь и делать нечего.

– Не знаю. Проснулся утром и понял, что город чужой, и я должен вернуться сюда.

– А, тебе ничего ночью не снилось необычного?

– Как же? Снилось. Туман снился, дуб расколотый, и голос.

– Ну, тогда, всё понятно.

– Что именно?

– Поехали домой. Там всё расскажу, раз ты уже в этом деле по уши завяз.

– Откуда ты здесь?

– Почуяла, что ты где-то рядом и в беде. Вот и поехала навстречу.

Лошадь с телегой оказалась неподалёку. Вообще, в этом лесу с пространством творится что-то странное. Мы прошли-то, всего метров десять, и, вот она, стоит себе, нас ждёт, травку щипает. А два шага назад её и видно не было. И, ведь, поворота никакого не было. Дорога прямая. Так же и в самом начале, когда, через несколько шагов, я уже не мог рассмотреть деревню. Хотя, тут и без этого пространства всё странное. Ну, хорошо, доедем, я всё из тётки вытрясу.

С тёткой ехать было спокойнее. Пропало чувство тревоги и опасности, преследующее меня всю дорогу. Даже, лес стал казаться не таким страшным. Кусты уже не шевелились, деревья не скрипели, и, даже, птица перестала тревожно стонать. Телега, с грохотом подпрыгивая на ухабах, бодро катила вперёд. Тётка, насупившись, сидела на передке и, что-то ворча себе под нос, время от времени шлёпала лошадь по бокам вожжами. Кобыла воспринимала всё это философски, немного ускоряясь, но, тут же, опять возвращаясь к прежнему ритму.

Наконец, повеяло сыростью от близкой реки, и мы подъехали к тёткиному дому. Она махнула мне рукой, наказывая идти в дом, а сама принялась распрягать лошадь. Я прошёл через сени в комнату и остановился, услышав чавканье из-за печки. И кто это может быть? Насколько я помню, тётка жила одна. Я осторожно, на цыпочках, прокрался до угла и резко выглянул из-за него. Косматый мужичок, неуловимо похожий на того Банника, что парил меня не так давно, сидел над бочкой и с аппетитом, прямо руками, ел квашеную капусту. Увидев Меня, он так и замер с открытым ртом, выпученными глазами и рукой, застывшей у самого рта. Да, я и сам, честно говоря, растерялся от такой картины.

– Ты, пакостник, что тут забыл? – ворвалась в дом тётка. – Опять мою капусту таскаешь?

– Да я, только, с краешку, – пропищал тоненьким голосом мужичок.

Что-то, тут мужики все писклявые. Ну, разве, кроме Деда. У того голос нормальный был.

– А ну, сгинь!

Тётка сделала вид, что собирается схватить ухват. Мужичок, внезапно, пошёл рябью, а, потом, вскочил на свои маленькие кривые ножки и опрометью кинулся куда-то за печь.

– А ты, что встал? – повернулась она ко мне. – Сумку скидовай и за стол садись. Чай пить будем. И, под него, разговоры говорить.

– А этот? – кивнул я на бочонок с капустой. – Так и будет за печкой сидеть?

– Там ему и место, – Зоя погрозила кулаком в сторону печи, и оттуда донёсся сдавленный писк.

Я кинул сумку под кровать и уселся на широкую лавку. Самовар, уже, был горячим, хотя, пока она за мной в лес моталась, должен был остыть. Или, нет? Не разбираюсь я в деревенской кухне. Тётка присела напротив, сдёрнула полотенце с подноса, на котором стояли сахарница, молочник и стопка чашек, поставила розетки с черничным и земляничным вареньем и налила нам обоим чай.

– Ну, что, племянничек, поговорим?

– Давно пора. А то, я ничего не понимаю.

– Оно и немудрено.

– А, кто это на меня напал там, на дороге?

– Гнида-то то? Вредная тварь. Он, похоже, тебя в прошлый раз отметил, когда ты к реке спускался. Улучил момент, когда я в доме, а Дед в лодке, и, как только ты за ограду вышел, спору свою тебе подцепил. Отсюда и кошмар твой ночной. Там он, только, твоим страхом питался, а тут, как ты на дороге появился, решил тобой полностью полакомиться.

– Так, это, он меня сюда позвал? То-то, меня сюда, как магнитом тянуло.

– Нет. Такой силы он не имеет. Но, каждую ночь качать из тебя твою жизненную энергию через страх, пока не заморит окончательно, это он может. Получается, хорошо, что ты внезапно захотел вернуться.

– А, почему, гнида. Это же, что-то из области педикулёза? А, тут, змея настоящая. Кобра, только раз в сто больше.

– Он тебе коброй показался?

– Почему показался? Кобра и есть. Королевская. С капюшоном.

– Он всем по-разному кажется. Как по мне, так, свинья с рогами. Мне другое непонятно. Показалось, или ты, действительно, его ударил?

– Как я мог ударить его? Отмахнулся только. А он сам отлетел от меня.

– Даже, так? – тётка внимательно посмотрела на меня, потом, кивнула своим мыслям, и усмехнулась. – Страж, как есть, страж. Прорвалась, всё-таки, кровь. Через поколение, но прорвалась.

Ничего не понимая, глотнул из чашки и, ошпарившись горячим чаем, закашлялся. Вытерев слёзы, выступившие из глаз, я с подозрением посмотрел на тётку. Издевается? Вроде, нет. Не похоже. Но, говорить о таких ирреальных вещах с серьёзным видом? Гнида какая-то, которая кому-то змеёй кажется, а, кому-то, свиньёй рогатой. Рассказал бы мне кто, я бы, только пальцем у виска покрутил. Но, я, же, её видел! И, не только видел. Чуть не сожрала меня эта тварь.

– Кстати, что за страж. И, вообще, что тут творится?

– Вот об этом я и хотела поговорить. Как ты думаешь, почему до моего дома не так просто доехать?

– Не знаю. Может, из-за того, что дорога странная?

– А почему дорога странная?

– Откуда мне знать?

– Всё потому, что эти места называются Приграничье.

– Что-то такое я уже слышал. Ты разговаривала ночью с дедом. Но, потом сказала мне, что это мне приснилось.

– Не приснилось.

– Зачем же ты меня обманула?

– Людям об этом знать не обязательно. Достаточно того, что они уверены, что я ведьма, считают лес страшным и боятся сюда соваться. Кстати, правильно боятся. В Приграничье людям опасно находиться.

– Что за приграничье? Граница, вроде, далеко.

– Здесь другая граница. Не та, про которую ты думаешь.

– А, какая? С Южной Африкой, что ли? Или, с Либерией?

– С Запредельем. С миром, в котором действуют совсем другие законы. Где царствует абсолютное зло, а ужас и боль, как для тебя пирожное к чаю. Враждебные для людей сущности время от времени прорываются через тонкую мембрану, которая разделяет миры и пакостят тут. Есть мелкие пакостники, типа гниды той же.

– Ничего себе мелкий пакостник!

– Ты ещё по-настоящему сильных сущностей не видел. Гнида, по сравнению с ними, так, мелочь пузатая. Иногда, так разойдутся, хоть святых выноси. Пока со всеми последствиями разберёшься, семь потов сойдёт.

– Что-то, тётя, ты мне сказки какие-то рассказываешь. Другой мир, сущности. Был бы у тебя телевизор, я бы решил, что ты фильмов ужасов насмотрелась. А, поскольку, у тебя, не только телевизора, но и книжной полки не наблюдается, даже и не знаю, что думать.

– А ты не думай. Ты слушай. И Запределье, и сущности, вполне реальные. Иногда они так грань раскачают, аж всем тошно становится. И это очень нехорошо сказывается на нашем мире.

– Чем же?

– От вибрации грани тёмная сила идёт, которая на людей влияет. Пробуждает в людях всё низменное, животное. В результате, драки, пьянство, грабежи и убийства. А мы, стражи, как раз и нужны для того, чтобы такого не происходило Граница не сплошная. Она находится там, где грань между мирами тонкая. Такие места были всегда. Вспомни сказки про заколдованный лес, в котором водится всякая нечисть от Бабы Яги до Кощея и Змея Горыныча. Так, люди в сказках этих про Приграничье и рассказывали. В меру своего понимания и фантазии, конечно. А мы, стражи, как раз и являемся теми, кто сохраняет равновесие и не даёт абсолютному злу окончательно утвердиться в этом мире.

– Поэтому, ты и живёшь здесь?

– Поэтому. Но, это не то, что у вас зовётся службой или командировкой. Это, как бы, призвание, что ли. Мы, стражи, по-другому не можем. Вот, после того, как ты тут побывал, в тебе стала кровь наша просыпаться. И ты, уже, не смог жить среди людей. Тебя сюда потянуло. Ведь, так?

– Наверное, так. Меня, действительно, потянуло сюда со страшной силой.

– Я это и имею в виду. Кстати, стражи для жителей Запределья самые злейшие враги. Навредить нам особо они не могут из-за того, что мы наделены силой, но, если представится такая возможность, не пощадят.

– И, в каких случаях может представиться такая возможность?

– Когда страж теряет свою силу. Например, если сильно заболеет. Или, как в случае с твоим отцом.

– А, что с ним не так.

– Такое редко, но бывает. В семье стража рождается обычный человек. У твоего отца не было силы. Поэтому, мы прекратили с ним всякую связь и подкинули его в интернат. Лучше было бы отдать его на воспитание в какую-нибудь семью, но, на тот момент, вариантов не было. А, откуда он, никто не должен был знать. Но, сущности Запределья, всё-таки, каким-то образом узнали о нём и до него, всё равно, сумели дотянуться.

– Ты думаешь, что авария, в которой погибли родители, была не случайной?

– Совершенно.

– И моя?

– И твоя. На тот момент у тебя не было силы, которая тебя бы защитила.

– Получается, что я, теперь, тоже под ударом?

– Могу тебя успокоить. Ты тоже страж.

– С чего ты это взяла?

– Гниду кто ударил?

– Я?

– А кто? Я не успевала.

– Но, это ты, же, его огнём!

– А до этого? Ведь, это ты его отшвырнул от себя!

– Да я до него даже не дотронулся!

– Вот именно! В тебе проснулась сила. Ты ею ударил. Правда, пока, это всё, на что ты способен. Но, это дело поправимое. Пока, ты под моей защитой, а силу мы в тебе разовьём. Уж, в этом не сомневайся. Главное, ты страж.

Я помолчал, переваривая сказанное. Верилось с трудом. Всё время было такое ощущение, что я смотрю кино, или слушаю пересказ какой-нибудь книги. И, спрашивается, как поверить во всё это человеку, выросшему в реальном мире, где самый искусный чародей – это обыкновенный фокусник, все чудеса – просто хорошо поставленные трюки, а электричество и радиоволны реальнее, чем тёмные силы и волшебство?

– И, что, страж должен, вот так, жить в одиночестве?

– Не обязательно. Это, у кого, как сложилось. Раньше у нас большая семья жила. Мать с отцом – твои дед с бабкой, две сестры моих – твои тётки, и два брата – дядья твои.

– В этом домишке?

– Нет. У нас усадьба была большая. Терем высокий, два этажа, сараи, амбары…

– А, что случилось? Где они все? И усадьба ваша где?

– Погибли. С Запределья прорыв был. Много всякой гнуси полезло. Так надавили, что, даже, грань прорвали. Вот, в этой схватке твои тётки и дядья все полегли. Дед с бабкой выдюжили, но надорвались. Долго после этого не прожили. А усадьба сгорела. Она дальше, в лесу на поляне стояла. А мне повезло. Но жить на том месте я не смогла. К реке переселилась.

– Жалко.

– Их? Конечно, жалко. Молодые ещё были. Деду только триста восемь лет исполнилось, а бабке двести девяносто шесть.

– Сколько?!

– А, чего ты удивляешься? Стражи долго живут. Бывает, до шестисот годочков доживают. Мне, вот, сто семнадцать недавно стукнуло.

– И отец мой столько бы прожил?

– Нет. Я же говорила, что он обычным человеком родился. И прожил бы не больше, чем, обычно люди живут.

– И, не скучно тебе тут одной?

– А я не одна. Сам видел, тут много, кто есть.

– Это, те мужички и Дед на лодке? Я, кстати, хотел узнать, как они к тебе попадают, если к тебе люди боятся через лес идти?

– А они тут и живут. Им в лесу не опасно.

– Почему?

– Они везде, как дома.

– Ничего не понял. Ты же говорила, что в Приграничье людям опасно.

– Так, это людям. А они – приграничники.

– Не люди?

– Конечно, не люди. Тот, что капусту у меня таскал – Хозяин. Домовой, по-человечески. Банник – банник и есть. То же, что и домовой, только в бане живёт. Дед – леший.

– А Мокрец и Мохнатый? – вспомнил я подслушанный ночью разговор.

– Мокреца люди водяным зовут. А, вот, Мохнатый, это, как раз, и есть житель Внешнего мира. Мерзкая тварь. Любить границу шатать. Так, иной раз, разойдётся, что грань приходится заново восстанавливать. Я, уже, говорила, чем это нашему миру грозит.

– Я думал, что они, как-то, по-другому выглядят. Тот же леший в моём понимании замшелый старик, ну, не знаю, с шишкой вместо носа, с руками-ветками…

– Он и выглядит по-другому. Не с шишкой, конечно, и не с ветками, но на человека мало походит. Это, он для тебя в людскую личину вырядился. Чтобы не пугать. А Банник с Хозяином такие и есть.

– Чувствую, мне это ваше Приграничье ещё постигать и постигать.

– Не ваше, а наше. Ты, уже, тоже, часть его.

– И, что, мне, теперь, тоже тут жить с тобой?

– Нет. Пока ты, ещё, не готов к такой жизни. В город вернёшься после того, как силой научишься пользоваться.

– Как же я вернусь? Я сутки с трудом там провёл. Всё сюда тянуло.

– Это сила тебя заставила сюда приехать. Она в тебе зашевелилась, а выбраться наружу не могла. Для этого ей приграничье требуется обязательно. Вот и тащила тебя. А, как овладеешь, то и в городе тебе хорошо будет. Когда готов будешь сюда переселиться, сам решишь. Захочешь – со мной жить будешь, не захочешь – отделишься. Лес большой. Работы нам всем хватит. Но, для начала, тебе силу свою развить надо и научиться ею пользоваться. А, пока, ты ничему не научился, из дома без меня ни шагу.

– Гнида опять прицепиться может?

– Гнида – ерунда. Тут твари пострашнее бывают. Да и Мокрец уж больно недружелюбный к чужакам. К реке близко подойдёшь, вмиг вцепится и на дно утащит.

– Значит, сказки про водяного – не выдумка?

– Народ просто так не придумает. Под всеми сказками и легендами реальные персонажи стоят. А то, что в сказках это, в основном, так, в этом, тоже, смысл есть. Детям сызмальства в голову вдалбливали, что в лес нельзя ходить, что к реке ходить опасно одному, в бане ночью не париться, да дом в порядке содержать. А для детей сказка гораздо доходчивей скучных и нудных пояснений и наставлений. И запоминается легче, и слушается интересней.

Весь остаток вечера я пил какой-то терпкий отвар, который мне подсовывала тётка Зойка. Отвар был горячим, бросал в пот и бодрил не хуже чашечки крепкого кофе. Разговоров, практически, не было. Тётка занималась повседневными домашними делами, коих было ожидаемо много, выскакивала во двор, возилась в сарае и, мимоходом всё подливала мне в кружку из большого глиняного кувшина.

– Куда столько! – наконец, возмутился я. – Напился, уже. Хватит! Не верблюд, же, чтобы про запас пить!

– Ничего. Ты на двор до ветру сходи, облегчись, и опять хлебай. Надо.

– Да, зачем, надо-то?

– Чтобы силе твоей свободу дать. Тяжело ей, сейчас, в теле твоём. Запуталась она, пытается на свободу выскочить, да пути не знает. Тычется, то в голову, то в ноги. А отвар поможет, дорогу ей расчистит.

– Я же не усну после отвара твоего! Мне, уже, сейчас, хоть на стометровку за сборную страны выступать. Бодрит сильно.

– Уснёшь. Как ляжешь, сразу заснёшь сном праведника. Вот увидишь.

Как ни странно, но Зоя оказалась права. Стоило мне коснуться головой подушки, как глаза сами собой закрылись, и я провалился в сладкие объятия Морфея. Во сне я шёл по мрачному лесу под пристальными взглядами каких-то существ, прячущихся в буреломе и густом подлеске. Рассмотреть их никак не получалось. Только тени и размытые фигуры. Страшно не было. Скорее, чувство любопытства, смешанное с лёгким чувством тревоги. Над головой заскрипела своей кроной старая сосна, на ветку присела чёрная птица и застрекотала, периодически поклёвывая сосновую шишку кривым, словно ятаган, клювом, и хитро посматривая на меня одним глазом.

Лес впереди стал мельчать, редеть, открывая большую прогалину, сплошь заросшую кустарником. И там, за этим кустарником, дрожала и переливалась на солнце прозрачная стена. Я подошёл поближе, и за стеной заклубился бурый дым, пространство пошло волнами и в дыму заметались бесформенные силуэты. Широкая разлапистая тень метнулась вперёд, и стена подалась под её напором, выгнулась в мою сторону. Рядом к тени присоединилось что-то косматое, свирепо бросающееся на преграду, отлетающее в сторону и опять бросающееся вперёд. Стена заколыхалась, и я увидел, что это и не стена вовсе, а прозрачная гибкая мембрана, на вид не прочная, грозящая порваться в любой момент. Испугавшись, я отступил на несколько шагов назад. Мне бы побежать, да, только, я боялся повернуться спиной и, только, пятился, натыкаясь спиной на скрюченные неизвестной силой деревца.

      Проснулся от того, что спина, на которой я лежал, почему-то, замёрзла. Ничего не понимая, я открыл глаза, огляделся и закричал от страха. Моё тело висело в полуметре над кроватью. Естественно, что снизу я не был прикрыт одеялом и лёгкий сквознячок, гуляющий по комнате, основательно потрудился. Внезапно, то невидимое, что держало меня на весу, пропало, и я рухнул на мягкую перину, ойкнув от неожиданности.

– Проснулся? – показалась из-за занавески голова Зои. – Вот и хорошо. Как раз, тебя будить собиралась.

– Что это было?

– Что?

– Я проснулся от того, что висел в воздухе.

– Это сила твоя выход нашла. Теперь, всё хорошо будет. Вставай. Хватит разлёживаться.

– Рано же ещё!

– Рассвет – это граница между светом и тьмой. Самое время для дел. Я тебе это уже говорила.

– Закат – тоже граница, если, по-твоему.

– На закате свет отступает, а тьма вступает в свои права. Вечером тьма в силу входит. А утром – наоборот, свет силу набирает.

– Никак не привыкну к этим твоим мистическим штучкам. Всё кажется, что я, в каком то второразрядном фэнтэзи.

– Но, по крайней мере, сейчас ты мне веришь?

– А, куда деваться после той Гниды? Сам, своими глазами видел. Чуть не сожрала меня.

– Тогда, перестань ныть и иди, умывайся. У нас много дел.

Пока я плескался у жестяного умывальника, тётка стояла за моей спиной и что-то шептала себе под нос. Даже, как-то, неуютно сделалось. Словно, ожидаешь¸ когда в спину нож воткнут. Ну, никакого понятия о личном пространстве! Чувствуя себя некомфортно, я быстро свернул гигиенические процедуры, передумав бриться, и обернулся, собираясь высказать своё недовольство. Тётка, не давая мне и рта открыть, плеснула чем-то в лицо из чашки, которую, оказывается, держала всё это время, и сунула в руки полотенце.

– Что за шутки? – возмутился я.

Жидкость стекала по лицу, попала в глаза и, небольшая часть в рот. Судя по ощущениям, обыкновенная вода, которой я, только что, умывался из умывальника. И к чему ещё добавлять? Плохо, что ли, умылся? Где-то пена от мыла осталась?

– Так надо, – буркнула она. – Оботри лицо рушником хорошо.

Не мешало бы. Особенно глаза. И метко так попала! Такие круги радужные пошли, что, аж, покачнулся. Я вытерся и протянул полотенце тётке. Только сейчас заметил, что это вещь уникальная и, кажется, старинная. По холщовому полотну было вышито шёлковой гладью васильковое поле, справа – березняк, слева роскошный двухъярусный терем, а за полем текла река, над которой клубилась, словно собираясь с силами, грозовая туча.

– Что за красота? Произведение искусства, прямо.

– Фамильный рушник. Ещё моя бабка, твоя прабабка, то есть, вышивала. И силу свою туда вложила. Потому, как с душой творила, а не абы как.

– Тебя послушать, так везде сила и сила.

– А, так оно и есть. Ну-ка, оглядись по сторонам. Что видишь?

Я оглянулся и, нащупав рукой лавку, плюхнулся на неё, потому что, ноги сами собой подогнулись и отказывались держать мою тушку. Такое впечатление, что в матрицу попал, про которую не так давно, как раз, посмотрел кино. Всё вокруг было исчерчено сеткой мерцающих нитей. Нити, идущие по полу, были серебристые, спокойные, только под окнами и у двери утолщались, сплетаясь в более частую сетку. На стенах – светло-голубые, часто и беспокойно мерцающие, в районе окон и двери – закручивающиеся в жгуты, наливающиеся сочной и глубокой голубизной. На потолке лежала бирюзовая сетка, периодически темнеющая и светлеющая. Печь была опутана красноватыми нитями, становящимися алыми возле полукруглого отверстия, где томился чугунок на огне, а в районе печной трубы наливающимися бордовым.

– Это, как? – прокаркал я внезапно пересохшим горлом.

– Силу ты увидел, – усмехнулась Зоя.

– И, что, я всегда, теперь, так видеть буду?

– Зажмурь глаза и посиди так немного. Всё. Можешь смотреть.

Я открыл глаза, со страхом ожидая увидеть всё тот же, расчерченный разноцветными линиями в клеточку мир, но всё вокруг вернулось к своему обычному виду. Опять, тёткины фокусы?

– Ты не пугайся, – словно прочитала она мои мысли. – Вчера, при помощи отвара, мы помогли твоей силе наружу путь отыскать. А, теперь, другим силам путь к тебе открыли.

– При помощи полотенца?

– Не только. Я тебе в глаза межевой воды плеснула. А рушник помог, лишнее снял, чтобы вреда не было.

– Какой воды?

– Межевой. Родник из корней старого дуба бьёт, что на самой границе нашего мира и Запределья растёт. Вода эта, поэтому, и межевой зовётся. У неё сила обоих миров воедино собрана.

– А, почему, сейчас ничего не вижу?

– Достаточно. Ты познакомился с настоящим миром – миром силы. Теперь, ты сможешь определять их движение и направление.

– А, зачем? Ты же говорила, что у меня своя есть.

– Везде свою прилагать – никакой силы не напасёшься. Он не бесконечна. Поэтому, нужно использовать ту, что под рукой есть. А, для этого, необходимо их видеть. Ну и, чтобы защитить приграничье, нужно оружие иметь. А у стража одно оружие – сила.

– Так, как мне, теперь, опять всю эту сетку рассмотреть?

– Какую сетку?

– Ну, в которую, все эти силовые линии складываются.

– Не знаю никакой сетки. Смотришь на предмет с желанием увидеть силы, которые проходят через него и видишь. А там, хочешь, по одной из линий этот предмет отправишь, хочешь, все линии в один пучок соедини навстречу друг другу, и, тогда, этот предмет в труху разлетится. Ну, этому мы, ещё, научимся. Не всё сразу.

– Подожди. Так, ты эту сетку не видишь, что ли?

– И не видела никогда. Мне незачем. Мы же со своей силой рождаемся все. Нам управлять силами – вполне естественно. Как тебе ложкой орудовать, или, писать.

Тётка ушла хлопотать по хозяйству, а мне наказала тренироваться силу разглядывать. Я уселся за стол и вперился взглядом в алюминиевую кружку, стоящую напротив. С первого раза ничего не получилось. Как, впрочем, со второго и с третьего. Раза, наверное, с десятого, наконец, на кружку наложилась сетка. Нити бирюзового цвета переплелись с зеленоватыми, и слабо мерцали, то усиливая яркость, то снижая. От затраченных усилий заломило в затылке, и я зажмурился, убирая сетку, и откинулся спиной к бревенчатой стене.

Интересно. То, что тётка ко всему подряд применяла понятие «Сила», понятно. Всю жизнь проведя в глуши, она и понятия не имела о магнитных линиях, энергетических потоках и полях. Я, конечно, тоже, не физик, и понятие о теории полей – скорее мешанина из научно-популярных статей, фантастических рассказов и фильмов. Но, то, что вся эта сетка не что иное, как энергетические потоки, пронизывающие пространство, я понимаю отчётливо. Вот, только, удивительно видеть эти потоки невооружённым глазом. Вот, учёные бы обзавидовались! А Зоя говорила, что ими, ещё, управлять можно. Попробовать, что ли? Попытка, говорят, не пытка. Попытаюсь, хотя бы, с места сдвинуть без рук. Гниду, ведь, отшвырнул.

На этот раз, сетка появилась со второго раза. Я, даже, улыбнулся довольно. Растём! И, что теперь? Линии вижу, а, как их направлять, никак не пойму. А, если, так? Я мысленно представил, как тяну за одну, потолще, проходящую прямо через середину кружки. Ничего. А, если вот эту потянуть? Или, вот эту? А, вот так? Кружка, неожиданно, завибрировала и взорвалась с лёгким хлопком. Острые осколки разорванного алюминия разлетелись в разные стороны, один оцарапал мне щеку, а другой впился в шею. По комнате прошёл лёгкий звон, стёкла в окне завибрировали, посуда в буфете задребезжала, а в горке чашек на жестяном подносе с сухим треском лопнула одна, которая была сверху. По шее из раны потекла тёплая струйка крови.

– Ты что творишь? – ворвалась в дом встревоженная тётка. – Зачем силой балуешься?

– Я не балуюсь. Просто, решил попробовать кружку сдвинуть, хотя бы.

– Хотел он, – Зоя выдернула из моей шеи осколок, быстро достала из нижнего ящика буфета чистую тряпицу и приложила к ране. – Держи, вот так. Крепко не прижимай.

– Да, чего держать-то? Сильно там посекло?

– Не очень. Но порез глубокий.

– Так, тогда перевязать надо.

– Сейчас пройдёт.

Тётка вытянула вперёд руку и провела вдоль моего тела, не касаясь меня. На месте ранки зачесалось, потом стало щекотно.

– Всё, – Зоя тряхнула кистью, словно стряхивая с неё что-то. – Иди, кровь смой. А то, как мясник, право.

Я убрал тряпку, потрогал ранку, убедился, что кровь остановилась, и пошёл к умывальнику. Подбив сосок, набрал полную пригоршню воды, плеснул на лицо и посмотрел в маленькое зеркальце, закреплённое над полкой, чтобы проверить, насколько чисто отмыл щёку. Нет, я, конечно, к чудесам уже начал привыкать. Но не настолько же! От царапины на щеке не осталось и следа. Ещё не веря себе, я смыл кровь с шеи и с удивлением рассматривал тоненький белый шрамик на месте раны.

– Ну, чего застыл? – сварливо поинтересовалась тётка.

– Сила? – спросил я, показывая на шею.

– Она, родимая. И, заметь, твоя. Я, свою, ни капли не потратила.

– И я так смогу?

– Сможешь, если раньше сам себя не угробишь. Научишься, и сможешь. Я, тебе, что сказала делать?

– Тренироваться силу разглядывать.

– А ты?

– Ну, у меня, уже, со второго раза получилось.

– А надо, чтобы, с первого, и, само собой, без усилий. Вот, как ты дышишь, например. Ты, же, не контролируешь себя, когда вдох делаешь? Просто, вдыхаешь, когда надо. Так и силу ты должен видеть, когда надо. Понял?

– Понял, – я пристыжено опустил глаза.

– И, запомни, с силой игры опасны. Тут, такого наворотить можно! Десять стражей не расхлебают. У нас этому с малолетства учат.

– Понял. А, когда ты меня научишь силу применять?

– Всему своё время. Пока, сиди и учись силу применять. Мне в лес надо отлучиться. А, сейчас, даже и не знаю. Боязно тебя одного тут оставлять. Словно, ребёнка малого.

– Да иди, чего уж? Не буду самодеятельностью заниматься. Понял уже, что это похлеще динамита будет.

– Ну, тогда, пошла я. К обеду буду. Постарайся с пользой время провести.

– Постараюсь.

Тётка ушла, а я поставил перед собой лопнувшую чашку и уставился на неё. Косячить больше, как-то, не хотелось.

Зоя, как и обещала, вернулась к обеду. К этому времени я, уже, сравнительно легко вызывал перед глазами силовые линии. Не так, конечно, легко, как дышу, но и, почти, не прикладывая усилий. Тренируясь, я заметил одну особенность. По мере того, как это упражнение давалось мне всё легче и легче, силовых линий, которые мне удавалось разглядеть, становилось всё меньше и меньше. И, наконец, я стал видеть только по одной в каждом направлении. Скорее, это был узор из разноцветных переплетающихся и расходящихся нитей. Наверное, мой разум, адаптируясь к этой моей особенности, стал отсекать побочные и вспомогательные линии, как лишние, оставляя для меня только основные, самые мощные. Видимо, так это видит Зоя и все остальные приграничники. То-то, она удивилась, когда я ей про сетку сказал.

– Как успехи? – поинтересовалась тётка, наливая мне половником из чугунка в большую фарфоровую тарелку грибной суп, томившийся в печке с раннего утра. – Не баловал больше?

– Одного раза хватило, – буркнул я, пододвигая тарелку поближе и доставая из берестяной хлебницы ломоть ноздреватого домашнего хлеба.

– Это хорошо, что хватило. А то, я боялась, что ещё захочется.

– После обеда мне опять все эти линии рассматривать?

– Нет. На сегодня хватит. Этим завтра с утра займёшься. Пусть мозг всё переварит, разберётся. После обеда будем учиться твою силу использовать.

– Как?

– Увидишь. Ты ешь, давай. Или, не вкусно?

– Вкусно, – суп, действительно, был наваристый, ароматный и удивительно вкусный. – Такой суп не стыдно и в ресторане подать. Пять звёзд Мишлена, однозначно!

– Не знаю, кто такой этот твой Мышлен со звёздами, но на мой харч ещё никто не жаловался.

Ну, и я жаловаться не буду. Умял всё за милую душу, да, ещё, и добавки попросил. Вроде, полдня в доме просидел, а проголодался так, словно день за плугом проходил.

– Умаялся, сердешный? – угадала моё состояние Зоя. – Оно и неудивительно. Мы-то с рождения всем этим владеем. Нам привычно. А тебе, в таком зрелом возрасте, трудно приходится. Я, даже, и не представляю, как. Честно говоря, впервые с таким сталкиваюсь.

– А мне показалось, что ты не в первый раз учишь. У тебя всё так чётко, по графику.

– Какой, там, график! Всё по наитию. Как умею. Кабы б знала, как, может, и полегче тебе бы пришлось.

После чая Зоя оставила меня отдыхать на полчасика, пока сама занималась чем-то по хозяйству в сарае. Я развалился на кровати в своём закутке, осоловело похлопал глазами и, вдруг, задремал. Даже, приснилось что-то. Разбудила меня тётка, с грохотом вывалившая у печи охапку дров.

– Ну, отдохнул? – заглянула она за занавеску. – Вставай. Дальше работать будем.

– Я готов, – вскочил я с кровати. – Что делать?

После того, как у меня получилось увидеть энергетические поля и испытать на себе в ходе неудачного эксперимента всю силу этого дара, во мне проснулся азарт. Так захотелось овладеть всем, что подвластно стражам. Это, как суперменом стать, наверное. Даже, голова закружилась от такой перспективы. Тётка, между тем, поставила посередине комнаты табурет и кивком позвала меня к себе.

– Садись, – коротко приказала она мне.

Я, пожав плечами, уселся на табурет, с недоумением посмотрел на неё. Стричь, что ли, будет? Так, я и так, коротко пострижен. Не на лысо же?

– Не сюда садись, – качнула головой Зоя. – Напротив. Смотри на табурет и садись.

– Куда? На пол, что ли?

– Смотри на табурет и представь, что под тобой такой же. Ну? Садись!

С ума она сошла, что ли? Как я могу сесть, если там ничего нет? И, толку, что я на табурет смотреть буду? Однако, тётка смотрела на меня так требовательно, что я попытался, всё же, присесть, и, ожидаемо, завалился на доски пола.

– Я же сказала тебе: смотри на табурет и представь, что такой же под тобой, – досадливо дёрнула плечом Зоя. – А ты, просто, плюхнулся, где стоишь.

– Как же я сяду? На воздух, что ли? Я, хоть, сто раз представлю, табуретка подо мной не появится.

– Вспомни, как ты сегодня утром проснулся. Ты же завис над кроватью.

– Завис. А, потом, упал.

– Упал, потому что, твоя сила была неуправляемой. Во сне она подняла тебя вверх, а, когда ты проснулся и испугался, перестала тебя держать. А, сейчас, ты учишься использовать её. Ну, давай, ещё раз, попробуй.

Я вздохнул обречённо и, пытаясь вспомнить те ощущения, что испытывал, когда парил над кроватью, осторожно начал садиться, глядя на табуретку. Неожиданно под моей пятой точкой появилось что-то упругое. Я, уже уверенней, перенёс на неё тяжесть своего тела и, неожиданно, завис в сидячем положении. Полное ощущение, что сижу на чём-то.

– Получилось! – воскликнул я, и, тут же, шмякнулся на пол.

– Это, не у тебя получилось, – Зоя покачала головой. – Это, я тебе из твоей силы табуретку сделала.

– Зачем?

– Чтобы ты поверил, что такое возможно. А, теперь, сам. У меня ещё дел полно. На огороде грядки прополоть надо, курям корм задать, да и по хозяйству много чего.

Последующие дни превратились для меня в череду нескончаемых тренировок. К вечеру выматывался окончательно, словно, отработал смену на шахте. Но мои мучения не прошли даром. Силовые линии появлялись перед глазами, уже, по одному, только, отголоску мысли, вполне естественно, словно всегда это делал. Только, никак не получалось сесть на воздух. Уже и зад весь свой отбил, и локоть зашиб, а всё не то. Падаю, и всё. Тётка показательно садилась и, даже, разваливалась, словно в шезлонге на пляже. Даже, завидки брали.

Как ни странно, помог тот, который всё время мешал. Уж, не знаю, чем я насолил хозяину, но пакостей я от него натерпелся. То кусочком сахара мне в лоб зарядит, то кроссовки моим за порог выбросит, а, один раз, вообще, вылил на меня, спящего, ковшик воды колодезной. Пробуждение было, скажем так, феерическим. Ну, думаю, овладею я силой, полетаешь ты у меня по избе от стенки до стенки. В очередной раз, больно упав своей пятой точкой на доски пола, я подвинул табуретку к столу и, налив себе чаю и собрался присесть.

Уже в последний момент, когда мой зад был готов коснуться сиденья, я почувствовал, как табуретка резко отодвигается в сторону. Занавеска колыхнулась, а из-за печки донеслось мерзкое хихиканье. Понимая, что ничего не успеваю, я приготовился в очередной раз больно шмякнуться, когда воздух подо мной сгустился, превращаясь в упругую опору. Ещё ничего не понимая, я поискал глазами тётку. Никого. Это, что, у меня получилось? Не веря себе, встал и осторожно опять присел. Вышло. Походил по комнате и лёг. Я реально лежал в воздухе, словно на кровати! Ура! Ещё бы и летать научиться, раз на то пошло.

– Полетаешь, когда научишься силу применять правильно, – отмахнулась Зоя, когда узнала о моих успехах..

– Так, давай, уже, научи меня! Линии я вижу, на воздухе сижу. Что ещё требуется?

– Рано, ещё.

– Как, рано?

– Ты научился видеть силу мёртвых предметов. Но, не зная силы живых, можно легко навредить. Пойдём во двор.

Мы вышли из дома, подошли к клёну, растущему у самой ограды, и остановились. Тётка потянулась и наклонила ко мне одну из веток.

– Посмотри на неё, – сказала она. – Видишь силу?

Я послушно глянул, вызывая перед глазами видение энергетических линий. Здесь картина была совершенно другой. Не было статичных мерцающих нитей. Вдоль ветки от ствола к самому концу и обратно, к стволу, текли тоненькие ручейки разного цвета: от бледно-салатовых до тёмно-зелёных. И, чем насыщенней был цвет, тем толще был ручеёк, и тем быстрее он тёк.

– Смотри, – Зоя дунула, и ручейки заколебались. – Это живая сила. Такая течёт в каждом живом существе. И, если ты будешь бездумно дёргать, как у кружки, то можешь навредить, а то и, убить. Поэтому, я не учила пока тебя двигать силой. Ты, вначале, должен осознать, насколько хрупка жизнь. И научиться разбираться во всех этих потоках.

– Как же в них разберёшься?

– Учись. Я тебе буду рассказывать, а ты запоминай.

– А зачем это всё надо?

– Как зачем? Страж должен уметь управлять всем, что его окружает. Это, и защита от существ из Запределья, и оружие против них, и возможность помочь окружающему миру. Ни один страж не пройдёт мимо больного дерева или животного, ни один не откажется помочь человеку, если это потребуется. А, для этого, нужно знать, как сила распределяется, какие потоки нужно ускорить, а, какие перенаправить.

– Так, скоро, до заклинаний дело дойдёт.

– Нет никаких заклинаний. Сказки всё это. Люди выдумали.

– А, как же, все эти ведьмы, колдуны, маги и чародеи всякие? Факиры, там. Ты же, сама говорила, что во всех сказках есть истина. Просто, народ облачает свои знания в такую, более понятную форму. Не так?

– Так. Ведьмами и колдунами изначально люди нас звали. И боялись нас, потому что не понимали наших способностей. Уже, потом, наиболее одарённые стали нам подражать.

– Одарённые?

– Да. Иногда, у людей проявляются отголоски силы. Они, конечно, настолько ничтожные, что, особо принимать во внимание, их не стоит. Но, кое-что и они могут. Правда, не сразу. Они должны настроить себя на то, чтобы те отголоски силы выходили наружу. И для этого они используют всякие заклинания. Кто-то, когда-то придумал их, заметил, что, вроде, помогло, а следующие за ними просто переняли эти наборы слов и свято верят что помогает. Но, это, скорее, им самим помощь. Помогает сосредоточиться. Простым людям, не имеющим, даже такого, дара, никакие заклинания не помогут. Но право называться ведьмами, колдунами и всякими магами они себе присвоили. Я, конечно, говорю не о шарлатанах, которые доверчивых людей обманывают. Тем, никакой силы не надо. Достаточно языком хорошо молоть, жильё своё обставить позагадочней, да самим одеться так, чтобы ни у кого и сомнения не возникло. Я сама такую видела, как-то раз, в деревне одной. Избу травками сушёными, да чучелами обвесила, всякую бурду в котле варит, свечи жжёт и всякую ерунду шепчет. А люди верят.

– А сама, тоже, что-то шептала. Не заклинания, скажешь?

– Когда?

– А, когда я умывался, а ты потом мне водой в лицо плеснула. Стояла за моей спиной и шептала что-то. Даже, спокойно умыться не дала.

– Так, это не заклинания были. Я межевую воду успокаивала. Недовольна она была, что её от землицы оторвали. Хоть и плошка глиняная была, да, всё равно, не земля. Вот и бурлила, ворочалась. Всё выплеснуться на пол норовила.

– Ты о воде говоришь, будто живая она. Недовольна, успокаивала…

– А, какая же ещё? Сказку о мёртвой и живой воде слышал? Вот, мёртвая – из Запределья, а живая – межевая и есть. Не зря, в сказках говорится, что их раздобыть непросто. За мёртвой не каждый приграничник отважится за грань пойти, а, к межевой – тоже не просто подобраться. Дубы-то, на самой границе стоят. Опасно. Мало ли, какие дупла и трещины в стволе со временем образовались. Так, тварь какая-нибудь, цапнет за рукав и утащит к себе.

– Дубов много, что ли?

– Много. Единственное дерево, которое способно на самой границе расти. Примечательные они там. Одна половина кроны у них, что к нам обращена, пышная, раскидистая. А другая, что в Запределье, скрученная и, почти, без листьев. Голые ветки, лишайником облепленные. В сказках, это на них сундуки со смертью кащеевой висят.

– А эта вода, действительно, оживить может?

– Нет. Из мёртвых никому не под силу живого сделать. Наоборот – без проблем, как ты понимаешь. А, оживить… Такого, даже, ни одна Чёрная Вдова не может.

– Что за Чёрная Вдова? Паук такой?

– Люди их Смертью называют. Хотя, какие же они смерти? Они – проводники в другой мир. Помогают душам не заблудиться. Бабки не плохие. Зря на них люди напраслину возводят. Никого, ещё, за всё время не убили. Люди сами мрут, а на них вину сваливают. Можно подумать, что, если Чёрных Вдов не будет, они умирать перестанут.

Честно говоря, у меня от такой информации голова кругом идёт. Ещё немного, и она скажет, что и Кащей Бессмертный, и Баба Яга, тоже, существуют.

– Существуют, – кивнула моим мыслям Зоя, от чего у меня мурашки по спине побежали. Она, что, всё-таки, мысли читает?

– Читаю. И ты сможешь. А Баба Яга или Кащей Бессмертный, это, как раз, мы, стражи. Особенно, если одинокие, как я. Меня, например, всерьёз половина деревни ведьмой считает. Мы же в глуши живём. И в наш лес соваться – себе дороже. Сам на себе испытал. Чем не сказочный лес Бабы Яги?

Несколько дней меня тётка по растениям гоняла. Мы смотрели силовые линии у деревьев, кустов и разной травы, разбирались в переплетениях разных потоков и изучали их взаимодействие. В результате, я стал разбираться в растениях не хуже какой-нибудь бабки-травницы. И, пусть, я, чаще всего, не знал, как они называются, но, как они на организм действуют, и, как усилить их целебные свойства, видел с первого взгляда. Потом, Зоя одним мановением руки выманила из-под сарая обыкновенную мышь, и мы стали изучать энергетические линии животных. Здесь, тётка, особое внимание уделила принципу «Не навреди».

Мы рассматривали разноцветные потоки, и она мне показывала, какие из них нельзя трогать, а, какие, можно, чтобы улучшить работу организма. Мимоходом, тётка сообщила, что без этих знаний она бы не смогла вылечить мою ногу. И, рану на шее – тоже, кстати. Потом, перешли на курицу, дальше, изучали лошадь и, наконец, Зоя разрешила осмотреть энергетические потоки в её теле. Только, после всей этой биологии мы приступили к самому главному – как применять свою силу, воздействовать ею на объекты и использовать в своих целях чужую энергию.

Короче, два месяца пролетели, как две недели. Закончили, уже, в начале сентября. Погода стала портиться, временами моросило, и, судя по всему, скоро должны зарядить осенние обложные дожди. Зоя запрягла в телегу лошадь и, дождавшись, когда я усядусь, тронула её со двора. Мы ехали через лес, и я посматривал по сторонам, узнавая и не узнавая дорогу, по которой в своё время, шёл сюда. Кажется, вон, тот куст, из которого та Гнида выползла. Или, не он? Лес был такой же мрачный, но, в отличие от прошлого раза, тревоги и чувства опасности не вызывал. Между деревьями промелькнуло что-то волосатое, и я, проследив за энергетическими потоками, узнал Деда и махнул ему рукой.

– А, я, так и не познакомился с жителями приграничья, – досадливо вздохнул я. – Только с Дедом, и то, один раз, поговорили, да с Хозяином повоевал.

– Невелика потеря, – отмахнулась тётка. – Оно надо тебе? Пока ты не захочешь в этой глуши поселиться, тебе это знакомство только лишним будет.

– Почему?

– Их люди, не зря, нечистью зовут. С ними всегда ухо востро держать надо. Любят напакостить при удобном случае. Вот, как надумаешь тут поселиться, тогда их стоит получше узнать. Всяк, же, по разному козни строит. Дед¸ тот же, любит по лесу закружить. Не заметишь, как в трёх соснах заблудишься. Болотница лужи да промоины под ноги подсовывает, грязью норовит обдать, гнус насылает, а, особо доверчивых, к себе в трясину тащит. Хозяин норовит спереть что-нибудь, а банник – кипятком обварить.

– Весело у вас.

– Не скучаем.

– Ты говорила, что я мысли читать научусь. А не научила.

– Я тебе основу дала. А остальное нарастёт со временем. Ты, главное, силой своей не разбрасывайся. Только, по необходимости применяй. Сила, она такого расточительства не терпит. Да и для мира нашего вредно это. А, на дурное дело применишь, быстро почернеет.

– Это, как?

– Слыхал про упырей и вурдалаков всяких?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.