Мария Понизовская
Паучье княжество

© Понизовская М., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Иллюстрация на обложке Mystical Buttons

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Ходячие магазины, заводные куклы, расписные пряники и сиротки, растворяющиеся в паутине княжеского дома.

Мрачная история, затягивающая в декорации альтернативной Российской империи. Здесь сложно пройти мимо одного только мира, ужасно эстетичного и кинематографичного в своих жутких деталях. Психологический триллер, приютские разборки и вкусные нотки народных мотивов.

Mystical Buttons, художник

Загадка вместо пролога

В комнаты, где нет дверей,
Бросают спящих матерей,
Отцов, сестёр и сыновей…
И долог сон, а их тюрьма
Темна, сыра
И холодна.

Дом

Пожалуй, в приюте не было никого лживее Маришки Ковальчик. Выдумки выходили у той до того складно, что сперва нельзя было в них не поверить. Младшегодки до сих пор ловили каждое её слово. Отец – воздушный пират, расстреливающий в небе торговые дирижабли? Маменька – одна из знатных господарочек, что вынуждены прятать результаты своего порока в сиротских домах? Мелюзге очень нравились Маришкины выдумки, а вот остальных… этот нескончаемый поток бредней, разъедающий уши, ужасно злил.

* * *

Протяжный скрежет тормозов – он едва не оглушил их всех. А затем омнибус наконец-то замер. Прямо у высоких и кованых ворот. Гомон приютских, поднявшийся ещё на подъезде к усадьбе, затихнув на миг, воротился с новой небывалой силой. И губы учителя, сидевшего впереди всех, надломились в улыбке.

Не предвещающей ничего хорошего.

Подопечные словно совсем позабыли о нём. Липли носами к стеклу, гудели и ёрзали. Толкали друг друга, переругивались. Они были будто разворошённый пчелиный улей. Взбесившиеся насекомые.

А учитель тем временем неторопливо промокнул лоб платком. Поднялся. Так же неспешно повернулся к возбуждённым воспитанникам. И не громче, чем говорил обыкновенно, прошипел:

– Тиш-ш-шина.

И дважды повторять не пришлось.

Сначала замерли первые ряды, за ними затих и остальной омнибус.

Лишь невнятное испуганное бормотание всё ещё доносилось с дальнего конца кузова.

– Настасья… – голос Якова Николаевича был нарочито ласков.

Маришка пихнула локтем подругу. Бедняжка так была встревожена пустошью, раскинувшейся на многие вёрсты вокруг, что не заметила перемены.

Но наконец умолкла и она.

– Выходим по двое, – приказал учитель, стоило последнему голосу испуганно стихнуть. – Парами! Парами, чтобы я мог сосчитать!

Они высыпали на гравийную дорожку и выстроились, как было велено. Тридцать сирот разного роста и возраста. Те, что помладше, обриты почти наголо, остальные коротко стрижены. Головы их были что щетинистые свиные бока. Все, кроме разве старшегодок, – среди них и Маришка с Настасьей. Им по зрелости лет предстояло вскоре покинуть приют, потому разрешалось отращивать волосы.

Маришка сжимала в руках маленький саквояж, легко уместивший всё её добро, и зябко переминалась с ноги на ногу. На улице было холодно, особенно после духоты омнибуса. Холодно совсем не по-осеннему. А ведь всё ещё стоял ноябрь.

«В Ирбите было теплее», – тоскливо подумалось ей.

Яков Николаевич наспех пересчитал подопечных. И пока вёл счёт, на его лице перекатывались желваки.

– Восславим же Императора за то, что щедро одарил вас новым домом, – сказал учитель, надевая шляпу-котелок. – Только взгляните на это место…

Он умолк. И хотя больше ничего он так и не произнёс, Маришка явственно уловила, что в неоконченной фразе потерялось какое-то важное продолжение. Она нахмурилась, одаривая его смазанным взглядом. Долговязый, с солдатской выправкой и проступившей проседью на висках, Яков Николаевич напомнил своим статным видом Маришке, как в её «молочные годы» даже нравился ей.

Ковальчик задрала голову, прогоняя ненужные мысли.

Парадный фасад тёмного камня навис над ними, будто голова василиска.

– Да хранят Всевышние Императора, как родители хранят сыновей своих! – прочистив горло, Яков Николаевич поднял руки, и сироты заученно вторили его движению. – Истинно!

– Истинно! – прокатилось по толпе приютских.

– Истинно! – выдохнула Маришка.

Порыв ледяного ветра унёс их слова далеко в пустошь. Маришка старалась на неё не смотреть. Не замечать этих мёртвых, покрывшихся сизой сморозью земель вокруг.

Они знали, что едут далеко на восток. Они знали – давно, заранее, – что новый их дом обжился далеко-далеко от людских поселений.

Но Маришка не думала, что найдут они его здесь – прямо среди ничего.

Отчего же Император выбрал для них такое место? Мог ли он не знать, где старый княжеский дом располагался…

Или могли ли его обмануть?

Маришка задержала дыхание на мгновение. От собственных преступных мыслей по телу прокатилась дрожь. Не дóлжно ей было так думать. Она не сомневалась в своем повелителе. Она любила его. А он любил их.

На счастье, от ушедших куда-то не туда дум Маришку быстро отвлекли смешки и возня позади. Негромкие, но раздражающие ухо звуки. Нервирующие ровно настолько, насколько может муха, бьющаяся о стекло.

Приютская передёрнула плечами, веля себе не смотреть назад. Она знала, кого там увидит.

Но смех не затихал. И был неуместен сейчас. Совсем.

Кто-то из них – стоявших позади – наконец сдавленно хрюкнул. И больше не выдержав, Маришка обернулась.

«Разумеется», – пронеслось у неё в голове.

Володя и Александр – завсегдатаи учительской комнаты наказаний, прячась за девчачьими спинами, по очереди и наотмашь лупили ладонями по козырьку старенького кепи малыша Луки. Оно съезжало ему на лицо, когда он всё пытался его поправить и увернуться, но ничего не получалось – остальные младшегодки, обступив их плотным кольцом, корчились со смеху и не давали отойти. Тяжёлые удары находили Луку со всех сторон. Точно в шахматной партии старшие чередовали ходы: то Володя ударит, то Александр. И лицо мальчика становилось всё краснее и краснее – сомнений не оставалось: он вот-вот разревётся.

Настя тоже оглянулась, заметив, куда смотрит Маришка. И тут же вцепилась взглядом в Александрово лицо, обычно какое-то по-барски холёное и красивое, сейчас – перекошенное беззвучным хохотом.

Скривившись, Маришка поспешила отвернуться. А вот подружке цирковое представление, похоже, пришлось по нраву. Настя и не пыталась сдержать улыбки, разглядывая, впрочем, скорее своего ненаглядного. Будто бы и не замечая даже, что, собственно, тот вытворяет. И всё ещё демонстрируя Якову Николаевичу свой затылок.

Маришка, сконфуженная, дёрнула подругу за рукав:

«Слушай!» – указала она на учителя одними глазами.

Об имперской милости Яков Николаевич распинался долго. Маришка слышала, как от холода стучат подружкины зубы. Однако весть, завершившая его речь, бесспорно стоила того, чтобы стоять на морозе хоть целый день.

– Это шутка? – Настины светлые брови взлетели вверх.

Маришка не ответила. Она украдкой оглядывала лица остальных. По сиротской толпе бежал гул. Они были взбудоражены.

Новый дом уготовил приютским дортуары на троих. Удивительная роскошь против бараков с койками – женского и мужского, – где им приходилось спать прежде.

И весть эта была… неожиданной.

И казалось, ничто не было способно разрушить исключительность того момента. Ведь им пожаловали первую на их памяти почти собственность. Но…

– Отчего же не на двоих? – протянул за Маришкиной спиной Володя. – Какие-то непотребства, господин Яков…

И снова россыпь сдавленных смешков.

«Всевышние!» – Маришка снова обернулась. Стремительно и озлобленно в этот раз.

По её мнению, Володина цыганская кровь, придававшая ему небывалой бравады, в конце концов – там, в будущем – приведёт прямиком на кол. Она была уверена, после выхода из приюта он примется промышлять не иначе как разбоем.

Он поймал её взгляд и оскалился:

– Возьмём Наську третьей, а?

Если бы щёки Маришки и без того не горели от ледяного ветра, то она непременно покраснела бы. И с губ её почти сорвалось «мерзавец», но Настя успела предостерегающе сжать запястье.

Слова свои Володя, по обыкновению, произнёс негромко – по-крысьи, чтоб слышали только приятели. Но в этот раз всё же он просчитался.

В повисшей тишине голос его отзвучал набатным боем.

Учитель молчал.

Стихло и робкое хихиканье Володиной своры.

Разделявшее их расстояние Яков Николаевич преодолел всего в пару шагов. Удар был быстрым и хлёстким. Голова воспитанника дёрнулась, и заплатанное кепи слетело на землю, обнажая чернявую лохматую голову с клоком седых волос у виска.

– Разве дозволялось тебе, – учитель посмотрел на него сверху вниз, – открывать рот?

Тишина вокруг стала могильной.

– Я не слышу, – прошипел Яков Николаевич.

– Нет, господин.

Вернувшись к воротам, мужчина с силой толкнул створки плечом. Старые петли взвизгнули, прежде чем пустить в свои владения чужаков.

Учитель широким шагом направился внутрь, даже не трудясь удостовериться, следует ли за ним его сиротский выводок.

Володя наспех стёр кровь с подбородка и надел кепи обратно. Обгоняя Маришку, карикатурно коснулся пальцами козырька.

Она проводила его хмурым взглядом.

– Не бег'и в голову, – картаво шепнула ей Настя.

Маришка ничего не ответила и ускорила шаг, дрожащими пальцами заправляя за уши едва достающие до плеч волосы.

Барский дом, что возвышался над ними, когда-то был резиденцией обедневших, опальных, сосланных в дикие земли князей. Никогда и не бывший ровней дворцам древних родов, пришедший теперь в упадок, он выглядел жалко. Расколотые ступени, болтающиеся на одной петле ставни, местами разбитые стёкла – ничего здесь не пощадили ни погода, ни время.

– Никогда не подумала бы, что придётся жить в таком доме, – шепнула Насте Маришка, чуть сбавив шаг, чтобы получше разглядеть их новое пристанище.

Но подружка будто и не услышала, зачарованно таращась на фасад.

У парадного входа новоприбывших ждала шеренга просто одетых домоприслужников. Хотя шеренга – слишком громкое слово. Всего кухарка с юной помощницей (обе в застиранных, некогда белых передниках), рябой мужчина (видно, сторож или смотритель) и ещё одна женщина.

«Должно быть, горничная».

Не так уж много их было для такого большого жилища.

Никто из служителей не проронил ни слова приветствия – только молча стояли на широких каменных ступенях.

И Маришке от того сделалось неуютно.

«Будто воды в рот набрали…»

Домоприслужник распахнул перед ними высокие деревянные двери. Всё так же безмолвно.

– Чего все такие смурные? – шепнула Маришка подруге.

Но Настя снова то ли не услышала, то ли решила ничего не отвечать. Вытянув шею, подружка силилась заглянуть внутрь.

За парадными дверьми их ждала большая и совершенно голая зала. От былого величия осталась лишь лестница – вычурная, с позолоченными вензелями на перилах, устремлённая высоко вверх – туда, в тёмные потолочные своды. Она была первым, что бросалось в глаза. И не удивительно – более в зале не оказалось ничего примечательного.

На каждом этаже лестница расходилась полукруглыми галереями. Они нависали над застывшей внизу сиротской стайкой, словно театральные ложи.

– Устроим генеральную уборку, и заживёте как во дворце.

Маришка задрала голову. Лестничное полотно казалось бесконечным. Сколько здесь было этажей? Три? Над парадным входом галереи-ложи смыкались в кольцо. И Ковальчик на миг показалось, будто стоит она вовсе не в зале, а на дне колодца.

Под далёким потолочным сводом холодно позвякивали стеклянные бусины люстры, растревоженные сквозняком. Высокий мелодичный звон – как от музыкального треугольника – прозвучал здесь так неуместно…

Маришка обняла себя руками. Запоздало приметила, что вся дрожит.

Света вокруг мало – свечи на люстре не горели. И залу тускло обволакивали лишь пробивающиеся сквозь галерейные окна дневные лучи.

– Сдаётся мне, слухи об этом месте могут оказаться не пг'осто слухами, – вдруг сказала Настя. Но в голосе её вовсе не было страха, а вот возбуждённого любопытства – с лихвой.

Маришка поглядела в её восторженное лицо.

Подружке, казалось, всё нравилось. И её можно, разумеется, было понять. Барский дом, даже холодный и пропахший плесенью, был много роскошнее бывших складов, где размещался прежний приют.

Поймав на себе Маришкин взгляд, Настя слабо улыбнулась. Но не получила того же в ответ.

Нет.

Маришка её чувств не разделяла. Здесь ей было неуютно. Отовсюду веяло старостью, холодом, сыростью. Мысли о колодце никак не хотели убраться из головы.

И ещё все эти россказни…

– Третий этаж, западный флигель! – каркнул рябой прислужник голосом высоким и скрипучим. – Разбирайте спальни, да побыстрее! Вы туточки первые, так что советую выбрать места получше.

У самой лестницы до Маришки донёсся лёгкий запах жареного – видно, неподалёку располагалась кухня.

«Мясо…» – Она ощутила укол голода. И слюна во рту стала гуще.

Мясом в казённых заведениях не кормили. Вернее, раз в пару недель бывало, что им подавали потроха, но вот чтобы на столе появлялась вырезка или что-то положенное учителю и другим господам – нет, никогда. Изменится ли что-то теперь? О, ей очень бы того хотелось…

Наверх сироты поднимались почти в полной тишине.

– Паучье княжество. – Настя отдёрнула руку от перил, покрытых липкой паутиной и пылью.

Лицо её в тот миг переменилось, сделавшись совершенно потерянным и таким…

«Неживым, как тогда», – подумалось Маришке, и она зябко повела плечами.

С её подружкой такое бывало. Порой. И скоро губ Насти коснулась блуждающая улыбка. Верно, благоразумное молчание Маришки позволило ей взять себя в руки.

«Паучье княжество» – и то верно. Вокруг такая грязища. Это было совсем не привычно.

«Чистота и порядок превыше всего», – это усвоил каждый переступивший порог приюта. Из уст в уста ходила прибаутка: «Коли пол лень протереть – будешь под плетьми реветь». Неряшливость в сиротских домах приравнивалась к страшнейшим из провинностей, даже за табак секли меньше.

Учитель, оставшийся в зале, крикнул вслед подопечным о предстоящем прибытии нового преподавательского состава. И спешно удалился куда-то в сопровождении рябого прислужника, которого Маришка нарекла про себя «смотрителем».

На третьем этаже, примерно посередине галереи-ложи, в стене вырезана была арка. За ней – крыло. Длинный холодный коридор с единственным белеющим прямоугольником окна в дальнем конце. Стены в облупившейся тёмно-зелёной краске. По обе стороны на расстоянии пары саженей друг от друга – силуэты высоких дверей.

– Похоже на этаж для пг'ислуги, – заметила Настя. – У тётки в доме тоже был такой.

Маришке никогда не приходилось жить в собственном доме, но ежели этаж для прислуги всегда выглядит так, она… не слишком завидовала его обитателям.

«Тебе самой только и светит работа служанки…» – быстро одёрнула она себя.

Спальни разобрали в считаные минуты, и коридор ненадолго опустел. К Маришке и Насте приволоклась жить Танюша – малявка лет девяти, оказавшаяся в приюте всего пару месяцев назад. Бритоголовая замарашка с неряшливо повязанной лентой прямо на щетинистой коже и нелепым красным бантом на макушке. Настя почти вытолкала её за дверь, но та, заверещав, призвала на их голову учителя. Обошлось без рукоприкладства, на счастье. Но до их сведения доходчиво было доведено, что свободных кроватей больше нет, не все комнаты обустроены. И пришлось смириться.

Маришкины глупые надежды, разумеется, не оправдались – никакого жареного мяса на ужин им подавать никто не собирался.

Служанка призвала их спуститься в парадную залу звоном скотного колокольца. Оставила на чернённом временем железном подносе хлеб и кружки с водой. Кто был из младшегодок порезвее – сумел отодрать себе ломтик до появления старших. Остальное скоро присвоили Володя с приятелями.

Не будь Маришка Настиной подругой – никто из приютских не мог никак понять, что их вообще держит подле друг дружки, – осталась бы с одной водой. Но Настю любили. Она была слишком хорошенькой, чтоб её не любить. И она получила свой хлеб. А вместе с ним – умело выпросила и ломоть для подружки.

А после воспитанники обыкновенно забились по своим кроватям. Младшие – чтобы ненароком не нарваться на старших, не получить в глаз или по лбу: за просто так, «чтоб было». Старшие – чтобы фривольно обжить каждый свой угол, найти, куда прятать табачные крошки или что-то из добра, наворованного или благородно пожертвованного экзальтированными господарочками приюту. Ведь теперь у каждого появилось своё личное место. Почти собственность.

Когда напольные часы в коридоре пробили десять, Яков Николаевич принялся за вечерний обход. Как делал это каждый день и до того.

Казалось, здесь жизнь их и уклад должны были остаться неизменными. Все та же грызня за еду и подачки взрослых. Те же уроки чистоты, грамоты и благонравия, пускай и с новыми учителями. Когда они придут? Завтра? А, всё одно… Тот же произвол Володиной своры, тугие розги Якова, правила трёх скрипов по вечерам…

Но отчего-то Маришке, лежащей неподвижно под худым одеялом, страшащейся ненароком пошевелиться, лишь бы не тревожить ветхие балки кровати, думалось: по-прежнему больше не будет.

Новый дом выглядел совершенно… иначе.

Как только дверь за учителем закрылась, Маришка медленно досчитала до двадцати. И только затем свесилась с кровати, чтобы выудить из саквояжа тетрадь.

– Ты сег'ьёзно? – Настя, бесшумно соскользнувшая на пол, так и замерла с вытянутой за дорожной сумкой рукой. Она вылупилась на подружку широко распахнутыми кукольными глазами. – Что, по пг'авде не пойдёшь?

– Куда?

– Куда? – протянула подруга. – Володя нас ждёт.

Маришка положила тетрадь на колени и едва слышно пробормотала:

– У Володи шило в заду.

И бросила быстрый взгляд на Танюшу – не услыхала ли её та. Но девчонка неподвижно лежала в своей кровати, пялясь в потолок.

Настя приложила к груди выходное платье – из тех, что знатные господарочки иногда жаловали хорошеньким выпускницам. Совсем простенькое, но светлое. Такие в приюте задерживались лишь у тех, кто был под чьим-нибудь покровительством. Вроде Настасьи или Варвары.

Маришка не смогла заставить себя не смотреть на него, пока подружка с полуулыбкой водила пальцами по тонкой ткани и оборкам.

Заметив на себе её взгляд, Настя повернулась к ней всем телом:

– Что думаешь?

– Чудесный выбор, – бесцветно ответила Маришка. «Почему всегда ей? Всегда ей?» – Для прогулки по развалинам.

– Ну, знаешь! Оно зато теплее дг'угих будет.

Маришке стоило больших усилий сделать взгляд, что она бросила в тот миг на Настасью, насмешливым. Но ей удалось.

Да, ей было завидно. Но Настя не должна была того увидеть.

Зардевшись, подружка поспешила отвернуться. Вообще-то обе они отлично знали, что на самом деле было причиной такого выбора. Да и вовсе не было платье тёплым.

– Я слышала, все идут, – вдруг подала голос Танюша.

Настя едва не подпрыгнула. Тихушница и трусиха, Танюша обыкновенно вообще не разговаривала. Весь вечер она вела себя будто её здесь и нет, Настя и вовсе, кажется, перестала её замечать.

– Даже малыши.

– Да ну? – Маришка резко повернулась к ней, даже радуясь немного, что малявка решила вмешаться.

Будет на кого выплеснуть… это. Мерзкое, гнусное чувство – обиду, – что разрасталось внутри. Становилось всё больше и невыносимее с каждым взглядом, брошенным на дурацкое подружкино выходное платье.

Малявка всё ещё лежала на спине, но теперь её мелкие, мышиные глазёнки изучали не потолок, а собственных соседок. Взгляд бегал с одного лица на другое и обратно. Это раздражало. Это распаляло.

Маришка медленно выпрямилась на кровати, будто змея перед броском:

– Как думается тебе, мелюзге будут очень рады?

– Я… – глаза малолетки метнулись к ней.

– Мне думается, что нет.

Танюша стушевалась. Не выдержав её взгляда, малявка поспешила отвернуться к стене. А Маришка не смогла сдержать улыбки. Обида хоть немного, но отпускала её.

– Мне страшно оставаться одной… – голос Танюши был настолько тих, приглушённый стеной, что приютские едва его уловили.

– А? – Настя сердито зыркнула в спину малолетки. – Что ты там бубнишь? Говог'и ног'мально или – ещё лучше – вообще помолчи.

Маришка вяло усмехнулась. И вернулась к своим записям, посчитав, что разговор окончен.

Но нет.

Настя закрыла изрядно похудевшую сумку и аккуратно задвинула её под кровать. После чего повернулась к подружке.

– Эй!

Приютская в два шага пересекла комнату и положила ладонь на шершавую и серую страницу дневника:

– Мы должны пойти.

Маришка выдернула тетрадку из-под чужих пальцев. Она ненавидела, когда кто-то трогал её вещи. Даже если это была Настасья.

– Должны? – она подняла на подружку заблестевшие злобой глаза.

«Должны? Должны?!»

– Должны.

Маришка сверлила подружку глазами, прежде чем нарочито насмешливо фыркнуть.

– Маг'ишка… – предостерегающе прошипела Настя.

Но та в ответ лишь откинулась спиной на подушку, устало прикрывая глаза.

Это было невозможным – не хотеть чего-то, что надобно было хотеть. Ведь Володя хотел.

– Мы идём, – твёрдо сообщила Настя.

Маришка ничего не ответила.

– Идём, – настаивала Настя.

И вдруг Танюша завизжала. Так громко, пронзительно, что обе её соседки подпрыгнули на месте:

– Я одна тут не останусь! Не останусь!

– Закрой рот! – в ужасе зашипела Маришка.

«Только этого недоставало…» – она бросила быстрый взгляд на дверь.

Танюша подскочила с кровати и заметалась по комнате: «Не останусь! Нет! Не оставляйте меня!»

На ночном свету, падающем от окна, мокро блестели её впалые щёки. Красная лента ослабла, и бант, съехавший почти ей на лоб, казался ещё более нелепым.

«Всевышние, дайте мне сил…» – Маришка спихнула с коленей тетрадку и вскочила на ноги:

– Эй, угомонись же!

– Тут умертвия! – взревела девочка.

Разумеется, россказни о доме, кишащем нечистью, не могли пройти мимо чересчур ещё впечатлительной малолетки. Разумеется, она в них поверила. Разумеется, она ещё доставит им – в связи с этим – целую тьму-тьмущую проблем.

– Умертвия-умертвия-умертвия!..

– Ежели ты сейчас не умолкнешь, – Настя крадучись двинулась на малолетку, – умег'твия будут последним, чего надобно будет бояться.

Танюша бросилась к окну. Она вся тряслась.

«Всевышние…»

– А ну прекрати!

Но девочка словно оглохла.

– Не-останусь-нет-не-останусь!

Так не могло продолжаться. Ежели малявка не угомонится, наутро их всех хорошенько высекут во дворе. Настя, кажется, тоже это смекнула и испуганно повернулась к Маришке: «Помоги мне!»

Та метнулась к девчонке и схватила её за плечо:

– Прекрати, говорят тебе! – и ощутимо встряхнула. – Яков услышит!

Танюша выла.

«Пустоголовая младшегодка!»

– Да кончай же! – Настя вдруг со всего размаху залепила рёве пощёчину.

Вопли той на миг оборвались. А затем вернулись с удвоенной силой. Малявка захлёбывалась рыданиями.

– Умолкни! Пожалуйста, замолчи! – Маришка в ужасе оглянулась на дверь.

«Как далеко успел отойти Яков?»

Она снова встряхнула Танюшу. И снова это не помогло.

Настя отпихнула Маришку, вероятно вдруг сообразив что-то. И… неожиданно присела перед младшей девочкой на колени:

– Ладно, будет тебе, – тон её, само её лицо вмиг переменились. Стали нежными, сладкими, будто патока.

А руки всё равно дрожали.

Маришка отвела взгляд.

Ей не нравилось, когда подружка так делала. За одно мгновение меняла своё поведение. И наблюдать за этим всегда было почти неприятно.

– Пг'ости-пг'ости, что удаг'ила. Ладно? Тебя ведь ни г'азу ещё он не пог'ол, так ведь? Повег'ь, надобно постаг'аться, чтобы было так и дальше.

Она обвила руками хрупкие Танюшины плечи.

Маришка поджала губы. Подружка была хитрой, будто лисица.

– Ты сейчас весь дом пег'ебудишь, а нас завтг'а так больно поколотят, ты и не пг'едставляешь, как больно, – шептала Настасья. – И тебя, и меня, и Маг'ишку. С тебя снимут платье, мальчишки увидят, а потом долго ещё будут смеяться. Тебе того хочется?

Танюша покачала головой.

На удивление Настины слова сработали. Танюша затихла, лишь удушливо всхлипывала в грудь старшегодки.

– Ну вот так. Добг'о. Молодец. – Подождав, пока девочка совсем успокоится, она слегка отстранилась. – И чего было г'еветь?

– Можно мне с вами?

Вопрос повис в воздухе. Танюша того не заметила, истерично размазывая ладонями слёзы по щекам, но Настино лицо на какую-то долю мгновения окаменело, губы дёрнулись. И в Настасьиных глазах промелькнула явственная внутренняя борьба.

Танюша того не заметила, зато заметила Маришка.

– Можно? – снова всхлипнула малолетка.

Миг – и Настя вновь расплылась в улыбке:

– Конечно, – а затем весело повернула голову к подружке. – Осталось уговог'ить только тебя, а?

Маришка скрестила на груди руки.

– Ты тоже у нас умег'твий стг'ашишься? – Настя поднялась на ноги.

– А ты?

Подружка прищурилась, наклоняясь к Маришке:

– Но они ведь в домах-то не обитают, так ведь? А на улицу мы не пойдём, комендантский импег'атог'ский час не наг'ушим. Так что?

– Здесь обитает Яков. Как будто бы этого достаточно.

Настя фыркнула.

– Полно тебе! – Её пальцы взбежали на Маришкино предплечье. И тихонько сжали его. – Случись что, мне думается, будет у кого вам, госпожа Ковальчик, попг'осить защиты, – она сделала страшное лицо, – и от умег'твий и от учительских г'озог.

Настя ухмыльнулась собственной колкости и, ущипнув подружку, воздушной походкой отправилась к своей кровати.

В полумраке комнаты было почти незаметно, как зарделись Маришкины щёки. Она сжала зубы, спешно заправив тёмные пряди за уши:

– Я прекрасно могу за себя постоять.

– Вот и чудесно, значится нет пг'ичин сидеть в комнате, – быстро проговорила Настя и принялась натягивать платье. – О, а ещё на всякий случай можешь помолиться. – Ткань, скрывшая лицо, приглушила сочившийся весельем голос.

Маришкины кулаки сжались.

Нарядившись, Настя покружилась на цыпочках. Остановилась, слегка качнувшись. И глаза её сделались мечтательными.

Маришке ничего не оставалось, кроме как раздосадованно закусить внутреннюю сторону щеки. Платье подружке шло.

– Ну ладно, сказать по пг'авде? – Настя разгладила складки на подоле. – Мне невозможно, невозможно хочется пойти, понимаешь? Но без тебя я… Мне пг'идется остаться, г'азумеется.

– А чего тогда уже нарядилась?

– Как наг'ядилась, так и г'азг'яжусь, – с улыбкой парировала подружка. – Ну же, Маг'ишка! Мы ведь всегда-всегда вместе, так ведь? Как сёстг'ы… Ну как же…

Она опустилась на колени у Маришкиной кровати:

– Как я без тебя пойду? Так ведь совег'шенно не годится…

Маришка прикрыла глаза. Ей отчего-то было совсем не просто смотреть на свою красивую подружку в красивом платье. Смотреть, слышать этот её заискивающий голос. И не…

Не поддаваться.

Даже болезненные уколы зависти растворялись в ощущении этого… унизительного почти счастья. Чувства, что она – Маришка Ковальчик – кому-то взаправду нужна.

Она не обманывалась. Она давно уже привыкла к Настиной полуправде. У подружки совсем иная цель – они были у неё всегда. Маришка знала даже имя нынешней – Александр. И попадаться на удочку лести совсем не хотелось, но…

– Пожалуйста, для меня это взапг'авду важно…

Маришка прерывисто выдохнула, заглядывая в её большущие, кукольные глаза. На миг её с головой поглотило ощущение, тревожное и противное, будто на месте Танюши в этот раз оказалась она сама.

«Всегда один и тот же голос, лицо…»

Но наваждение быстро прошло. Хотя Настасьины глаза так сияли надеждой.

Да и оставаться совсем одной: в этой комнате, в этом доме, на самом-то деле и правда совсем не хотелось.

«Нечестивый меня задери!»

* * *

Они вышли из комнаты около полуночи.

– И что потомки читали бы в твоём дневнике, если б не я? – поинтересовалась Настя. – «Наш новый дом кишел, по слухам, умег'твиями, но я все пг'оспала!» – Она сделала страшные глаза, вытаращив их так, что они вот-вот, казалось, вывалятся.

А в следующий миг беззаботно рассмеялась.

Маришка фыркнула.

Длинный коридор был холоден и пуст. Настя плотнее завернулась в дырявый пуховый платок.

Чтобы разогнать темноту, Маришке пришлось выше поднять керосиновый светильник.

Приютские уже ждали их, тесно набившись в Володину спальню. Здесь многих не было – отсутствовали почти все младшегодки. Кроме тех, кому Володя благоволил. По своим, никому не ясным причинам.

Маришка бросила быстрый взгляд на Танюшу.

«Ты-то уж к ним не относишься».

– Всё, никого больше ждать не намерен, – Володя отвесил пришедшим шутливый поклон. – Идём.

Руки Маришки взметнулись к волосам. Выбившиеся пряди были немедленно убраны за уши.

Собравшиеся возбуждённо зашептались, следуя за Володей к двери.

– Эй, потише! – шикнул он.

Приютские высыпали в коридор. Тёмный и длинный.

Чем дальше они удалялись от спален, тем холоднее становилось – большая часть дома, кажется, не отапливалась. Чувствуя, как руки покрываются гусиной кожей, Маришка всерьёз стала задумываться о том, чтобы вернуться. Усталость с долгой дороги так никуда и не делась. Как и слухи, услужливо подбрасываемые памятью.

Дом, кишащий нежитью. Среди ночи и какой-то кладбищенской тишины это… уже не казалось смешным.

Вообще-то волхвы говорили, нечисть не может заходить в людские жилища. Именно поэтому всем всегда строго-настрого запрещалось покидать дома после десяти вечера. И не всем это нравилось. И всё же…

Но слухи ведь должны были откуда-то взяться.

Дома всегда-всегда были защищены от нежити. Ведь под порогом были похоронены предки. Пращуры защищали своих потомков, не пускали за порог тех, кто возжелал бы причинить зло.

Что же до этой усадьбы…

Маришке никогда, слава Всевышним, Навьих тварей видеть не приходилось. Но ведь и она всегда следовала правилам. Исправно молилась утром и перед сном – что Настя, например, нынче по последнему модному веянию тайком придерживающаяся запрещённых «революционных взглядов», считала презабавным. Но Маришка-то молилась.

Всегда, только…

«Ой, чёрт!»

Ковальчик резко повернулась к Насте. Им надобно было вернуться. Им необходимо было вернуться, потому что Ковальчик посмела напрочь позабыть попросить покровительства у Пантеона на нынешнюю ночь. Но слова так и застряли невысказанными в глотке. Ведь подружки рядом не оказалось.

Маришка застыла, озираясь в поисках её светлой косицы.

Настя обнаружилась далеко впереди. Светлым пятном, мелькающим среди тёмных фигур остальных. Приспустив платок с плеч и открыв оборки воротника, она мечтательно улыбалась своему спутнику – Александру.

Маришке хотелось зашипеть от пустого бессилия. Она коротко оглянулась. Отправиться обратно? Одной?

– Я за то, чтобы сперва пойти вниз. – Володя, шедший во главе экспедиции, остановился у лестничной площадки. – Чердак пущай будет на сладкое, – он оскалился, оглядывая своих последователей.

Никто никогда не оспаривал его решений.

Маришке, бросившей напоследок тоскливый взгляд на галерею позади, ничего не оставалось, кроме как поплестись за остальными.

Она, пожалуй, нутром чувствовала, всё это – очень плохая затея.

Спускаясь по крутым деревянным ступеням, Ковальчик глядела поверх перил – зала, что встретила их днём, была надёжно укрыта темнотой. Ничего не видать. И вправду: колодезное дно.

Хотя в компании было с дюжину человек, двигались они практически бесшумно. Сказывались годы тренировок и шрамы от учительского кнута. Но порой ступени всё же подводили. И стоило хоть одной скрипнуть, как вся процессия замирала, вслушиваясь, всматриваясь в черноту.

Все светильники, кроме одного, было решено оставить. Но на подходе ко второму этажу Александр, кому было доверено нести единственный источник света, предложил погасить и его. Шедшие впереди встревоженно загудели, но в большинстве были, кажется, согласны.

– Не нужно этого делать! – прошипела Маришка, до которой донеслись лишь обрывки их фраз.

Но Александр уже поворачивал вентиль. Мгновение – и пламя погасло.

Приютская обреченно прикрыла глаза. Конечно, все ведь такие умные.

Поначалу, стоя посреди широкой лестницы, она не видела перед собой совсем ничего. Только узкие и длинные серые прямоугольники, расчерчивающие черноту, – где сбоку, где снизу.

«Окна», – быстро сообразила она.

Их самих да залитые падающим светом половицы и стены – вот и всё, что можно было сперва различить.

Но глаза скоро привыкли к темени. И проморгавшись, Маришка стала потихоньку узнавать белеющие – будто светящиеся во мраке – лица других сирот.

– Лампа ослепляет нас, – она уловила короткое движение впереди. Видно, Володя повернул к ней голову. – А ещё мы так заметнее. Глаз свыкнется с темнотой. Но ежели боишься, – насмешливо добавил он, – мой локоть к Вашим услугам.

– Обойдусь! – выплюнула она.

И густо покраснела. Благо этого никому было не увидеть.

Настя шустрым светлым пятном подлетела к подружке. Бесшумно и, вероятно, преочень грациозно. У неё всегда выходило всё так: ловко и ладно – Маришка даже уже не пыталась не завидовать.

– Слыхала? Ежели что, он тебя защитит, – она расплылась в довольной улыбке, затем добавила: – Да нет, пг'авда. Не пег'еживай. Александг' сказал, так нас будет сложнее засечь.

Маришка поёжилась, бросив взгляд назад, и не увидала там, разумеется, ничего. Сплошной мрак.

Приютская вообще-то не страшилась темноты – ведь она не малый ребёнок. Просто темнота была… неуютной. Пустой.

«Единый Бог не любит пустоты», – сказал однажды волхв на службе. И Маришка долго не могла понять, о чём тот толковал. Но со временем смогла увидеть. Доказательства его словам рассыпаны были повсюду.

Ежели вырыть ямку на заднем дворе приюта – та не останется надолго пустой. Её засыпет обратно землёй или снегом. Там проклюнется трава или заполнит её дождевая вода.

И так было со всем, что считалось творением мира Яви. Чем повелевал Единый Бог и Всевышние. А пустота…

Принадлежала Нави. И её детям.

Как и темнота.

Но ведь они сами – внутри, не снаружи. В доме ничего случиться не должно было. Не должно ведь?

– …гог'ящий светильник нас к тому же осле…

– Тихо!

Настя осеклась, а Маришка вздрогнула, вырванная из собственных мыслей. Она бросила стремительный взгляд подружке через плечо – на нечёткий силуэт, что был должен принадлежать Володе. Тот не шевелился.

– Что за дря… – раздался недовольный голос Варвары, одной из выпускниц, с косой до ягодиц, которой завидовала даже Настасья.

– Завали!

Володин голос показался ей встревоженным. И Маришка нахмурилась, вглядываясь в его нечёткую фигуру, укрытую полумраком.

Он вслушивался в тишину.

Она тоже заставила себя напрячь слух. Но сумела услыхать только прерывистое Настино дыхание. И больше ничего.

Неровное дыхание и стук ставней где-то снаружи. Ритмичный и размеренный. На улице снова разгулялся ветер. Заставлял ставни трепетать. Тук. Тук. Всего лишь едва различимый стук, раздающийся откуда-то там, снизу. Далеко.

– Во флигель! – Белёсые кудри Александра ярко блеснули в лунном луче, прежде чем тот скрылся во тьме.

«Не ставни…» – запоздало мелькнуло в Маришкиной голове.

Приютские бросились следом. Вниз по лестнице, затем направо, в ложу-галерею, где в стене чернела точно такая же арка, что и этажом выше. На повороте в крыло подол школьного платья захлестнулся вокруг лодыжек и чуть не стреножил Маришку. Пытаясь удержать равновесие, она схватилась за локоть подруги.

– Ох! – вырвалось у Насти.

– Ни звука! – шикнул Володя из темноты.

Маришка, согнувшись, оперлась о стену. Чтобы заглушить тяжёлое, сиплое дыхание, прижала ладонь к губам.

Стук.

Он был неспешный, чеканный. Стук каблучных набоек – вот на что это было похоже.

«Нечестивый подери!»

Кому-то ещё не спалось этой ночью.

Глухие и быстрые шаги сопровождались – теперь было отчётливо слышно – тихим стоном старых половиц. Каблуки стучали словно бы в самом сердце дома, и Маришке на миг показалось, будто звук этот раздаётся не откуда-то снизу, а прямо у них за спиной.

Чьи-то пальцы вцепились в плечо. Маришка дёрнулась, едва не взвизгнув.

Но скрытая темнотой рука лишь усилила хватку.

– Да тише ты! Это я. Хочу сосчитать, все ли здесь, – дыхание Володи всколыхнуло прядь, выбившуюся из-за уха. В тот же миг Маришка вернула её назад, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Ладонь приютского соскользнула с её плеча, и мгновением позже девушка услышала испуганный всхлип подруги. Шаркнули туфли. До Маришки донеслось встревоженное перешёптывание. Она наклонилась было вперёд, чтобы разобрать, о чём они говорят, но в тот же миг налетела головой на Настин лоб.

– Ох, Всевышние! – зашипела подруга. – Остог'ожнее! – она сделала паузу, судя по шороху, растирая ушибленное место, а затем прошептала: – Володя говог'ит, кого-то не хватает. Надобно сделать пег'екличку. Ну как обыкновенно. Снежный ком, поняла? «Здесь Володя, Настя, Маг'ишка, пег'едай дальше».

– Но мы же и так постоянно…

– Пг'осто скажи это!

Маришка поджала губы. Но без лишних препирательств сделала, как было велено.

В темноте зашелестели испуганные голоса. Один за другим, как падающие кости домино: «Здесь Володя, Настя, Маришка и Серый. Передай дальше… Маришка, Серый и Рита. Передай дальше… И Александр… И Андрей… Саяра… Варвара…»

Когда смолк последний, повисла пауза.

И в возникшей тишине эхо шагов раздавалось оглушительно близко.

Конечно, одного не хватало.

И было ли удивительным, кого именно?

Нет.

Маришка обречённо прикрыла глаза.

«Проклятье…»

Из записей Маришки Ковальчик

Четырьмя годами ранее

Из дневниковых записей Маришки Ковальчик

«9 февраля

Ума не приложу, что надобно тут писать. Анна Леопольдовна – наша учительница грамматики – говорит: всем нам непременно следует пробовать вести записи. Оставить свой след в истории, послание. Вот они мы, жили здесь тогда-то, на этих самых землях и говорили на том языке, на каком говорим.

Я думаю, это глупости. Будто кто-то там через сотню лет станет читать то, что сюда понапишу.

Я долго откладывала. Но сегодня – сегодня мой день рождения. И я решилась. Собственно, потому-то я и решилась. Новый год – новая жизнь. Всё с чистого листа, ну прямо как этот, на котором пишу.

Мне исполнилось двенадцать. И нас сегодня ведут в город – на ярмарку. Не потому, что мне исполнилось двенадцать, разумеется – всем плевать глубоко. Просто мы вели себя сносно, а в городе ярмарка. Вот и всё.

Она началась неделю назад, а позавчера Варварин брат – он, кстати, в нынешнем году, слава Всевышним, уходит – раздобыл «Ирбитский ярмарочный листок». Это вроде газеты, просто печатается только в дни ярмарки. Оттуда мы узнали, что в этом году к нам прибудут заморские! Привезут жемчуга и шелка – да такие, каких мы и в глаза не видывали, даже на господарочках из попечителей.

Я толком и не успела прочитать объявления – Варвара выдрала газетёнку у меня из рук. Варвара – дрянь. Я её ненавижу, она мой самый главный враг. Не считая, конечно…

Мы вернулись с ярмарки.

Уф, ну теперь-то

Теперь я знаю, о чём могу написать. Со мной случилось… Я подробно всё тут напишу. Но мне сложно дума

Помимо прочего – мне удалось увидать театр! Правда, только через решетку полицейского дилижанса, но о том позже. Настоящий крепостной театр – вот что главное! Не какие-то там шуты-оборванцы. Говорят, играла сама Дуня Чекунова, но её я не увидала… А ещё я сделала кое-что очень-очень плохое. Мне так стыдно, что не могу ни сидеть, ни стоять. Всё тело огнём горит… Мысли путаются!

Ладно, надобно, наверное, начать с самого начала.

На улице был собачий холод. Вокруг всё белым-бело, даже и не угадаешь, что под сугробами уродливая разбитая дорога – я её ненавижу, потому что по ней водят каторжников и неверных. Хуже этого зрелища только казни. Нас постоянно посылают смотреть на казни, никак не возьму в толк почему?

Зиму я вообще-то очень люблю, но больше по душе глядеть на неё из окна. Приютский тулуп мне не по размеру, сильно жмёт в груди и плечах. Он короче, чем нужно, и когда ветер особо свирепствует и задирает юбку, мороз жжёт ноги сквозь чулки. Ужасно неприятно, а коли долго гуляю, становится даже больно.

Холодно мне было там до одури. Но предстоящая ярмарка заставляла обо всём позабыть. Когда нас выстроили у ворот, я потуже затянула платок на голове, так что он принялся кусать уши. И стала воображать, что сейчас не иначе как лето. Где-то я там слыхала, что такое может помочь. Но, честно говоря, это не сработало.

Только вывели нас за забор, и Володя принялся донимать меня. Нас много, учителю за всеми не уследить, вот он, гадина, и осмелел. Володя постоянно меня обижает. Я не нравлюсь ему, потому что не пляшу под его дудку. А он не нравится мне, потому что цыган, а все цыгане – неверные, воры, обманщики и душегубы!

Мы вышли за ворота, и он стал дёргать меня за тулуп и выкликать обзывательства – негромко, чтоб не привлекать внимания учителя. Но свора его всё прекрасно слышала. «Маришка – лгунишка! Маришка – воришка! Поди, чагой-то опять свиснешь?» Он всегда-всегда меня обзывает. Володя – мой главный враг.

Я почти залепила ему по уху, но он изловчился и столкнул меня в сугроб. Все тут уж начали гоготать. А мне было не до смеха. Юбка промокла, почти сразу захотелось в нужник. А о том нечего было и мечтать, ежели я не хочу куковать одна в приюте, покуда все не вернутся. Я попыталась снова его ударить. А он опять увернулся! Володя – вертлявый цыганский ублюдок. Но я всё равно затем его стукнула. А после и он меня. Теперь на руке большой чёрный синяк. В общем, на ярмарку я пришла вся зарёванная.

«Гляди не попадись, баламошка», – толкнул Володя меня напоследок, и я пропахала носом сугроб. Я бы разрыдалась, наверное, пуще прежнего, но, когда подняла голову, увидала самое чудесное зрелище на всём белом свете.

Ах, что это была за ярмарка! Слёзы высохли вмиг.

Обыкновенно отводится нам на всё про всё два часа. Встречаемся у зелёного фонаря на углу улицы. Кто не успел, того потом хорошенько отлупят, так что все всегда успевали. Ни у кого нет никаких при себе денег. Кроме тех, ну вроде Варвары, кого иногда навещают родные. Мы попросту слоняемся меж прилавков и шатров и таращимся по сторонам. Но нам и без денег всегда есть чем заняться.

Ярмарка просто-таки гудела. Играли гармони и балалайки, свистели глиняные птички-свистульки. Вокруг все галдели – на нашенском и заморском. Одежды мелькали такие красивые! Я такого и не видывала никогда… Верно писали в «Листке» – нынешняя ярмарка была особенная. Повсюду пестрели шатры, у деревянных балаганов расставили прилавки да застелили их узорчатыми скатертями. А уж что было на них! Там будто смешались все стороны света. Пахло специями и табаком, свежей выпечкой и розовой водой, рыбой и мясом… Всевышние, да как такое и описать?! Почто я тут так распинаюсь? Ежели мне всё и не пересказать толком…

В общем, так: я будто заснула и ходила в самом дивном сне.

Каждый год я первым делом отыскиваю балаганчик с ириями. На прошлой ярмарке все два часа я только на них и глазела. Не могу объяснить отчего, но меня так и тянет к этим маленьким, упрятанным в деревянные коробки жизнёнкам. Никогда не устану ими любоваться. Когда я вырасту и стану богатой, как матушка – она у меня очень знатных кровей! – я обязательно куплю себе такой ирий. Поставлю в спальню и буду играть малюсенькими фигурками дни напролёт.

Ирии – что игрушечный театр. Такие коробкú с одной прозрачной, стеклянной боковиной. С окошком то бишь. В него заглянешь, а там… целая сказка. Внутри к задней стенке приделана картинка лубочная. Там красивые дома, фонари нарисованы, а иногда убранство какого богатого дома или магазина. Такие мне нравятся больше всего. А есть даже такие, что изображают капище, идолов. А есть такие, где виселица или костёр… А перед картинкой по всему дну расставлены расписные фигурки. Где – игрушечные телеги и лошади, торговки и полицейские; где – дети, собаки, ленточная карусель; а где – тянущие за собою крошечное судёнышко бурлаки. А бывают и революционеры, идущие на виселицу, склонив головы. Как кукольный домик, только у ирия ещё и ручка сбоку имеется. Заводишь механизм, и всё как начнёт двигаться, крутиться! Заскачут лошади, пекарь станет вынимать хлеб из печи, дети – бегать, карусели – кружиться, палачи…

В этот раз я тоже долго на ирии глазела. Покуда толпа не оттеснила меня к следующему прилавку. Так всё это обидно, но… Мне, наверное, никогда не купить их. Ирии – это дорого. Это только для богатеев. Не для приютских щенков, как нас все тут называют. Всё там – только для богатеев. А зачем оно им? Зачем им так много всего?

Значится, как и частенько до этого бывало на ярмарках, в какой-то миг в груди у меня начало всё щемить. И скручиваться…

Повсюду кипела торговля. Купцы заворачивали свой товар в бумагу побелевшими от мороза пальцами. Улыбались и отдавали покупателям. Поглядишь по сторонам – а все что-то да покупают. Каждый при средствах, каждый приобретёт что понравится … Калачи, игрушки, ленты, платки… Повсюду рядом со стражниками важным шагом выступают дети богатеев, столичных тузов, северных промышленников, фабрикантов, водочных царей… Их круглолицые, холёные, молочные отпрыски, кто мои погодки, а кто даже младше, тыкают пальцем то в один прилавок, то в другой. Куснут разочек пирог с повидлом, скривят рожу, да на землю бросят. А мне до них и не добраться, хотя так слюнки и текут. Я стою посреди толпы, опустись наземь – затопчут. Они и так все толкаются, толкаются со всех сторон. И повидло так и вытекает на покоричневевший снег. И прилипает к подошвам.

Мой тулуп заштопанный и не по годам короткий. Дырявый платок на голове. И погрызенные молью валенки. В кармане у меня ни монетки. И я помню, что смотрела на втоптанный в снег пирог с повидлом и думала о том, что, ежели бы можно было умереть, чтобы заново родиться в богатой семье, я бы, не раздумывая, бросилась под расписной вагончик ближайшей «павлинки» – это такие ходячие паровые магазинчики на четырёх железных лапах. Ступит такая на тебя, и тут уж, здрасьте, – хребет точно переломит. Но Всевышние и Единый Бог не прощают самоубивцев. Да и смерть – просто смерть. Никто не рождается потом снова, умер – значит, насовсем. Нам волхвы рассказывали. Так что я просто стояла и смотрела. Терпела тычки и брезгливые взгляды. А в груди всё что-то скручивалось и скручивалось, тянуло, болело. Пробиралось наверх, стискивало горло. И хотелось реветь. Реветь. Реветь!

Я ненавижу богатеев. Я бы их всех удавила.

Только думать так нельзя. Правь им не просто так все богатства пожаловала. Они здесь по воле нашего Пантеона. И Единого Бога. Они их наместники. Но разве они то заслуживают?

Но я…

В конце концов я пошла дальше. Получая от всех кому не лень локтем в затылок, в спину коленом. Когда проходила мимо торговца глиняными свистульками, углядела маленькую голубую горлицу. Среди пёстрых павлинов, петушков, белочек да медведей казалась она какой-то неказистой. Стояла особняком – малёхонькая, что мой мизинец, – на самом краю прилавка. Вот-вот какой господин смахнёт рукавом, да и не заметит. А она упадет, вдребезги разлетится, а торговец её даже и не хватится.

Горлица глядела на меня чёрными глазками-точками. И я вдруг подумала, помнится, как могла бы играть с нею. В приюте никаких тебе игрушек. Самодельные куколки из соломы и тряпок – то ещё сокровище, не у всех есть. А была б у меня горлица, уж как бы я в неё засвистела! И она бы летала, по-настоящему летала в моей руке. Плавно и ладно, как Царевна-лебедь.

Варвара бы раскраснелась от зависти, начал бы торговаться Володя – непременно хотел бы заполучить себе мою горлицу. Но я б уж никому её не отдала. Никогда.

Я не воровка! Но… Руки мои сами потянулись к свистульке… Ведь что? Кому она там нужна? Богатейским отпрыскам? Они поломают её! Она совсем обыкновенная. Такую холить не будут. И сегодня мой день рождения! Матушка, будь она рядом, мне обязательно её бы купила. Вот так. Да и вокруг народу было тьма-тьмущая.

Торговец показывал молодой господарочке драгоценности. Мальчишки сновали туда-сюда вдоль прилавка. Женщины и мужчины вертели фигурки в руках, разглядывая их придирчиво. Торговец и сам не знал куда смотреть. Едва успевал всем улыбнуться да что-то заискивающе сказать.

Я взяла горлицу – якобы чтоб просто на неё поглазеть поближе. Нахмурила брови, внимательно со всех сторон рассмотрела. Потом потихоньку опустила руку, будто собираюсь поставить обратно. На деле же, миновав прилавок, мои пальцы спрятали свистульку в глубоком кармане тулупа. Никто и не взглянул в мою сторону. Вот так! Здорово! Вот только я повернулась было, чтоб поскорее оттуда убраться, как чьи-то пальцы вцепились в локоть.

«Ты чего же… Её умыкнула?»

Я прям там так чуть и не померла.

Всевышние, господарочка сразу ведь потащит меня к полицейскому! У меня на лбу написано – «приютская». Взрослые нас не жалуют. Не будут и разбираться… От ужаса у меня мигом скрутило живот, конечно. Но я всё равно попыталась сделать самый несчастный и пристыженный вид. Попутно соображая, правда, какими бы путями удрать.

Но передо мной стояла вовсе никакая не господарочка. Всего-то навсего девчонка моих же примерно лет. Ну, правда, такая… из богачих. И престранная! Глазищи будто стеклянные, словно она и не в себе вовсе.

Я оглядела богачиху с головы до ног. Шубка у неё была бурая, блестящая, платок красный, вышитый цветами и птицами. А коса… Коса длинная и светло-русая, перевязанная алой ленточкой.

Мои волосы, по счастью, надёжно были упрятаны под платком. Коротко стриженные, будто у ученика волхвов. А ведь я совсем недавно так была счастлива, что уже вышла из возраста, когда бреют наголо. На голове хоть что-то имеется, больше не шляпная болванка. Но там-то, стоя перед богачихой, кем-кем, а счастливицей я уж себя не ощущала.

«Не твоего ума дело!» – сказала я и дёрнулась к толпе. Но девчонкины пальцы как приросли к моему локтю.

«Положь на место», – велела богачиха.

Негромко и певуче.

Смешно. Я вывернулась из её пальцев, и только тогда заметила, что вторая рука девчонки нырнула прямо в мой карман! Неспешно, как-то даже лениво она вытащила оттуда свистульку-горлицу. Мою горлицу. От медлительности её движений, от невозмутимости я прямо опешила! Оттого не сразу воспротивилась!

Но в себя пришла быстро. Размахнулась и ударила её в живот. И как в тот момент сделалось мне хорошо… её лицо кривилось так же медленно, как раскалывается лёд на реке. Вершок за вершком, как трещины ползут по сморози, схватывалось её лицо болезненной гримасой. Помню, прямо у меня на глазах переставало быть оно холёным да красивеньким. Богачиха стала походить на обыкновенную девчонку. Как все, как я.

Ей было больно, а мне приятно. И хотелось наподдать ещё. За каждый вершок косы, за каждую птичку на красном платке, за каждую шерстинку шубки. За каждую игрушку и безделицу, что ненужными пылятся в её спаленке. О, у неё наверняка есть своя спаленка!

Подхватив выпавшую из белых пальчиков птичку, я уже готова была сделать ноги, но богачиха снова бросилась ко мне! Я попыталась оттолкнуть, но девчонка уже сжимала перештопанный рукав тулупа. Перепалка наша привлекла внимание покупателей. А затем и торговца. И с воплем «Воровки!» он полез через прилавок.

Сунув свистульку в карман, я бросилась наутёк. Богачиха, не успевшая отцепиться, споткнулась, едва не воткнувшись в сугроб носом.

Ха!

И пришлось ей бежать вместе со мной, потому что, дура такая, никак не ослабляла хватку. Она силилась остановить меня, но снова и снова едва не падала – а я-то уж сдаваться не собиралась. Рукав мой трещал по швам.

«Дура, он и на тебя думает! – кажется, крикнула я ей что-то такое. – Тебе пальцы лишние?»

Разумеется, поймай нас, уж богачихе точно никто ничего отрубать бы не стал. Что до меня – я не была так уверена, а оттого бежала так быстро, как только могла.

Как бы то ни было, но девчонка вдруг бросила попытки меня остановить. Она спотыкалась рядом, впрочем, так и не выпустив моей руки. Она задыхалась.

Мы забежали за серый холщовый шатёр, вокруг которого скопилось особенно много народу. Остановились перевести дыхание, и, воспользовавшись случаем, я сорвала с головы богачихи платок.

«Отдай…» – всхлипнула та. Ой и протяжно так, жалобно. Но, видать, бег всё же немного растормошил её, ведь в следующий миг она в отместку потянула за мой. Он свалился на ворот…

Помню ледяной ветер, ударивший в затылок. Девчонка вытаращилась на мою голову так, что казалось, вот-вот глаза вывалятся. Какая же дрянь! Мне было так стыдно. И обидно.

«Та на кой он мне сдался, – я швырнула ей красный платок. Тот был такой ласковый на ощупь… как какой-нибудь шёлк. И мне совсем не хотелось с ним расставаться, по правде. – Ты в нём заметна, дура!»

«Никто не стал бы на меня думать».

«Чаго ж тогда удирала?»

Я поспешила замотать голову, спрятаться не столько от ветра, сколько от её взгляда. Такого жалостливого, мерзкого. Гадина. Да, я стриженая. Да, похожа на мальчишку. Пускай я оборванка. Но хотя бы не крыса!

«Тебя стало жаль», – вот что сказала мне богачиха.

Гадина.

Беззлобно сказала, но меня так разозлил этот приторно-ласковый голос!

«Не надобно было стараться!»

«Тебе пальцы лишние?» – она постоянно растягивала слова, говорила неспешно и странно, как… как…

«Ты ведь сама меня подставила!» – сказала я.

«Это не так. Я лишь хотела, чтобы ты положила её на место».

«А какое твоё собачье дело?..»

«Но я же всё видела… – сказала она. – Ежели я б смолчала, чем была б лучше тебя? А ты… Что-то надо – купи».

А коли мне не на что?! Она такая глупая, эта богачиха!

«Значится, тебе это не нужно», – вот что она мне ответила. Ага. А коли кому есть не на что, что ж, им тоже не нужно? Ну правда ведь. Что за глупости? Она помолчала, разглядывая меня без какого-либо выражения на лице. А затем её брови поползли вверх. Медленно. Очень-преочень медленно. И она проговорила насмешливо и снисходительно:

«А свистушку ты, что же, есть будешь?»

Она прямо-таки светилась, как какая-то блаженная. Наверняка до ужаса гордилась своей правильностью. Мне так захотелось отлупить её. Оттаскать за косу, на худой конец просто плюнуть в лицо. Но я не стала. Было в ней всё совсем-совсем странное! Чересчур огромные глазищи, вид весь какой-то рассеянный.

Она казалась мне полоумной.

«Пойдём, надобно вернуть её», – сказала мне она.

Я вылупилась на богачиху, чуть не расхохотавшись.

«Коли я хотела бы вернуть, стала бы убегать?»

Богачиха снова взяла меня тогда за руку. Ух и хватка была у неё!

«Всевышние, ты в своем уме? Не стану я возвращаться. Он кликнет полицию, мне рубанут пальцы!»

«Мы всё объясним…» – говорит.

Она затем стала меня уверять, будто нас будут слушать и никто не захочет меня проучить. У бедняжки не было мозгов. А может, мысли рождались в её голове так же медленно, как она разговаривала. Или… она просто хотела, чтоб мне досталось? Разозлилась на то, что её ударила? Сладкими речами хотела заманить на лобное место… Или же она и правда была не в себе.

Спорить с нею было бесполезно. Так что я снова попыталась сбежать, затеряться в толпе. Но она таскалась за мной как привязанная. Всё пыталась убедить поступить по её. Твердила монотонно как заведённая. Ну точно одержимая! А глаза-то совсем стеклянные.

«Послушай, у меня день рождения! – не выдержала я. – Это мой мне подарок, никто больше не сделает. Мне нужна эта свистушка. И ни за что я её не верну!»

Мне надоело тратить время. Единственный день ярмарки превратился в сущий кошмар. Уж не знаю, где была её родня и почему полоумная богачиха прилипла ко мне как банный лист… Но я потеряла всякое терпение, и всё, чего мне хотелось, чтоб она просто исчезла. Мне показалось, что в пустых глазах девчонки что-то мелькнуло. Что-то… как бы сказать-то? Живое.

«Тебе никто не пожаловал ничего? Но отчего же?» – Ух, она так, идиотка, удивилась.

«Никому в приюте не дарят подарков», – сказала я.

Мы стояли в той части площади, что в ярмарочные дни звалась «самокатной». Здесь всегда было больше всего народу, и я надеялась, что именно здесь мне удастся наконец улизнуть.

«Так ты сирота?»

Ну и вопрос. Ослица, полоумная ослица.

Я снова попыталась затеряться в толпе. И снова не вышло. Девчонка остановила меня у кукольного вертепа. Здесь было особенно шумно. Тряпичный Петрушка над картонным забором верещал голосом особо неприятным и громким: «А мамка мне и говорит, что ей птички нашептали якобы я заместо заварки дурман-траву кладу! А я ей и говорю, мол, знаете, маменька, кажись, это Вы в чай чаго ложите, ежели с птицами балакаете!» Петрушка визгливо хохотал над своей прибауткой, и ему вторили пахнущие потом и водкой зеваки.

«Да ты погоди. Я могу тебе эту свистушку подарить, хочешь?»

Вот прямо так она мне и сказала. Всевышние! На кой мне её дарить, она уже моя.

«Я дам тебе золотник, отнеси его торговцу, пожалуйста, за свистульку. Сдачу, хочешь, себе забирай».

Я сказала, что не буду я возвращаться. Я теперь-то жалею, что золотник не взяла. Не сообразила чего-то. А так чего ещё купила б себе. Это я, конечно, дура. Ну что уж теперь…

«Ладно, – медленно опять, как и всегда, сказала она, окидывая меня сонным взглядом. – Я сама ему отнесу. А ты… С днём рождения».

Сказала и наконец пошла прочь. Неровной пружинистой и неспешной такой походкой. Как поломанный заводной болванчик. Престранная!

У меня оставалось немногим меньше часа, а я толком и поглазеть ни на что не успела. Но была рада, что полоумная наконец отвязалась. А горлица приятно утяжеляла карман! Да… Счастье моё только долго не продлилось.

То, как в конечном итоге всё разрешилось, придало мне небывалой бравады. На моё несчастье! Окрылённая успехом, я не могла более держать себя в узде.

Я всё ещё стояла на самокатной, когда совсем неподалёку приземлилась «павлинка». Шарнирные лапы так громко скрипнули, что у меня заныли уши. К «павлинке» тут же подскочила всякая мелюзга. Я вытянула шею, разглядывая прилавок, и увидала там… эх, печатные пряники. Я и не припомню, когда последний раз мне приходилось такой есть. Чем не праздничное угощение? Ведь был у меня день рождения! Маменька бы точно такой мне купила! Надо ли говорить, что на этот раз Всевышние от меня отвернулись?

Уже сидя в полицейском дилижансе, я запоздало вспомнила, что к «павлинкам» всегда-всегда приставлен смотрящий. Их чаще других обворовывают – торговец ведь не может покинуть своего места, особенно когда магазинчик на ходу. Какой же дурой я бываю! Прислонившись лбом к решётке, я тихо плакала. В такие минуты мне так хочется, чтобы Всевышние воротили всё назад. Влезть бы в собственную голову и втемяшить: «Не смей! Пряник не стоит пальцев!» Но это как умереть и родиться заново в богатой семье – невозможно. Всё, на что мне оставалось уповать, – попытаться сбежать. За воровство положено отрубать пальцы. По одному за каждую кражу, и не важно, стар ты или мал. В мои теперь двенадцать все пальцы у меня целы. И сидя в дилижансе, я что есть силы прижимала их к губам. Я так боялась, что вернусь в приют без одного. И тут уж начнётся кое-что пострашнее Володькиных обзывательств. Никто не станет смотреть на меня по-прежнему. Не после такого. Не после доказательства моей вины. Клеймо воровки останется со мной навеки. И куда я ни приду, где ни окажусь, все будут знать: я – сброд, я – недостойная, я – преступница. Будто мало того, что приютская!

Я вот что помню… На всю жизнь запомню: дилижанс хрипит и пыхтит, и дым просачивается сквозь решётку и ест глаза. Но я всё равно прижимаюсь к ней и таращусь на улицу в надежде, что додумаюсь, как удрать. Эта картина до сих пор пляшет перед глазами, стоит их закрыть. Я была так напугана…

Когда паровая карета выезжала с площади, перед нами вырос крепостной театр. Я с первого взгляда поняла, что это он! Разборный деревянный балаган, выкрашенный в голубой и белый. Имелись там даже колонны – то ли из картона, то ли из чего такого. На снегу они раскисли и покосились. А подле толпились актёры и актрисы. В богатых костюмах, взбитых париках… Я глядела на них во все глаза. А слёзы всё щипали и щипали щёки.

На улице была холодрыга, а в кузове духота. Там столько набилось народу, что меня сдавили со всех сторон. Разбойники разных мастей – мужчины и женщины, старики и малолетки. Большую часть совсем не заботило, что везут нас на лобное место. Они гоготали и переговаривались, кто беспалый, кто с повязкой на глазу. Жуткие. Сброд! Каким скоро и мне…

Подле меня сидела богато одетая молодая госпожа. Сперва я не замечала её. Слёзы душили меня, я баюкала одной рукой другую. В мыслях пыталась проститься с мизинцем. Я отчего-то решила, что рубить начинают с него. Но в какой-то миг госпожа вдруг взялась за мой платок. Я решила, что надобно сделать вид, будто не замечаю. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. Но тогда господарочка ощутимо потрепала меня за плечо. Пришлось размазать по щекам слёзы и обернуться.

«Тебе сколько лет?» – у неё был мягкий и какой-то весь такой вкрадчивый голос. Как у лисицы.

«Оди… двенадцать», – сказала.

Лучше бы я промолчала, но нас годами учили относиться к богатым взрослым с почтением. Слова вылетели изо рта прежде, чем я смогла подавить в себе желание услужить. Я дура. Она ведь была не просто красивой знатной госпожой. Она была преступницей…

«Малышка, – она мурлыкала будто кошка. – И за что тебя?»

Я тут же всё ей выложила! Зачем? Почём мне знать? Так уж нас научили – уважать старших! Всё рассказала… И о смотрящем «павлинки», и о печатном прянике. И о полицейском, что был неподалёку в миг, когда меня схватили. Я говорила и наверняка краснела.

«Как ненаблюдательно с твоей стороны, – прищёлкнула госпожа языком. – Пока не научишься наблюдать, и не думай лезть в воровскую науку».

Науку! Ещё чего. Уж воровство точно не наука.

А я, слепая, только тогда заметила, что и руки, и ноги её скованы механическими цепями! Я потом огляделась по сторонам. Меня преочень заинтересовали чужие руки и ноги. Оказалось, в цепи были закованы многие! Мне тогда стало так страшно, что и меня… Я чуть не разрыдалась снова. Вернее, разрыдалась бы, ежели б господарочка мне вдруг не сказала:

«Хочешь выбраться отсюда?»

Разумеется, я хотела! Ещё как хотела! Больше всего на свете. И было мне уже наплевать, отчего на её руках есть кандалы, отчего она прицепилась ко мне.

«Если окажешь мне услугу, то и я окажу тебе», – прямо вот так мне и сказала.

«Какую услугу?» – сразу спросила я.

Не понравилось мне то её предложение. И вместе с тем…

Когда госпожа подалась вперёд, ко мне, я учуяла миндальный запах молочного мыла. Оно точно было из этого знаменитого «Товарищества Арно и Ко». Мне всегда ужасно хотелось такое себе, но я… я-то всё, что могла себе позволить, – ошиваться у расписных дверей магазина. Ждать пока кто-то зайдёт или выйдет. И нюхать да нюхать. А она там… прямо покупки делала!

«Ты должна кое-что забрать у меня. И кое-кому передать».

«Что забрать?»

«О, сущий пустяк! Склянку с лекарством, она очень нужна моему дядюшке. Он так сильно болен… Нуждается в нём прямо сегодня… А я вот, совсем некстати вынуждена тут задержаться…»

Больной дядюшка… Ха! Я не тупица. Наверное, на моём лице отразилось сомнение, потому что госпожа вдруг прямо взмолилась: «Прошу тебя, девочка! Он умирает! Разве стала б я рисковать, пытаясь вытащить тебя отсюда, ежели это не было б к спеху?»

Я не знала, что и думать. И она, видать, это заметила. Сказала мне:

«Послушай, и я ведь тебя впервые вижу! Мне тоже непросто тебе довериться. Но он умрёт, понимаешь? Я… я готова пойти на риск».

Надо сказать ведь, что господарочка была прилично и очень премодно одета. У неё было красивое лицо с тёмными глазами, длинные пальцы и волнистые волосы. От неё приятно пахло. И цепи… Цепи были единственным, что меня удерживало от того, чтоб с привычной покорностью броситься в ноги, готовясь услужить. Словно она одна из наших попечителей.

Но с другой стороны, она как-то ведь оказалась в дилижансе. В цепи закованная. Но вообще-то… я-то ведь сидела там же, рядом с ней. Да и в конце концов, у разбойников может быть семья, отчего же нет? Даже у них. Мне неприятно об этом думать, если честно. Потому что, выходит, я хуже преступников. У меня-то вот нет даже какого-нибудь больного дядюшки. И вообще никого нет. Но у красивой госпожи, разумеется, такие люди имеются. Её родня. Семья! Гадство.

Я-то ничего вообще-то не теряла. В конце концов, что плохого? И выберусь, и доброе дело сделаю… Или не доброе. Да какая разница.

Я согласилась. Конечно, чего бы не согласиться? Мне пальцы не лишние. Господарочка попросила меня незаметно «кое-что» вытащить из кармана её беличьей шубки. То был мелкий флакон. Я не стала его там разглядывать и быстро сунула к себе – прямо к горлице.

«Я должна была передать его двоюродному брату. Мы договорились встретиться на самокатной, у вертепа с Петрушкой. Видела, где это?»

Разумеется, я видела!

Вот как-то так я и оказалась на свободе. Ух, ну и повезло же мне. Господарочка оказалась та ещё затейница! Это было даже смешно. Она вдруг как заверещала, как бросилась лупить прикорнувшего рядом наклюкавшегося мужика. Тот стал колошматить её в ответ, но тут встрепенулись и остальные. Кто полез разнимать, а кто был охотник до потасовок… Из-за шумной драки дилижанс остановился. Полицейский выскочил из кабины и открыл нашу дверь, чтобы прекратить безобразие.

Арестованные, не закованные в цепи, тут же попытались сбежать, но он сразу стал палить по ним из револьвера! И тогда началась неразбериха пуще прежнего. Кровавая юшка брызгами, визги! Ежели б не госпожа, я бы тоже верещала как резаная. Но пока полицейские пытались угомонить преступников, она сумела вытолкать меня в приоткрытую дверь.

Я больно ударилась о землю коленями, но быстро подобралась и бросилась наутёк. Надо сказать, что никто меня и не преследовал. Ежели полицейские что и заметили, видно, посчитали, что я не стою их усилий.

Я бежала до ярмарочной площади, оглядываясь на каждом шагу. Оттого пару раз чуть не влетела в фонарные столбы. До сих пор не могу поверить своему везению… Я остановилась у крепостного театра, чтобы отдышаться, когда услышала бой курантов на часовой башне.

Был полдень. Время общего сбора.

Помнится, я прямо так и умерла на месте. Дело в том, что… Когда тебя секут, то сначала ты слышишь, как учительская розга с мокрым шлепком падает на кожу. И лишь потом чувствуешь, как кожа лопается. Эта боль… Это похоже на то, как обжечься. Всё горит огнём… Всего обыкновенно десять-пятнадцать ударов, но того достаточно, чтобы прокусить до крови язык или губу. Или обмочиться – ежели ты так провинился, что вместо розог учитель орудует хлыстом. И ты стоишь у позорного столба в одних подштанниках, а все вокруг смотрят, и смотрят… Наказания назначали за любую провинность: дерзость, невыученный урок, опоздание…

Господарочка из дилижанса сказала, что её дядюшка умирает… И склянка будто жгла меня сквозь карман. Но вертеп с Петрушкой был так далеко! Её дядюшка… Она ведь наврала мне, я думаю. Но всё равно…

Что, ежели нет? Мне было так сложно решиться…

Как в тумане помню, что, не дослушав часовой бой, я сорвалась с места. Понеслась так быстро, что не получалось дышать. Ненавижу я часовой бой. Звук этот никогда не предвещает ничего хорошего. Так знаменуется конец. Прогулок, обеда, сна.

К моему счастью, никто ещё не ушёл. Все уже стояли по парам, но господин учитель ещё только пересчитывал нас. От него я получила крепкий подзатыльник. Но и только.

Я успела.

А склянка так до сих пор и лежит в моём тулупе. Мне стыдно. Очень сильно. Не могу ни сидеть, ни лежать. Руки дрожат, ноги дрожат. Она ведь мне наврала? Или… я убила его?»

«10 февраля

Володя отобрал у меня мою горлицу. Я, дура, не смогла утерпеть и похвасталась ею за завтраком. Сказала, что это подарок от матушки. А днём Володя вырвал её у меня во дворе. Я учила её летать.

Он сказал, что взял на время, поиграть, чтобы я и не думала реветь. А вечером, когда я попросила её назад, сказал, что случайно расколотил её. Скотина! Скотина!

Скотина!

Надеюсь, кто-нибудь когда-нибудь и его расколотит. Грязный цыганский выродок! Ненавижу… Я весь день проревела. И даже сейчас ещё. Не могу успокоиться. Никак не получается. Мне пришлось отойти в нужник, иначе стукачи доложат учителю, и он накажет меня за припадок. Но я никак не могу перестать. Мне так больно!»

«11 февраля

Сегодня я в первый раз вытащила из тулупа склянку с лекарством. Оказалось, на ней есть махонькая бирка с карандашной подписью. Там написано «Поцелуй Императрицы». По мне, так престранное название для лекарства. Но не значит ли это, что господарочка всё-таки наврала? И всё равно мне всё ещё ужасно стыдно. Она всё-таки помогла мне. Да как помогла! Все пальцы целёхонькие! А я поступила как последняя крыса. Гадина.

А что, если она не наврала? Что, если её дядюшка… Какой кошмар.

Я – гадина.

Ещё сегодня утром Володю пороли. Стукачи нашли его тайник с табачными крошками. Я сначала было даже обрадовалась, честно скажу. Думала, пускай это будет его наказание за то, что разбил мою горлицу. И до третьего удара я глядела на его пепельное лицо, чувствуя, как всё внутри трепещет. Я торжествовала. Но потом… Порка – это…

В общем, на самом-то деле… даже врагу не пожелаешь. Володя молчал. Он всегда молчит, когда его секут. Ума не приложу, как ему удаётся. Я верещу, будто поросёнок. Надеюсь, когда-нибудь я тоже смогу терпеть это молча. Вся спина у него блестела от крови. А борозды от хлыста казались чёрными. Мальчиков хлыстом секут чаще, чем розгами. А девочек наоборот.

Последний удар пришёлся ему на шею, и кончик хлыста задел щёку. Теперь Володе долго ходить с закрученной полосой на лице. Он с ней ещё больше похож на цыгана.

Всё равно он ублюдок…»

«14 февраля

Моя склянка пропала. Её нет ни в тулупе, ни в наволочке. Нигде! Её украли. Украли! Но я никому про неё не рассказывала. Не показывала даже. Это кто-то из девочек. Кто-то увидел, как я её разглядываю, не иначе. Но ведь я вынимала её всего пару раз!

Ненавижу их всех. Вдруг кто доложит господину учителю? А вдруг это лекарство или не лекарство предорогущее? Тогда мне точно отрубят палец! Дерьмо!»

«15 февраля

Сегодня к нам приходил господин доктор. Заглядывал всем в горло и в уши. Осматривал руки и ноги. Ума не приложу, что он пытался обнаружить… Но вчера вечером стало очень плохо Варваре. Она упала в обморок прямо за ужином и по слухам, до сих пор не очнулась. С утра её отвезли в госпиталь.

Учитель боится, как бы это не оказалось какой эпидемией. Надеюсь, что нет. А Варвару мне совсем не жалко. Она дрянь, так пусть хоть издохнет – мне вообще нет до того дела!»

«20 февраля

Володя полная скотина. Перед классами он бросил мои тетради в снег. Те вымокли, и страницы теперь ни на что не годны. Ни читать, ни писать на них теперь невозможно. Учитель наказал меня, и все занятия я простояла за партой вместо того, чтобы сидеть на скамье…»

«7 марта

Володина свора стащила мой дневник. Потом отдали, но теперь все смеются. А Володя обещал отлупить за то, как я его обзывала. И рассказать учителю про лекарство. А я так его и не нашла… Думаю, это последнее, что я напишу здесь. Вести записи в приюте опасно».

«27 октября

Я всё же вернулась к записям. Уже скоро год минует, как я начала их. Столько страниц исписала про ярмарку… Зачем?

Вообще, всё дело в том, что кое-что случилось сегодня. И ежели б не записи, наверное, я б ни в жизнь и не разобралась, что к чему. Всё же права была Анна Леопольдовна. Есть в этом всём что-то полезное. Хотя и опасного тоже предостаточно. Уж в приюте точно.

За завтраком было всё как всегда. Бобовая каша и иван-чай. Володя плевался в меня комочками, и за то его оттаскали за уши. А ещё за завтраком я кое-что услыхала:

«Слышали, сегодня новенького привезут?» – шушукались Варварины подружки.

Я сразу навострила уши. В последние годы новенькие у нас появлялись нечасто. Думается мне, дело в том, что приют наш забит до отказа – ни одного свободного местечка. Слишком много малышей, а выпускник в этом году всего один.

«Взрослого?» – спросил Володя.

Конечно-конечно. Ему ведь взрослого придётся обхаживать. А коли мелюзга – можно просто отлупить, чтоб слушался.

«Не ведаю», – отозвалась Саяра. Каково же было моё удивление, когда на первом уроке нам представили не новенького… а новенькую. Девочку, может, ровесницу, а может, чуть старше. Хорошенькую, несмотря на то что уже коротко остриженную, в форменном коричневом платье… Долго-долго я не могла понять, отчего она так странно на меня глядит. И отчего сама она кажется мне смутно знакомой.

Когда кончились занятия, новенькая приютская подошла ко мне и сказала:

«Я… я Настя, – и протянула мне руку. – Я… где-то видала тебя, вот только никак не пг'ипомню…»

Я тоже всё не могла припомнить… её глаза… казались мне какими-то хорошо знакомыми. И эта её странная «р»… Теперь-то я понимаю. И всё благодаря записям. Подумать только, в приютском платье, стриженная под мальчишку, она была вовсе на себя не похожая. Взгляд обыкновенный, говорит живенько. И всё-таки я сумела разглядеть в ней полоумную богачиху с ярмарки. Смешно.

Я рада, что она здесь. Я рада, что она… никакая больше не богачиха. Обыкновенная нищенка приютская. Как я.

И косы при ней больше нет.

Как же славно!»

Крысы

– На кой вам понадобилось тащить её с собой?!

– Тащить?! – в темноте Маришка близоруко щурила глаза. – А не ты ли сам говорил, что…

– Да завалите же!

Ковальчик резко обернулась на голос, уже открывая рот, полный запретных словечек, чтобы послать Александра куда подальше… Но повисшее молчание наконец отрезвило её.

Они были не одни.

И Маришка была готова продать Нечестивым душу, лишь бы обладателем туфель с металлическими набойками, что выдавали себя остротой стука, было умертвие, упырь или какая угодно иная нечисть.

«Кто угодно, – мысленно молила она. – Только не учитель, пожалуйста, только не учитель!»

А перед глазами уже стоял – совершенно не к месту – старый приютский сарай. И Настино ручное зеркальце, прихваченное из теткиного дома, свечи, мизинец, проколотый швейной иглой… И пальцы, сцепленные в замок на груди. И мольба, беззвучно слетавшая с губ: «Только бы не учитель, пожалуйста, только не учитель!»

Всё это уже было. Было. Великое множество раз.

И в один из таких, к примеру, там, в тёмном сарае – где свеж ещё был запах задутых свечей – вжавшихся в угол девчонок обнаружил именно Яков.

Такое лучше бы и не вспоминать никогда.

Они гадали на женихов в ночь новолуния, в странно бесснежный и промозглый январь. Их было четверо: две старшие – Марья и Лукерья, и две тогда ещё младшегодки – Настя и Маришка.

Их отлупили. Сильно, иначе и не бывало. Сначала прямо там, в сарае. Лошадиный кнут с десяток раз прошёлся по тощим девчачьим ладошкам. Но то было только началом.

Порки на манер казней приходились всегда на раннее утро. До завтрака и до занятий. На них собирали весь приютский выводок: от малышей – вчерашних беспризорников до выпускников. Приглашали и кого-то из совета попечителей. А ещё весь преподавательский состав, конечно. И всех прислужников… Даже сторожа, вечно охочего до бутылки. Это был ведь целый ритуал.

Особым движением учитель срывал с осуждённых сорочки. Особым узлом привязывал к позорному столбу. Особым жестом обмакивал в котомке с ледяной водой розги.

И хоть лупили их тогда уже с одинаковой силой – младшим воспитанницам приходилось далеко не так худо. Ведь их тела ещё не успели поменяться, «опошлиться». И оголённые груди ещё удавалось спрятать за тонким Позорным столбом. И старшие мальчишки не улюлюкали им вслед ещё с добрых полгода. И пьяница-сторож не отпускал про них сальных шуток. И совет попечителей на них не косился, ежели им приходилось посещать приют по делам…

Звук шагов, только сделавшись совсем громким, оглушительным, сумел вырвать Маришку из непрошеных воспоминаний. Пришлось сморгнуть наваждение, вновь обнаружить себя в кромешной темени.

Маришка не боялась темноты. Просто она, пожалуй, её ненавидела…

Ступени скрипнули совсем близко, и Настя, стоявшая в четверти аршина от галереи, отступила назад. Каблук её вонзился в ногу Ковальчик, и у той перед глазами вспыхнули белые пятна. Стиснув зубы, Маришка вцепилась в Настино плечо, пытаясь её отпихнуть.

– Да прекратите же! – едва слышно прошипел Володя.

И воспитанницы, опомнившись, замерли.

Стоило возне их стихнуть, как стало ясно: с лестницы не доносится больше ни звука.

«Дерьмо-дерьмо-дерьмо!»

У Маришки над губой выступил пот.

Арка, скрывающая сирот, была к лестничному пролёту совсем близко. Благодаря изгибу галереи был хороший обзор. И глаза Маришки – всех их наверняка – беспокойно бегали по нему. Да что толку? Площадка, что в тот миг, что мигом ранее, оставалась пустой.

«Там никого нет. Никого, пустота». – Ковальчик теребила подол форменного платья.

Грубая шерсть колола пальцы. Тишина. Ни звука, ни шороха.

«Выжидают? – думала Маришка. – Почто же?»

Настя снова заёрзала рядом. Мимолётное, нечаянное прикосновение её ледяной руки едва не заставило Ковальчик дёрнуться. Настя вечно была такая – словно шило в зад воткнули. И чем сильнее она тревожилась, тем хуже удавалось ей быть неподвижной.

«Прекрати», – едва не зашипела Маришка, когда плечо подружки мазнуло по её собственному. Но глаза в тот миг уловили наконец кое-что впереди. И Настя была позабыта.

Темнота на лестнице шевелилась. Престранное зрелище – вроде возможно различить это движение, а в то же время будто бы и нет. Как едва заметная рябь на спокойной воде.

От темноты отделилась угловатая тень. Она скользнула на свет. И заставила Маришку непроизвольно попятиться, шумно втянуть воздух.

Лунный луч блеснул в кирзовых сапогах, застывших в каких-то тройке шагов от злополучной арки. Настя вцепилась в подружкину руку, и как по команде обе они вжались в стену. Высокая и сутулая фигура стояла теперь в узком прямоугольнике оконного света. И обе воспитанницы в той мгновенно признали смотрителя усадьбы. И хоть темень надёжно обеих их укрывала, ни одна не могла отогнать от себя жуткое осознание: стоит ему сделать хоть шаг в сторону галереи, как его глаза, привыкшие ко мраку, вмиг различат тощие девчачьи фигурки под арочным сводом.

– Неужто вы солгали мне, Терентий, и повсюду попрятали здесь умертвий? – раздался насмешливый голос.

Голос, слишком хорошо всем знакомый.

Маришкины глаза тут же метнулись смотрителю за спину: на перила, на лестницу. А пальцы быстро нашарили выбившуюся прядку. Ковальчик быстро заправила её за ухо.

К смотрителю, вальяжно ступая, поднимался учитель.

– Никак нет-с, господин. В этом доме обитают только… сиротки.

– Все мои подопечные давно в постелях.

– Конечно-с, конечно-с, господин. – Терентий обернулся и отвесил быстрый поклон. – Должно быть-с… А-а-а, должно быть-с, это крысы. Да-да, здесь полно крыс… Изволите-с продолжить осмотр? С грызунами я разберусь позже…

– Изволю, – протянул Яков голосом недовольным, холодным. В лунном свете лицо его светилось нездоровой белизной. – Поторопитесь. Прогулка затянулась.

Смотритель поклонился и резво двинулся к ступеням. Яков Николаевич неспешно последовал за ним, прежде одарив беглым взглядом зияющую черноту арки.

Маришка прикрыла глаза, зачем-то веля себе считать до двадцати. Резкие черты лица, вздёрнутые дуги бровей учителя так и врезались во внутреннюю сторону её век. Глядели на неё с них.

Сироты стояли неподвижно до тех пор, пока один из верхних флигелей целиком не поглотил эхо учительских шагов. И только после тишина вокруг разродилась шорохами и шепотками.

Маришка прерывисто выдохнула, вытирая влажные ладони о подол:

– Нам пора назад, не находишь?

– А Таня? – сдавленно отозвалась Настя.

– Да плевать мне! – Маришка резко повернула голову на звук её голоса. – Я не буду отдуваться за неё. Яков не спит. Нам тут больше нечего делать.

– Меня тоже не г'адует шататься по дому, когда господин учитель поблизости, Маг'ишка. Но… Думаешь, ничего, что мы её бг'осим?

– «Бросим»? Да трусиха наверняка уже давно наверху, десятый сон видит…

– Ага, или провалилась куда-нибудь под пол, – протянул из темноты Володя, заставляя воспитанниц обернуться. – Найдут её, а высекут всех.

– Но ведь мы б услыхали, если… – едко начала Маришка.

Но её никто уже не слушал.

– Александр, зажигай лампу. Хорошо бы опередить Якова.

Маришка и Настя зажмурились, когда жёлтый свет полоснул по глазам. Остальные оказались уж больно близко – обступили девочек плотным кольцом, чтоб подглядеть за учителем, не иначе.

Маришка скрестила на груди руки:

– Каждый сам за себя, – но слова прозвучали не так уверенно, как должны были.

– О, это уж как тебе будет угодно. – Володя засунул руки в карманы штанов. – Валяй. Можешь спрятаться под одеялом, ежели хочешь. Там-то учитель точно тебя не найдёт, – он пакостливо улыбнулся, – хотя как знать…

Маришка поджала губы, чувствуя, как щёки обжигает краска. Но получить розог из-за того, что безмозглая малолетка сбежала…

«Это несправедливо!» – хотелось прошипеть ей.

– Идёмте, – Володя кивнул остальным, – надобно осмотреть соседнее крыло. Думаю, она могла спрятаться там.

Александр передал ему лампу, и сироты без пререканий двинулись за вожаком. Настя тоже дёрнулась было следом, но Маришка ловко вцепилась той в локоть:

– Ты же не думаешь идти с ними?

В ответ та что-то невнятно пролепетала, пряча глаза.

Следуя за остальными, Маришка старалась держаться от них подальше. То и дело она хватала под локоть Настасью, замедляя той шаг. Подружке это явно не нравилось, но она по-прежнему молчала, избегая даже смотреть на Маришку. И на подходе к лестнице, которую Володя и его верная свора благополучно миновали, направляясь в противоположную галерею, Настя не остановилась.

– Ты что это делаешь? – Маришка снова попыталась схватить руку подруги, но промахнулась: та ускорила шаг. – Мы идём спать!

– Без света? – Настя плотнее завернулась в платок. – Вдвоём?

– И что с того?..

– Маг'ишка, мне не кажется, что г'азделяться – хог'ошая ид…

– Смеёшься? – она всё-таки заставила подружку остановиться.

– Пг'ости, но мне пг'авда не хочется плутать здесь в одиночку. В полной темноте! – Настя кинула нервный взгляд на удаляющиеся спины приютских. Вместе с ними отдалялся и тёплый свет лампы. – Лучше дег'жаться всем вместе, ты так не думаешь? Г’аз они г'ешили, что надо найти Таню, пг'идётся её искать.

– Чего? Правда?! – Маришка сжимала и разжимала кулаки. – Предлагаешь плутать здесь с ними? Пока не наткнёмся на Якова? О, как же, это ведь куда лучше! И этим всё и кончится, говорю тебе! – она на мгновение прикрыла глаза, руки вновь дёрнулись к волосам. – Послушай, до комнаты всего ничего! Всё будет в порядке.

– Да ты вокг'уг оглянись! Это же пг'осто дом из стаг'ых бабкиных стг'ашилок!

– Так чего ради было тащиться гулять по нему?! – прошипела Маришка и вдруг замерла. И губы сами собою растянулась в ядовитой усмешке. – Ах, ну как же, ведь Александр…

– Слушай, г'аз так хочешь, – разозлилась Настя, – иди одна! Давай-давай! Пг'оваливай. Как ты вег'но заметила, «до комнаты всего ничего», – передразнила она.

– Да в чём дело? Тебе не пять лет, выпускница!

– Не буду я г'азделяться! – отрезала Настя и решительно двинулась вдоль галерейных перил к арке, укрывшей последнего из приютских. – Это глупо – ходить тут без света! Не хочу пг'овалиться в дыг'у в полу или заплутать!

– Ой-ой, заплутать! Где? В трёх соснах! – крикнула Маришка вслед девочке, и слова её эхом отразились от стен. – Проклятье! – уже тише выругалась она.

Она осталась одна. В темноте. В тишине, что почти не нарушали доносящиеся из глубины крыла далёкие голоса.

Они ушли. Забрали с собой и подругу, и свет. Им… снова нет до неё дела. Всегда не было.

К горлу подступил ком, но девчонка резко его сглотнула.

«Нечего тут! – сказала она себе. – Нечего, хватит!»

В одиночестве крылось мало страшного, Маришка это давно внушила себе. Сколько раз до появления в приюте Насти приходилось ей бывать одной – и не сосчитать.

Маришка была из тех, кого поместили в казённый дом в самом младенчестве. Она не знала, кто её туда принёс. Никогда не видела ни своей маменьки, ни своего папеньки. Ожидалось, что Маришка не доживет и до трёх, ведь «в таком возрасте беспризорные дети мрут будто мухи». И многие – кого она, впрочем, толком уже и не помнила, храня только их образы, мазню в голове – её ровесники, очутившиеся в приюте примерно в одно время с ней… Все они сгинули – большинство от детских болезней да сырости спального барака. Но не Маришка. Ту Всевышние одарили здоровьем покрепче. Да только на том дары и закончились.

Как то часто и бывает, когда вокруг недостаёт сверстников, дети пытаются водить дружбу со старшими, но… Старшие редко желают возиться с мелюзгой. По крайней мере, с Маришкой никто не желал. В первые её четыре года в приют практически не поступало новых малышей. Старшегодки Маришку совсем не замечали, а из более-менее близких по летам, что не лежали в постели с вечной лихорадкой, была лишь Варвара. Но у той имелся старший брат – он жил в соседней мальчишеской спальне и был у них важной птицей. Так что, чтоб дружить с Варварой на равных, не могло быть и речи. Маришка быстро смекнула, что не светит ей ничего лучше, чем проводить время просто с самой собой. И в том в действительности не было ничего такого.

Ей было… даже почти хорошо.

Тканевые обрезки, что не годились для ярлычков, и после уроков рукоделия выбрасывались старшими девочками, служили ей куклами. Сваленная в клубок жухлая трава – мячиком. А сор и камни, летевшие под приютский забор с большой дороги, – драгоценностями и украшениями, как у знатных городских господарочек, что иногда приходили поглазеть на приютских детей.

Одна из таких особенно приглянулась Маришке – тоже беленькая и темноволосая, она могла бы быть её родственницей… Или, может быть, даже маменькой? Маришке казалось, что они с нею были очень-преочень похожи. Впрочем, совсем никто больше так не считал, и стоило Маришке размечтаться вслух – как старшие девочки подняли её на смех.

Старшие любили над ней потешаться. Конечно, когда вообще замечали.

Играть одной было несложно. В тёплые дни Маришка до темноты засиживалась во дворе. Тряпичным куклам побольше полагалось быть учителями и попечителями, обрезкам поменьше – сиротами. Играть в приют она могла до бесконечности, ведь, в отличие от настоящего, в этом – управляемом её тонкими пальчиками – у Маришки было много друзей. А ещё маменька-господарочка, частенько приходившая её навещать да обещающая забрать домой. И Яков Николаевич, то был её родным папенькой, то дядей – на тот счет Маришка долго не могла решить.

Нет, в одиночестве не было ровным счётом ничего страшного. Маришка прекрасно была обучена с ним сосуществовать. Но здесь – посреди старой крутой лестницы, в чужом доме – тревожило её вовсе не оно.

Приютская шагнула к перилам. Перегнулась через деревянную балюстраду и заглянула наверх.

«Всего один пролёт, – подумалось ей. – Один».

Она могла бы окликнуть Настасью. Убедить её, что в комнате им будет куда безопаснее, – и так очевидно и было. Но не стала этого делать.

«Ты свою дорожку выбрала, подруга», – злобно пронеслось в голове.

Где-то в глубине дома ветер с глухим стуком распахнул оконные створки. И Маришка распрямила спину, словно ужаленная неуместным громким звуком.

Она оглядела соседнюю галерею, хмуря брови, близоруко щуря глаза. Арка, скрывшая остальных воспитанников, казалась такой крошечной, далёкой.

«Не пойду!» – упрямо стиснула зубы Маришка.

Это было глупо. Это было безумием. И конечно, малявка того не стоила.

Лунный свет, бьющий меж досок одного из окон, вдруг пропал. А через долю мгновения вновь появился. Маришка уставилась на окно, веля себе думать о ночных птицах. Ночных птицах, и ни о чем другом!

Да только откуда взяться ночным птицам, раз на многие вёрсты вокруг была здесь одна пустошь?

Маришка приказала себе отправляться в спальню. Занесла над ступенью ногу, стиснув пальцами перила. Но свет в окне мигнул ещё раз.

И она позорно сорвалась с места, оставляя лестницу позади.

И бросилась к арке, той самой, ранее поглотившей Настасью. И всех остальных.

Маришка бежала на дрожащий свет впереди, и каблуки её так громко стучали по дощатому полу, что должно быть слышно было на весь дом. Ей было всё равно.

Приютские обернулись. Поравнявшись с Настей, Ковальчик остановилась.

Подруга попыталась ободряюще ей улыбнуться. Но Маришка обиженно отвела взгляд. В следующее мгновение острые пальцы вцепились ей в руку.

– Чё ты, курва, громкая такая? – один из мальчишек, тех, что помладше, стиснул ей предплечье. – Тебе ноги переломать? – Маришка молча вывернула руку.

– Слышь, как тебе бы не переломали, – Володя схватил мальчишку за шкирку и швырнул к противоположной стене. – Чего встали? – резко обернулся он к остальным. – Дальше!

Они быстро и послушно зашагали дальше – в глубь коридора по падающей от светильника жёлтой дорожке. Она то и дело дрожала и металась – когда Володя перехватывал лампу поудобнее.

Коридор был схож с тем, где располагались их спальни, с далёким высоким окном в конце. Только дверей тут было куда меньше. И всё равно, если бы Маришка не знала наверняка, что это место – бывшая усадьба, решила бы, что дом служил раньше какой-нибудь лечебницей для мнительных толстосумов.

«А может, и пристанищем для душевнобольных…»

Полы здесь выглядели достаточно крепкими – пока им не встретилось даже сильно отколотой половицы, не то чтобы целая дыра. Маришке всё больше и больше казалось, что Танюша давно в кровати, а их праздные шатания неминуемо закончатся встречей с учителем.

– Дуешься? – шепнула Настя, виновато дотрагиваясь пальцами до её плеча.

Маришка отстранилась, ускоряя шаг.

– Ну погоди, – не отлипала Настасья. – Ну ужель это я не пг'ава?

– Ты меня бросила, – напомнила Маришка.

– Вовсе нет. Это ты тут г'ешила, что умней всех…

– Насть, – Ковальчик фыркнула. – Я не собиралась вообще куда-либо идти, а ты… Ладно.

Настя ничего не ответила. Но Маришка успела заметить её на миг сжавшиеся губы. И стальной блеск в глазах. Подружка была недовольна. Но оправдываться не желала – конечно, то было не в её правилах. Как не собиралась и извиняться.

Они шли в практически полной тишине ещё с пару минут. А потом Володя остановился. Жёлтая световая дорожка выровнялась, почти перестала дрожать.

Володя медленно поднял руку, веля остальным последовать его примеру. Сироты, конечно, безропотно подчинились. И Маришка. Стискивая зубы, злясь на себя и остальных.

«Почему-почему-почему мы всегда делаем, что он говорит?!»

Володя вслушивался в тишину, и, чтобы услужить своему предводителю, приютские, казалось, даже перестали дышать!

Маришка снова – в который раз за последние годы – невольно задумалась об этом. Она никогда не понимала его неоспоримого здесь авторитета. Остальные на него разве что не молились. Идол, почти божество – они глядели на него так же, как отчаявшиеся глядят на капища Всевышних. Даже сейчас, в миг страха, в этом неприветливом доме, моля, вероятно, всю Правь уберечь их от Якова, они… все же благоговейно молчали. Стоя неподвижно, будто каменные изваяния. Потому что он так пожелал.

Это злило.

Но хоть они и замерли – все до одного, – а в коридоре всё равно звучал шелест чьих-то шагов.

Маришка нахмурилась.

Такого не могло быть. Мысли о Володе вмиг улетучились из головы.

Она огляделась.

Нет, все стояли неподвижно – будто истуканы. Застывшие тревожные лица, бликующие в жёлтом свете лампы глаза. И шарканье чужих, не их – уж точно не их – ботинок.

Маришкина шея покрылась мурашками. Она отчего-то схватилась за неё пальцами. Было совсем непонятно, откуда доносится звук. А вообще… должно быть, он и прежде здесь был. Да только как его было уловить за стуком одиннадцати пар сиротских ботинок?

Теперь же… теперь его было слышно отчётливо.

Настя, стоявшая близко-близко к Маришке, задышала рвано и сипло.

Ш-шарк.

Маришка снова огляделась, мазнув взглядом по каждому совершенно вытянувшемуся лицу. Они были напуганы. Снова.

Ш-шарк.

Будто что-то волочат по сору на полу.

Ш-шарк.

Володя поднял лампу повыше, и жёлтый свет протянулся ещё на тройку аршинов вперёд…

…И беспрепятственно встретился с бледной лунной полосой, падающей от окна. Коридор перед ними был пуст.

«Пуст…»

А шаркающие шаги меж тем зазвучали громче.

– Это ещё что? – голос Александра сделался хриплым.

Он отчаянно пытался побороть страх, проклёвывающийся сквозь маску надменности и холёного безразличия, плотно и давно укрепившуюся на лице.

Он сделал осторожный шаг вперёд. Но Володя преградил ему путь светильником. Жёлтая дорожка дёрнулась, ненадолго погрузив часть коридора во мрак. Маришка шарахнулась в сторону вслед за светом. Кто-то сдавленно охнул.

– Поспокойнее, – Володя вернул руку на прежнее место, вновь освещая коридор целиком.

В Маришкину руку вцепились Настины пальцы. Едва не заставив снова ту захлебнуться воздухом. Сердце пропустило удар, а лицо обдало жаром.

«Дура!»

Но коридор впереди по-прежнему был пуст. Ни тени на полу, ни силуэта в окне. Никого. И ничего.

Ш-шарк! Ш-шарк!

«Может, за спиной?» – Маришка зажмурилась.

Она ни за что не станет оглядываться!

Четверть сажени. Судя по звуку, с невидимкой их разделяло не более четверти сажени.

Что-то толкнуло Маришку в плечо, и она вскрикнула.

– Да хорош! – зло шикнул на неё Володя.

Это был он. Конечно, он. Стремительно пробирающийся сквозь толпу плотно прижавшихся друг к другу сирот. Быстро двигающийся к одной из дверей, на ходу расталкивая перепуганных младшегодок.

«Как и всегда».

Володе никогда не было особого дела до остальных – Маришка это прекрасно знала. Хоть он и иногда делал вид, будто бы это не так.

Когда Володя приложил ухо к гладкой деревянной поверхности, шарканье сделалось тише. Но он всё равно прошептал:

– Это оттуда, – Володя взялся за латунную ручку и навалился на дверь.

Та легко поддалась. Шарканье стихло совсем.

Маришка напряглась – все они напряглись. Володя поднял лампу повыше.

– Это Таня? – дрожащим голосом спросила Настасья.

Глупый и странный вопрос – на Маришкин взгляд.

– Ха-х, нет, – Володя обернулся к остальным, и в ломком голосе его зазвучала деланая бравада. Лицо побледнело. – Это просто…

Пол задребезжал под топотком маленьких ножек. Дробный, странный, неправильный звук.

Маришка попятилась, сшибая с ног стоявшего позади мальчишку.

Колкий, холодный топоток – как если бы по деревянному полу барабанили черенком столового ножа – зародился в глубине комнаты. И Володя, повернувшись на звук, с долю секунды не мог и двинуться с места, уставившись во мрак. Пригвождённый к полу то ли страхом, то ли удивлением – было и не разобрать.

Он не успел сделать и шага назад.

Мелкая чёрная тень перемахнула через порог и кинулась ему прямо в лицо. С глухим стуком Володя рухнул на спину.

Маришка завизжала. Да только из глотки не вырвалось ни единого звука – только сиплое дыхание. Горло словно пережали удавкой.

В дрожащем свете катящегося по полу фонаря тёмный силуэт, оседлавший Володю, приобретал ясные очертания. И картина эта пошла тёмными пятнами у Маришки перед глазами.

Оно напоминало съеденного голодом ребёнка – истощённого, лысого трёхлетку. Его приплюснутая голова была сизой, а пальцы такими длинными, что сумели целиком обхватить Володину шею.

Его детские ручки раздирали Володино горло. Приютский хрипел и извивался на полу, силясь разжать тонкие пальчики, но те с удвоенной силой вцепились ему в кадык.

Какая-то младшегодка в толпе завизжала – громко, по-настоящему. Но ей тут же зажали рот – скорее по приютской привычке, чем осознанно. Визг оборвался, эхо спешно поглотил коридор.

Володя бился в агонии на полу.

Володя. Их идол. Их предводитель.

По побелевшим Маришкиным щекам бежали слёзы. Но она и не замечала.

Александр, первым вышедший из оцепенения, сорвался с места. На бегу он занёс ногу для удара. Его туфля с оглушительным треском врезалась в узкую, вытянутую голову. Та слетела с детских плечиков и заскакала по полу. Но длинные пальцы так и не ослабили хватку.

Володя задыхался. Из шеи ребёнка торчали обломки деревянных штырей.

– Спина! – прошипела Саяра, девчонка из выпускниц, Варварина подружка. – Бей по спине!

Александр ударил каблуком по тощей спине. Затем ещё.

И ещё.

Существо беспорядочно задёргалось, но пальцев так и не разжало. Тогда приютский ударил в четвёртый раз. Да так сильно, что хрустнул и раскололся надвое каблук. И только тогда тонкие ручонки замерли.

Володя сбросил с себя застывшее тельце, и то глухо ударилось об косяк.

– Чёртов мышелов, – просипел он, хватаясь за разодранное горло. – Всевышние!

Маришка сглотнула вязкую слюну.

– Живой? – Александр опустился рядом с другом на корточки.

– Ещё не понял, – отозвался приютский, отняв руки от шеи и уставившись на ладони.

Они были мокрыми. Они были тёмными.

Ворот Володиной рубашки намок и почернел.

Приютский шмыгнул носом и резко поднялся на ноги. Его повело в сторону, и Александр подставил другу плечо.

Маришка стеклянными глазами уставилась на его шею. Побагровевшую. Всю во влажно бликующих в жёлтом свете глубоких бороздах.

«Нет уж… – всё, что и трепетало в её голове. – Нет!»

– Мышелов? – наконец раздался голос одной из приютских у неё за спиной. Голос, вырвавший из оцепенения. – В сиротском доме?

– Надо полагать, остался от прежних хозяев, – протянул Александр.

– Г'-г'-г'азве они не д-должны душить кг'ыс, а не людей? – Настя так вытаращила глаза, что, казалось, они вот-вот выкатятся.

– Этот, похоже, поломан.

«Мышелов?» – Маришка всё ещё таращилась на Володину шею.

Все знали, мышеловы – бесполезная роскошь. Пользовавшиеся особой популярностью с десятилетия назад. Теперь же признанные не более чем дорогостоящим хламом. Изобретённые, чтобы побыстрее избавиться от крыс и мышей – частых гостей и в богатых, и в бедных домах, – в работе они оказались куда менее полезными, чем старые добрые капканы-мышеловки. Или коты.

– И как они вообще понимают, на кого нападать? – один из Володькиных мальчишек, тех, что помладше, присел на корточки рядом с одиноко лежащей деревянной головой.

Володя поднял с пола фонарь, свободной рукой сжав окровавленный ворот рубахи.

Приютские вытянули шеи, испуганно разглядывая обезглавленную фигурку мышелова. Он был никаким не ребёнком – лишь заводной куклой.

– Никак, но они не умеют прыгать, – ответила Саяра. – Мне так казалось… Поэтому их и делали такими маленькими. Чтобы не могли навредить кому-то ещё…

– Я слыхала, бегают они быстг'ее бог'зых, – прошептала Настя, особенно ни к кому и не обращаясь.

– Они и бегают, – кивнула Саяра, бросив на воспитанницу насмешливый взгляд. – Я как-то успела прочитать в газете в городе, что богачи, купившие себе мышелова, жаловались, будто их топот мешает уснуть по ночам. Кажется, будто по коридору носится беспокойное дитя… Да ещё и куда быстрее, чем ему это полагается Всевышними… Оно и понятно, иначе как бы они успевали за крысами…

– Но этот отчего-то прыгать обучен, – сипло сказал Володя. И ухмыльнулся, снова выказывая напускную браваду.

И только тогда Маришка, будто опомнившись, оторвала взгляд от его шеи. Она посмотрела на куклу.

Деревянное тельце не двигалось. А голова, подставив жёлтому свету безэмоциональное выцветшее лицо, покоилась рядом.

Маришка подняла к волосам мелко дрожащие пальцы. Заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Эй, всё хог'ошо? – тихо спросила Настя, трогая её за плечо, когда приютские наконец потеряли интерес к мышелову, и Володя, ногой затолкав куклу обратно в комнату, затворил дверь.

– Хорошо? – прошептала Маришка, не отрывая глаз от латунной ручки. – Ты, верно, издеваешься…

– Тс-с, – Настя попыталась обнять её. – Ничего, эй… Мы все сильно пег'епугались. Но это ничего. Ничего. Надобно только глубоко подышать, помнишь, как госпожа Ми…

– Не надобно мне дышать! – вдруг взвизгнула приютская так громко, что замершие поблизости Володины мальчишки вздрогнули. Все головы резко повернулись к ней. – Я не хочу больше…

– Заткнись! – Володя угрожающе шагнул на неё.

Но она не слушала.

– Как мы будем жить здесь?!

Её руки сильно дрожали. Коридор подёрнулся пеленой – это всё слёзы, стеной застлавшие глаза.

– Я не стану!..

– Закрой рот! – Володина ладонь со звонким хлопком оставила влажный, пахнущий железом след на щеке.

Маришка качнулась, делая непроизвольный шаг к стене. Удар был сильным.

В коридоре повисла недобрая тишина.

Настя уставилась на цыгана, прижимая пальцы к губам. От испуга глаза её сделались ещё больше обычного. Она с мгновение ошарашенно разглядывала его бесстрастное лицо. А затем бросилась вперёд и залепила пощёчину ему в ответ. И приютский, хоть и мог увернуться, отчего-то не стал этого делать. А она замахнулась снова.

– Эу, ну будет! – Александр втиснулся между ней и Володей. – Будет. У нас у всех просто расстроились нервы.

– Обойдём ещё пару коридоров, – Володя, будто и не услышав слов друга, как ни в чём не бывало обратился к Маришке. – Всего пару, лады? И тотчас же вернёмся в спальни. Устроит?

Маришка его будто не слышала. Она всё ещё таращила на него свои остекленевшие глаза, растерянно пытаясь оттереть с щеки кровь. И молчала.

Приютскому пришлось повторить свой вопрос.

Она моргнула, прежде чем брови взлетели вверх.

«Да как ты?..» – снова моргнула, в этот раз чтобы избавиться от перекрывших обзор слёз. И медленно покачала головой:

– Я иду спать сию же секунду. Одна, раз больше никто не желает. – Оторопелый, бесцветный голос её внезапно сменился шипением: – Вы все тут просто спятили! Он же мог кого-то убить!

– Не увлекайся.

Маришка прищурилась.

Володя играл желваками.

Настя переводила умоляющий взгляд с одного лица на другое.

Ковальчик окинула быстрым взглядом собравшихся. Возвращаться явно никто не хотел. Сироты, одаривавшие её угрюмыми взглядами, молчали. И только.

«Разумеется».

– Как знаете, – Ковальчик развернулась на каблуках.

– Отчего же так сложно думать о ком-нибудь, кроме себя?! – Володин громкий шёпот сорвался на хрип, и он схватился за горло. – Хочешь заставить нас тащиться тебя провожать? Где ты была последние пару минут? Нам опасно разделяться!

– Где был ты последние пару минут?! Ещё пошляться по дому?! Пока тебе совсем голову не оторвут?

– Нам нельзя разделяться.

– Так не разделяйтесь! – из глаз снова брызнули слёзы, и Маришка поспешила стереть их рукавом.

А затем круто развернулась и нетвёрдо зашагала в темноту.

– Дура! – бросил ей в спину кто-то из толпы.

Володя двинулся следом:

– Идёмте.

Девушка слышала их тихие шаги за спиной. Жёлтый луч осветил ей дорогу, и она ускорилась, желая убежать от него, вновь скрыться во мраке.

Приютские шли молча. И Маришка почти ощущала кожей исходящую от них враждебность. Как раньше. Как всегда было раньше.

Она сжала пальцы в кулаки, чтобы унять новую волну дрожи.

Они шептались за её спиной. Были слышны смешки. Фырканье.

«Как раньше!» – от отчаяния хотелось взвыть.

Её и без того хрупкое положение в их сиротской общине становилось ещё неустойчивее.

«Настя мне больше не поможет…»

И каким бы недальновидным ни было то решение, у лестницы она резко обернулась и выплюнула:

– Оставьте меня!

Но оказалось, никто и не собирался её преследовать. Володя, как и прежде возглавляющий их маленькое шествие, даже не взглянул на девчонку. Не сказав ни слова, он миновал её, направляясь вниз по лестнице… На первый этаж. И остальные, конечно, как и прежде, проследовали за своим вожаком.

– Идём с нами, – поравнявшись с подругой, Настя на мгновение остановилась. – Пг'ошу тебя! – в шёпоте подружки звучала мольба.

Маришка смерила её брезгливым взглядом – вложила в него все обиды и злость. И страх. Дёрнула плечом и отвернулась.

Через мгновение услышала тяжёлый вздох за спиной. А затем спешно удаляющиеся шаги.

Приютская сжала челюсти.

«Ничего страшного нет в том, чтобы быть одной!»

– Наверх и направо, – донёсся до неё озлобленный голос Володи. – Никуда не вздумай сворачивать, поняла? Не хотелось бы искать потом ещё и тебя, болтливую дуру.

– И коли увидишь мышелова, – с неуместным весельем подхватил Александр, – прячься. А то голову оторвёт!

Лгунья

Маришка поднималась быстро и бесшумно, насколько позволяла ловкость. И все же она была неуклюжей – особенно против подружки Настасьи. Ступени были круты, и приютская то и дело спотыкалась, хватаясь за перила, пальцами увязая в пыли и паутине.

Но лестница почти не выдавала её шагов. Почти не скрипела. Маришкина поступь была мягкой. Поднимаясь в полной тишине, Ковальчик отчётливо слышала приглушённые, доносящиеся с нижнего этажа голоса остальных. Похоже, мышелов заставил их позабыть о том, что в доме они не одни.

Они ведь так, должно быть, шумели – удивительно, как Яков или смотритель не слетелись к ним, будто вороньё на лобное место. В этом отношении им повезло сегодня ночью.

За этот раз, вероятно, пришлось расплатиться потерей малолетки и встречей с проклятой куклой. Всевышние никогда не посылали даров просто так. Жертва – воздаяние, жертва – воздаяние. Так это всегда и получалось.

А теперь? Будет ли Мокошь сопровождать их так долго? Едва ли.

«Болваны! – не без тени злорадства думалось Маришке. – Надо полагать, будет прилюдная порка».

«Хорошая порка будто бы пилюля от всех хворей, – любил говаривать Яков Николаевич господам из попечительского совета. – Да чем народу больше глазеет, тем для них полезнее. Ну неудивительно?»

Те с умным видом кивали, всё поглядывая на брегеты. Ни для учителя, ни для попечителей, ни для сирот секретом не было, что дела благотворительные считались обузой.

«Так им и надо. – Маришкину глотку будто удавкой стискивала обида. – Вас высекут. Всех до одного. Высекут! А я буду смотреть».

Они её бросили. Второй раз за ночь. Просто оставили за ненадобностью.

Разумеется, когда им было до неё дело? Провалится в «дыру в полу»? Ничего, ведь это Ковальчик. Наткнётся на Якова? Да и пускай, кому какая разница?

Они ушли искать Таню. Таню, что всего ничего провела в приюте. Таню, у которой не было друзей. Не было подруги. Не было Насти. Таню. А Маришку они…

«Как всегда! Всегда-всегда-всегда».

Ступень под ногой скрипнула непозволительно громко, сбивая девчонку с мыслей. Маришка была такой невнимательной. Такой неуклюжей. С Настей ей и рядом не стоять.

Ковальчик запоздало бросила взгляд вниз, но не прежде, чем ощутила, как половица уходит из-под туфли.

«Проклятье!» – только и успело промелькнуть в голове.

И ступень хрустнула.

Приютская не сумела в этот раз ухватиться за перила, проваливаясь вниз. Она рухнула на четвереньки, и кусок доски вспорол кожу до самого колена, когда правая нога ушла глубоко под пол.

«Проклятье!»

На лестнице стоял грохот, и стены, и высокий потолок – всё в этой зале-колодце едва не дрожало от его натиска. Эхо поднялось высоко вверх – к длинным бусинам люстры.

До своего этажа она не дошла всего пару шагов. Мокошь всё же отвернулась. Не от остальных. Только от неё.

«Ты наверняка перебудила весь дом, дура!»

Приютская заставила себя оглядеть галереи сквозь чёрные пятна перед глазами. Вокруг не было никого. Пока не было.

Опустив голову, Маришка попыталась выровнять сбившееся дыхание. С кончика носа сорвалась слеза и пробила лунку в толстом слое грязи на половице.

«Ни звука! – приказывала себе приютская. – Ни звука!»

Это было сложно. Боль, сжирающая голень, была нарастающей, сильной. Такой сильной, что разрыдаться бы. Да нельзя было.

Высвободив ногу, Маришка неуклюже поднялась и рванула вверх по лестнице. Преодолев оставшиеся пару ступеней, она бросилась в галерею. Те несколько первых шагов дались ей до странного легко, совсем безболезненно. Колено чересчур мягко подгибалось, но до самой арки девчонка добралась прытко, будто обе ноги были здоровы.

Но едва только она прошмыгнула в пристройку, как дурнота настигла её. Перед глазами рассыпался сноп бордовых точек, и девчонка запоздало подумала: «У меня кровь».

«Яков заметит». – Она обречённо прикрыла глаза, прислонившись к стене между дверей: ей было надобно перевести дух.

Учитель подмечал всё. И если стукачи о чём-то не доносили, он часто о многих нарушениях узнавал сам. Грязные юбки, исцарапанные ладони, крошки табака на воротниках. Якову Николаевичу всегда до всего было дело. Единственному, пожалуй, из всех немногих служащих приюта.

«Они услышали меня?» – мысль, пронесшаяся в голове, заставила сердце затрепетать.

Ей вдруг остро, до безумия захотелось, чтобы они – Володя и Настя, Александр, Серый и даже треклятая Варвара – поднялись за ней. Чтобы услышали весь тот шум, что она наделала. Они бы пришли и… Вместе все бы отправились спать. Или, быть может, они бы могли просто её проводить?

«Они не придут», – резко одёрнула Маришка себя.

Окно, бледнеющее узким прямоугольником далеко впереди, едва ли освещало хотя бы треть коридора. Маришка очутилась в непроглядной темноте – хоть глаза выцарапай, а разницы не будет никакой.

Она зашарила руками по карманам юбки. Если спичечного коробка там не обнаружится – придётся искать свой дортуар, заглядывая во все двери на пути. Но спички нашлись, и через долю мгновения темноте перед приютской пришлось отступить на добрых полшага.

«Хоть что-то», – воспитанница подняла спичку выше.

Она не успела запомнить, какая из десятков дверей ведёт в их спальню, а потому шла почти наугад.

Было во всём этом что-то не так. Она не слишком хорошо знала дорогу, не успела как следует изучить дом, но… Коридор выглядел отчего-то в ту минуту как-то иначе. Будто бы очень походил, и в то же время не походил на тот, где рассыпаны были двери их дортуаров. Или всему виною была темнота? Падение? Пережитый ужас?

«То, что ты никому здесь не нужна?» – услужливо подсказал внутренний голос.

Приютский врач частенько говаривал, будто чересчур буйная Маришкина фантазия рано или поздно обернётся болезнью.

«Не раз и не два видывал я, как слишком охочие до вранья да внимания дети превращаются в полоумных. Когда сами перестают замечать, где выдумки, а где правда».

Но приютская ведь видела грань между своими мечтами и настоящим. Пусть не всегда признавалась самой себе, что знает правду, пусть любила лакомиться самообманом. Но в глубине души всегда знала, что есть что. Да и не была она охочей до внимания!

Мог ли мышелов перепугать её так, что она тронулась головой?

«Конечно нет».

И всё же было что-то не так.

Она убедилась в этом, открыв первую дверь, показавшуюся той самой, нужной дверью почти собственной спальни. И стоило Маришке увидать, что за ней, как на миг в голове мелькнула мысль, что господин доктор мог всё же, в конце концов, оказаться правым.

В комнате недоставало кровати. Той, где полагалось спать Насте, – в углу, подле окна. Разве могло такое быть?

«Вам уготованы спальни на троих», – пронеслась в голове дневная речь Якова.

«На троих».

Сбитая с толку девушка затворила дверь, отступив назад в коридор.

«Какая ерунда», – пальцы соскользнули с ручки.

Помявшись с мгновение, приютская медленно захромала к следующей комнате. Спичек оставалось немного, и Маришка досадливо решила убрать коробок обратно в карман. Они ведь были роскошью: выдавались приютским раз в месяц, чтобы те могли вечерами пользоваться светильниками – в прежнем доме самозажигающихся не имелось. Ждать нового коробка в ближайшее время не приходилось, а она уже израсходовала почти всё.

И снова темнота обступила её. Как же она ненавидела темноту. Та вечно заполнялась чем-то… её пониманию недоступным. Вечно дразнила смазанными силуэтами, тенями. Которых не было на самом деле.

Мокошь редко покровительствовала Маришке. Её любимцами здесь были, конечно, Володя, Настасья. Ещё Варвара. Иногда даже Серый. И, быть может, они действительно не попадутся этой ночью Якову. И, быть может, действительно необъяснимая чуйка приведёт их к Танюше, в то время как сама она – Маришка – провалится под пол: уже почти провалилась. А может, чего ещё. Они окажутся правы, а она – нет.

«Хватит думать об этом!» – велела она себе.

Когда Ковальчик распахнула следующую дверь, то увидела, что комната, залитая тусклым ночным светом, на этот раз вообще совершенно пуста. Ни приютских, ни мебели. И только голые стены уставились на неё чёрными дырами, когда-то, вероятно, выдолбленными под светильники.

Девушка отступила на шаг, оставляя дверь широко распахнутой. И ночной свет из комнатного окна заскользил по коридору. Лизнул её казённые туфли.

«Куда всё подевалось?» – она бросила через плечо взгляд на арку, ведущую к лестнице.

И неприятная догадка заставила тонкие волоски на плечах и шее встать дыбом.

«Заблудилась, – она тихонько выдохнула. – Дура».

Быстро, насколько позволяла хромота, она двинулась ещё к одной двери, подальше. Маришка хорошо запомнила – Володина спальня была посреди коридора. Это было проще, чем определить собственную. Комнаты других мальчиков располагались рядом и напротив. Ошибки быть не могло. И ежели за той дверью вновь будет пусто – она попросту перепутала флигели.

«Ничего страшного!» – убеждала себя.

Но сердце колотилось с такой скоростью, что девчонке перестало хватать воздуха. Она задышала часто и отрывисто, будто принюхивающаяся кошка. Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы хоть немного прийти в себя. Маришка понимала, что так недалеко и до «припадка».

Остановившись возле нужной двери, Маришка протянула к ней дрожащую руку. Сердце загрохотало где-то в горле, вновь ускоряясь. И отчего-то вдруг скрутило живот.

«Почему они бросили меня?..»

Липкое чувство тревоги заставило её пальцы повиснуть в воздухе, так и не коснувшись ручки. Она прикрыла глаза, борясь с дурнотой.

– Ну же, мелкая, давай открывай, – Таисия, старшегодка, почти выпускница, поторапливает Маришку, чьи пальцы неуверенно тянутся к дверной ручке. – Зуб даю, обалдеешь, когда увидишь.

– Но почему ты позвала только меня?

Тася выкручивает младшегодке вторую руку, повыше локтя, и подталкивает вперёд – не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы дать понять: ненужные вопросы её раздражают. Лучше просто идти куда велено.

Дверь в сарай открывается с едва слышным скрипом, и за одно утро Маришка выучивает сразу два новых урока – никогда не доверять старшим и никогда никуда не заходить первой.

В лицо ей летит увесистый том «Женского послушания» и ломает – как потом констатирует господин доктор – нос, навсегда делая его кривоватым прямо посередине.

– Что, мелкая, бусики мои приглянулись? – шипит Нежана и заносит книгу для нового удара. Маришка успевает скрючиться на полу, закрывая коленями лицо. А в следующий миг визжит от дикой, ослепляющей боли, когда острый носок туфли старшегодки врезается ей под рёбра.

– Ты бы хоть рот ей заткнула, – фыркает Тася, прикрывая дверь за спиной.

Нежана нависает над младшегодкой:

– Ну, не стой столбом, Лиза!

Попривыкшими к полумраку глазами Маришка видит – их трое. Тася поглядывает в щель между дверных досок – она на стрёме. Лиза комкает из грязных пылевых тряпок кляп – она на подхвате. А Нежана… Нежана будет лупить. Долго и сильно. Это видно по злым раскосым глазам. Да и есть за что – Маришка прекрасно это знает.

– Где они, тварь? – одновременно с этим вопросом вопреки всякой логике Лиза суёт в рот девочки самодельный кляп.

Так ей сразу дают понять, что на самом-то деле ответов от неё никто не ждёт.

– Отдаст, куда денется, – Нежана с силой бьёт Маришку головой об пол. – Только сначала получит хорошенько.

У младшегодки перед глазами пляшут багровые пятна. Её таскают за волосы по всему сараю, бьют ногами по бокам и животу. Нежана таскает, а Лиза бьёт.

Маришке шесть лет, и она круглая дура. Не знала, что Таисия водит дружбу с Нежаной. И что Нежа давно прознала про бусики. А те красивые – из кошачьего глаза, такие пёстрые, зеленоватые – такие только у знатных господарочек и имеются. Маришке так их хотелось, так хотелось.

Маришке уже еле дышится. Кровь по всему лицу размазана. А старшие девочки всё никак не уймутся. Прижимают к полу её руки и ноги, распластав, будто морскую звезду из мальчишеских учебников по естествознанию. Лиза держит ноги, а Нежана руки.

Нависнув над Маришкой так низко, что кончик светло-русой косы волочится по полу, Нежа скапливает во рту побольше слюней и пускает их прямо на лицо младшегодки. Они нитками тянутся и тянутся прямо с вытянутых трубкой губ. И смешиваются с кровью, что сочится из Маришкиного разбитого носа.

Они оставляют её в покое, только когда девочка на пару мгновений теряет сознание. Разбрасывают вокруг метёлки и вёдра, выставляя всё так, будто младшегодка хорошенько приложилась об пол, свалившись с высокого табурета. Они знают – мелкая ничего не расскажет, а коли расскажет – будет ей и того хуже.

– Господина доктора! Господина доктора! – кричит Таисия, распахнув дверцу сарая, пока две другие девочки крадутся на задний двор – зайдут в приют со стороны кухни.

Маришку увозят в госпиталь и держат там целых два дня. Никто её ни о чём не расспрашивает, с ней вообще не разговаривают. Девочка боится, что начни взрослые задавать вопросы – разрыдается и всё-всё выболтает.

Но они не начинают – им нет до того дела.

Маришка увидала Нежины бусики, когда та прятала их в густой траве у приютского забора. Прежде чем спрятать, Нежана сперва их так долго разглядывает, крутит и эдак и так, а они переливаются в солнечном свете, будто радуга небесная. И Маришка понимает – как понимает, что солнце белое, а трава зелёная, – что умрёт, если не заберёт их себе. Нежана ведь и сама наверняка их украла – неоткуда у сироты таким дорогим бусикам взяться. Вот Маришка и крадёт их. А позже, не утерпев хранить в секрете такое сокровище, с дрожью в голосе рассказывает Варваре, что снова виделась в городе с маменькой, и та вот какие бусики ей подарила.

Маришка с остервенением тряхнула головой, вырываясь из непрошеных – снова непрошеных – воспоминаний. Но они не желали так просто её отпускать.

– Хорошо-о-о тебя Нежка разукрасила! – один из старших приютских присвистывает ей вслед, когда Маришка впервые появляется после драки на завтраке.

Девочка и без него это знает – без слёз в зеркало не взглянуть. Она подходит к столу и садится поближе к Варваре, да только та отчего-то отодвигается. А вокруг все хихикают, шепчутся.

– Что ж твоя мамка-боярыня у сиротинок-то подворовывает? – смеётся с другого конца стола Александр. – Чай, род твой совсем обеднел, али что, госпожа?

– Та брешет она про мамку, я же говорила! – зло шипит малявка Саяра. Она в приюте недавно, и до сих пор ни с кем не подружилась, ведь вся ядовитая, будто змея.

Маришка неверяще глядит на Варвару, а та и не скрывает бесстыжего блеска в глазах. Говорит словно: «Да, это я всё всем растрещала, и что? Ты сама виновата».

«Проклятье! – едва не заскулила в голос она. – Да хватит же, хватит!»

– А Маришка лгунья! – кричит Володя и бросает в девочку через весь стол грязную ложку. Та падает у Маришкиных ног, и на подол летят склизкие комки Володиной каши. – Лгунья! Лгунья!

– Лгунья! Лгунья! – принимаются скандировать остальные.

– Лгунья! Лгунья! – плюёт Варвара Маришке в лицо.

И младшегодка ревёт во весь голос, выучивая новый урок – настоящих друзей не бывает.

Над губой выступил пот, она быстро сморгнула непрошеные слёзы.

Пальцы сомкнулись на ручке, и она рванула ту на себя. Не желая и думать, что там за ней: пускай что угодно, лишь бы избавиться от атакующих голову видений.

Она шагнула в комнату.

Сначала был…

Запах.

Странноватый и едва уловимый. Сладковатый и тяжёлый. Так пахнет долго не мытое тело – смесью старого сыра, перегнивших ягод и рыбы. Так пахнут пьяницы и беспризорники. Так пахнут казни, если стоять к виселицам слишком близко.

«Я помню висельников», – отстранённо подумала она.

Коснувшись носа, едва заметно, почти невесомо, запах всё же сумел заставить Маришку застыть на пороге.

Большое окно напротив было не заколочено, стеклянные плафоны настенных светильников подмигивали в слабом лунном сиянии. Несколько тумб, два платяных шкафа и кровать сдвинуты кучей к правой стене неаккуратно, будто бы в спешке.

«Перепутала коридоры! Верно, ведь перепутала… Просто уходи!»

Но вместо этого Маришка, будто ведомая нечистой силой, сделала шаг в комнату. Глаза, широко распахнутые, бегали от стены к стене. Под туфлями скрипнула половица.

Она застыла в центре спальни. Взгляд безудержно скользил с одного предмета мебели на другой. Пока не остановился на кровати.

«А Танюша свистела: нет больше свободных коек…» – совсем не к месту подумалось Маришке.

Какой-то звук, раздавшийся вдруг: то ли хруст, то ли стон старой половицы, заставил приютскую так сильно дёрнуться, что покалеченную ногу свело болью, от которой не грех и заверещать на всю усадьбу. Но Маришке удалось заставить себя смолчать. Она оглянулась на дверь.

Но занавес из темноты в проёме так никто и не потревожил.

Маришка отвернулась от коридора, снова оглядывая комнату. Здесь нечего было делать. Это было очевидно. И ей бы убраться поскорей восвояси – что она, собственно, и собралась сделать, когда краем глаза заметила… шевеление у ножки кровати.

Спина и руки вмиг покрылись гусиной кожей – противные ощущения, будто по коже ползёт сотня муравьёв.

Из-под кровати на миг, всего на какой-то вершок высунулось маленькое длиннолапое насекомое. И шмыгнуло обратно.

Маришка сглотнула и заставила себя податься вперёд. Даже прищуриться. Зачем? Самой было сложно определить. Это было будто бы выше её сил. Это желание… жажда доказать себе, что ничто в этом доме больше не способно её напугать.

Ничто, а уж тем более какой-то паук.

И уж она как следует его рассмотрит, ведь этот необычный – белый. Маришка не удержалась от брезгливой гримасы. И всё равно не сводила глаз с кровати.

«Могут разве они быть белыми?»

Она не боялась пауков – тех всегда было много в старом приюте. Не боялась, но не особенно жаловала. Они были мерзкими – она всегда так считала.

Маришка медленно подошла ближе. То ли чтобы разглядеть диковинку получше, то ли чтобы убедиться, что не он уж точно заставляет скрипеть половицы. Она точно слышала этот визгливый стон старого дерева, но если его издал проклятый паук, то он должен быть просто огромен.

Ей бы не хотелось, чтобы он был огромен. С другой стороны, ежели полы скрипели не из-за него, то должны были из-за кого-то другого. И этого ей тоже не хотелось.

«Просто дряхлый, старый дом…»

Странный запах всё ещё не покидал ноздрей, и Маришка от него всё ещё кривилась. Отпихивая вновь норовящие вернуться в голову воспоминания о прилюдных казнях. Сирот водили на них в «воспитательных целях» – ещё один странный приказ Императора. Прилюдные порки, прилюдные казни… Воспитанники приютов давно проследили связь между ними. На площади никогда не бывало детей богачей. Маришка знала, их никогда и не пороли тоже. Ни дома, ни в школах. Показательные выступления проводились для таких, как они. Для нищих.

Ковальчик подошла вплотную к кровати. И застыла.

«Всевышние…»

Паук. Странный, длиннолапый белый паук снова выскользнул из-под кровати. И спешно заполз обратно во тьму.

Маришка отшатнулась, позабыв о больной ноге. И та подогнулась. Громко взвизгнула старая половица. Маришка зажмурилась.

Это всё, должно быть, были игры темноты. Она вечно заставляла видеть то, чего не было. Но паук… паук был просто… огромным. Размером с человеческую пятерню. Таких попросту не бывало. Не могло быть. Она никогда таких не видела.

Приютская заставила себя приоткрыть один глаз, хватаясь взмокшими пальцами за подол.

Размером с человеческую пятерню. А что, если…

Маришка была в том премерзком возрасте, когда невозможно наверняка определиться с тем, во что верить, а во что нет. Воспитанная в глубокой религиозности, она – большинство из них всех на самом деле – так и не смогла перестать поддаваться сомнениям, что Нечестивые существуют. Она молилась. Исправно просила Всевышних о милости для батюшки-Императора и для себя. Каждый день. Она веровала, конечно, веровала в них. Но всё же… Что, если умертвия…

Нет. Волхвы запрещали подобные думы. Закон запрещал. Ведь если нет Навьих тварей, то получается… нет и Всевышних. И Единого Бога.

«Какая мерзость. То мысли неверных», – так она сама не раз говорила Володе.

Книги, воспевающие Всевышних, грозили неверным муками Нечестивых, в которых те превратятся после смерти. Невозможно верить в одно, но отрицать другое… Нежить сопутствует Богу, как ночь сопутствует дню.

И все же Маришке никогда не приходилось видеть – и она не знала никого, кому бы приходилось, кроме волхвов или полоумных на ярмарке: но то ведь другое – доказательств существования умертвий… или Всевышних. Действительно видеть, а не угадывать среди теней в темноте. Тех, что другие и не замечали.

Среди беспризорников и сирот в ту пору идеи неверных набирали всё большую популярность. Маришка же противилась им изо всех сил. Но все они – да и чего таить, и сама Маришка – тайком читали свободные газеты, передавая их из рук в руки, готовые в любой момент затолкать листки себе в глотку, только бы не быть пойманными. Так вот все они и болтались от веры к неверию, то страшась Единого Бога, то потешаясь над ним.

Потому, вероятно, она и не удрала из комнаты тотчас же, стоило шальной, неоконченной мысли «А что, если…» промелькнуть в голове.

Нет.

Она была всё ещё здесь. Таращилась в черноту под кроватью. И твердила про себя: «То не может быть пятернёй. Не может быть рукой. Какие ещё руки? Нежить не может проникнуть в дома».

Но голова вот не желала работать как следует… И теперь, тщательно изгоняемое, но на кромке сознания так и плясало видение – будто под кроватью не паук был, а бледная тонкопалая пятерня.

Проклятое воображение вечно творило с ней это – перетасовывало воспоминания с выдумками.

Кровь стучала в висках, собственные пальцы крупно дрожали.

«Незнание – вот что всегда является причиною страха» – так говорил Володя. Так говорили все неверные.

И сама не понимая, что творит, Маришка медленно опустилась на колени перед кроватью. Упершись ладонями в пол, стала нагибаться ниже. И лицо обдало жаром, когда сердце принялось молотить слишком быстро. И во рту возник привкус желчи.

Но она опускалась всё ниже и ниже.

Ей всего лишь было нужно убедиться. Убедиться наконец в том, что…

Голова затуманилась, мысли скакали, одна другой безумнее.

Кто был, в конце концов, прав? Володя с неверными? Волхвы?

Сердечный ритм сбился. По телу будто разлилось кипящее масло, взмокли подмышки. На Маришку накатила жуткая слабость, почти что сонливость. Но опираясь на ватные руки, она всё наклонялась.

Ниже, ниже и ниже.

Пока наконец не заглянула под широкую боковину.

* * *

Настя шла, опустив голову. Её пальцы скрючились и вцепились в подол, будто она собралась его отжимать. Александр был совсем близко, она почти ощущала исходящее от его плеча тепло.

В иной ситуации она бы раскраснелась да принялась болтать с ним о том о сём, придвигаясь всё ближе. Но сейчас ни ему, ни ей было совсем не до этого. Настины мысли были далеки от любовных.

По слухам, дом кишел Нечестивыми. Они же не встретили ни одного. Да такого быть просто и не могло. Нежить не могла переступить порога человеческого жилища… Ой, да о чём она вообще думает?

Наука.

Настя убеждала себя, что надобно верить в науку. В науку! Именно её всё время придерживался Александр. Он не допускал существования нечисти. И это вообще-то было запрещено – думать так.

Но Настя тоже не должна была допускать подобных мыслей. Ей никогда, никогда не понравиться Александру по-настоящему, ежели она начнёт молоть чепуху.

Все эти россказни наверняка пустое враньё.

И всё же ей, Нечестивые её раздери, было до одури страшно!

«Прекрати!»

Маришка затаила обиду – вот о чём следовало думать. Да только вот разделяться было ужасной глупостью. Настя имела полное право решать за себя сама! Ходить в одиночку в старом доме опасно. И это не Настя оставила подругу. Это Маришка струсила и сбежала. Упёрлась как баран. Не соизволила пойти со всеми, быть в безопасности. И конечно, отыскать Таню. Да, это в первую очередь. Малявка действительно на всех них настучит, коли попадётся Якову.

Проклятая дура!

Настя покосилась на Александра. Тот шёл уверенно и быстро. Такой храбрый. И справедливый.

«Я должна быть такой же».

Такой красивый. Когда он успел стать таким?

Володя, по обыкновению возглавляющий процессию, всё ускорял темп. Он давно уже погасил светильник, и приютские двигались за ним в темноте – след в след, сбившись в кучу, словно перепуганное стадо овец.

Он тоже ничего – так давно думала Настя. Но всё же не такой, как Александр. Тот был… словно обедневший барин. Породу не спрятать за старым тряпьём.

Стараясь поспеть, Настя запнулась о каблук идущего впереди мальчишки. Тот обернулся и обозвал её коровищей. Настя стиснула зубы, бросив взгляд на Александра. Тот ничего не заметил, и приютской сделалось досадно, что за неё не вступились.

«Будь ты проклята, Танька!»

Мелкая нервировала Настю задолго до того, как посмела появиться на пороге их с Маришкой спальни. Она была новенькой, совсем зелёной – не приспособленной, требующей внимания, утешения. Она не просила того напрямую, ей было слишком стыдно и страшно – так было с каждым, кто попадал в казённый дом. Беспомощность сквозила в её жестах и взглядах, тоскливых и обречённых. Раздражающе тоскливых и раздражающе обречённых.

«А кому было легко?»

Все через это проходили. Таким уж было «посвящение» в круглые сироты. И все всегда справлялись сами. Почто же Таня должна быть исключением?

Настю раздражало, что младшегодка нуждается в помощи. Что сама она не может этого не замечать. Ей не хотелось возиться с девчонкой, не хотелось видеть немых вопросов в круглых мелких глазёнках. Но она видела. Всё время.

Таня увязалась за ними. Устроила целое представление в комнате. Едва не призвала Якова с розгами на их голову. Настя видела, мелкая раздражает и Маришку. Но едва ли Танюшу возможно было угомонить этой ночью. И всё же не следовало позволять ей идти с ними. Она всё испортила.

Насте с Маришкой стоит крепко подумать, что с этим делать. В дальнейшем. Никак нельзя позволять девчонке считать их няньками-наседками.

Насте с Маришкой…

Ссора. Какая глупая ссора. И из-за чего?

Мышелов, невозможность наслаждаться обществом Александра, пустые блуждания в темноте… Всё из-за глупой малявки. Такой беспомощной и такой наивной, что она вызывала у Насти настоящую злость. Хорошенько от всех спрятанную, разумеется.

А ещё воспоминания о собственной доприютской жизни.

«Довольно!» – попыталась приказать она себе, но…

Невозможно высокий, леденящий кровь визг раздался откуда-то из глубины дома. Он вырвал Настю из скверных её дум со скоростью пущенного из тяжёлого орудия снаряда.

Темнота коридора моментально сделалась удушливо-плотной. Александр схватил Настино запястье и сжал с такой силой, будто собирался сломать.

«Его пальцы холодные…»

– Это сверху, – раздался из мрака угрюмый голос Володи.

Усталый и раздосадованный. Он был зол.

– Это Маг'ишка… – прошептала Настя, чувствуя, как слёзы щиплют глаза.

* * *

Она налетела на них на лестнице. Вся зарёванная и с кровящей ногой.

– Н-нам нужно убраться отсюда! – выпалила Ковальчик, едва завидев их в темноте.

И зубы её стучали громко-прегромко.

Они поднимались, перепрыгивая через две, через три ступени, неслись на её крик. Они выглядели перепуганными. Не безразличными – и Маришке было бы оттого так тепло и хорошо… в любой другой момент. Ведь такое редко бывало. Нет же… такого по отношению к ней никогда не бывало.

«Маришка-воришка», «Маришка-лгунишка». Настя – вот кто был здесь её духом-хранителем. Вот кто не сразу, но изменил прежнее их отношение. Как и главное зачем – Маришка до сих пор до конца не понимала. Но дело было сделано. Они перестали дразнить её. Перестали презирать.

Но все ещё никогда о ней не беспокоились. Никогда не замечали.

Никто, кроме Володи, разумеется. Уж он-то о ней – первом и последнем неудачном объекте своего влияния – всё никак не мог позабыть.

Но вот теперь-то они… беспокоились. Беспокоились за неё. Это было так непривычно…

И так сейчас неважно.

– Я видела его, – прошептала Маришка.

И если бы не оглушающая тишина вокруг, стоящим позади не получилось бы вообще ничего расслышать.

– Кого?

– Умертвие…

Она видела умертвие. Синегубого и серощёкого ребёнка. Лысого. Холодного. Прямо под проклятой кроватью. Она обмочилась от ужаса…

Она думала, что сдвинулась с ума.

Свою историю Маришка рассказала быстро. Почти на одном дыхании. Давясь от страха словами. И шёпот её гулко разлетался по коридору, заставляя остальных стоять в полном безмолвии…

Они двинулись к спальням лишь под конец её сбивчивой речи. За всё время рассказа Володя, которого Маришка, едва не бьющаяся в припадке, заставила зажечь фонарь, ни разу на неё не взглянул. И она это, конечно, приметила. Приметила да не придала значения.

Его рука ни разу не дрогнула, и свет фонаря не бросился в сторону. Его уверенная походка, которой он направился в их крыло, в конце концов придала смелости и остальным. И на лицах сирот выражение испуга медленно, но верно сменялось… ехидством.

Но Ковальчик, хоть быстро и это отметила, не в силах была думать о чём-то, кроме умертвия в соседнем крыле.

«Да брешет она», – шептали старшие младшим, чей разум ещё был слишком податлив, чтобы распознать явную ложь.

– Оно таращилось прямо на меня. Оно было мёртвым и было живым. Шевелилось.

Они как раз подходили к одной из первых спален, когда Маришка умолкла. Близость дортуаров, других воспитанников придавала приютскому выводку бравады. Смакуя подробности истории, они принялись вдруг… хихикать.

И Маришка наконец… очнулась.

– Вы не верите мне… – она замерла на месте, когда один из приютских громче других принялся передразнивать её испуганный голос.

Шедший позади мальчик налетел на неё, вынуждая сделать шаг вперёд. Больная нога подвернулась, и приютская зашипела.

– Отчего же? – бросил Володя, и не подумав оглянуться. – Такая занимательная история… Упырята под кроватью… – он сделал паузу, позволяя хихиканью распространиться по коридору. Затем хмыкнул: – Охотно верим.

Смешки сделались громче. Маришка выпрямилась:

«Нет! Нет-нет-нет-только-не-снова».

Её взгляд сделался затравленным, когда она посмотрела на остальных:

– Почему вы мне не верите? – требовательно спросила она.

Глупый вопрос. И никто ей ничего, конечно, не ответил. Они, казалось, даже и не услышали. Они – все они – продолжали посмеиваться, обмениваясь мыслями насчёт особенно несуразных, по их мнению, деталей рассказа. Посмеиваться и просто… идти дальше.

Маришка почувствовала, как сводит живот. Подштанники, намокшие и потяжелевшие, неприятно холодили кожу. Но ведь это не было игрой воображения. Не было игрой темноты. Она знала, что видела.

Видела.

Чьи-то пальцы сжали её запястье. И Маришка дёрнулась.

Настя. Она смотрела на неё странным, предостерегающим взглядом. Словно пытаясь убедить не продолжать. И то было бы разумным. Но Ковальчик не могла молчать.

– Я не лгу вам! – взвизгнула Маришка.

Громко. Отчаянно. Выворачивая руку из пальцев подруги.

Володя, а вместе с ним и те немногие, что шли впереди, обернулись.

– Кто-то разве обвинял тебя во лжи? – протянул Александр. – Кто-то сказал что-то подобное? – он и не пытался спрятать ухмылку, обводя других взглядом. – Маришка лжёт? Разве такое бывало когда-нибудь?..

– Хватит! – прошипела она, заламывая руки.

Володя наконец соизволил остановиться.

– Да? – низкий свет лампы заострил его черты. – Как там твоя маменька, кстати? Не готова ещё принять тебя в свой дворянский?..

– Прекрати! – рявкнула Маришка.

– Скажешь, не трепалась о том?

– Я была малая!

– Ага, – легко кивнул Володя, и чёлка упала ему на глаза. – До сих пор малолеткам заливаешь про её подарки.

– Я… – от обиды, унижения и отчаяния на глаза Маришки снова навернулись слёзы. – Я не…

– Что? «Ты не» что?

Но ведь он был прав. Она слишком-слишком много лгала.

Раньше. Не теперь!

– Сейчас всё не так…

– Давай пг'осто пойдём спать, – Настя снова подхватила её под локоть, заставив оторвать взгляд от Володи. – Я буду с тобой. Хватит всего этого на сегодня…

Но не успела Маришка ей ответить, как Володя снова подал голос. Разумеется, ведь последнее слово всегда должно быть за ним.

– Кончай это, Маришка. – Он выше поднял лампу, и свет ударил приютской прямо в лицо. – По-хорошему прошу.

И Ковальчик не выдержала:

– Нам нужно убраться отсюда!

Александр предостерегающе подался вперёд.

– Да не ори же! – Володя вскинул руку, веля замолчать не только ей, но и всем остальным.

Маришка отшатнулась, страшась нового удара. В коридоре сразу сделалось тише.

– Сказать, что я думаю? – Он приблизился к ней. – Ты обосралась тут шляться одна, да разодрала ногу. Чего ты хочешь?! Пожалеть тебя? Мы так не правы. Мы тебя бросили. Довольна? Ну? Все малую пошли искать. А Ковальчик как же? Все и забыли про Ковальчик.

– Хочешь сказать… – прошипела приютская. – Что внимания рад…

– Да, это и хочу сказать. – Он отвернулся, сделал пару шагов вперёд и потянулся к дверной ручке. – Эта ведь?

«Ублюдок!» – Ковальчик почти выкрикнула это в его проклятую спину. Почти. Почти бросилась на него с кулаками.

– Да, – с облегчением выдохнула Настя.

Маришка зло стёрла слёзы со щёк рукавом. Нет. Даже сжираемая обидой, она слишком боялась его здесь влияния.

– Ну, хвала Всевышним! – фыркнул Александр, взъерошивая волосы пятернёй. – Ладушки, расходимся! – обратился он к остальным. – Расходимся!

Те недовольно заворчали, тем не менее послушно рассредоточиваясь по коридору. Они устали, и былая жажда приключений давно их оставила.

– А Танюша как же? – всё же послышалось из толпы. И в голосе приютского сквозил скорее не испуг – любопытство.

– Разберёмся без сопливых, – откликнулся Александр. – Только мешаетесь. Та не переживай, малой, – он хлопнул мальчишку по плечу. – Поди, и искать её уже не нужно, спит себе, носом пузыри пускает…

Он осёкся, наткнувшись взглядом на Володю. Тот стоял перед распахнутой дверью. С ещё более раздражённым лицом. Он молчал. Как молчала и Настя, остановившаяся в полушаге от него. И выражение глаз их обоих было так красноречиво, что ни Александру, ни Маришке не было нужды заглядывать внутрь, чтобы понять – Тани в комнате нет. И всё же Маришка сделала пару неуклюжих шагов вперёд. Сама не зная, что хотела там обнаружить, приютская бросила неуверенный взгляд поверх Володиной руки.

Спальня пустовала – не было там ни потерявшейся младшегодки, ни окровавленного умертвия. Маришка шумно сглотнула.

«Проклятый дом. Проклятый дом. Проклятый-дом-проклятый-дом-проклятый…»

Танина кровать была ровно застелена, разве что посередине виднелась небольшая вмятина – пару часов назад девочка беспокойно ёрзала там в ожидании ночного похода.

– Ну? – раздался всё тот же требовательный голос одного из младших у неё за спиной. – Нет её, да-а?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.