Лила Мун
Волчья луна

Домой, к бабушке

Лиходеевы часто переезжали из гарнизона в гарнизон. Когда Василий Петрович получил звание генерала, семье выделили квартиру в Москве. Там они и обосновались. Первый сын, Пётр, пошёл по стопам отца: завёл семью, служил во Владивостоке, виделся с родными по видеосвязи и навещал по праздникам. А позже у Лиходеевых родилась дочь.

Анна, жена Василия, родила второго ребёнка поздно – в сорок лет. Девочку назвали Ульяной. Она родилась светлой, почти прозрачной: тонкая кожа с просвечивающими венами, волосы – медные, как пламя, тонкие и мягкие, глаза – зелёные, переменчивые. Их цвет отражал её настроение. Анна это заметила сразу, но не решалась признаться, что иногда взгляд дочери пугал её.

Каждое лето Ульяна проводила в деревне Аскулы, в Самарской области, у бабушки. Дом, построенный в начале XX века прапрадедом Ульяны, Петром Кузьмичом Лиходеевым, возвышался среди одноэтажных построек. Каменный первый этаж, резной деревянный второй, красная черепичная крыша. Дом выделялся в деревне, и хоть ему было за сто лет, внутри он был обустроен на современный лад: свет, газ, интернет, водопровод. Спальни оставались деревянными, с выбеленными и залакированными брёвнами – настояние бабушки, любившей всё живое и натуральное.

Уля обожала бывать у бабули. Лесные прогулки, запах сухих трав, вечерние чаепития на веранде, шорох веников в сенях и смех среди яблонь – всё это казалось сказкой. С бабушкой она могла говорить обо всём. Та учила внучку «тайному» – как подбирать травы, чувствовать землю, слушать ветер. Девочка тянулась к ней, словно к роднее для нее никого не было.

Но с деревенскими детьми Уля не дружила. Белоснежная кожа, огненные кудри, зелёные глаза – всё в ней вызывало настороженность. Местные дразнили: «Ведьма! Ведьма!» – и убегали прочь. Она плакала в детстве, пока бабушка не начала звать её «принцессой фейри» и рассказывать сказания о далёкой Ирландии и дивном народце. С тех пор Ульяна научилась не обращать внимания на глупости.

Став взрослой, она поступила в медицинский университет и уже давно не бывала в Аскулах. С бабушкой говорили по телефону почти каждый день. После защиты диплома Ульяна вернулась домой – и узнала, что бабушка сломала руку. Родня собралась на семейный совет. Все сразу начали находить причины не ехать в деревню.

– Вы же знаете, что я со своей матерью не нахожу общего языка! – возмущался отец. – У нас дача, кто гулять с Дугалом будет? Кто его кормить? У неё давление, у меня давление. Помрём там втроём. Лучше сиделку найму!

Пёс, белоснежный хаски с льдистыми глазами, уставился на Ульяну. Он положил морду ей на колени и ткнулся лбом в ладонь.

Пётр начал фланировать по комнате.

– Меня она не любит. А вот Уля – другое дело. С детства – любимая внучка. Пусть едет.

Уля механически гладила пса по спине. В голове было пусто, только всплывали обрывки воспоминаний: тёплые солнечные пятна на ковриках, яблоневый запах сада, и чей-то холодный, не-собачий взгляд… «Кому он принадлежит?» – пыталась понять. Внутри звучал голос, похожий на бабушкин: «Поезжай в Аскулы – и узнаешь».

– Ладно! Я поеду, – сказала она неожиданно для себя. – Это и для ординатуры зачтётся. И… я соскучилась.

Она посмотрела на всех – и словно повисла тишина. Под её взглядом все притихли. Как в детстве. Дом успокоился, будто принял решение вместе с ней.

***

Через пару дней Ульяна собрала чемодан. Спортивный костюм, платье, сапоги, ветровка. Мать посмеялась: «Куда ты там в платье?» – но Уля хотела быть готова ко всему.

Её старенький внедорожник – подарок отца – бодро крутил шины по просёлку. Ехали втроём: мать, отец и Уля. В деревне они остались на пару дней, попрощались и уехали. Уля – осталась.

Бабушка обрадовалась, как ребёнок. Марья Ильинична, сухонькая, маленькая, рыжая, в широких шароварах и с рукой в гипсе – казалась ведьмой с картинки. Она отдала Ульяне хозяйскую спальню, а сама переселилась в крохотную комнатку.

В доме всё уже было благоустроено. Газ, вода, санузел приведены в порядок. Хозяйство небольшое: кролики, гуси, огород. Этого хватало.

На следующий день Уля пошла в сельсовет. Там ей выдали ключи от местного ФАПа. Председатель, обрадованный, что приехал врач, а не фельдшер, устроил мини-приём.

Уля сразу взялась за дело: чистила, мыла, закупала. Потратила свои накопления: на холодильник для лекарств, телевизор для пациентов. Шторки, половички, интернет, ноутбук. Всё – чтобы людям было хорошо.

Открытие отпраздновали с шариками и речами. Ульяна раздавала детям гематоген и аскорбинку, сельчане перешёптывались: «Внучка Марьи Ильиничны?» – «Ага. Рыжая, в бабку». Но девушка только улыбалась.

Работа началась. Уколы, дети с простудами, старушки с давлением. И – охотники. С укусами.

– Здоровенный, чёрный, умный… Глазами как человек смотрел! – рассказывал один.

Каждому – уколы от бешенства. И совет – не лезть в чащу. Волков развелось. Кто-то шептал: «Дикое лето…»

Уля отмалчивалась. Она чаще думала о детях, которых вытаскивала с температурой после речки.

После смены – домой. К бабушке.

По дороге забирала коз у пастуха. Белая Снежка шла рядом, отбрасывая шерстью отблески луны на пыльную дорогу. Ульяна разговаривала с козами, те мекали в ответ. Смешно и уютно.

А бабушка ждала. На веранде, в йогической позе, с широкой улыбкой:

– Внученька!

Всё вокруг пахло медом, травами, печёным хлебом. Ульяна вздыхала. Доили коз, ужинали, загоняли гусей. Помогал немой сосед – за бутылку и деньги. Всё, как в детстве.

А вечером – чай. Пасьянс. Травы, шёпот, мерцание свечи. Иногда – разговор о рецептах.

– Ах, внученька… – вздыхала бабушка. – Такая напасть! Руку сломала, а заказов – тьма. Ни лепестков истолочь, ни крем довести…

И улыбалась, не жалуясь, а будто извиняясь перед травами.

А Уля смотрела на неё, слушала, вдыхала медовый воздух, и знала – здесь её место. Здесь начинается что-то… другое. Потому что в воздухе – чувствовалась гроза.

В глушь России

Томас О’Коналл происходил из древнего английского рода и получил соответствующее воспитание. С ранних лет он учился в частной школе, где запах воска и пыльных полок смешивался с эхом шагов в длинных коридорах. Домой он возвращался неохотно – только ради матери, тёплой, заботливой, единственной, кто не смотрел на него, как на будущий фамильный портрет. Отец и особенно дед казались вырезанными из камня: холодные, надменные, с выверенной сдержанностью, которая в детстве пугала больше любой темноты.

Но у Томаса был мир, в котором они не существовали. Библиотека. Огромная, затенённая, со стенами из старого дуба и полками, уходящими вверх до резного потолка. Там он прятался после коротких и тяжёлых разговоров с отцом, находил утешение в страницах, покрытых готическим шрифтом. Старинные фолианты о духах, легендах, ведьмах и волках были его первыми друзьями.

Когда родилась младшая сестра Эмма, Томас нашёл в ней союзницу. Он рассказывал ей истории, рисовал словами миры, в которых зло можно было победить, а магию – объяснить. Его голос в ту пору был увереннее, чем когда-либо.

После университета Томас выбрал журналистику. Мистика и тайны манили его с детства, но теперь он решил: будет искать не доказательства, а опровержения. Только факты. Только логика. Он станет человеком, который вытаскивает страшилки на свет и превращает их в пыль.

– Ты избалованный мальчишка! – выкрикнул однажды дед, сжав свою любимую трость с волчьим набалдашником так крепко, что хрустнули пальцы. – Мистика прячется в глуши, среди болота и мха. Как ты собираешься путешествовать по всем этим глухим углам?

– С комфортом, – ответил Томас спокойно. Больше они к этому разговору не возвращались.

Только усилиями матери ему удалось сохранить наследство. Но Томас почти не пользовался этой привилегией. После первых гонораров он полностью отказался от поддержки семьи. Эмма – бунтарка и его единомышленница – была единственной, с кем он делился своими историями. Кроме неё и матери, никто не получал от него писем на Рождество.

Теперь, спустя годы, став профессионалом, Томас не хотел ехать в глушь России. Но эта деревня с непонятным названием – Аскулы – всё чаще всплывала в статьях, форумах, странных видео. Сначала он прочёл о ней вскользь. Потом – снова. И снова. Туристы сбивались с маршрута. Компасы сходили с ума. Люди писали, что деревню охраняют духи.

Он смеялся. Он отправился в Стратфорд, где, по слухам, призрак Шекспира исправлял грамматические ошибки школьников прямо в их тетрадях. Оказалось – проделки учителя. Томас посмеялся, написал статью, поехал дальше – во Францию. И даже там новости из Аскул его догнали: деревня готовилась к празднику Ивана Купалы, и туда «повалили оборотни».

– Прекрасно. Только ещё оборотней мне не хватало, – пробормотал он, закрывая ноутбук и откидываясь на резную спинку стула в парижском кафе.

И тут он почувствовал азарт. Необъяснимый, колючий, как ветер перед бурей. Собираться он начал непривычно быстро. Без своих изысканных дорожных наборов, без шелковых галстуков и идеальных комплектов одежды. Он даже не стал подбирать особый аромат одеколона. Взял только главное: блокнот с фамильным гербом, фотоаппарат, ноутбук, телефон.

Путь до Москвы показался лёгким. Настоящее испытание началось после.

Дорога в Аскулы была упрямой. Сырой и грязной. Машину мотало на каждом повороте. Нанятый водитель – седой, с руками, мощными как корни старого дуба – ругался, но ехал. По сторонам мелькали угрюмые деревья, обвисшие от тумана. Солнце будто не добиралось до этих мест годами.

– Кто-то едет сюда с недобрыми мыслями, – буркнул водитель, покосившись на Томаса.

Тот лишь усмехнулся, откинувшись в кресле. Но внутри что-то сжалось. Ему стало зябко, будто сквозняк прошёл по позвоночнику. Он списал это на плохою погоду.

Перед самой деревней, устав от тряски, Томас на миг задремал. Ему приснился сон.

Он стоял на краю чёрного леса. Ветки казались руками, сплетенными в хороводе. Где-то среди деревьев блестело озеро, гладкое, как зеркало. На его поверхности горела полная луна – красноватая, будто наполненная кровью. В тишине кто-то прошептал:

– "Rian na fola… An cu fada"… Путь крови. Далёкий волк.

Из воды медленно поднималась фигура – женская, с венком из трав и горящих листьев. У неё были глаза цвета мха. Она смотрела прямо в него и шептала, почти беззвучно:

– "Déanfaidh an leanbh cothromaíocht…" Ребёнок принесёт равновесие.

Сзади – вой. Протяжный, человеческий. Он обернулся и увидел в тени фигуру – человека с волчьим силуэтом. Зрачки зверя вспыхнули серебром.

Проснулся Томас резко. Туман за окном стал ещё гуще.

На одном из поворотов дорогу размыло окончательно. Машину занесло. Сквозь грязь и траву внедорожник сполз в кювет. Резкий удар. Тряска. Двери хлопнули. Багажник – раскрылся.

Всё, что составляло комфорт Томаса – его шёлковые платки, запонки, наборы для бритья, флакон с одеколоном – вылетело наружу. Мокрая земля поглотила их без раздумий.

Замок на сумке будто открылся сам – легко, как глаз, видящий впервые.

Уцелели только блокнот, фотоаппарат, ноутбук и телефон. Но зарядка – купалась в луже, словно пожираемая грязью. Томас смотрел на это молча. Платок, пропитанный болотной водой, лежал у его ботинка. Он не пошевелился.

Ветер качнул деревья. И в этом шорохе он почти услышал шёпот:

– Ищешь правду? Добро пожаловать…

Он поднял голову. Сквозь туман впереди маячили чёрные крыши деревни.

Аскулы ждали.

Гром! Молния!

Тем вечером, возвращаясь домой, Ульяна замедлила шаг. Воздух был напитан травами – полынь, мелисса, тысячелистник – и что-то в этом запахе изменилось. Не тревожно, нет. Но остро, будто за тёплым дыханием поля стояло нечто другое – невидимое, ещё далёкое, но уже идущее к ней. Что-то, что пряталось за огненными краями закатных облаков.

Она остановилась у калитки, глубоко вдохнула, чувствуя, как аромат врывается в лёгкие, будто настраивая тело на что-то важное. Серое небо начинало наливаться медью, ветер – свежеть. Ульяна коснулась стебля полыни – пальцы отозвались дрожью, но она не придала этому значения.

На веранде, под кружевной скатертью, стоял стол. За ним сидела бабушка – как всегда, с пасьянсом. Старинные карты с потемневшими от времени краями ложились в ровные ряды. Их золото вспыхивало при каждом движении. Марья Ильинична качала головой и, кажется, шептала что-то картам. Или себе. Или кому-то ещё.

Рядом шипел самовар, распаренный, сияющий. Щепки в нём потрескивали, на столе стояли крыжовенное варенье в хрустальной вазочке и корзинка с подсушенными баранками.

– Ну как день? – спросила бабушка, не поднимая глаз. – О чём задумалась?

Ульяна села в плетёное кресло, откинулась на мягкую подушку. Воздух в доме всегда пах теплом и древесной пылью. Сегодня он был напряжённый, как перед грозой.

– В деревне снова волки. Уже второй охотник за неделю – рваная рана на ноге, укусы. А они всё в лес. Думают, что зверя пристрелят, – сказала она, не дотрагиваясь до чая.

– Волки… – протянула бабушка и только тогда взглянула на внучку. В её глазах промелькнуло что-то хищное. – Попей. Здесь шалфей, липа и немного зверобоя. Он не только от боли, но и от дурных снов.

Ульяна взяла кружку, повертела, поставила.

– Один из них сказал, что у волка были… глаза… человеческие. Умные. Пронзительные. Он не решился выстрелить.

– Бывает, – тихо произнесла Марья Ильинична, кладя карту «Башня» на стол.

– А ты думаешь, ба, в этих историях хоть капля правды есть?

Бабушка медленно вдохнула. Тень облаков скользнула по столу.

– Когда-то я тоже спрашивала. А моя бабка отвечала: перед явлением зверя всегда приходят волки. Они – как вестники. Им страшно. Он для них чужой. Они чуют в нём не плоть, а что-то другое. Ни один вожак не захочет делить лес с тем, кто не рождён в стае… – она подняла глаза к небу. – Гляди, тучи. Сейчас грянет.

В ту же секунду небо взорвалось первым глухим раскатом. Пёс Будда зарычал и юркнул в вольер. Женщины заторопились в дом. По крыше застучали первые капли.

***

Томас сбился со счёта – это был то ли пятый, то ли шестой дом. В ушах звенела усталость. Мокрая дорога вымотала. Багаж, как и надежды на цивилизацию, утонул в грязи. Водитель, матерясь, оставил его на обочине.

– Застрянешь – сам виноват, – бросил он на прощание, прежде чем исчезнуть в темноте.

Местные, с каким-то настороженным вниманием, один за другим отказали англичанину в ночлеге.

Томас, еле державший осанку, брёл к свету – в очередной дом. Два этажа, резная веранда, в окнах – тёплое электрическое золото. Откуда-то доносились голоса. Женские. Дом дышал спокойствием.

Он выпрямился, отряхнул грязь с рукавов, насколько это было возможно, и постучал в дверь. Всё в нём – от идеального разворота плеч до сжатого кулака – говорило: он не сдастся.

– Кто там шляется в такую непогоду? – пробурчала Ульяна, поднимаясь с кресла.

– Не ругайся, – отозвалась бабушка, помешивая тушеную крольчатину в расписном горшке. – А то как позовёшь – так и явятся. Наверное, Немой пришёл. Видишь, Будда молчит. Свой.

Ульяна покосилась на Будду – тот лишь приподнял морду и зевнул. Всё было спокойно. Она поправила подол платья и направилась к двери.

– Сотку дам – и всё. Лишь бы не лез. Пусть возьмёт самогону у Маньки, – бормотала она себе под нос.

Ключ повернулся в замке с лёгким щелчком. Ручка – тяжёлая, в виде совы, как у старинных дверей – привычно легла в ладонь. Девушка распахнула дверь – и на пороге возник он.

Томас не ожидал, что дверь откроется так резко. Он шагнул назад, и в тот же миг небо позади озарилось молнией – и всё вокруг обнажилось: вензеля на ставнях, мокрый порог, куст жасмина под окнами. И она.

Запах дома ударил в лицо. Травы. Выпечка. Сладость яблок. Влажный мёд дерева.

Он не мог сразу сосредоточиться. Глаза скользили по бледной коже, рыжим, чуть влажным волосам, мятежным глазам – они были зелёные, почти фосфорные, но будто знакомые. По старым снам. По легендам. По книгам.

Уверенность покинула его. Речь – тоже. Он стоял, как вкопанный, под взглядом её глаз – зелёных, глубоких, как пруд под полной луной. Ульяна тоже не двигалась. Что-то дрогнуло в её дыхании, но слов не последовало. Внутри, казалось, остановился воздух. Всё замерло.

Между ними, на пороге старого дома, в шуме дождя и молчании ветра, повисло нечто неуловимое – как натянутая струна, как ожидание. В этом взгляде было что-то странно узнаваемое, будто оба уже стояли здесь раньше. Где-то. Когда-то. Только не помнили об этом.

Ночлег

Поборов овладевший ею в какое-то мгновение морок, первое, что увидела Ульяна – грязные ботинки, облепленные чёрной глиной. Затем – брюки, явно дорогие, но беспощадно испачканные, с мятыми складками и размазанной по ткани грязью. Даже в полутьме сеней было видно: костюм и обувь – эксклюзив. Серый костюм-тройка отливал серебром в свете лампы, а жилет с вышитыми мелкими розами и листьями выглядел так, будто принадлежал персонажу с книжной гравюры. Ульяна невольно залюбовалась узором – словно узор говорил сам за себя, шепча: «Не местный».

Поднимая взгляд медленно, будто прокручивая плёнку, она скользнула глазами по фигуре мужчины. Высокий. Худой. В пропорциях – порода. Чужак.

«Какой идиот поедет в Аскулы разодетый, как денди с Бейкер-стрит?», – усмехнулась про себя Ульяна. В следующую секунду её сознание зафиксировало куда более странное: Будда, обычно взрывающийся лаем при малейшем подозрении, сейчас сидел тихо, как сфинкс, и не шевелился.

Ульяна встала в дверях, заслоняя проход, и нащупала рукой лопату, прислонённую к стене.

– Кто вы и чего хотите? – спросила она, голос её прозвучал мягко, но настороженно.

Томас, всё ещё стоявший в лёгкой дрожи от холода, не ответил. Её взгляд пригвоздил его к месту – зелёный, светящийся во тьме, будто ловящий свет молний. Он пытался заговорить, но слова застряли где-то между лёгкими и сердцем.

– Ба! У нас тут какой-то мужчина на пороге, – окликнула Ульяна вглубь дома.

Из кухни доносился аромат тушёной крольчатины, пряных специй и яблочной кожуры. Зашелестела юбка, послышались быстрые шаги. На пороге появилась Марья Ильинична – маленькая, но крепкая, со строгим взглядом.

– Ты чьих будешь и что тебе надо? – прямо спросила она, вставая рядом с внучкой и поправляя перевязь для загипсованной руки.

Аромат дома окутал Томаса окончательно. Дровяной дым, липа, шалфей и ещё что-то… будто из другого времени. Из прошлого? Из сна? Он смотрел на Ульяну, на лёгкое платье в цветочек, которое струилось по её фигуре, как вода, и не мог отвести взгляд. Хрупкая. Ниже его плеча. Рыжеволосая. Он чувствовал – это момент, которого он не искал, но к которому его привело нечто большее.

Только суровая фигура бабушки напоминала ему: ты ещё даже не вошёл.

Он выпрямился. Подбородок – чуть выше. Голос – поставлен. С легкой полуулыбкой Томас произнёс:

– Дамы… Прошу простить за столь поздний визит.

Ни одна из них не шелохнулась.

Он продолжил, теперь с той академичностью, которая была бы уместна в романе Диккенса:

– Со мной приключилась… оказия. Местный житель не довёз меня до деревни – экипаж, простите, застрял в дороге. Багаж мой постигла печальная участь. Я добирался сюда пешим ходом. Устал, как волк, – выдохнул он, – не пустите ли вы меня обсушиться, зарядить телефон? Отогреться хотя бы на час.

Ульяна не слышала его слов. Она смотрела в глаза. Льдисто-синие, но в них – не холод. Буря. Ветер. И – что-то жутко знакомое. Ощущение, будто она уже в них тонула, где-то между травами, сном и явью. В груди у неё отозвалось легкое постукивание – не страх, а зов. Странный, почти древний.

– Ба, – прошептала она, – он какой-то… странный.

Марья Ильинична сделала шаг вперёд и встала между ними.

– А мы, мил человек, откуда знаем, кто вы? Может, вы вор, маньяк или убийца? А принца из себя строите, – глаза её сузились. – Иностранец. Что вы тут забыли?

Томас чуть склонил голову. Его лицо, освещённое короткой вспышкой молнии, на миг показалось не человеческим – скорее звериным. Улыбка растянулась, но не согрела.

Ветер завыл. Ветви заскрипели. Гроза набирала силу.

– Милая барышня, – не отрывая взгляда от Ульяны, Томас заговорил снова, – спасите меня от простуды. Я клянусь быть вашим рыцарем… ну хотя бы до завтра.

Он улыбнулся – на этот раз робко, по-настоящему. Ульяна поймала этот взгляд, и между ними будто проскочила тонкая нить. Что-то древнее шевельнулось в её памяти. Не конкретное, не образ – но как будто дыхание чего-то, что вот-вот проснётся.

Сзади, из кухни, показался Мерлин. Он замер в дверях, хвост плотно обвил лапы, а янтарные глаза пристально следили за гостем.

Марья Ильинична не повернула головы. Но её голос прозвучал твёрдо, с короткой паузой:

– Пусть заходит.

Томас переступил порог. Влажная кожа ботинок хлюпнула по половицам. Дом был старый, но не дряхлый – скорее, живой. Пропитанный теплом печи, травами, ароматом хлеба и ещё чем-то неуловимым… древним, как дерево, к которому привыкли обращаться шёпотом.

Англичанин ещё не снял пиджак, когда почувствовал – кто-то смотрит.

Мерлин. Янтарные глаза не мигали. Он наблюдал. И не просто – вчитывался.

Пару мгновений они смотрели друг на друга. Томас вдруг ощутил странный укол между лопаток, как если бы невидимая игла ткнула его в спину. Мерлин встал. Медленно, молча подошёл. Его движения были мягки и точны, как у хищника или церемониймейстера на священном ритуале.

Он обошёл мужчину по дуге. Потёрся о его ботинок. Потом – задержался у колена. И, наконец, поднял глаза вверх. Прямо в глаза Томасу.

В этот момент что-то щёлкнуло. Не слышно. Но чётко.

Не вспышка. Не искра. Словно узор. Узнавание.

Кот издал низкое, одобрительное мурлыканье – не приветствие, но признание. Он знал. Он ждал. Он дождался.

– Мерлин? – удивлённо прошептала Ульяна, сжимая подол халата в пальцах.

Кот не ответил. Он сел у ног Томаса, как страж. Не сверкая глазами, не ершась. Просто – остался. Как будто его место теперь – здесь.

За окном снова вспыхнула молния. В доме запахло свежестью, как будто где-то открыли окно в другой мир.

Нити

Ульяна вспыхнула, как свеча. От улыбки гостя. От взгляда. Всё, что было до – стена, контроль, бдительность – рассыпалось. Её собственное тело вдруг стало не по возрасту живым. Тёплая дрожь подкатило к шее, и она поймала себя на том, что уже как минимум минуту не отрывает взгляд от его губ. Влажных, чуть подрагивающих от холода, но поразительно чувственных.

Его голос, глубокий, обволакивающий, будто вибрацией ложился прямо на кожу. В нём было и подчинение, и вызов. Он манил. Манил с такой силой, что Уле захотелось просто сдаться. Признать поражение. Прижаться. Уткнуться носом в его шею. Провести пальцами по волосам. Почувствовать вкус. Она сглотнула, губы чуть разошлись, дыхание сбилось.

Они оба стояли в этом странном, напряжённом молчании – будто кто-то остановил время и проверял, кто из них выдержит взгляд.

«Наваждение», – одновременно подумали они.

– Проходи, бедовый. У нас тут не хоромы, но сухо и тепло. – хмыкнула бабушка, помахав здоровой рукой. – Проходи, давай. Уля! Не стой как вкопанная, помоги гостю!

Ульяна дернулась, будто проснулась. Вскинула плечи и, закрыв за Томасом дверь, тут же взялась за тряпку – вытереть грязные капли на полу. Не потому что срочно, а потому что руки нужно было занять. Потому что мысли уносили куда-то… слишком далеко. Сердце стучало неестественно громко.

Проходя мимо Томаса, она нечаянно задела его локтем – и тут же вздрогнула от тепла и плотности его тела.

– Извините, – пробормотала она, пряча глаза.

Томас замер. Этот голос. Ему хотелось, чтобы она произнесла его имя. Шепнула. Прокричала. Простонала.

Он мотнул головой – резко, будто отгоняя навязчивую мысль. И Ульяна невольно повторила этот жест. Их движения совпали, и бабушка это заметила.

«Не просто так он на наш порог явился», – подумала Марья Ильинична. – «Не просто. Но что делать …»

– Я вам не нравлюсь, мадам? – вдруг спросил Томас, наклоняя голову чуть вбок, с мягким вызовом в голосе.

– Дальше видно будет, – вздохнула старшая Лиходеева, уже мягче.

Ульяна ушла в соседнюю комнату – за бельём и халатом. Старинный гардероб, пахнущий сушёными цветами и лавандой, раскрылся послушно. Пальцы машинально перебирали стопки полотенец. Но внутри всё горело. Она ловила себя на желании – не просто отдать одежду, а почувствовать аромат его кожи. Коснуться. Заглянуть под этот холёный внешний слой и понять – что под ним? Хищник? Рыцарь? Оборотень?

Она резко покраснела.

«Так. Овуляция? Гормоны? Да нет же. Я просто устала. Просто стресс». Медик внутри неё искал рациональность. Женщина – нет.

– Уля! – окрик бабушки выдернул её из сладкого морока. – В упаковке халат возьми, тот, что для отца брали. Он огромный, как раз подойдёт. И носки! Те, что мы вязали.

Когда Уля вернулась, Томас стоял в коридоре как замёрзший кот. Вся его импозантность и поза куда-то испарились. Он прятал взгляд, переминался с ноги на ногу, тихо мёрз, но не терял достоинства.

– Вот ванная. Всё там есть, – мягко, но уверенно взяла его под локоть бабушка. – Костюм в корыто, постираем. А ты потом – в гостиную. Поужинаем, знакомиться будем, от простуды спасаться.

Томас молча кивнул.

Ванная встретила теплом. Современная, ухоженная, с запотевшими стеклянными дверцами душевой и старым дубовым стулом в углу. Томас сбрасывал одежду с облегчением. Всё тело болело, мокрая ткань прилипла к коже. Когда горячая вода ударила по плечам, он застонал почти с благодарностью.

Он откинул голову, закрыл глаза.

И снова – её лицо.

Зелёные глаза. Рыжие волосы. Тонкие пальцы, будто касающиеся его сквозь пар. Он провёл рукой вниз по животу, привычно, желанно. Всё тело просило разрядки. Но в этот раз она не наступала. Только пульс усиливался.

Вместо привычных эротических фантазий – лицо Ульяны. Её губы. Её запах. Даже голос.

Томас отдёрнул руку. «Чёрт, это даже не возбуждение. Это как… колдовство».

Он вздохнул – и тут ощутил, как в ванной что-то изменилось. Воздух сдвинулся. Неуловимо. Он знал, кто вошёл.

Ульяна.

Она положила халат и полотенце на стул, стараясь не шуметь. И, задержавшись всего на секунду, подняла взгляд на запотевшее стекло. За ним – силуэт. Высокий. Мужской. Сильный. И совершенно прекрасный.

Её дыхание сбилось.

Когда Томас повернулся боком и протёр запотевшее стекло – будто невзначай – она увидела больше. И увиденное было… слишком. Горячо. Правдиво. Слишком красиво, чтобы быть настоящим.

Она сглотнула. «Вот это… Вот это…», – пыталась она подобрать слово, но оно ускользало.

Медик внутри неё всё ещё пытался анализировать. Женщина – уже нет.

Словно по спине пробежал холодок. Не от страха. От узнавания. Нити начали сплетаться.

Наваждение

Томасу не нужно было видеть – он слышал. Его слух – семейное наследие – тонко настроенный на мельчайшие колебания воздуха, улавливал дыхание за стеной. Сначала ровное. Потом сбивчивое, будто кто-то затаил дыхание, затем вдруг вспомнил, как дышать – и задышал слишком часто. Он усмехнулся, едва заметно, сам для себя.

Порыв прохладного воздуха от открытой двери встряхнул Ульяну, будто освободил от чар. Она вышла из ванной как из лесной чащи – чуть растрёпанная, с горящими щеками, и с сердцем, бьющимся в груди, как птица в клетке.

На кухне, нарезая хлеб, она пыталась вернуть себе ясность. Хлеб мягко хрустел под ножом, крошки падали на скатерть. Но мысли были не о еде.

«Он чужой», – думала она, вдыхая аромат розмарина и душицы. – «И всё это… нелогично».

Но дом будто сам втягивал его в свои стены. Сквозняки утихли. Печка запела мягче. Половицы перестали скрипеть, как будто признали в нём – своего. Даже старые ходики в гостиной начали тикать по-новому – чуть глуше, глубже, как колыбельная, убаюкивающее долгожданного гостя.

Ульяна устроила в гостиной панцирную кровать для гостя. Она аккуратно разложила матрас, заправила все уголки простыни, как учили в детстве. Уложила одеяло и загнула его уголок, взбила подушку. Бельё благоухало чабрецом и календулой.

Марья Ильинична сидела у окна и, не глядя, отдавала указания коту:

– Мерлин, дуй за Немым. Вещи отыщите, да не заблудитесь. Смотри, чтоб не пьян был.

Кот скользнул в темноту.

***

Когда Томас вошёл в гостиную – укутанный в бордовый халат с еще влажными волосами, – он выглядел так, будто не верил в происходящее. Просторная комната с натёртыми до блеска полами, вышитые половички, медно-огненное пламя в печке, аромат трав, хлеба и какой-то почти архетипической домашней еды – всё это было настолько не похоже на его мир, что напоминало тщательно проработанную сцену из исторического фильма. С поправкой на то, что он почему-то – в главной роли.

Он сел за стол. Молча. На мгновение замер. Потом потянулся к чашке.

Пахло… лесом. Нет, медом. Нет – детством. Сном. Чем-то тёплым и невозможным. Он сделал глоток. Вкус был неожиданным. Как удар током – не от остроты, а от того, насколько… правильным он был.

– Это… – он покашлял. – Это чай?

– Травяной сбор. Мята, чабрец, зверобой, пустырник и василёк. Щепотка шалфея для ума и лепестки липы для сердца, – без особой гордости перечислила Марья Ильинична, будто называла ингредиенты супа.

Томас снова отпил, уже медленно. А потом перевёл взгляд на стол. И в его глазах отразилось то, что испытывает цивилизованный англичанин, случайно оказавшийся на кулинарном шабаше.

На вышитой скатерти теснились миски, плошки, блюдца. Горшок с запечённой крольчатиной и картошкой. Соленья. Домашнее масло и хлеб. Пряники. Сметана, в которой стояла ложка. Огурцы. Варенье. Гречишный мёд. Баранки. Баранки!

Томас уставился на всё это, как археолог на ритуальные предметы неведомого культа. Он был не готов.

– Простите, – хрипло сказал он. – Это ужин?

– Это, милок, называется "чай по-деревенски", – хмыкнула бабушка. – Без душевных разговоров – не считается.

Англичанин потянулся за баранкой, потом – за пряником. И ещё. И ещё. И в какой-то момент поймал себя на том, что ест, не чувствуя меры. Ни эстетической, ни порционной. Он просто ел. И это было… страшно.

«Это не гастрономия», – с ужасом подумал он. – «Это… магия. Съедаешь кусочек и просто не можешь остановиться».

Он машинально переломил пряник, и на долю секунды ему показалось, что он слышит: треск костра. Где-то в лесу. Много голосов. Хоровое пение. Что за чертовщина?

– Так как звать тебя, мил человек? – в голосе Марьи Ильиничны звучала лёгкая насмешка.

– Томас, мадам, – рефлекторно ответил он, немного отвлёкшись, чтобы вернуть себе контроль.

– По делам ли в наше захолустье?

– Работа, – коротко ответил он, и тут же поймал взгляд Ульяны.

Её щёки пылали. Она не притворялась, не играла. Она была настоящая. Такая… живая, что от одного её взгляда хотелось прикоснуться к ней кожей, словами, всем.

– А кем же ты трудишься, если не секрет?

– Я журналист. Разоблачаю сверхъестественное. Веду расследования, пишу статьи, снимаю видео. О ведьмах, оборотнях, духах, проклятиях…

– Чтобы убедиться, что всё это сказки? – уточнила Марья Ильинична.

– Чтобы доказать, – медленно кивнул Томас. – Что всё, что кажется непознанным, рано или поздно объясняется.

– А если не объясняется? – она прищурилась.

Он замолчал. Он снова посмотрел на Ульяну – и увидел, что она не просто красива. Она светится. Как будто внутри неё – нечто, что нельзя объяснить наукой. Ни генетикой, ни физикой, ни нейробиологией.

– Тогда, возможно, – выдохнул он, – я просто ещё не понял, как оно работает.

– А если его не надо понимать? – Марья Ильинична улыбнулась чуть загадочнее.

Он ничего не ответил. Только потянулся за очередной баранкой.

***

Томас был поражён. Не просто гостеприимством – философией дома. Уютом, где даже вышитая салфетка на зеркале казалась частью твоей жизни. Он пил чай, закусывал, вдыхал – и с каждой минутой ощущал, как будто кто-то приоткрывает для него давно запертую дверь. Где-то в себе.

А напротив сидела она. В платье, пахнущем травами и печёными яблоками. Она краснела, теребила вилку, смотрела на него украдкой. Но это было не флирт. Не кокетство.

Это было… узнавание.

– Она у меня врач, – пробормотала бабушка, кивнув на Улю. – Внучка. Сама всё выучила, на практику приехала. Да и присмотреть за старухой. Умная. Только вот молчит нынче…

Томас улыбнулся.

– Молчание – признак силы. Или интереса.

Ульяна в ответ уронила ложку.

А где-то за стеной, вернувшись из темноты, кот Мерлин мягко запрыгал по подоконнику, неся в лапах кусочек зеленой материи. Он выложил его у двери и устроился клубком – рядом. Жёлтые глаза мерцали.

В ночь

Ужин подходил к концу. Волшебным образом – будто вместе с последней чашкой травяного чая – за окном стихла буря. Облака рассыпались, будто кто-то сдул их невидимой ладонью, открывая угольно-чёрное небо, в котором плавала луна. В воздухе витал запах мокрых трав.

Было почти час ночи.

Марья Ильинична и Ульяна слаженно убирали со стола. Томас, было, встал, желая помочь, но бабушка строго на него посмотрела поверх очков:

– Пойди лучше, подыши. Пусть луна на тебя посмотрит, может, что и поймёт. Свежий воздух перед сном – лучше любого снотворного.

Англичанин не стал спорить. Шагнул за порог – и оказался в объятиях ночной земли.

Сад сиял после дождя. Травы блестели, будто усыпанные каплями бриллиантов. Полынь шептала. Мелисса пахла медом и лимоном. Ветер доносил едва слышный звон с речки. Томас сделал глубокий вдох и впервые за долгое время позволил себе просто быть. Не думать. Не изучать. Не спорить. Просто… дышать.

Сзади скрипнула половица.

– Томас, – тихо, почти неуверенно, раздалось за спиной.

Он обернулся. В проёме, освещённом луной, стояла Ульяна. Легкое платье, тонкое, как дыхание, колыхалось от ветра, словно она и сама была частью этого сада. Кожа поблёскивала под светом луны, а в руках она что-то держала.

– Я… – она запнулась, будто сама удивилась своей смелости. – Вот зарядка. Не знаю, подойдёт ли. У вас, наверное, другой разъём… – она протянула кабель, положила его на перила и тихо добавила: – Доброй ночи.

Он только кивнул, не в силах произнести ни слова.

Её рука едва коснулась перил. Доски заскрипели под её ногами. И с каждым шагом обратно в дом аромат её волос – лаванда, дым, яблоко – медленно рассеивался в воздухе. Как наваждение. Как заклинание.

– Доброй ночи, – прошептал Томас, когда девушка уже скрылась.

***

Кровать скрипнула, принимая усталого гостя. Простыни были хрустящими, свежими. Аромат трав успокаивал. Томас вытянулся во весь рост, закрыл глаза. И в следующее мгновение провалился в сон, как камень в озеро.

Он не слышал, как в дом снова постучали. Как бабушка, хихикая, открыла дверь и увидела Немого, тащившего за собой тележку с его багажом – грязным, тяжёлым, спасённым.

– Вот и молодцы, – буркнула она, – а теперь будем стирать благородные одежды нашего гостя.

Старинные принадлежности Томаса – бритвенный набор, платки, перстень с головой волка – были вымыты, натёрты и выложены на серебряный поднос в гостиной. Галстуки вычищены, костюмы развешены по ранжиру. Только тот, в котором он пришёл, продолжал лежать в деревянном корыте. За него бабка взялась сама.

Ульяна же получила от неё пузырёк с янтарным зельем.

– Сейчас выпьешь – и как новая будешь с утра, – подмигнула Марья Ильинична. – Но не больше чайной ложки, поняла?

– Поняла, – кивнула девушка, забирая пузырёк.

Томас уже спал. Дыхание было глубоким и ровным. Уля прошмыгнула мимо, затаив вздох, и поднялась в свою комнату. На подушке, свернувшись клубочком, лежал чёрный кот.

Мерлин.

Он поднял голову, как только она вошла, уставился янтарными глазами и снова закрыл их, когда она легла рядом, обняв его.

– Ну вот, Мерлин, – шепнула она, уткнувшись лбом в его шерсть, – а ты говорил, всё спокойно будет этим летом…

Этой ночью луна светила особенно ярко.

Томас

Он стоял на вершине холма. Под ногами была кельтская пустошь: серо-зелёная, поросшая вереском, исписанная кругами и рунами. Каменные кольца и валуны – всё дышало древностью.

Туман плыл по земле. И в этом тумане к нему подошёл силуэт. Высокий, закутанный в шерстяную накидку. Лицо было скрыто капюшоном.

– Бран мак ан’Фа… – голос был тихим, но ощущался, как удар в грудь. Словно что-то древнее в нём отозвалось.

– Кто вы?

– Ты был зван. Ты пришёл. Кровь откликнулась. Полный круг не замкнётся без тебя.

Томас шагнул ближе – и проснулся с судорожным вдохом.

Ульяна

Она шла по тропе, что вела к оврагу. Воздух был сладким, густым. Овраг был… другим. В нём отражалась вода. Как будто его наполнили снова. На краю стояла женщина.

Высокая. В венке из полыни. Волосы цвета воронова крыла. В глазах – свет. Не земной. В ногах у неё лежал белый зверь. Что-то среднее между волком и собакой. Но больше. Гораздо больше.

– Ты чувствуешь? – спросила женщина. – Ты – ключ. Ты возвращаешь себя.

– Куда?

– В дом, откуда нас вытолкнули. В круг, что был разорван. В воду, что ждёт.

Белый зверь поднял глаза. В них была тоска. И бесконечность.

Ульяна потянулась к женщине – и проснулась. С сердцем, бешено стучащим в груди.

На улице заскулил ветер.

А кот Мерлин, не двигаясь, распахнул глаза. Янтарные. Зоркие. Он выдохнул, тихо, почти по-человечески. Шевельнулся раз – и снова уснул.

"Если уже не украл…"

Панцирная кровать была определённо не создана для сна. Это была первая мысль, с которой Томас открыл глаза на рассвете. Всё тело гудело, как после ночной верховой езды, мышцы ломило, а шея затекла в странном изгибе. Он попытался распрямить спину, но пружины кровати заскрипели с таким отчаянием, что он замер, дослушивая звук до конца. Вспомнилось: он не в поместье, не в гостинице и даже не в каком-нибудь ретро-кемпинге для ценителей экзотики. Он в русской деревне. В доме, где стены пахнут дымом и… травами.

Его пальцы потянулись к телефону – тот за ночь зарядился. Рефлекс: пролистать почту, обновить статус, проверить редактора. Но привычное движение остановилось: за дверью заскрипели половицы и послышалось сбивчивое дыхание. Томас закрыл глаза и замер, как охотник в засаде. Он знал это дыхание.

Ульяна. Снова она.

Легкие шаги по дощатому полу. Прикосновение к краю одеяла. Она осторожно поправила его, будто не хотела будить Томаса. От прикосновений мурашки побежали по телу – не от холода, от напряжения. мужчина не шелохнулся, только медленно выдохнул. Вчерашняя сцена в ванной была вовсе не случайной. И он это знал.

Когда девушка скрылась за дверью, О’Коналл сел, провёл рукой по волосам и взглянул на комнату. Всё выглядело… неправдоподобно. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавески, оставляли на полу тонкую тень, словно руны, выведенные светом. Запах роз, душицы, сушёной лаванды витал в воздухе. Его вычищенные вещи, фамильный перстень на тумбочке, старинный ковёр на стене – будто он не ночевал в деревенской спальне, а очутился в музейной декорации его собственного детства.

Он рухнул обратно на подушки, уставившись в орнамент ковра. Прямо перед глазами – закрученная фигура, похожая на узел. Томас прищурился. Кельтский символ? Нет, быть не может. Он устал. Но всё же… «Трикветр?» – пронеслось в голове. Рука потянулась к телефону, но в следующее мгновение он уснул, будто комната нашептала ему, что спешить некуда.

***

На кухне Ульяна, тем временем, летала, как заведённая. Она ещё не осознала, что проснулась раньше всех, успела выгнать Будду в вольер, накормить кур и… сбегать на речку. Лишь бы сбросить остатки наваждения.

– Блины – блины всегда спасают, – бормотала она, завязывая на талии яркий фартук. – Вкус детства и простой путь к сердцу любого мужчины. Даже британского.

Кот Мерлин, вальяжно растянувшийся на табурете, смотрел на неё внимательно и испытующе.

– Да не смотри ты так, котище, – фыркнула Ульяна, наливая ему сметану в розовое блюдечко. – Всё, это – чисто научный интерес! Анатомическое любопытство. В реальной жизни такие пропорции – редкость. Это даже по учебникам видно.

Кот мурлыкнул, словно соглашаясь. Или насмешливо комментируя. А может – обо всём знал.

Бабушка вошла на кухню, как всегда – в ярком халате с узором пейсли, подперев гипс рукавом. Вид у неё был бодрый.

– Сны были? – спросила она сразу, бросив взгляд на внучку.

– Были, – призналась Уля, выкладывая на блюдо с подсолнухами первую порцию блинов. – Даже не знаю, как рассказать…

Марья Ильинична чуть заметно улыбнулась и, ни слова не говоря, налила кипяток в заварочный чайник. Пахнуло мятой. Бабушка уселась за стол и посмотрела на внучку.

– Ну? Рассказывай, пока Мерлин сыт и чайник молчит. Мы одни. Томас спит как убитый.

Ульяна вздохнула, села и, запинаясь, начала:

– Мне снилась близость… Но всё было странно. Он был мужчиной – тело, движения, даже дыхание. Но стоило мне коснуться его – я чувствовала шерсть. Не кожа, не тепло – а грубый мех. Как у волка.

– Ммм… – протянула бабушка, не перебивая.

– Но страха не было. Наоборот. Я чувствовала, что он… мой. Мой зверь. Мы были вместе, но всё было не как в обычном сне. Он рычал. Это не было похоже на слова, а я… я отвечала.

Марья Ильинична мягко провела пальцами по руке внучки, взгляд её стал глубоким, как ночь перед бурей.

– Этот сон, детка… – она чуть подалась вперёд, будто боялась, что утренний свет может стереть сны, если говорить о них слишком громко. – Он не случайный. Он знак. Тебе понадобятся все твои силы, внученька. Потому что он – о том, кто украдёт твоё сердце.

Ульяна чуть вздрогнула. От предсказания? От самого сна? Или от того, что, где-то глубоко внутри, она уже знала: сердце её уже не на месте.

В этот момент никто не заметил, как в углу кухни чёрный кот, рассевшись возле блюдечка со сметаной, вылизывал усы. Янтарные глаза блеснули в полоске солнечного света. Он остановился, будто что-то почувствовал. И, не отрывая взгляда от двери, мурлыкнул вполголоса, но так, что бабушка и внучка замерли от ощущения чего-то едва уловимого:

– …если уже не украл.

А потом снова уткнулся в блюдце, как ни в чём не бывало, а занавески на окне слегка вздрогнули, хотя ветер стих.

Пробуждение

Тонкое позвякивание фаянсовой посуды, тихие, почти заговорщицкие шепотки, аромат топлёного масла и сладкого теста – всё это врывалось сквозь плотный покров сна. Томас медленно открыл глаза и тут же пожалел об этом: панцирная кровать под ним напоминала о себе ломотой в спине и онемевшей лопаткой.

Но ещё больше его поразило то, что он – не один в комнате.

У накрытого посреди комнаты стола, две женщины пили чай. На солнечных половицах лежали кружевные тени, у окна колыхались занавески, и в воздухе витал пряный запах ванили и сливочного масла. Марья Ильинична равнодушно мазала блины вареньем, а Ульяна, вся в утреннем свете, выглядела почти сказочной феей в тонком халатике.

Томас ощутил, как внутри поднимается волна негодования. Это вторжение в его личные границы противоречило всему, к чему он привык. Но в духе джентльмена он выразил протест только выразительным взглядом и вздёрнутыми бровями. Он искренне верил, что это достаточно, чтобы вызвать у женщин чувство неловкости. Но ошибся.

Ульяна и бровью не повела, а бабушка и вовсе фыркнула, не отрываясь от завтрака.

– Милые дамы… – Томас напряг голос, вкладывая в него максимум ледяного достоинства. – Не будете ли столь любезны предоставить мне несколько минут, чтобы… – он на мгновение запнулся, – привести себя в порядок, дабы предстать перед вами в более… подобающем виде.

Ответом ему стал искренний, задорный хохот старушки.

– Словно церковный старостушка заговорил, – прокомментировала она с прищуром. – Тебе чего надобно, болезный?

– Мне нужно одеться, – с достоинством пояснил Томас, делая выразительный жест в сторону своего нагого торса. – Я не хочу вас смущать.

– В нашем роду таких впечатлительных сроду не водилось, – весело отмахнулась она. – Можешь при нас облачаться. Мы чай не барышни из монастыря.

***

Позже, уже в халате и приведя себя в порядок, Томас сел к столу – и тут начался новый культурный шок. Блины. Бесконечные. Сметана, мёд, варенье, сгущёнка – всё это предлагалось одновременно и в неограниченном количестве. А ещё самовар, баранки, ломти домашнего сыра, парное молоко, даже варёные яйца. Его внутренний эстет протестовал, но желудок… желудок предал.

Он ел. Сначала вежливо, сдержанно. Потом – увлёкся. Сметана легла на блин нежно, варенье впиталось в пористое тесто, чай обжигал, но при этом окутывал сладким теплом.

И вдруг…

Телефон надсадно завибрировал на подоконнике, а затем завизжал рингтоном, вырывая англичанина из магии деревенского утра. Томас схватил мобильный – и сжал челюсти. Имя на экране не оставляло сомнений. Он вздохнул, коснулся кнопки – и выдохнул:

– Алло…

– ТОМАС?! – голос Скарлетт был как ушат ледяной воды. Та, что ни при каких обстоятельствах не позволяла ему называть себя его девушкой, отстаивая свои личные границы, была в ярости. – Ты вообще с ума сошёл?! Где ты был?! Сколько можно не отвечать?! У тебя вообще пальцы есть?! Или ты их отморозил в своём медвежьем углу?!

– Скарлетт, дорогая, я просто спал. Ночь выдалась… тяжёлой. Погода, дорога…

– Ах, ты спал! – в голосе её зазвенел сарказм. – Потрясающе. Потрясающе, Томас! Я тут провела всю ночь, отбиваясь от спонсоров, объясняя, почему наш герой исчез из поля зрения, а ты – спал. В хижине где-нибудь в лесу, среди ведьм и коров, верно?

– Здесь… не совсем хижина, – Томас чуть понизил голос, обернувшись к мирно сидящим за столом женщинам. – Уютный дом, очень гостеприимные хозяйки. Я… благодарен за ночлег.

– Гостеприимные хозяйки? – Скарлетт почти скривилась, и это чувствовалось на расстоянии. – Ты звучишь как персонаж позапрошлого века, Томас. Прекрати это. Ты – журналист. Профессионал. А не мальчик, сбежавший от воспитателя.

Он чуть прикусил губу. Встал из-за стола, кивнул, извиняясь.

– Я не сбегал. Просто… Вчера была буря. Багаж пропал. Машина – в кювете. До деревни добирался пешком. Не до звонков было.

– А зарядить телефон? А сообщить координаты? А хотя бы написать «жив»?! – Скарлетт почти рычала. – Ты должен был быть на связи! Ты вообще понимаешь, как это выглядит? О’Коналл снова исчезает! Тебя и так считают эксцентричным! Хочешь окончательно угробить репутацию?!

– Скарлетт, я…

– Нет! Не «Скарлетт»! Ты обязан был держать меня в курсе! Ты мой партнёр – или ты снова играешь в «британского волка-одиночку»?!

Он закрыл глаза, стараясь говорить мягко, улавливая одновременно аромат блинов и весёлую болтовню бабушки и Ульяны – и резкий, холодный, металлический голос в телефоне.

– Прости. Я правда не хотел тебя подводить. Здесь просто… всё иначе. Времени будто нет. Всё немного сбито.

– Конечно. У ведьм, очевидно, своё часовое измерение. – женщина горько рассмеялась. – Хочешь, я расскажу тебе, что здесь, в нормальной реальности, происходит? Твой канал – без контента. Партнёры – злы. Продюсер – требует график. А твоя команда – деморализована. Всё из-за тебя. Потому что ты опять решил поиграть в Робинзона.

– Мне… нужно это место. Здесь может быть то, что я искал. Местные верят в зверя, в древние легенды. Слишком много совпадений. Это может быть материал года.

– Ты – не исследователь, Томас. Ты – лицо бренда. Ты – медийный человек. Это не BBC, это не археология. Мы – не экспедиция по следам Гарри Поттера! – Скарлетт сбивалась. – И прекрати говорить этим голосом, будто ты профессор в библиотеке! Говори нормально!

Он задержал дыхание. И, наконец, произнёс спокойно, без нажима:

– Я не вернусь. Пока не закончу. Неважно, сколько времени это займёт.

С той стороны – тишина. Холодная, короткая, звенящая.

– То есть, ты выбрал ведьму в медвежьем углу России вместо всего, что мы с тобой построили? Вместо контракта, команды, будущего?

Он посмотрел в окно, на заливаемый солнцем пол, на крошки от блинов, на тени от занавесок. Снова на девушек за столом. Он знал ответ.

– Я выбрал… то, что чувствуется правильным.

Скарлетт стиснула зубы. Он даже это услышал.

– Знаешь, что, Томас О’Коналл? Делай, что хочешь. Но не смей потом возвращаться со своими объяснениями. Я – не твоя ведьма.

И она отключилась.

Молчание было долгим. Томас медленно опустил телефон. Пальцы его сжимались и разжимались. В груди затаилась странная, глухая боль. Он чувствовал, что точка невозврата пройдена. Но не знал ещё, к чему это приведёт.

Ульяна, вся сияющая радостью от того, как Томас ел блины, сникла, едва услышав английскую речь. Сначала – женский голос. Резкий, истеричный. Потом – оправдания. Много, очень много оправданий. Мягких, робких, смиренных.

В груди кольнуло. Она не слышала всей беседы, но ей хватило интонаций.

«Милая… Да как можно так называть ту, кто орёт на тебя, не давая и слова сказать? Как можно быть с женщиной, которой наплевать на твою мечту?» – в голове шумело, как в улье. Уля судорожно сглотнула. Лицо её налилось краской, потом побледнело.

А потом затуманилось зелёным туманом разочарования.

«Он не мой. Он другой. Его голос принадлежит ей. Он будет ей объяснять, оправдываться, прислушиваться. И её он назовёт милой…»

Когда Том вернулся к столу, ничего не сказав, она уже не могла смотреть ему в глаза. Не могла дышать полной грудью. Не могла улыбнуться.

– Проблемы? – спросила она, отчуждённо.

– Нет, – ответил он, и в голосе его не было ни тени уверенности.

– Отлично, – произнесла Уля и резко встала.

Она ушла не спеша, но в её походке была решимость. За дверью – задержала дыхание, стиснула кулаки, зажмурилась.

«С глаз долой – из сердца вон. Всё, хватит», – решила она. Но сердце, глупое, – уже знало: поздно.

Он украл её. Не взглядами, не телом – нет. Чем-то другим. Глубинным. Таким, что не объяснишь даже бабушке. Хотя бабушка, возможно, уже и так всё поняла.

***

Скарлетт с глухим звуком уронила телефон на стол и резко откинулась на спинку дизайнерского офисного кресла. Резкий хруст пластика – и она тут же выдохнула, злясь на себя. Не за звонок. За то, что голос этого идеалиста снова пробрался под кожу. Спокойный, мягкий – как будто он не обязан никому, ничего.

– Какого чёрта, Томас, – прошептала она сквозь зубы.

– Опять он? – из-за монитора, не поднимая глаз, спросила Бри, помощница Скарлетт и по совместительству лучшая подруга. Ее короткая чёлка качнулась. – Ты орёшь как сумасшедшая. Значит, это он. Мистер "Разоблачитель фей".

– Он. Где-то в глуши, среди самоваров и ведьм. Спит до полудня, и у него «всё иначе». —

Скарлетт сомкнула пальцы на мышке, будто хотела ее задушить.

– Скар, ну ты знала, на что подписывалась. Это же Томас О’Коналл. Он живёт на контрасте – то пыльные библиотеки и шотландские туманы, то свет софитов и интервью в прямом эфире.

– Да-да, – Скарлетт закатила глаза. – Только он забывает, что теперь не просто романтик с диктофоном. Он – медийное лицо, ведущий трёх программ, лицо благотворительного фонда, и между прочим, мой…

Она замолчала. Бри подняла глаза.

– Ну, ты поняла. Мой проект.

– Ага, именно. Не твой мужчина, не твой любимый, а твой проект. Не перепутай, – хмыкнула Бри.

– О, перестань, – отмахнулась Скарлетт. – Ты ведь помнишь, как он тогда пропал в Девоне?

– Ага, тогда он искал «могилу друида» и почти месяц не выходил на связь. – Бри фыркнула. – А вернулся с диктофонной записью, где пьяный фермер рассказывал, что видел духа с оленьими рогами в лесу.

Скарлетт прикрыла глаза. Не потому, что ей стало смешно – потому что знала, что он вернулся другим. Не сразу. Сначала – усталым, молчаливым. А потом начал искать какие-то знаки, расшифровывать кельтские символы, просыпаться в пять утра, чтобы «услышать зов».

– Он стал другим. – Голос Скарлетт прозвучал неожиданно мягко, почти растерянно. – Не таким, как в начале. Тогда он говорил, что всё – чепуха. Мифы, ритуалы, архаика. Всё это – для туристов и шарлатанов.

– И?

– А потом начал носить обереги, – усмехнулась Скарлетт, хотя улыбка не коснулась глаз. – Один из них – этот старинный кельтский узел. Я нашла его в кармане его пальто. Вырезан вручную. Спросила – он сказал, нашёл в кургане. Случайно. Сам не понял как.

Бри молча смотрела на неё.

– И вот он снова исчез. Только теперь – в России. И говорит, что чувствует, будто должен быть там. Будто что-то зовёт.

– Может, зовёт. Только не тебя, – пробормотала Бри. – Он будто на поводке, но не у тебя. Не у кого-то. А у… не знаю. У старых сказок. У этой чертовой кельтской крови.

Скарлетт резко встала и подошла к окну. Вид на туманный Лондон был красив и стерилен. Как и вся её жизнь. Прямые линии. Успех. Планы. Контроль.

– А знаешь, – сказала она тихо, почти шепотом. – Я не боюсь ведьм. Ни русских, ни британских. Меня пугает другое. Что однажды он всё забудет. Меня. Лондон. Все эти контракты. И просто… уйдёт.

Бри подошла ближе. Встала рядом.

– Может, он уже ушёл, Скар. Не физически. В себя. К своим легендам.

Скарлетт долго молчала. Потом снова надела на лицо деловую маску. Выпрямилась. Распрямила жакет. Сделала глоток холодного кофе.

– Тогда пусть не возвращается.

Но в уголке её глаз всё же мелькнула тонкая тень страха, которую ни один макияж не смог бы скрыть. Да, она действительно не любила, когда он называл ее своей девушкой, она разграничивала бизнес и чувства. Но сейчас что-то шевельнулось в ее сердце, будто оно почуяло, что там, в далекой России он близко к той, что позволит ему выразить все свои чувства.

"Он тебе тоже не нравится?"

Уля почти насильно вытолкнула себя во двор. Каждое движение давалось тяжело, словно к запястьям привязали пудовые гири. На верёвке покачивалось сухое бельё – белое, пропахшее солнцем, полынью и речной влагой. Птицы щебетали где-то вдалеке, воздух был плотным и живым, как перед грозой.

Она только потянулась к прищепке, как за воротами раздалось глухое рычание двигателя, обернувшееся визгом тормозов, хохотом и раскатами музыки, будто кто-то врубил на всю мощь радиостанцию 90-х.

Из-за пыльного поворота в облаке дорожной пыли выкатился уазик – старая, потрёпанная «буханка», забрызганная глиной до самого окошка. Машина фыркнула, выдохнула пар – и заглохла.

Уля уронила простыню – та мягко шлёпнулась на траву – и, широко распахнув глаза, побежала навстречу.

– А вот и мы! Не ждали?! А мы приперлись! – закричала Венера, высокая, как модель, с иссиня-чёрными волосами и глазами цвета грозовой ночи. Она первой выскочила из «буханки», обняла Ульяну с какой-то дикой радостью.

– Эй! – подал голос Жорик, крепкий, коренастый, с загнутой сигаретой в уголке рта. – Думала, если отменишь всё веселье, то избавишься от нас?! – он вынырнул следом, приобняв Венеру одной рукой.

– Рыжик! С днюхой тебя! – протянул свой подарок Антон, парень с длинными темно-русыми волосами и глазами цвета лесного ореха. Он держал охапку ромашек, васильков и незабудок, небрежно перевязанную веревочкой и лукаво оглядывал двор, словно только он и имел право возвращаться сюда когда угодно. – Не каждый день тебе двадцать пять!

– С днём рождения, – чуть тише произнесла Анюта, молчаливая блондинка в панамке, у которой камера работала чаще, чем голос. Она всё снимала – мелькание лиц, легкий ветер, солнце в волосах Ульяны.

– А вот и я! – последним вынырнул Сёма, троюродный брат именинницы: высокий, широкоплечий, в футболке с принтом старой рок-группы. В одной руке он держал черный торт с надписью «Ведьмы не стареют», в другой – связку воздушных шаров в виде луны и звёзд. – Кнопка, сейчас расцелую! Но сперва – стратегическая миссия: торт – в холодильник, шары – в дом!

Из тенистой веранды вышла бабушка – узорчатое платье, цепкий взгляд, который сразу отметил каждое лицо, каждую эмоцию. Она остановилась, щурясь на солнце, и мягко улыбнулась.

«Может, отвлекут её хоть немного…», мелькнула в голове мысль. Но в груди что-то подсказывало: ненадолго.

– Сёма! Мальчик! Как же ты вырос! – рассмеялась она, прижимая юношу к себе с крепостью, что дана только старым женщинам, знающим цену настоящим объятиям.

– О, Марья Ильинична! – Сёма театрально поклонился. – Мы соскучились. А раз гора не идёт – сами к ней с вином и шариками. Кухня там же, да? Где и сто лет назад?

– Не передвигалась, слава богам, – ответила бабушка. – Если только дом сам не сдвинулся, – тут, знаешь ли, место у нас особенное.

На секунду взгляд Марьи Ильиничны стал странно отрешённым, словно она уловила что-то, что ускользало от остальных. Как будто почувствовала тонкий дрожащий ток – приближение перемен.

Праздники в этих местах всегда что-то сдвигают. А если совпало с днём рождения Лиходеевой…

Шумная компания, объятия, хохот, размахивание бутылками и сумками – всё это раскатывалось по двору, как набегающая волна. Лето дышало жарко и вольно.

А за углом веранды, будто прячась от света и веселья, уже собирался другой ритм. Тот, что пахнет травами и лунной пылью. Тот, что чувствуют только те, кто умеет слышать, как меняется ветер – когда в сердце входит кто-то чужой, но очень важный.

***

Шум во дворе – хохот, обрывки песен, звон стекла, хлопки дверей – ворвался в дом, как шквал тёплого летнего ветра, подняв пыль в лучах солнечного света, танцующего на полу. Томас стоял у окна, слегка отодвинув кружевную занавеску. И смотрел.

Мысли путались. Англичанин зачем-то, и сам не понимая зачем, вспомнил разговор по телефону. Со своей девушкой? Или нет?

Он не чувствовал раздражения – не в этом было дело. Он слишком хорошо понимал, что Скарлетт не обязана интересоваться его делами. У них взрослые, современные отношения. Сильные люди. С каждой стороны – своя территория. Свобода.

Но что-то внутри дрогнуло. Едва заметно. Как если бы в его тщательно выстроенном, логичном, железобетонном укладе кто-то неслышно приоткрыл окно, и внутрь проникло нечто: тихое, пахнущее травой и тёплым хлебом, что-то… живое.

Иногда, совсем редко, Томас ловил себя на том, что ему хочется большего. Не контроля и не пространства. А того, чтобы кто-то просто был рядом. Не для вида. Не как тень на общем снимке в соцсетях. А – был. Глубоко, полностью, по-настоящему.

Он вспомнил, как Ульяна посмотрела на него после звонка. Ничего не сказала. Просто молчала. И в том молчании было больше участия, чем во всех феминистских манифестах Скарлетт. В этом взгляде было место. Пространство. Принятие.

И вдруг ему до боли захотелось сесть рядом с ней. Почувствовать, как прогибается под ней кровать. Обнять. Положить голову ей на грудь. Замереть. И просто дышать с ней в одном ритме. Зарыться в эти рыжие волосы, с запахом пижмы, солнца и полевых трав. Переплести пальцы. Не говорить. А если и говорить – то о самом страшном. О сомнениях, которых он сам в себе не прощал.

И в этот миг он с болезненной ясностью осознал: рядом с Ульяной он не боялся быть слабым.

Скарлетт… с ней о таком даже подумать было странно. Их связь была похожа на связь двух холодных интеллектуальных спутников, что кружат вокруг одной орбиты и изредка передают данные. Ни жалоб, ни тепла. Восхищение – да. Уважение – возможно. Но не тепло. Не прикосновение.

А Ульяна… Томас слышал, как она в прачечной трудилась над его рубашками. Он видел, как она разложила их на стуле, сложив аккуратно, будто касалась чего-то очень важного. Никто никогда так с ним не обращался. Ни мать. Ни Скарлетт. Никто.

Слева под сердцем кольнуло. Не сильно. Но глубоко. И цепко. Ему хотелось к ней. Очень. Безумно.

И когда он услышал, как один из её друзей – этот Тоха, с волосами до плеч и руками, уверенно легшими ей на плечо, – назвал её Рыжиком, у него внутри будто что-то оборвалось. Низко. Глухо. Сырым, черным колокольным звоном.

Это имя… Оно не должно было звучать из чужого рта. Оно… принадлежало ему.

И Томас вскинул голову. Дыхание сбилось. Пальцы на подоконнике сжались в кулак. Мышцы спины напряглись. Что-то первобытное, звериное вспыхнуло под кожей – будто древняя программа, записанная в его ДНК, вздрогнула от угрозы.

Он рыкнул. Тихо. Неосознанно. Где-то глубоко, на выдохе. Даже не звуком – вибрацией.

Если бы в комнате был кто-то ещё, он бы почувствовал этот рык нутром. Как в лесу чувствуешь, что рядом волк. Не хищник. Не убийца. А хозяин территории. Тот, кто помечает границы – и не терпит чужих.

***

Парни, заглушив двигатель, слаженно распахнули скрипучие ворота. «Буханка», облепленная комьями грязи и ветками, прокатилась по двору, словно мифический зверь, сбежавший с болот. Девчонки тут же открыли багажник – и из недр машины посыпалась провизия. Пакеты, свертки, упаковки, корзины. Хрустящий хлеб, ароматная зелень и еще много всего.

Жорик выудил из салона ветошь и с суровым видом начал оттирать лобовое стекло. А рядом с ним – Тоха. Он по-хозяйски шагнул к Ульяне и без тени сомнения заключил её в объятия, крепкие и привычные. В его движении не было страсти – только старая, крепкая уверенность в том, что можно.

– Помнишь? Ты моя невеста, Рыжик, – ухмыльнулся он, чуть поднимая её над землёй. – Я тебя, между прочим, официально в жёны взял в первом классе. С кольцом из проволоки!

– Тоха! – Уля расхохоталась и с трудом выбралась из его рук. – Это ты ещё бабушке моей расскажи.

Друзья громко рассмеялись.

– Сумасшедшие! Как добрались-то? – Уля наконец вырвалась из объятий и обвела друзей взглядом.

– Как? На верном железном коне, конечно, – отозвался Жорик, отпихивая тряпку ногой. – Он, может, и не летает, но через болото идёт как по шоссе. А грязь – это броня.

– Ой, девчонки, вы просто не представляете, как я рада. Анюта, Жорик, Венер… Венер, с этим цветом ты просто… – Ульяна махнула рукой, не найдя слов. – Но… у меня ж ничего не готово!

– Да ладно тебе! – отмахнулась Венера. – Мы ж тебя знаем, ты вечно всё одна тащишь. А мы всё купили. От мяса и сыра до вина и овощей.

– Разойдись, толпа! – гулко объявил Семён, врываясь в круг. – Кнопка – моя! Почти родня! Хоть и по линии той троюродной прабабки, что седьмая вода на киселе!

Он прижал Ульяну к себе и начал поочередно целовать её в обе щёки, отчитывая вслух:

– Один! Два! Три!.. Двадцать пять! Всё! Официально: поздравлена и зацелована!

Марья Ильинична с веранды хмыкнула, пряча улыбку. Но сердце не так-то легко обмануть. Оно слышало, как внутри дома что-то затаённое зарычало.

Семён так и стоял, обняв Улю за талию, шепча ей что-то на ухо и с гордостью показывал свежие тату на предплечьях и плечах. Девушка хохотнула, щупая его мышцы с деланной серьёзностью:

– Пресс есть, бицепс на месте… жить можно.

Смех звучал легко, но глаза Ульяны в какой-то момент метнулись к веранде – туда, где всё ещё стоял Томас. В тени виноградных побегов и деревянной резьбы он казался почти декоративным элементом дома: высокий, невозмутимый, сдержанный. Его пальцы аккуратно поправляли волосы и оправу очков, будто жест был нужен, чтобы удержать себя от чего-то большего. Всё в нём – от расправленных плеч до напряжённой челюсти – говорило не о спокойствии, а о буре, стеснённой в рамки приличия.

Ульяна замерла, задержав на нём взгляд. В груди защемило. Так сильно, что на мгновение не осталось воздуха. Всё, чего ей хотелось в этот момент – чтобы он вышел к ней. Просто вышел. Медленно. Спокойно. Чтобы притянул её к себе, уткнулся лбом в её висок, запутал пальцы в её волосах, медленно массируя кожу на затылке… И сказал: «Ты мне нужна». Только она. Только сейчас. Только здесь.

Но к ней снова подлетел Антон – с бутылкой вина в руке и шуткой наготове. Смеялся, вёл себя по-хозяйски, всё внимание требовал к себе. И Ульяна, вздохнув, отвлеклась, как будто резко проснулась от сна.

***

Мерлин прошёл мимо, ступая по доскам веранды с достоинством шамана. Его тень скользнула мимо ног Томаса. Он уже было ступил на порог, но обернулся, уставившись на англичанина долгим, оценивающим взглядом. И медленно, как прорицатель, прошёлся хвостом по его щиколотке. Приглашая. Или испытывая?

Томас застыл, будто на миг услышал внутри себя чужой голос. Или свой собственный – очень древний.

Он перевёл взгляд на улицу. Там, среди суеты, Ульяна смеялась, откидывая волосы с лица. «Тоха» всё ещё держал её за плечо. Слишком уверенно. Слишком близко. Словно метил. Как зверь метит свою территорию. Томасу показалось, что он и сам становится чем-то не до конца человеческим – кожа натянулась, мышцы подрагивали, как у охотничьей собаки, почуявшей чужака.

Мерлин сел рядом, как древний страж у порога храма. Томас взглянул на него, и кот мявкнул – коротко, однозначно. Выкладывай.

– Он тебе тоже не нравится? Этот… «Тоха»? – тихо спросил Том, словно у самого себя. Но кот ответил – гортанно, выразительно. Мяуканье прозвучало почти утвердительно.

– Как думаешь, стоит вмешаться?

Мерлин, не отводя взгляда, медленно кивнул. Будто понял. Или знал гораздо больше, чем показывал.

О’Коналл выпрямился. Провёл ладонью по волосам, поправил очки. На лице снова появилась та сдержанная, британская маска безграничного покоя, под которой, как под кожей, пульсировало звериное.

– Пожелай мне удачи, котище, – шепнул он.

Мерлин коротко, ободряюще мурлыкнул, и вновь растворился в тени.

Во дворе всё кипело: распаковка пакетов и корзин смешивалась со смехом, хлопками дверей. Но Томас больше не смотрел по сторонам. Он двигался чётко и прямо, как охотник на тропе. Только одно было ему важно – именинница.

Он подошёл вплотную, и голос прозвучал хрипловато – не от усталости, а от сдержанных эмоций:

– Некрасиво вышло. У вас день рождения, а я – без подарка.

Антон обернулся, скользнул по нему взглядом, в котором читалось недоумение и лёгкое презрение. Мол, чего тут этот интурист появился не к месту? Но Томас поймал его взгляд. И ответил – без слов. Из-под длинных тёмных ресниц блеснул острый, почти опасный взгляд.

"Наслаждайся моментом"

От взгляда Томаса по коже Ульяны побежали мурашки, будто кто-то провёл пальцами по позвоночнику. Она быстро справилась с собой и улыбнулась – тепло, искренне, чуть смущённо.

– Томас, да ты сам подарок. Учитывая, как явился. Не переживай, ты же не ясновидящий и не экстрасенс. Ты не мог знать, что так всё сложится. Расслабься и наслаждайся. И, кстати, помоги ребятам, – проговорила она, стараясь разрядить напряжение в воздухе. – Ах да! Ребята! Минутку внимания!

Томас немного выпрямился. Привычно, как на камеру, встал в стойку, расправил плечи, и его лицо озарила та самая ослепительная, обезоруживающе обаятельная улыбка, которую миллионы знали по его блогу.

Друзья Ульяны начали собираться ближе. Кто-то с бутылкой в руке, кто-то с пучком укропа или пыльной сумкой. Музыка на заднем фоне затихла.

– Итак, – громко сказала именинница, повернувшись к нему. – Это Томас О’Коналл. Путешественник, блогер, исследователь. Он неожиданно явился в наши Аскулы. И теперь хочет развеять все мифы о нашей ведьмовской деревушке. Так что… давайте пожелаем ему удачи!

Томас склонился в лёгком поклоне – с безупречной вежливостью джентльмена. Жест вызвал удивление у компании. Кто-то даже прыснул. Только один не разделял общего настроя. Антон скривился и пробормотал нечто ехидное. Томас не уловил смысла, но почувствовал – это была насмешка. Ульяна, уловив интонацию, тут же хлопнула друга по плечу с видом строгой учительницы.

– Это Анна, тоже блогер. Только её тема – уход за телом.

Анна оценивающе посмотрела на Томаса, затем легко протянула руку. Их ладони встретились в лёгком рукопожатии.

– Очень приятно. Я вас, кстати, знаю, – сказала она. – Иногда смотрю блог и стримы. Но, признаться, не всегда согласна. И да – в Аскулах можно потерять сердце. И… ум, пожалуй, тоже.

– Для меня это честь, милая леди, – с изяществом отозвался Томас. – Было бы приятно подискутировать с вами на сверхъестественные темы. Возможно, за бокалом чего-нибудь согревающего?

– Это Венера и Георгий. Муж с женой, – продолжила Уля.

– Очень приятно, – кивнул Томас, и пожал руку Георгия. Рукопожатие вышло крепким, почти соревновательным.

– Ну и вот, – с легким вздохом добавила Ульяна. – Антошка. Можно просто Тоха. Мой друг с детства. Почти брат.

Антон шагнул ближе, вальяжно закинул руку ей на плечи, будто проверяя границы.

– Да, мы знакомы давно. Лет с четырёх. Было дело – женились, помнишь? – бросил он, глядя поверх головы девушки прямо в глаза О’Коналлу.

– Помню, – рассмеялась Уля чуть натянуто. – А соседский мальчишка нас венчал. Родители до сих пор припоминают.

Томас мельком глянул на неё. Смех Ульяны был как солнечный свет – живой, простой, искренний. И внутри что-то опять сжалось. Ему хотелось быть частью этого смеха, её тёплого, настоящего мира. Быть тем, кто держит её за руку, а не тем, кто стоит в стороне.

– И… мужчина стальные булки Тольятти, – проговорила Уля уже с легкой хрипотцой от смеха. – Семён. Троюродный брат, почти родной.

Семён, всё ещё обнимающий именинницу, усмехнулся, снова потянулся к её щеке, но девушка ловко увернулась, оставляя поцелуй в воздухе.

– Всё, всех представила, – подвела итог Ульяна и повернулась к Томасу. В её глазах уже не было растерянности. Лишь странное, тихое тепло. Сейчас она не думала о Лондоне. Не вспоминала о той, кто ждёт этого мужчину. Сейчас она просто стояла рядом с ним. И не хотела, чтобы кто-либо их разъединял.

Компания вновь ожила, шумно и беззаботно разбрелась кто куда. Девушки направились на кухню раскладывать провизию, Георгий с Венерой затеяли спор про рецепт шашлыка, Семён пошёл растапливать баню, Антон тащил садовую мебель. Над двором снова закружились ароматы свежей зелени, дров и солнца, щедро падавшего сквозь листву.

А Уля всё ещё стояла рядом с Томасом. Слишком близко, чтобы это было просто вежливо. И слишком долго, чтобы это не значило ничего.

И он не делал ни шага назад.

– Не бойся, расслабься и наслаждайся моментом. А я обещаю, что всё будет хорошо, – прошептала Ульяна, и, словно подчиняясь какому-то древнему порыву, взяла Томаса за руку.

Её пальцы лишь коснулись его ладони – и в тело будто врезался электрический разряд. Сила волны была такой, что девушка едва не ахнула, судорожно вдыхая. В следующий миг пространство перед глазами размыто поплыло, всё вокруг потускнело – и вспыхнуло.

Уля увидела себя, будто со стороны, в высокой траве, в полумраке, среди луговых цветов и тёплой земли. Она лежала на спине, волосы рассыпались рыжим огнём по мятой зелени. Над ней – он. Его тело двигалось над ней в выверенном, тягучем ритме. Лопатки плавно перекатывались под тонкой кожей. Капли пота сбегали с его ключиц и падали ей на грудь, смешиваясь с жаром, копившимся под кожей. Пальцы её сами собой вплетались в его кудри, крепко, жадно. Его губы были прижаты к её шее, зубы царапнули кожу – и она выдохнула, выгибаясь навстречу, срываясь на шёпот: «Томас…»

Она чуть не упала. Колени подкосились. Мир вернулся – резкий, шумный, солнечный – но казался чужим, как после глубокого сна. Девушка моргнула, качнулась, крепче сжала его ладонь, будто зацепившись за реальность. Только когда почувствовала, что снова уверенно стоит на земле, повела его за собой, будто ничего не случилось.

А в теле Томаса разом вспыхнуло всё. Будто по венам вместо крови пронеслась расплавленная медовая лава. Он задержал дыхание, и в груди будто что-то прорвалось – вспышкой, откровением. Перед глазами – невыносимо яркий образ: её руки у него в волосах, её тело, выгибающееся под ним, её губы, произносящие его имя на шепоте, полном желания. Он чувствовал её кожу, её жар, её запах… как если бы всё это уже происходило. Было. Или будет?

Он отшатнулся. Тряхнул головой. Та же волна, то же видение – и то же движение, что секунду назад сделала Ульяна, сбрасывая морок. Они оба стояли, как после удара молнии. Несколько мгновений просто молчали, глядя друг на друга с лёгким испугом – и чем-то древним, несказанным, звенящим в их взглядах.

– Жора! – сорвалась с губ Ульяны команда, и в голосе дрогнули остатки волнения. – Научи нашего гостя готовить настоящий шашлык-машлык! – она передразнила приятеля, громко и весело, возвращая себя – и всех – обратно в лёгкий, беззаботный день.

С этими словами она отпустила руку Томаса и, не оглядываясь, пошла к девчатам на кухню, стараясь не показывать, как дрожат пальцы. А за её спиной Томас стоял неподвижно. Чувство её ладони не исчезало, словно она всё ещё держала его. И в глубине груди разгорался огонь.

***

Старый, перекошенный вишнёвый ствол отбрасывал кружевную тень на зелёную траву, сквозь которую пробивались яркие солнечные блики. Густые ветви низко нависали над столом, словно защищая его от остального мира. В этом уголке сада, будто забытого временем, поселилась атмосфера тёплого праздника – простого и почти сказочного.

Под сенью вишни ребята развернули скатерть, расшитую мелкими алыми цветами. На ней один за другим появлялись блюда: глиняные тарелки с отварным картофелем, миски с нарезанными огурцами, помидорами и зеленью, тарелка с ароматным хрустящим хлебом, кусочки сала, в стеклянных банках – малосольные огурцы. Где-то рядом Венера рвала пучки петрушки и укропа прямо с грядки и тут же заправляла ими свежие салаты, щедро поливая подсолнечным маслом. Воздух был пропитан их ароматом – тёплым, как само лето.

Натянутый между яблонями гамак лениво покачивался от ветра. Кто-то набросал туда подушек, и теперь в них утопала камера Ани. Из старенького магнитофона, подключённого к аккумулятору, полилась весёлая мелодия – слегка хрипящая, но от этого только казавшаяся уютней.

На веранде устроилась Марья Ильинична. Она неспешно тасовала потрёпанные карты – колоду с выцветшими изображениями, на которых вместо червей и бубен угадывались символы, не совсем привычные глазу. На коленях у неё устроился Мерлин, вальяжно развалившись и с довольным видом покряхтывая при каждом её движении. Старуха не сводила глаз с молодежи, улыбалась и чуть шевелила губами, будто считала в уме.

– Вот ведь девчонка… – пробормотала она, глядя, как Ульяна легко касается руки англичанина, проходя мимо. – И как их тянет друг к другу…

***

Тем временем Томас, отдавшийся ритму происходящего, с интересом наблюдал за тем, как Жора, переодевшись в футболку с выцветшим изображением медведя, колдует над мангалом. Его движения были отточены, уверены, почти театральны: шампур, взмах, поворот, прищур. Он то поливал угли водой из бутылки, то резко поддувал огонь, ловко подбивая тлеющие угли палкой. Пахло дымом, мясом, специями.

– Настоящий шашлык-машлык, брат, – начал он с видом гуру, приподняв указательный палец. – Это не ваше там… «барбекю» или как вы называете? Это… это алхимия. Это ритуал. И огонь должен слушаться, понимаешь? – добавил Жора, прищурившись. – Не ты его, а он тебя выбирает. Если мясо сгорит – значит, ты ему не понравился. Бывает и так. У нас один раз у Кольки так мангал взорвался…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.