Адам Перри
Бунт призраков

Adam Perry

Ghosts come rising

© Чомахидзе-Доронина М.Ш., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моим дедушке и бабушке

В середине девятнадцатого века Америку охватило религиозное движение под названием спиритизм. Спириты верили, что живые способны общаться с мёртвыми.

Хотя в начале двадцатого века популярность спиритизма пошла на спад, она возродилась в конце Первой мировой войны и с наступлением пандемии испанки, когда многие стремились связаться со своими близкими любой ценой.

Хотя большинство медиумов оказалось мошенниками, неизвестно, были ли среди них те, кто говорил правду.

Пролог. На севере штата Нью-Йорк, октябрь 1920 года

Лёгким мановением руки я воскрешаю мёртвых.

День за днём тружусь в полумраке, просматриваю стопки газетных фотографий, вырезаю лица и раскладываю их на столе. Мои пальцы работают быстро, машинально, каждое движение глубоко отпечаталось в памяти моих мышц. На доску, выкрашенную в чёрный цвет, я приклеиваю лицо и облако из ваты, похожее на клубящийся дым, – вот вам и призрак.

Вполне правдоподобный, чтобы одурачить людей.

Я поднимаю своё творение и пристально разглядываю его. Иногда мой младший брат Джон, стоя за моей спиной, цокает языком в знак одобрения, а иногда он подсказывает: «Голова у неё кривая» или «Ты неровно вырезала».

Он всегда прав.

Я продолжаю работу и, оглянувшись через плечо, при свете свечи вижу впалые глаза Джона – он похож на призрака даже больше, чем все мои творения вместе взятые.

Он заходится кашлем, таким сильным, что по всему телу пробегают судороги, и я растираю ему спину, чтобы помочь успокоиться.

– Дыши, Джон.

– Я в порядке. Не отвлекайся.

Мой фотоаппарат тонкий, как книга, когда он сложен; я отстёгиваю переднюю стенку, и сильфон тут же вытягивается, словно гармошка. Я зажигаю фитиль в лампе и ставлю её поближе, освещая лицо, вырезанное из газеты, затем поворачиваю линзу объектива так, чтобы получилось размытое изображение.

Когда пропадает резкость, рождается волшебство.

Щёлк. Затвор открывается, впитывая тусклый свет в комнате, и первая экспозиция появляется на стеклянной фотопластинке, – её вполне достаточно, чтобы пробудить воображение.

Из зала доносится речь мистера Спенсера, отшлифованная до совершенства за сотни точно таких же выступлений:

– Приди, о дух! Сойди в наш бренный мир! Явись к нам на мгновенье.

Одними губами я повторяю за ним заученные реплики, безошибочно угадывая по ритму его слов, пил он сегодня или нет.

В нужный момент я открываю дверцу и передаю фотопластинку мистеру Спенсеру. Мои тёмные волосы и одежда сливаются с фоном. Будто меня нет.

Он вставляет фотопластинку в свою камеру и…

Щёлк.

В студии рождается вторая экспозиция, уже подсвеченная вспышкой.

– Обратите внимание, что фотоаппарат всегда находится на виду, – говорит мистер Спенсер женщине. – Некоторые сомневаются в моей честности, но мы-то с вами знаем правду. Поверьте, ваш супруг сейчас здесь. Наверняка вы чувствуете, как его дух тянется к вам. Следуйте за мной, мы проявим снимок вместе.

Он берёт десять долларов за фотографию, только по предварительной записи. Дороговато, конечно, но мистер Спенсер говорит, что у него богатые клиенты, хотя мне они такими не кажутся.

– Не отходите от меня ни на шаг. Я хочу, чтобы вы увидели сами, – всё это чистая правда, – говорит мистер Спенсер.

Правда. Он произносит это слово снова и снова, будто повторение превратит ложь в истину. Кто знает, может, если рассказать себе одну и ту же историю много раз, то действительно поверишь в неё. Может, ложь, которую мы говорим себе, – самая убедительная на свете и заставляет игнорировать факты, указывающие на правду.

Проходит время, и из тёмной комнаты доносится радостный возглас – женщина видит, как на стекле появляется изображение и призрак восстаёт из могилы, будто её супруг никогда и не умирал.

Я улыбаюсь. Моя работа выше всяких похвал.

Дни проходят незаметно в этом городе – восемнадцатом по счёту с тех пор, как мы стали жить с мистером Спенсером, – и мы с Джоном снова просматриваем газеты и делаем новые снимки, всегда в тёмной одежде, всегда прячемся в кладовках и задних комнатах. Мы дети-призраки, таящиеся в тени.

Режем, режем, режем.

Клеим, клеим, клеим.

Щёлкаем, щёлкаем, щёлкаем.

Когда темнеет, мы ложимся на узкий матрас в задней комнате. Я всегда сплю без сновидений, крепко прижимая к себе Джона, как мы делали ещё дома. Одна душа на два тела, говорили наши родители, пока болезнь не забрала их.

Я обнимаю его сильнее. Джон тяжело дышит, но мне кажется, ему лучше. Может, это ещё одна ложь, в которую мне хочется верить.

Иногда по ночам я размышляю о том, чем мы занимаемся, – плохо ли это? Но ведь я делаю это ради Джона, а остальное не имеет значения. Я скажу всё что угодно, лишь бы не разлучаться с ним.

Меня зовут Лиза Кэрролл. Мне двенадцать лет.

Моему брату Джону десять.

Не верьте ни единому моему слову.

Часть первая. Тонкое место

Беглянка

Наш кэб подскакивает на грунтовой дороге. Вдоль неё растёт высокая трава, влажная от утренней росы. Холодно, и я вижу в окне, как из лошадиных ноздрей вырываются белые клубы пара. В кэбе пахнет перегаром. Мистер Спенсер снова уснул, хотя сейчас утро, солнце бьёт в окно, и изумрудные холмы сияют в его ярко-жёлтых лучах. Он много спит, и руки у него трясутся. Намного сильнее, чем в прошлом году.

Джон кашляет и опускает голову на моё плечо.

– Куда мы едем на этот раз? – спрашивает он.

– Не знаю.

– Разве он тебе ничё не сказал?

– Ничего, – поправляю я. Затем наклоняюсь к нему и шепчу: – Ты ведь знаешь, он мне никогда ничего не объясняет.

Джон улыбается. Он слишком маленький для своего возраста, и его глаза напоминают мне мамины.

– А где мы были до этого?

– В штате Нью-Йорк, – отвечаю я, хотя мы жили далеко от города с высокими зданиями, который я видела в книгах.

Он садится прямо и выглядывает из окна.

– Солнце вон там, значит, мы едем на юг. Как думаешь, мы уже во Флориде?

– Флорида слишком далеко. Думаю, мы всё ещё в Нью-Йорке. Это большой штат.

– Помолчи, Лиза, – говорит мистер Спенсер, пиная наше сиденье. Он облизывает губы и скрещивает руки на груди. – Мы едем в Пенсильванию.

Интересно, он давно подслушивает нас?

– Пенсильвания, – произносит Джон одними губами, улыбаясь мне.

Я вспоминаю, что мистер Спенсер говорил мне накануне.

– Мы увидим жемчужину востока, – сказал он. Его тень загораживала узкую полоску лунного света, пробивавшегося из-под двери. – Это настоящая золотая жила. Богатства, превосходящие самые смелые мечты, если только нам удастся зарекомендовать себя. Добьёмся успеха там, и нам обеспечена стабильная работа где угодно. Не подведи меня, Лиза.

Джон заглядывает мне в глаза, будто читает мои мысли. Он подскакивает на сиденье вверх-вниз в такт кэбу.

– Что ещё он сказал тебе? – спрашивает он.

Сложно вспомнить. Он говорил и другое, но я не слушала его, только повторяла про себя: «Не подведи меня, Лиза», пока слова не потеряли смысл.

– Ничего, – шепчу я в ответ.

Мы живём с мистером Спенсером почти три года, но для меня он до сих пор остаётся загадкой. Он наш самый близкий родственник, согласно суду, двоюродный брат нашего отца. Он лжец и мошенник, но мне кажется, самую большую аферу он провернул, когда убедил судью, что он респектабельный человек, способный позаботиться о детях. Он умеет себя подать, и, признаюсь, меня он тоже обдурил, этот худощавый человек в чёрном костюме, с длинной седой бородой и волосами, разделёнными на аккуратный пробор ровно по середине головы и густо смазанными жиром.

– Я обучу тебя ремеслу, – сказал он в первый же день, как только мы вышли из здания суда на улицу, растягивая слово «обучу», словно шипящая змея.

Мистер Спенсер был тогда фотографом, как и сейчас в общем-то, и при том паршивым, хотя на хлеб он зарабатывал. В те дни фотографом мог назваться любой, у кого была камера, а у него оказалось два совершенно идентичных фотоаппарата, которые, как я подозревала, он украл в магазине или выиграл в карты.

Фотографировал он из рук вон плохо – его пейзажи были плохо откадрированы, а портреты получались размытыми и тёмными, наверное, поэтому мы и докатились до такой жизни, обманом выманиваем деньги за фотографии.

А теперь мы едем в очередной город, где снова будем морочить людям голову.

Мы ехали всю ночь, сначала в небольшом экипаже покинули город, а затем пересели на поезд, который помчал нас через туннели, высеченные в горах, и мимо бескрайних пашен. Когда поезд остановился, нас уже поджидал конный кэб на станции, и мне показалось, будто мы вернулись в прошлое, вдали от шумных городов и посёлков, куда мы ездили раньше.

На прошлом месте мы прожили недолго. Рано или поздно всё кончается плохо, куда бы мы ни поехали. Один из клиентов обвиняет мистера Спенсера в мошенничестве, вскоре к нему присоединяются другие, требуя, чтобы он сделал снимок на том оборудовании, которое они предоставят сами, – до того, как я выполню свою часть работы. Мистер Спенсер отказывается, конечно. Он придумывает отговорки, а мы собираем чемоданы и уносим ноги, прежде чем нас погонят из города палками, ружьями и словами, не подобающими благочестивым христианам. Я всегда угадываю, когда беда близко, нутром чую, что ситуация накаляется и вот-вот произойдёт неладное. Помню, однажды в переулке к нам с Джоном подошёл мужчина. Ты с мистером Спенсером? У меня всего несколько вопросов, – сказал он.

Так всё и начинается. С вопросов.

В окне кэба мелькают деревья. Похоже, слежки за нами нет, и мистер Спенсер будто угадывает мои мысли.

– Тот детектив не догонит нас, – говорит он. Его глаза теперь открыты и смотрят на меня, словно видят насквозь. – Не стоит о нём беспокоиться. Он тебя видел?

– Нет, – вру я. В чём его секрет? – крикнул он нам, прежде чем мы с Джоном успели спрятаться.

– Уверена?

– Клянусь.

От этого чёрного платья всё тело чешется. Джон закрывает глаза, а кэб катит вперёд. Мы едем уже много часов, переваливаем через высокие холмы и несёмся по аллеям, окаймлённым деревьями, пока не выезжаем на неровную дорогу, ведущую к полям, усеянным фермерскими домиками и амбарами.

Когда солнце поднимается выше на небе, оно бьет в окно под таким углом, что кэб начинает нагреваться изнутри. Хоть бы вылезти из этого ужасного платья. На этот раз всё будет иначе, на этот раз он должен притвориться, что не знает меня. Остановка номер девятнадцать.

Мистер Спенсер стучит извозчику и велит притормозить.

– Помнишь план? – спрашивает он меня.

– Та же история, что в Лансинге?

Мистер Спенсер кивает.

– Ты сбежала из дома. Но не болтай лишнего, как в прошлый раз. Ты всегда путаешься в своих выдумках.

Я киваю, вспоминая указания, которые он шептал мне через дверь, прежде чем мы сбежали накануне ночью.

Он открывает дверцу кэба, я спрыгиваю на землю и открываю багажник. Мой коричневый чемодан втиснут между сумкой мистера Спенсера и боковой стенкой кэба. Это большой старый чемодан, и мне приходится трижды дёрнуть изо всех сил, чтобы вытащить его.

Лошади в нетерпении бьют копытами.

– До свидания, Лиза, – говорит Джон. У него слёзы на глазах, и мне так не хочется оставлять его одного с мистером Спенсером.

– Не плачь, глупыш, скоро увидимся. Ты же не забудешь меня, правда?

Он улыбается и одними губами произносит: Я люблю тебя.

Я тоже тебя люблю, – беззвучно отвечаю я.

– Иди в ту сторону, – шепчет мистер Спенсер, стараясь не привлекать внимания извозчика. Он машет рукой, словно топором, в направлении леса красных и оранжевых деревьев. – Отсюда четыре мили, от силы пять. Ты поймёшь, когда увидишь. Самый большой дом в округе. Дождись захода солнца. К тому времени я точно устроюсь.

Он снова стучит. Извозчик хлещет вожжами, и лошади трогаются с места. Я посылаю Джону воздушный поцелуй, и извозчик смотрит на меня, удивлённо приподняв брови, но он знает, что от вопросов лучше воздержаться. Ему щедро заплатили за это. Кэб катит по дороге, пока не исчезает из виду.

Я осталась одна, вокруг так тихо и спокойно, лишь птички поют и листва шелестит.

Пробираясь через лес, я цепляюсь платьем за колючие кусты, и они оставляют длинный разрез на боку. Я возвращаюсь обратно, снова пробегаю через кусты, – короткие шипы рвут шёлковую ткань и царапают кожу на моей коленке. Кровь стекает по ноге.

Интересно, девочка, которая носила это платье до меня, заметила пропажу? Сомневаюсь. В её шкафу висели десятки платьев, и она не видела, как я выкрала одно из них. Как бы то ни было, она сейчас далеко. Я последний раз прохожу через колючки, чтобы как следует исцарапаться, затем продолжаю путь, поглядывая на солнце, в направлении, указанном мистером Спенсером.

Я ужасно проголодалась, и всё тело зудит. На кустах растут ягоды, но я знаю, что их нельзя есть. Я срываю несколько штучек и раздавливаю их между пальцев, размазываю красное месиво по щекам, а остаток втираю в волосы.

Глубоко в лесу журчит ручеёк, заросший ядовитым плющом. Мама учила меня, как его распознать, посчитав листочки, и я осторожно огибаю его, затем захожу в воду, но мои ноги всё равно начинают чесаться.

– Тебе это только кажется, – произношу я вслух. Приятно услышать хоть какой-то звук в такой тишине.

У меня полно времени, так что я сажусь на берегу, окунаю пальцы ног в прохладную воду и вглядываюсь в лес, не покажется ли какая-нибудь зверушка. Вот кролик скачет через ветки, и тёмный хвост более крупного зверя уносится прочь от меня. Вдруг мне приходит в голову мысль: а что, если стая голодных волков слопает меня заживо, разорвёт на части? Спорим, мистер Спенсер даже не вспомнит обо мне. Джон – единственный во всём мире, кому я не безразлична. Разве мистер Спенсер сумеет позаботиться о нём, если меня не станет? Только я поддерживаю в нём жизнь.

Между деревьями снова раздаётся шелест, и я поспешно продолжаю путь. Лес кажется совершенно одинаковым, куда ни посмотри. Я сбилась с дороги. Откуда я пришла? Мистер Спенсер сказал, что осталось четыре мили, но я не знаю, сколько я уже прошла, да и он вполне мог ошибиться. Я никогда не слышала, чтобы он упоминал Пенсильванию в своих рассказах, так что вряд ли он здесь бывал. Я стараюсь дышать глубоко и спокойно.

Не подведи меня, Лиза. Не подведи меня.

Ручеёк наверняка куда-нибудь ведёт, я иду вдоль него и наконец выхожу из леса, – грязная с ног до головы, и платье изорвано в нескольких местах. Кровь на коленке засохла длинной тёмно-красной полоской до самой щиколотки.

Справа от меня холм, поросший высокой травой, и я взбираюсь на него, – каждый шаг даётся с трудом. Чемодан тяжёлый, и я перекладываю его из одной руки в другую, когда становится невмоготу. Солнце высоко стоит в небе, и я чудовищно устала, но мне ещё долго ждать до темноты, когда я смогу попасть в дом.

От грунтовой дороги ответвляется узкая тропинка, ведущая через ковыль к амбару, огороженному высоким деревянным забором. Вокруг мирно пасутся коровы, лениво жуют жвачку и дремлют.

Ни души. Самое подходящее место, чтобы спрятаться беглянке.

Тайник

Внутри амбара темно и душно, и так воняет, что я кашляю и прикрываю лицо рукой. Ящик с инструментами стоит у двери, грязная лопата воткнута в кучу соломы. Во всех стойлах пусто, а в дальнем конце – чердак.

Я сажусь в углу и ставлю чемодан между колен. Это единственная ценная вещь, которая у меня есть, – коричневый, кожаный, с медными вставками по краям. Я открываю защёлки и сдвигаю в сторону свой скудный запас одежды, чтобы добраться до тёмного дна; если измерить глубину чемодана внутри и его размеры снаружи, то можно сразу заметить несоответствие. Я провожу пальцами вдоль боковых сторон, нащупываю швы, поддеваю их и открываю потайное отделение глубиной в несколько дюймов.

Я осматриваю содержимое, проверяя, всё ли на месте. Камера, мои ножи, вата и клей, чёрная доска, коробок спичек, катушка ниток, стопка пожелтевших фотографий и другие мелочи, которые мне удалось наворовать.

Аккуратно вынимаю, поправляю, пересчитываю, складываю, будто что-то исчезнет, если я перестану проверять. Может, мне вздремнуть? Прошлой ночью было не до сна, да и в шумном поезде и дребезжащем кэбе выспаться не удалось. Пол в амбаре твёрдый, но я набираю себе ворох соломы и кручусь на месте, словно собака, стараясь устроиться…

– Ни с места, – раздаётся голос.

С чердака выглядывает голова мальчика. Глаза круглые, как две маленькие луны, а светлые волосы жёсткие и взъерошенные, словно куча соломы. Он целится в меня духовым ружьём.

– Что тебе здесь надо? – спрашивает он, стараясь говорить басом.

Я прячу чемодан за спиной и поднимаюсь на ноги.

– Добрый день, – говорю я как можно любезнее.

– Кто такая? – Он взводит ружьё.

– Это ружьё компании «Дейзи»? – спрашиваю я, не обращая ни малейшего внимания на его угрозы. У него сбился прицел, да и руки трясутся.

– «Маркхэм», – говорит он, бросив взгляд на ствол, где указано название, и я не спеша подхожу к лестнице.

– Стой!

– Ну, хватит, ты ведь не собираешься стрелять в меня, и мы оба это знаем.

Я поднимаюсь на чердак, и он пятится, прижимая ружьё к груди, словно щит. Теперь, подойдя ближе, я вижу, что он мой ровесник, чуть ниже ростом, жилистый. У него худенькое лицо и добрые глаза, хоть он и пытается это скрыть.

– Ты здесь живёшь или тоже сбежал из дома? – спрашиваю я.

Он хмурится, удивляясь моему вопросу.

– Сбежал из дома? Ты что, беглянка? – спрашивает он шёпотом.

– А я о чём говорю?

Я сажусь, вытягивая ноги, будто я хозяйка, а он заглянул в гости.

– Откуда ты сбежала? – спрашивает он.

– Из Флориды, – называю я первый штат, который приходит на ум.

– Это ведь очень далеко.

– Точно, но я запрыгнула на поезд и покатила на север. Путешествую уже много дней, ищу подходящее местечко. А мы сейчас где?

– В Пенсильвании, – говорит он, садясь напротив меня, словно кобра, завороженная флейтой заклинателя. – В пригороде Гленсборо. Ты проделала весь этот путь одна?

– И что с того? – говорю я, пододвигаясь ближе и показывая на ружьё. – Дай посмотреть.

Он будто не слышит мою просьбу.

– Что у тебя в чемодане? – спрашивает он, и внезапно я чувствую себя так, словно меня разоблачили, и все мои тайны сейчас разворошат и выставят на потеху публике.

– Ничего. Кое-какая одежда и другие мелочи. Всё, что успела захватить из дома.

– Я заметил у тебя нож, – говорит он.

Я цокаю языком.

– Это мой тайник. У каждой девушки есть свои секреты, – говорю я и перевожу разговор на другую тему. – Как тебя зовут?

– Джордж, – говорит он. – А тебя?

– Виолетта, – отвечаю я. Это имя моей мамы. – Что ты тут делаешь с ружьём?

– Стреляю, – говорит он, и, словно по команде, серая птица хлопает крыльями по потолку амбара и усаживается на край треугольного окна. – Они загадили весь пол, и папа велел мне навести порядок – либо ружьём, либо шваброй.

Джордж кладёт ружьё на перила чердака и склоняется над ним. Он прищуривается, задерживает дыхание, затем медленно выдыхает и нажимает на спусковой крючок. Промазал на целый фут, и птица, взмахнув крыльями, вылетает в окно.

Я хохочу от души, а лицо Джорджа заливается краской. Он сердито смотрит на меня, широко разинув рот.

– Я промахнулся из-за тебя!

– А вот и нет. Ты целишься, как годовалый ребёнок.

Он суёт мне в руки ружьё и кивает на небольшую мишень в углу.

– Думаешь, это легко? Попробуй попасть в середину, раз такая умная, – говорит он, но я качаю головой.

– Я не любительница ружей. Не дамское это дело.

Он бросает взгляд на моё рваное платье и окровавленную ногу.

– Дамское, – говорит он с усмешкой. – Похоже, тебя это не очень заботит.

– Да ты обо мне ничего не знаешь.

– Ну так расскажи.

Я прислоняюсь к перилам и скрещиваю ноги, наконец-то у меня появился новый слушатель и можно дать волю воображению.

– С чего бы начать… Итак, стояла глухая тёмная ночь, когда я удрала из дома. Мороз пробирал до костей, и…

– Мороз? Во Флориде?

– Иногда бывает, – говорю я. – Мы жили на севере штата.

Он кивает, довольствуясь моим объяснением.

– Каждый вечер, в одно и то же время, поезд громыхал за нашим домом. Его было слышно через болото. Я с трудом добралась до железной дороги, увязая в трясине и рискуя в любую секунду погибнуть в зубах аллигаторов. Затем я притаилась, пока не услышала звук приближающегося поезда, и бросилась бежать, стараясь запрыгнуть на него, прежде чем он промчится мимо меня.

– Он, должно быть, летел на всех парах.

– Точно, – говорю я. – Но у меня получилось. Я бежала, не чуя ног, и с трудом ухватилась за ручку последнего вагона. Ни за что не угадаешь, кого я обнаружила внутри.

– Кого? – спрашивает он, затаив дыхание.

– Целую толпу бродяг. Десятки людей. В основном мужчин, и несколько женщин в весьма плачевном состоянии. Кстати, ты знал, что они путешествуют на поездах по всей стране?

– Ух ты, – говорит Джордж.

– Они мне понравились. Мы ели холодные консервы и всю ночь распевали песни. Я хотела уехать подальше от дома и осталась с ними, пока мы не добрались до…

Какой штат находится к северу от Флориды?

– …пока мы не добрались до другого штата. Тогда я спрыгнула с поезда и разбила лагерь в лесу. Пожила там некоторое время, пила из ручья, ела фрукты с деревьев, наведывалась в город и воровала что могла. Там я и увидела его. Цирк. Они только что приехали и набирали помощников, вот я и сказала им, что готова выполнять любую работу. Выгребать слоновий навоз. Чистить клетку льва. К тому времени мне уже было всё равно. Но один из циркачей глянул на меня и говорит: «Ты как раз подходящего роста для акробата, ты когда-нибудь…»

– Врёшь ты всё.

– Да что ты знаешь, Джордж? Ты хоть раз покидал свой городишко?

Он отводит взгляд.

– И ты… устроилась в цирк?

– Ненадолго. Сначала было хорошо. Мы ездили по городам, и меня учили всяким разным штукам. Говорили, что я могу стать лучшим акробатом в мире, если буду заниматься, но я не доверяю циркачам, понимаешь? Эх, если б я знала, что меня ждёт впереди, я бы осталась с ними.

– Правда? Что же произошло?

Глаза Джорджа такие восторженные и доверчивые, он попался на крючок.

Я рассказываю ему небылицы о том, как я участвовала в пикете суфражисток, ловила попутки на дорогах, путешествовала на речных пароходах и сбежала из женского монастыря в Виргинии. Всё это выдумки, конечно, фрагменты историй, прочитанных в книгах или подслушанных из разговоров мистера Спенсера с его друзьями.

– Так почему ты ушла из дома? – спрашивает он, поражённый моими похождениями.

Я возвращаюсь в прошлое, в те времена, когда мама и папа были живы, а мы с Джоном играли во дворе и любовались цветами, росшими на берегу озера. Я рассказываю ему о нашем доме, о маленькой школе, в которую я ходила, о самых чудесных днях своей жизни. Прекрасная история, но, как в большинстве историй, правда в ней переплетается с вымыслом. Я говорю ему, что мои родители погибли в пожаре, а не от гриппа, и что я сбежала, до того как суд отправил меня в детский дом.

– А что стало с твоим братом? – спрашивает он, перебив меня.

Я делаю многозначительную паузу.

– Он тоже умер, – говорю я, заканчивая на этом свой рассказ. Я чувствую, что начинаю увлекаться, а мне нельзя откровенничать. – Теперь твоя очередь.

Джордж рассказывает мне про своих троих младших братьях, и собаку, и маленького рыжего кота, который охотится на птиц в саду. Голос у него мягкий и мелодичный, и мне нравится его слушать. Он рассказывает про свою школу и старого учителя, который даёт ему оплеухи за каждый неправильный ответ, и что он терпеть не может учёбу и мечтает сбежать, как я. Мне хочется схватить его за плечи, посмотреть ему в глаза и сказать, чтобы он даже не смел говорить таких глупостей. Мне хочется объяснить, как ему повезло и сколько бы я отдала, лишь бы вернуться в прошлое, когда школа была моей единственной проблемой.

Мы просидели на жёсткой соломе несколько часов, время пролетело незаметно, и солнце давно опустилось на небе. Дни становятся короче.

Джордж, похоже, доверяет мне, – он сгребает солому в сторону и поднимает доску в полу чердака, под которой находится его собственное «потайное отделение».

– У меня тоже есть тайник, – говорит он, доставая оттуда металлическую коробку.

– Что тут у тебя?

– Сокровища.

– Какие? – спрашиваю я, но он не торопится показывать, хотя я вижу, что ему очень хочется. Наконец он открывает коробку и перебирает содержимое, вынимая каждую вещицу, одну за другой.

Куча старого хлама, в основном обрывки бумаги и ржавые куски металла, камушки смешной формы и старые игрушки, но с каждой вещицей он обращается так, будто она самая ценная в мире. Тут есть и колода старых, потемневших игральных карт, ржавый карманный нож, несколько наконечников стрел и кожаный мешочек, набитый «золотом дурака». У каждого «сокровища» своя история, и мне нравится слушать о приключениях Джорджа у реки и как он копал землю под узловатыми деревьями.

– Ах да! Тебе обязательно надо это увидеть! – говорит он, доставая металлическую трубку. – Папа купил её в городе много лет назад, но он говорит, что она работает хуже, чем его лампа, так что он отдал её мне.

Трубка блестящая и похожа на рукоятку меча, но вместо лезвия – небольшой стеклянный диск.

– Что это?

Он хитро улыбается и направляет штуковину в угол чердака. Большим пальцем он нажимает на кнопку, и на конце трубки загорается свет – яркий луч бьёт прямо в тёмный угол, как вспышка на фотоаппарате мистера Спенсера, и тут же тени от соломы ложатся на стену.

– Ух ты! – говорю я, и он выключает устройство. – Постой! Пусть светит.

– Дольше, чем на несколько секунд, нельзя, – объясняет он. – Иначе лампочка перегорит. Годится только для коротких вспышек.

– Как она называется?

– Карманная вспышка, – говорит он, и я хохочу, как полоумная, думая, что он шутит, но тут он направляет фонарик мне в лицо, включает его, и у меня перед глазами вспыхивают яркие пятна. Я покатываюсь со смеху.

Приятно поговорить с кем-то кроме Джона и мистера Спенсера.

– Слушай, а куда ты направляешься? – спрашивает Джордж.

– В Орден Серебряной звезды.

Он смотрит на меня, разинув рот. Зря я ему сказала.

– Не может быть.

Я киваю.

– Серебряная звезда, – шепчет он, будто в трансе.

– Ты слышал о нём?

– Да. – Джордж наклоняется ко мне и шепчет: – Говорят, там люди разговаривают с мёртвыми.

– Правда?

– Не ходи туда, – говорит он.

– Почему же? Я так надеялась спросить у родителей, что они думают о моей новой жизни.

Я поддразниваю его, конечно, но слова застревают в горле. Действительно, что бы сказали мои родители? Наверное, велели бы мне прекратить лгать и переживали бы, что мистер Спенсер так плохо с нами обращается, но уверена, они порадовались бы тому, как я забочусь о Джоне.

– Серьёзно. Не ходи туда.

– Ты боишься, Джордж?

– Нет. Все знают, что это обман. Советую одуматься, пока не поздно. Они морочат людям голову, убеждают, что могут разговаривать с призраками, но такого не бывает. Пастор говорит, что это зло, и все, кто туда ходит, скорее всего, одержимы дьяволом.

– Ну и где тут логика? – говорю я. – Либо это обман, либо происки дьявола. Не может быть и то и другое одновременно.

– Конечно, может, – говорит он. Разве такого переспоришь?

– Ты не знаешь, о чём говоришь, Джордж. Никто не знает, существуют призраки или нет.

Кроме меня, конечно. Вот же они, призраки, спрятаны в моём чемодане вместе с ватой и газетными вырезками.

– По крайней мере, я знаю, что там занимаются спиритизмом, и папа говорит, что там полно плохих людей. Он даже близко нас не подпускает и всегда выбирает длинный путь в церковь, чтобы мы не видели их, когда едем через холм, и…

– Это в какой стороне? – спрашиваю я, мне не терпится закончить разговор.

– Вон в той, – показывает он. – Всего в нескольких милях, если идти лесом.

– Значит, мне пора, – говорю я, встаю и осторожно спускаюсь по лестнице.

– Не ходи, – говорит он, высовывая голову и глядя на меня с чердака. – О чём бы ты ни хотела спросить у призраков… оно того не стоит.

– У меня нет выбора.

– Мы увидимся снова? – спрашивает он, и я качаю головой, жеманно улыбаясь.

– Только если ты приедешь в Орден Серебряной звезды. Спроси Лизу, если осмелишься.

– Лизу? – говорит он. – Я думал, тебя зовут Виолетта.

Я краснею. Совсем забыла. Мистер Спенсер прав: я всегда путаюсь в своих выдумках.

– Неважно, как меня зовут, – говорю я, хватая чемодан и направляясь к двери. – Не верь ни единому моему слову.

– Кто же ты?

– Никто, – говорю я. – Я умерла, Джордж. Я всего лишь призрак.

И исчезаю с такой поспешностью, что он, наверное, поверил моим словам.

Маленькая загадка

Пробираясь через высокую траву, я огибаю ферму, держась подальше от дороги, чтобы при необходимости спрятаться в зарослях, и ныряю в лес, шагая в направлении, указанном Джорджем.

Узкая грунтовая тропинка выводит меня на прогалину, где на шестах, воткнутых глубоко в землю, висят металлические звёзды и ленты. Посередине установлен каменный крест со звездой, высеченной на верхушке, и словом ЭЛДРИДЖ под ней, большими буквами. Камень расколот, а под ним лежат цветы и сложенные листы бумаги. Вокруг камня – три пня, срубленные под неровными углами, полуразваленные от времени и гниения. Не знаю, что это за место, но меня к нему тянет. Я делаю шаг вперёд, и вдруг в ушах раздаётся гул.

Я провожу пальцами по мшистой верхушке каменного креста и замечаю, как в лесу зашевелились тени. Солнце садится, его золотистый свет льётся на ветви деревьев, отбрасывая солнечных зайчиков на землю.

Тени будто окружают меня. Они надвигаются, скользят по листьям, мерцают на лентах, множатся вокруг меня. Внезапно мне становится не по себе. Надо уходить. Холодает, и я хочу попасть под крышу до наступления темноты.

Я выхожу из леса и поднимаюсь на холм, – всю долину видно, как на ладони. Линии электропередач тянутся вдоль леса и вниз, к большому белому двухэтажному поместью с множеством окон, украшенных зелёными деревянными ставнями. Веранда окаймляет второй этаж, вьющиеся ветви и цветы горшечных растений водопадом свисают с перил, так низко, что почти касаются земли. Длинные солнечные лучи наносят густые рыжие маски на чёрную шиферную крышу.

Вокруг поместья стоит каменная стена высотой по шею, увитая плющом; дорога ведёт к металлическим воротам, открывающимся во внутренний двор, вымощенный булыжником. Огромный дуб растёт перед домом, возле коновязи, где привязано несколько лошадей и аккуратными рядами стоят экипажи, даже несколько чёрных автомобилей припарковано на траве.

Вот куда стекаются деньги, говорил мистер Спенсер, и я начинаю верить ему. Больше похоже на гостиницу, чем на дом.

Во дворе кто-то есть. Женщина в жёлтом платье бесшумно скользит в глубь двора, где расположено кладбище с серыми надгробьями, торчащими из земли. Она исчезает в закате. Меня пробирает дрожь – неужели это призрак? Не может быть. Призраки – выдумка, как и мои создания из ваты. Я уверена. Я уверена.

Замерев, я наблюдаю за домом, высматривая Джона и мистера Спенсера. Но вижу только размытые силуэты в окнах. Когда становится совсем темно, зажигают лампы, и весь дом словно трепещет в ночной прохладе, и кажется, что сильный порыв ветра мог бы снести его с лица земли.

Вдалеке раздаётся стук лошадиных копыт.

Быстрее, Лиза. Действуй.

Я бегом спускаюсь с холма и залезаю в первую попавшуюся грязную лужу, натираю этим месивом руки и лицо. Затем ставлю свой чемодан на середину дороги, а сама прячусь в канаву на обочине, зажмуриваюсь и прикрываю лицо руками.

Зябко, особенно когда лежишь на земле. Всё тело болит, и меня трясёт так, что зуб на зуб не попадает.

Сколько времени нужно, чтобы замерзнуть насмерть? – думаю я. Но ведь снега и льда нет, да и кто умирает от холода осенью?

Ночь безмолвна, и мне слышны звуки из дома, звон тарелок, разговоры и смех людей за ужином. В воздухе пахнет дымом и морозом.

Цоканье копыт становится громче, но экипаж ещё далеко, будто он никогда не доедет; я жду, не шелохнувшись, надеясь, что пальцы не посинеют и не отломаются.

Наконец экипаж приближается настолько, что я слышу скрип ремней, и раздаётся мужской голос: «Стой!» Лошади останавливаются посреди дороги. Сначала извозчик видит чемодан, озадаченно кряхтит, а потом замечает меня в канаве.

– Святые угодники, – говорит он.

Его сапоги шлёпают по земле, и вот его руки уже обхватывают меня за плечи и поднимают на ноги. Женский голос доносится из экипажа:

– Простите, почему мы остановились? В чём дело?

– Тут девчонка в канаве, – отвечает извозчик.

– Боже правый! – говорит женщина.

Он прикладывает тыльную сторону руки к моей шее.

– Вроде полумёртвая.

Стон вырывается из моих губ, и я падаю ему на руки. Руки у него тёплые, и я снова начинаю дрожать с ног до головы, никак не могу остановиться. Он несёт меня к экипажу, устраивает на сиденье рядом с собой, взмахивает вожжами и едет к дому.

– Только не туда, – шепчет женщина.

– Разве у нас есть выбор? Ей срочно нужна помощь.

Извозчик останавливается у ворот и зовёт:

– Эй! Есть кто? – И тут же темнокожий мужчина с усами бежит отпирать.

Мы въезжаем во внутренний двор, и я чувствую головокружение, будто воздух здесь разреженный. Необычный. Холодок пробегает по шее, затем по рукам и ногам. Нет, мне показалось. Просто я замёрзла на дороге и устала после целого дня пути.

Вокруг меня быстро собирается народ, люди выбегают из дома и окружают экипаж.

Высокая женщина с седыми волосами, собранными в пучок на макушке, поднимает меня с сиденья и ставит на землю. Она раскрывает мне глаза и пристально смотрит в них.

– Она в порядке? – спрашивает извозчик.

– Главное, что жива, – говорит женщина. – Похоже, ей сильно досталось.

Я издаю очередной стон, на этот раз громче, но захожусь кашлем и никак не могу сдержаться, мои лёгкие горят от холодного воздуха.

– Нашёл её на обочине, – говорит извозчик со шляпой в руках. Он смотрит на дом и на людей во дворе; наверняка он слышал немало странных историй об этом месте. – У неё с собой было только это.

Он ставит мой чемодан рядом со мной и отходит назад, словно бросил кусок мяса бешеному псу. Но внезапно он передумал.

– Знаете что, если она в порядке, я отвезу её в ближайший город. Там есть врач…

– Ничего страшного. Спасибо за помощь, – говорит седовласая женщина. Извозчик возвращается к экипажу, запрыгивает на сиденье и несётся прочь, будто бешеный пёс вот-вот сорвётся с цепи и пустится в погоню.

Женщина в жёлтом платье – та, которая гуляла по кладбищу, подходит и берёт меня за руки.

– Ледяные, – говорит она. – Я вскипячу воду.

– Спасибо, Маргарет, – говорит седовласая женщина. Она не сводит с меня глаз. – Я ждала тебя, дорогая, и вот ты пришла, как раз вовремя. Скажи мне своё имя.

Я не спешу отвечать, всё ещё притворяясь слишком слабой, чтобы говорить. Важно с самого начала всё сделать правильно, иначе мне не поверят. Главное, не допустить ни одной ошибки.

Она берёт меня на руки и несёт к парадной двери, где, прислонившись к столбу на крыльце, стоит мистер Спенсер и курит трубку. Джон сидит рядом, его руки сложены на коленях, а волосы аккуратно зачёсаны набок. Маленький рыжий корги сидит возле него, тяжело дыша. Пёсик скулит, когда я прохожу мимо него, а Джон смотрит сквозь меня, будто не замечает.

Молодец, Джон, думаю я. Продолжай притворяться.

Толпа вслед за нами заходит в тёплый дом, и седовласая женщина усаживает меня в комнате, где горит камин. Тут так тепло, что я с трудом сдерживаю ликующую улыбку.

– Мисс Элдридж, вызвать полицию? – спрашивает мужчина с усами. У него глубокий внушительный голос, но, судя по его вопросу, он здесь не главный.

Элдридж. Ту же фамилию я видела на камне в лесу.

– В этом нет необходимости, Чарльз, – говорит мисс Элдридж, цокнув языком. – Им только повод дай, чтобы сунуть сюда свой любопытный нос, но я не доставлю им такой радости, по крайней мере без достаточно веской причины.

Чарльз одет в синий костюм, чуть великоватый для его худощавой фигуры, но ему идёт. Его волосы аккуратно подстрижены, с проседью, а на носу маленькие круглые очки, в которых отражается свет огня. Чарльз пододвигает мой чемодан, и мисс Элдридж открывает его, перебирает мою одежду, достаёт шерстяную пижаму.

– Грязное старьё, но в этом ей будет теплее. Отнеси Маргарет.

– На ручке не указано имя? – спрашивает Чарльз.

– Нет, – говорит она, снова перебирая одежду и бросая синее платье на стул. К счастью, она не посмотрела глубже. – Наша маленькая загадка, не так ли? Всего несколько жалких платьев и чулок. Бедняжка, похоже, она сбежала из дома.

– Всё-таки надо вызвать полицию, мэм.

– Чарльз! – говорит мисс Элдридж, и когда она поднимается, я глаз не могу оторвать от её величественной фигуры: высокая, крепкая, с мозолистыми руками, которым явно знаком тяжёлый труд. – Не заставляйте меня повторять.

Чарльз незаметно выскальзывает из комнаты, словно пёс, поджав хвост, и уносит с собой мою пижаму.

Вскоре появляется Маргарет и сообщает мисс Элдридж, что вода вскипела, и обе женщины подхватывают меня под руки и уводят от огня.

Я иду через людную комнату и вижу, что мистер Спенсер перебрался в кабинет, сидит, скрестив ноги, и пальцами будто тянет за невидимые нити в воздухе, рассказывая истории, в которых нет ни слова правды. Джон сидит на полу возле него, улыбается, поглаживая собачку по голове.

Внутри дом кажется просторнее, с длинными коридорами, скрипучими неровными полами и газовыми лампами на стенах, мерцающими при нашем приближении.

– Вот здесь ты искупаешься, – говорит Маргарет, указывая на комнату, полную людей.

В ужасе я открываю рот, чтобы возразить, но, когда мы подходим ближе, люди постепенно тают в воздухе, сливаясь с тенями от штор и мебели. Обман зрения, – в комнате только я и Маргарет. Сердце колотится от удивления. Готова поклясться, что видела, как на меня смотрят десятки глаз, я уверена, что они…

Нет. Нет. Я моргаю и снова вглядываюсь в комнату. Это пристройка в задней части дома. Скорее всего, когда-то она служила крыльцом, а теперь здесь крепкие белые стены и высокие окна с трёх сторон. Посередине стоит ванна, прикрытая круглой занавеской. В комнате тепло, и от пара стоит туман; я проскальзываю за занавеску, стягиваю платье и опускаюсь в горячую воду.

Я таю, словно лёд.

Если веришь

Женщина в жёлтом платье говорит мне, что её зовут Маргарет Прайс, но я слушаю её вполуха, окунаясь с головой в воду и пуская пузыри. Маленькая лампа мерцает, разбрасывая новые тени по комнате, и теперь, согревшись, я понимаю, как глупо было принять их за что-то другое. Маргарет повесила мою пижаму на карниз, и через занавеску я вижу её силуэт, искривлённый в складках ткани.

– Ты знаешь, где находишься? – спрашивает она.

Я не отвечаю.

– Это Орден Серебряной звезды. Издавна, отправляясь в плаванье по морям и океанам, исследователи искали путь в новый мир по звёздам. А здесь путеводный свет Звезды ведёт нас к духам, с помощью мисс Элдридж, конечно.

Я сажусь в ванной и смотрю сквозь щёлочку в занавеске. Маргарет устроилась на стуле, чуть подавшись вперёд. Она прекрасна в мягком свете и смотрит на меня в упор.

– Давным-давно здесь жила женщина по имени Аннабелль Элдридж. Она умерла, когда её внучка была совсем юной. В этом возрасте душа особенно открыта для общения с духами, и девочка слышала голос своей бабушки, а иногда даже видела её по ночам в долине и в лесу на холме. Дух её бабушки был невероятно привязан к ней, но девочка помогла ей преодолеть грань между мирами и проводила её на ту сторону, где ей и полагалось быть, и с тех пор часто беседует с ней.

Я вспоминаю седовласую женщину, как она заглянула в мои глаза и сказала, что ждала меня. Я сдерживаю улыбку. Эта история ещё глупее, чем истории мистера Спенсера, такая примитивная ложь.

– Понимаю. В это сложно поверить, но это правда. Мисс Элдридж – моя кузина. Это она предложила мне переехать сюда, после того как… – её голос умолкает.

Я знаю, что она сейчас скажет. Мне знаком этот взгляд, когда человек собирается рассказать печальную историю. Я снова окунаюсь в воду, стараясь изобразить отсутствующее выражение лица. Я думаю о том странном месте, которое я проходила по дороге сюда, – каменный крест, металлические звёзды и ленточки, висящие на шестах, и сложенные записки.

– Мы находимся в тонком месте между миром живых и миром духов. Это особенный дом. Вот увидишь. Ты теряла близких людей?

В уголках её глаз блестят слёзы. Я кусаю себя за щёку, чтобы не расплакаться вместе с ней.

– Конечно, теряла. Поэтому ты и пришла сюда, малышка, да? Расскажешь мне свою историю?

Я отворачиваюсь, мечтая о том, чтобы она ушла и позволила мне наконец спокойно отогреться в ванной.

– Нет? Тогда я расскажу тебе свою. Мой супруг отошёл в мир иной три года назад. Я не говорю умер, – произносит она, глядя на кладбище, виднеющееся из окна. – Я до сих пор часто беседую с ним.

А вот и нет, думаю я, но говорить ей такое было бы жестоко.

– Никто не уходит навсегда, понимаешь? Все они здесь, рядом с нами. Иногда мне кажется, что можно задержать дыхание и просто перепрыгнуть на другую сторону, хотя бы ненадолго, а затем вернуться обратно. Ты заметила это, когда приехала сюда?

Я качаю головой, хотя я помню, как меня охватила дрожь, когда мы въехали в ворота. Но это легко объяснить: я продрогла до костей, вот и всё.

– Некоторые люди чувствуют это сильнее, чем остальные. Через мисс Элдридж и Аннабелль можно общаться с кем угодно, если веришь.

Если веришь. Вот оно. Два слова, которые превращают всё сказанное в ложь. Два хитрых слова, которые позволяют легко запудрить человеку мозги и выманить у него деньги.

– Должно быть, ты проголодалась. – Она оставляет мне полотенце и выходит из комнаты со словами: – Спускайся в столовую, когда оденешься. Я приготовлю тебе ужин.

Мне не хочется вылезать из тёплой ванны, но в животе урчит от одной мысли о еде. Я вытираюсь, надеваю пижаму и приглаживаю волосы, но без особого усердия. Сырые пряди шлёпают меня по спине, пока я иду по коридору на манящий запах ужина.

Разговоры умолкают, как только я вхожу в столовую. За столом сидит человек шесть, не меньше, с чайными блюдцами и чашками кофе в руках. Одеты они в дорогие костюмы и платья, и я чувствую себя не к месту в своей пижаме. Однако смутиться я не успеваю, потому что Маргарет появляется возле меня с тарелкой горячего угощения и показывает на стул. Ростбиф с подливой, большая порция картофельного пюре и гарнир из варёной моркови. Я много лет не ела ничего подобного, ещё с тех пор как папа работал, а мама готовила по вечерам. Запах подливы уносит меня в прошлое – я почти вижу маму на кухне, в её голубом фартуке, она помешивает содержимое кастрюли, напевая. Я хватаю ложку, словно маленький дикарь, и набрасываюсь на еду, хотя я знаю, что это нехорошо. Вредно есть так быстро на голодный желудок.

Джон сидит напротив меня, сложив руки на коленях, на макушке у него торчит непослушный хохолок. Мне хочется протянуть руку через стол и пригладить его.

Он улыбается мне, а я стараюсь не улыбаться в ответ.

Мистер Спенсер удобно устроился, облокотившись на спинку стула, скрестив ноги и постукивая кончиком сапога по нижней части стола. Он наблюдает, как я ем.

– Какие чудовищные манеры, – говорит он. – Она жуёт, как корова.

Не знаю, его отвращение – часть представления или он успел выпить, и правда сорвалась с языка, но я пропускаю его слова мимо ушей. Еда слишком вкусная, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Я заглатываю её, едва разжёвывая, и случайно роняю кусок на пол. Тут же подбегает собака и съедает его, затем утыкается носом в мою ногу.

– Вижу, ты познакомилась с Лисой, – говорит мисс Элдридж. – Покормишь её, и она станет тебе верным другом.

– Лиса – самое подходящее имя для неё, – говорю я.

Белая полоска тянется между глаз собачки к носу, а ушки торчат маленькими треугольниками. Она смотрит на меня, тяжело дыша, выпрашивая ещё одни кусочек.

– Она тоже бездомная. Пришла к нам однажды и осталась.

– Ей вроде тут нравится.

– Мы хорошо заботимся о ней. Ну, довольно, оставь девочку в покое, Лиса. Бедняжка, наверное, не ела несколько дней, – говорит мисс Элдридж, и собака послушно выполняет приказ.

Сидящая за столом мисс Элдридж напоминает мне настоящую королеву. Её присутствие наполняет комнату. Седые волосы, с ослепительно белыми прядями, собраны в пучок стеклянным зажимом в форме бабочки. На ней чёрное платье с кружевным воротником, крупные серебряные кольца унизывают пальцы, позвякивая об стакан, когда она отпивает воду.

– Так откуда ты, девочка? – спрашивает мистер Спенсер, постукивая костяшками по столу, – это знак, чтобы я не отвечала.

– Из Флориды, – шепчу я, и он хмурится.

– Судя по всему, бедняжка сбежала из дома, – говорит мисс Элдридж. – Большая удача, что она нашла нас.

– Что же нам с ней делать? – спрашивает мистер Спенсер. Он провёл здесь всего несколько часов, а уже ведёт себя как хозяин.

– Я думала об этом. Можно отправить её в город завтра, но тогда не избежать вопросов. Что-то подсказывает мне, что сейчас она там, где должна быть.

Мистер Спенсер кивает, довольный её ответом.

– Когда я уеду, могу взять её с собой. Компания мне не помешает, а если она будет досаждать мне, сдам её властям.

– Не думаю, что в этом возникнет необходимость, однако спасибо за ваше щедрое предложение, – говорит мисс Элдридж таким тоном, будто подразумевает прямо противоположное. Она пристально смотрит на меня, и я отвожу взгляд.

Терпеть не могу, когда обо мне говорят так, будто меня нет в комнате, но какое это имеет значение? Мне всё равно, куда идти, лишь бы Джон был со мной. Мистер Спенсер бросает на меня взгляд, который говорит, что её реакция удивила его, но он хорошо скрывает свои эмоции и непринуждённо откидывается на спинку стула.

– Значит, завтра приедут новые гости? – спрашивает он.

– Безусловно, – говорит мисс Элдридж. – Наши ряды пополняются с каждым днём. Людей привлекают слухи о новичках среди нас, таких, как вы. Завтра ночью свободных кроватей не останется.

У мистера Спенсера глаза блестят от предвкушения того, что скоро деньги потекут к нему рекой.

– Замечательно, – говорит он, поднимаясь. – На этом я, пожалуй, откланяюсь. Всем доброй ночи.

– Вы же понимаете, почему я не спешила приглашать вас сюда, – произносит вдруг мисс Элдридж. Мистер Спенсер замирает между стулом и дверью, и неприятный холодок пробегает по комнате. Про меня все забыли, и это хорошо, – значит, никто не смотрит, как я ем.

Некоторые считают, что весь бизнес спиритической фотографии – обман. Мистера Мамлера вывели на чистую воду. Братья Аккерман не раз доказывали это, создавая точно такие же фотографии с помощью хитрых методов экспозиции и проявки. Так тяжело отличить мошенника от истинно одарённого, и некоторые утверждают, что ваше присутствие здесь грозит подорвать доверие к Ордену Серебряной звезды.

Все за столом кивают, будто думают то же самое, но мисс Элдридж – единственная, кто вправе озвучить их мысли.

– Мошенник? – спрашивает мистер Спенсер, прикладывая руку к груди и виртуозно изображая оскорблённые чувства. – Вы не хуже меня знаете, что всё непонятное часто называют обманом, фокусом. Если вы попросите меня рассказать, как устроен мир духов, к моему великому сожалению, я не смогу этого сделать. Подобные объяснения лучше оставить таким, как вы.

– Не смейте разговаривать с ней в таком тоне! – говорит Чарльз, поднимаясь, но мисс Элдридж останавливает его жестом.

– Уверена, он не хотел меня оскорбить.

Мистер Спенсер тихо закипает от злости. Он может скрыть это от других, но не от меня.

– Если нет объяснения, это ещё не значит, что я мошенник. Разве нет фокусников, способных повторить то, что делаете вы?

Мисс Элдридж кивает с лёгкой улыбкой на губах. Она наслаждается ситуацией, пусть и единственная из присутствующих.

– Напомню, что я позволил вашему помощнику Чарльзу тщательно осмотреть мой фотоаппарат по приезде. Вы обнаружили что-либо необычное?

Чарльз качает головой.

– Нет, сэр.

– И я позволил Чарльзу купить фотографические пластинки для завтрашних портретов. Он держит их в своей комнате, чтобы удостовериться в отсутствии обмана, – он бросает на меня многозначительный взгляд. – Я и пальцем не притронусь к ним. Он сам вставит их в мой фотоаппарат, затем вынет и проявит. Будь я аферистом, я бы ни за что не допустил столь унизительного обращения. Если, конечно, вы не подозреваете, что Чарльз в сговоре со мной.

Нервный смешок раздаётся за столом, и мисс Элдридж повышает голос, чтобы её услышали.

– Эти предостережения нужны только потому, что на кону моя репутация. Уверена, вы понимаете.

– Завтра все узнают правду, и я не потерплю больше никаких обвинений. – Мистер Спенсер уходит, и Джон бросает на меня прощальный взгляд, прежде чем подняться из-за стола и выйти из комнаты.

– Кажется, я оскорбила его, – говорит мисс Элдридж, отпивая из своего стакана с лукавым блеском в глазах.

– Зачем вы пригласили его? – спрашивает Чарльз. – Такого шарлатана ещё свет не видывал.

– Поначалу из любопытства, но теперь мне кажется, всё намного сложнее, – говорит она, затем обращается ко мне с улыбкой: – Твоему аппетиту можно позавидовать, барышня. Тебе всё понравилось?

Я киваю и стараюсь не смотреть ей в глаза.

– Тогда пора спать. Я тебя провожу.

Мисс Элдридж берёт меня за руку и ведёт по лестнице на второй этаж, в длинный коридор с полудюжиной дверей по правой стороне. Дом – смешение старого и нового. На потолке горят электрические лампочки, а на стенах – золотые канделябры с мерцающими свечами. Стены оклеены выцветшими зелёными обоями, и на них висят картины с изображением ангелочков и ягнят. Особое внимание я обращаю на половицы, запоминая, которые скрипят, а которые нет. Мы поворачиваем налево, идём вдоль задней части дома, – здесь ещё больше дверей. Это, должно быть, самый большой дом в мире. Нужно спланировать всё заранее, иначе мне ни за что не найти спальню Чарльза.

– У нас есть несколько свободных комнат до завтрашнего приезда гостей. Можешь спать сегодня здесь.

Она открывает дверь в небольшую комнату. Мой чемодан уже здесь, возле высокой голубой кровати с деревянным каркасом. В комнате есть ковёр, книжные полки и картина с изображением фермера в поле и огненными облаками, нависшими над ним. Окно выходит в лес, а на подоконнике мерцает масляная лампа.

Я захожу в комнату и провожу пальцами по одеялу. Рука тут же покрывается мурашками. Я так давно не спала на настоящей кровати, и я боюсь, что мистер Спенсер лишит меня этого. Нет. Он не сможет. По крайней мере, не здесь. Ведь он ни за что не признается, что знаком со мной.

Мисс Элдридж опускается на колени и заглядывает мне в глаза.

– Я знаю, что ты пришла сюда за помощью. Не знаю, хватит ли у меня сил, но я постараюсь.

Снова этот взгляд, будто она видит меня насквозь, читает мои мысли. Я не отвечаю, тогда она разворачивается и уходит в коридор, не оглядываясь.

Призраки в ночи

Я ложусь в постель, заворачиваюсь в одеяла, словно в кокон, и дремлю несколько часов, – вдруг в коридоре раздаются шаги. Гости расходятся по спальням, а значит, мне пора за дело. Сперва нужно выяснить, в какой комнате живёт Чарльз.

Я бесшумно выскальзываю за дверь и на цыпочках пробираюсь по коридору до угла. Напротив меня – высокие напольные часы. Стрелки показывают половину двенадцатого, и я прижимаюсь спиной к стене возле них. Маятник стучит в такт моему сердцебиению. Вдоль коридора стоят небольшие деревянные столы с лампами. На одном из них – металлическая ваза, и из-за угла мне видно отражение лестницы. Гости Ордена проходят мимо, кивая мне, желая спокойной ночи, а я жду, глядя в своё зеркало из отполированного серебра. Наконец на лестнице появляется голова Чарльза. В одной руке он держит книгу, в другой – свечу. Свет поблёскивает на его коже, и, покачиваясь, он идёт по коридору, поглощённый чтением, не глядя под ноги, пока не доходит до своей комнаты. Он переступает порог и…

Щёлк. Дверь отпечатывается в моей памяти.

Вот где находятся фотопластинки, и вот куда мне надо попасть.

До поры до времени я возвращаюсь к себе и ложусь в постель, – главное, не спать. Напольные часы не бьют по ночам, так что я жду час или два, пока дом не погрузится в тишину.

Пора.

Я снова прокрадываюсь в коридор – ни шороха, только ветер шелестит в листве, и босая, в одних чулках, я передвигаюсь бесшумно, словно лёгкое дуновение ветра. Каждая половица особенная, но я их хорошо изучила. Они теперь мои добрые друзья. Каждый шаг я начинаю с большого пальца, затем укладываю подушечку стопы и в последнюю очередь ставлю пятку. Каждую половицу я проверяю, прежде чем перенести на неё вес, продвигаясь не спеша. Кровь стучит в ушах.

Добравшись до комнаты Чарльза, я прижимаю ухо к двери и прислушиваюсь к его мерному дыханию. Я поворачиваю ручку и нажимаю плечом на дверь. Чарльз растянулся на животе, луна светит в окно, бросая мягкий свет на его лицо.

Его спальня той же формы, что и моя, но чуть меньше, и сразу видно, что он живёт здесь давно и не следит за порядком, как в комнатах для гостей. От пыли чешется в носу, и я закрываю глаза, делаю глубокий вдох, выдох, стараясь не чихнуть. Куча одежды валяется на стуле и комоде под окном. Рядом с ней лежит бумажный пакет. Размер как раз подходящий, и я крадусь вперёд, подстраивая каждый шаг под храп Чарльза. Что я буду делать, если он проснётся и увидит меня? Он нажалуется мисс Элдридж, и тогда всё пропало. Сложно поверить, что вся твоя жизнь зависит от одного мгновения. Я замечаю тяжёлую бронзовую лампу в углу. Придётся…

Нет. Нет, я не смогу причинить ему боль. Лучше не думать об этом.

Я аккуратно берусь за пакет и раскрываю его, – любой шелест кажется мне громче грома. Наконец я заглядываю внутрь.

Карманный нож. Книга в твёрдой обложке и черепаховый гребень. Маленькая фотография Маргарет в рамке. Несколько центов и один пятачок. Да уж, никто не говорил, что будет легко.

Я открываю верхний ящик комода и роюсь в одежде, нащупывая руками предмет нужной формы.

Не здесь.

Поиски в следующем ящике комода приводят к тому же результату, как и в третьем, и в четвёртом, зато в последнем ящике, под кучей одежды, я натыкаюсь на коробку в бумажной обёртке. По одному прикосновению я понимаю, что это. Я бесшумно вынимаю коробку и направляюсь к двери. Вдруг Чарльз прекращает храпеть, и я замираю на месте, но он переворачивается на бок, и снова раздаётся тихий храп.

Я возвращаюсь к себе, на этот раз быстрее, ступая только на те половицы, которые не скрипят. Я добираюсь до поворота и проверяю отражение в серебряной вазе. В коридоре ни души.

В своей комнате я открываю чемодан, просовываю пальцы в потайное отделение, доставая всё необходимое из тайника, чтобы выполнить свою работу.

Я вспоминаю те времена, когда много лет назад мы только переехали к мистеру Спенсеру и я ещё не умела подделывать фотографии.

Стояла тёплая весенняя ночь, совсем не такая, как сейчас. Окна в нашей съёмной комнате были открыты, стрекотали сверчки, и в воздухе стоял сладкий цветочный аромат.

– Взгляни-ка, – сказал мистер Спенсер. Он достал изображение из коробки и положил передо мной фотографию женщины. – Это миссис Тёрнер. Умерла в прошлом месяце при родах. Её супруг владеет предприятием в городе. Думаю, мы можем неплохо заработать, если взяться за дело с умом.

– Как это? – шепнула я.

Он сел за стол напротив меня и вынул нож из кармана своей рубашки. Он улыбнулся. Я никогда раньше не видела, чтобы он улыбался, и мне стало не по себе.

– Почему бы нам не сделать для него ещё одну, последнюю фотографию?

Он принялся вырезать изображение – волосы, уши, подбородок. Его руки сильно тряслись в тот день, и результат получился неровный, неаккуратный. В одном месте рука у него соскользнула, и в платье женщины появился длинный разрез.

– Давайте я попробую, – сказала я, и он протянул мне нож и снимок, будто в этом и состоял его план с самого начала. Он достал свою трубку и кисет с табаком, набил чашу, приминая табак мизинцем.

Я вырезала лицо миссис Тёрнер, подправив неровные края, оставшиеся после мистера Спенсера, затем лизнула кончик пальца, надавила на изображение и подняла его.

– Готово.

– Чудесно, – сказал он, забирая у меня голову миссис Тёрнер, и положил её на толстую деревянную доску, выкрашенную в чёрный цвет. – Ну как?

– И что это будет? – спросила я, всё ещё не догадываясь.

– Призрак, – сказал мистер Спенсер.

Джон наблюдал из угла. Он подошёл ко мне, наклонившись над столом, чтобы лучше видеть.

– Ваще не похоже на призрака, – сказал он.

– Да уж, вообще не то. Неправильный какой-то призрак, – сказала я. Джон не ходил в школу уже несколько месяцев и нахватался дурных привычек от друзей мистера Спенсера.

– Что же ты предлагаешь? – спросил мистер Спенсер.

Я хитро улыбнулась Джону, слишком увлечённая творческим процессом, чтобы задуматься о последствиях.

– Мистер Спенсер, у вас найдётся вата?

– Что ты задумала? – шепнул мне на ухо Джон, но я оттолкнула его.

Мистер Спенсер встал и принёс стеклянную банку, наполовину набитую ватными шариками, я выудила один и начала разрывать его руками, скручивая волокна. Затем расположила их под головой миссис Тёрнер, словно палочку от леденца.

– А! – сказал мистер Спенсер.

– Нужно больше закрутить, – сказал Джон. – Будто она парит в воздухе.

Я перераспределила вату, обрамляя волосы миссис Тёрнер, создавая смутные очертания фигуры, испаряющейся книзу, с белым завитком на конце.

– Это называется эктоплазмой, – сказал мистер Спенсер, откидываясь на спинку стула и ухмыляясь. Он зажёг спичку, глубоко затянулся трубкой и выпустил дым, тонкое белое облачко, над своей головой. – Говорят, это духовная энергия.

– Кто говорит? – спросила я.

– Спириты.

Тогда я впервые услышала это слово.

– А кто они?

– Глупцы, которые верят, что можно разговаривать с мёртвыми, и готовы заплатить приличные деньги за эту ложь. Я случайно узнал, что мистер Тёрнер – один из них.

Он повернул ручку на лампе и приглушил свет. Мои глаза приспособились к тусклому сиянию луны.

– Ты знаешь, что это? – спросил он, открывая коробку и доставая прямоугольное стекло.

Я покачала головой.

– Это фотографическая пластинка, – сказал он, проводя пальцем по краю. – Она покрыта химическими веществами. Когда объектив камеры фокусирует свет на поверхности, он отпечатывается на стекле. Смотри.

Мистер Спенсер вставил пластинку в фотоаппарат и снова повернул ручку – пламя заплясало в лампе. Он поставил доску с вырезанной фотографией и моим творением из ваты к стене, а лампу – сбоку, чтобы хорошенько осветить.

Он выстроил кадр и повернул линзу объектива.

– Когда изображение не в фокусе, люди видят то, что хотят, – сказал он.

Щёлк.

Он растопырил пальцы, считая, сколько секунд был открыт затвор, вобравший ровно столько света, чтобы на фотопластинке остался призрачный силуэт.

– Что он делает? – спросил Джон.

– Иди сюда. Я тебя сфотографирую, – сказал мистер Спенсер.

– А Джону тоже можно? Мне бы хотелось, чтобы мы были вместе на фотографии, – спросила я.

Он недовольно заворчал и махнул, чтобы мы следовали за ним в комнату с занавеской, висевшей на стене в качестве фона, затем поставил стул и установил штатив передо мной.

– Садись, – сказал он, и я послушно села. Я всегда слушаюсь, никогда не задаю вопросы. Джон сел рядом со мной.

Мистер Спенсер достал вспышку из коробки. Она была металлическая, в форме буквы Т. Проволока соединяла её с затвором фотоаппарата. Мистер Спенсер открутил крышку маленькой стеклянной бутылки с порошком для вспышки и насыпал нужное количество в желобок сверху. Затем он направил фотоаппарат на нас, – стеклянный объектив казался одиноким чёрным глазом циклопа, – поднял руку и…

Щёлк.

Затвор открылся, электрический разряд метнулся по проволоке, поджёг порошок во вспышке и…

Бум!

На мгновение дым и целый водопад искр заполнили комнату, а едкий запах горящей химии ещё долго не выветривался.

Мистер Спенсер направился в тёмную комнату, обработал фотопластинки, смешал реактивы в лотках и проявил изображение. Затем он вернулся к нам со снимком в руке. На нём были изображены мы с Джоном вместе с духом миссис Тёрнер, будто обнимавшим нас за плечи.

– Это двойная экспозиция, – объяснил он. – Магия, одним словом.

Я с удивлением разглядывала своё творение. Размытое лицо и облако ваты пробудили моё воображение, и оно заполнило пробелы, превратив смутные очертания в конкретного человека. Хотя я знала, что это лицо миссис Тёрнер, стоило мне прищуриться, как я видела в нём нашу маму.

Когда изображение не в фокусе, люди видят то, что хотят.

У нас ушло несколько недель на то, чтобы понять, сколько порошка нужно использовать для портрета и сколько должна длиться экспозиция лица на чёрной доске, но ту фотографию я сохранила. Это единственная фотография, на которой запечатлены мы с Джоном, с тех пор как умерли наши родители, напоминание о том, с чего всё началось, как мистер Спенсер использовал мою выдумку, чтобы сделать ещё одну двойную экспозицию, а на следующий день наведался к мистеру Тёрнеру и сфотографировал его. Он взял с него в пять раз больше, чем обычно, чтобы тот увидел дух своей супруги. Вскоре новость облетела весь город, и к нам потекли клиенты. Так началась наша новая жизнь, мы путешествовали с места на место, воровали что могли и врали ради собственной выгоды, пока не оказались здесь.

Сегодня ещё один важный день, от которого многое зависит. Если я не поменяю пластинки, всё потеряет смысл. Я берусь за работу, надеясь управиться побыстрее и выспаться. На подоконнике лежит коробок спичек, я зажигаю лампу и разворачиваю пакет, выкраденный из комнаты Чарльза. Внутри десять фотопластинок, я аккуратно снимаю обёрточную ленту и кладу её на кровать.

Я перебираю свою стопку фотографий, выискивая самые обыденные лица мужчин и женщин, похожих на всех и каждого. Никаких детей, по крайней мере не сейчас, мы ведь не знаем, кого мы будем фотографировать. Нельзя рисковать. Взрослого каждый терял.

Вот эта сгодится. И эта. А вот эту в сторону. Слишком заметное родимое пятно на лице. Вот эта идеально подходит. И эта. Да, эта тоже.

Стопка фотографий растёт, и когда их набирается достаточно, я начинаю вырезать, создавая призраков, – работа кипит.

В коридоре раздаётся шум, на лестнице стучат шаги. Я замираю, готовясь спрятать пластинки, если в комнату войдут.

За окном тень скользит по газону – кто-то заходит в уборную. Из двери вырывается пар.

Я задуваю лампу, жду, пока он вернётся в дом, прежде чем снова зажечь её, затем ставлю лампу на кровать и достаю чёрную доску, раскладывая на ней бумажных призраков. Стеклянные пластинки легко вставляются в мой фотоаппарат, и я выдвигаю сильфон, выстраиваю кадр, чуть поворачиваю объектив, чтобы убрать резкость, задерживаю дыхание и…

Щёлк.

Бледный снимок, едва различимый, затем ещё один, и ещё, створка раскрывается, вбирая тусклые отблески света.

Часы идут, а я продолжаю трудиться, пока не обработаю все фотопластинки, затем капаю свечным воском на уголок каждой пластинки – одна капля означает женщину, а две капли мужчину – тайный знак, которому научил меня мистер Спенсер. Затем беру ленту с кровати и запечатываю пластинки, кладу их обратно в пакет и подгибаю углы, как и было.

Горизонт окрашивается в бледно-голубые тона на фоне тёмного неба. Сердце начинает бешено стучать. Я прячу свои инструменты в тайник, сверху кладу фотоаппарат, опускаю фальшивое дно и накрываю его одеждой.

В коридоре тихо, и я крадусь обратно в комнату Чарльза, приоткрываю дверь. К счастью, он всё ещё спит, так что я направляюсь прямиком к нижнему ящику комода и кладу пакет обратно, под его одежду.

Как будто меня здесь не было.

Бесшумно, на цыпочках, я выхожу в коридор и останавливаюсь перед серебряной вазой. В её отражении я замечаю движение в конце коридора – силуэт женщины. Мне вдруг показалось, что на меня сверкнули два белых глаза из-под пышных серебристых волос. Сквозняк касается моей руки, и я стою, не шелохнувшись. Даже не дышу.

Отражение искажённое, но женщина гораздо ниже ростом, чем мисс Элдридж. Может, Маргарет? Или кто-то другой?

Я делаю шаг вперёд, и прямо на моих глазах тень сливается со стеной. Я удивлённо моргаю – фигура исчезла. Вчера перед глазами мелькали пятна, когда Джордж посветил мне в лицо своей карманной вспышкой. Вот и мерещится всякое.

Вернувшись к себе, я прыгаю в постель и натягиваю одеяло на голову.

В глубине дома я слышу, как кашляет Джон – глухой, влажный звук, с хрипом, эхом отдающийся в моей голове.

Орден Серебряной Звезды

Яркий утренний свет бьёт в заиндевевшее окно, и небо горит, точь-в-точь как на картине в моей комнате. Не знаю, сколько я спала, но тело ещё болит после вчерашнего путешествия и ночных трудов, а постель такая мягкая и тёплая.

За окном раздаются звуки, голоса и смех, и копыта бьют по брусчатке. Высокие парадные двери открываются и закрываются, открываются и закрываются, и дом наполняется разговорами.

Чарльз стоит в коридоре за моей дверью. Я узнаю его голос. Словно бас гудит, и Маргарет отвечает ему, затем дверь приоткрывается, и сквозь ресницы я вижу её на пороге.

– Она спит? – спрашивает Чарльз.

Маргарет улыбается, подходит к кровати и дотрагивается до моего плеча.

– Притворяется, как я подозреваю.

В утреннем свете Маргарет похожа на ожившую фарфоровую куклу. Даже не верится, что она в родстве с мисс Элдридж. Сегодня она в голубом платье, а волосы уложены набок крупными локонами, словно водопад, ниспадающий на гладкий овал плеча.

Носком туфли она пододвигает ко мне чемодан, и на мгновение меня охватывает паника, – вдруг она откроет его и найдёт мой тайник.

– Одевайся, дорогая, – говорит она и покидает комнату.

Я натягиваю выцветшее платье и обуваюсь, выглядывая из окна во двор, где собираются люди. Они стоят возле каменной стены, лицом к солнцу, руками прикрывая глаза.

– Идём, – говорит Маргарет, когда я открываю дверь. – Пора завтракать.

Она берёт меня за руку и ведёт по коридору. На этот раз я забываю про осторожность, и половицы скрипят под моими ногами.

Чарльз следует за нами, мимо его спальни и вниз по лестнице, где комнаты полны гостей. Одни стоят, другие сидят на стульях, беседуя друг с другом, сдерживая слёзы, рассказывая о тех, кого они потеряли. Звучит и смех, когда люди делятся счастливыми воспоминаниями.

Маргарет ведёт меня к столу. Большинство уже позавтракало, – на белой скатерти остались пятна жира и кофе.

– Ещё одну тарелку! – кричит Маргарет, и из кухни отвечает мужской голос: «Мы уже убираем со стола».

– Думаю, накормить одного человека не составит труда, – говорит Маргарет и растворяется в море людей вокруг нас.

Вскоре появляется завтрак. Яичница, картошка и несколько ломтиков бекона c тёплой подливой. Я оглядываю комнату и наконец замечаю маленькую фигуру, скользящую в толпе, с хохолком, торчащим на макушке, словно усики жука.

Джон.

Чарльз усаживается рядом со мной и затыкает салфетку за ворот рубашки.

– Не хочу, чтобы ты ела одна, – говорит он, щелчком пальцев требуя у работников кухни ещё одну тарелку. – Не успел ещё позавтракать, пахнет очень вкусно.

Когда ему приносят тарелку, он распределяет еду небольшими порциями по кругу, чтобы они не соприкасались друг с другом, затем нарезает мясо на ровные маленькие кусочки.

– Тебе кто-нибудь объяснил, что это за место? – спрашивает он.

– В общем-то нет, – бормочу я, не признаваясь, что мне известно. – Маргарет рассказала мне про Аннабелль.

Чарльз улыбается.

– Да, это наша путеводная звезда. Что ж, начало хорошее.

Чарльз разрезает яичницу пополам и кладёт нож посередине. Он показывает на левую сторону.

– Вот эта часть яичницы – мы, – говорит он, а затем показывает на другую сторону. – А вот это – души людей, перешедших в иной мир.

Позади нас появляется мужчина и с усмешкой говорит:

– Я бы сказал, что они абсолютно одинаковые.

– Так и есть, сэр. И в каком-то смысле именно к этому я и веду.

Чарльз – сама вежливость. Он стучит по ножу пальцем.

– Когда умираешь, то проходишь сквозь эту стену, преграду, отделяющую живых от духов.

Чарльз поддевает вилкой кусок яичницы со стороны живых и переносит его на другую сторону.

– Вот и всё, – говорит он. – И там ты проводишь вечность, в Стране бесконечного лета, недоступной живым.

Он кладёт кусочек яичницы на середину тарелки, прямо под ножом.

– Однако существуют люди, с самого рождения наделённые даром. Они способны общаться через преграду с теми, кто на той стороне. Их называют медиумами.

Я отправляю свою яичницу в рот, и он улыбается мне. Сегодня он добрее, чем вчера, но кто знает, может, он тоже притворяется. Нужно быть осторожнее.

– Как этот нож, стена между нами имеет широкие и тонкие места.

Он показывает указательным пальцем на ту часть ножа, где лезвие переходит в рукоятку.

– Этот дом расположен в таком месте, где стена особенно тонкая. Ты понимаешь, что это означает? – Чарльз наклоняется ко мне и шепчет: – Ничего страшного, если ты не веришь. Иногда я и сам ни в чём не уверен.

Мисс Элдридж появляется в комнате, и мы тут же встречаемся взглядом.

– А, моя девочка, сегодня ты выглядишь намного лучше! – говорит она. – Хорошо спалось?

Не дожидаясь ответа, она обнимает меня за плечи и произносит:

– Внимание!

В комнате воцаряется тишина. Все головы поворачиваются к нам.

– Для меня огромная честь видеть каждого из вас в этом доме, хотя я не питаю никаких иллюзий насчет того, почему вы приехали. Утрата – связующая нить, объединяющая всех нас. Мы находимся в особенном месте. Вы наверняка почувствовали это.

Тихий шёпот наполняет комнату. Мистер Спенсер улыбается в углу.

– Наука не может этого объяснить. Многие сомневаются в нашей искренности. Нас называют в лучшем случае глупцами, а в худшем – обманщиками.

Мне кажется, она обращается лично к мистеру Спенсеру, но она продолжает, отпуская мои плечи и передвигаясь по комнате. Она поднимает взгляд на потолок и закрывает глаза, и в этом свете она кажется почти что красавицей, словно статуя, высеченная в камне.

– В наших сердцах хранится настоящее сокровище – хрупкое пламя истины, которое необходимо оберегать от нескончаемого ветра сомнений. Если мы убережём наше пламя, защитим его от внешних сил, никто не сможет обмануть нас.

Она оборачивается к толпе и протягивает руки.

– Сеансы будут проводиться регулярно в зале собраний и в поле, а урок Маргарет по астральной проекции пройдёт завтра у большого дерева. На этой неделе нас почтили своим присутствием особые гости. Вильма ван Хесен приехала к нам, чтобы продемонстрировать искусство спиритической живописи, а Мадам Кримсон привезла свои спиритические трубы, вы сможете взглянуть на них в кабинете. И конечно же, Томас Спенсер, печально известный спиритический фотограф, предложит вам свои услуги в подвальном этаже. Расписание вывешено на всей территории поместья.

– Идём со мной, – говорит Чарльз, беря меня за руку. – Сегодня мне пригодится помощник.

Он уводит меня из столовой, а мисс Элдридж продолжает раздавать указания, и её голос эхом отзывается в коридорах. Мы идём не тем путём, которым шли вчера вечером. Дом представляет собой переплетение узких лестниц и тайных ниш, обшитых досками, где можно спрятаться и подглядывать в щёлочки, и Чарльз знает все скрытые проходы, маленькие дверцы, выходящие в тесные коридоры, ведущие в неожиданные места.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.