Людмила Логан-Аржанова
Колесо фортуны

Моему любимому сыну Денису посвящается

Предисловие

До недавнего времени людям, живущим на Западе, Россия виделась загадочным заснеженным краем из американского фильма «Доктор Живаго», вышедшего в 1965 году. В глазах многих иностранцев советский гражданин был врагом, а страна Советов – ядерной угрозой миру.

Мои незрелые, наивные представления о русском народе были основаны на именах и названиях: «Спутник», Юрий Гагарин, Лев Яшин, Ольга Корбут, Александр Солженицын (и его «Архипелаг Гулаг»), Карибский кризис и Сибирь – место, куда ссылали так называемых врагов народа и их семьи.

Помню, ходили слухи – хотя и не уверен, что сейчас это кому-то интересно, – что русские не могут купить себе американские джинсы, красивое нижнее белье и многое другое. И если турист с Запада приедет в Москву в джинсах, где-нибудь в переходе метро ему предложат их продать за наличные. А если дефицитный товар привозили в советскую страну из-за границы и продавали за доллары, продавца и покупателя арестовывали. Во время моей командировки в Советский Союз в восьмидесятые годы я на собственном опыте убедился, что это чистая правда. Но, как я уже сказал, мои представления о русских и их культуре были удручающе скудны.

Несмотря на то что Советский Союз якобы был изолирован от западной культуры, эта огромная страна шла в ногу с Западом, развиваясь параллельным путем, и это неоспоримый факт. У нас и у них была схожая музыка, мода, прически, танцы, но при этом они сохраняли свое уникальное культурное наследие в литературе, кинематографе, опере, балете и других видах искусства.

И вот за поразительно короткий период в преддверии 1991 года советская Россия претерпела невероятные, неслыханные изменения в области политики. Был снят железный занавес, рухнула Берлинская стена…

Буквально за одну ночь некогда загадочный, таинственный и непонятный Советский Союз начал распадаться, и оказалось, что русские, вопреки представлениям Запада, вовсе не угроза жизни на Земле, а дружелюбный народ, стремящийся присоединиться к мировому сообществу. Мы обнаружили, что Россия – это процветающая культура и почти неисчерпаемые природные богатства.

После многих лет репрессий коммунистического строя Ленина, Троцкого и Сталина новое правительство Горбачева провозгласило «гласность и перестройку» и взяло курс на демократию. Прошли времена тотального контроля и угнетения, началась новая жизнь под знаком открытости, перемен и свободы.

Эта книга – о жизни простой русской девочки, родившейся в советской России в 1945 году, вскоре после разгрома фашистской Германии. Она подробно, с гордостью и ностальгией рассказывает о десятилетиях, проведенных в России, и, несмотря на тернистый путь, который ей пришлось преодолеть, особенно дорожит своей родиной. Ей довелось жить в пяти странах, претерпеть немало превратностей судьбы, потерять любимого сына и приобрести бесценный жизненный опыт и большую любящую семью.

Повествование так затягивает, переживания героини такие искренние, что читатель невольно задумывается, а правда ли все описанное в книге, или же перед ним романтизированное собрание историй и опыта нескольких знакомых автору людей. И он может сделать вывод, что это талантливо сплетенный вымысел, ведь трудно поверить, что все это случилось с Людмилой на самом деле, что один человек пережил столько трагедий, боли и радости. Если же ее история и в самом деле такова, она заслуживает восхищения, и героиню романа без преувеличений можно назвать дочерью ее любимой России.

Как бы то ни было, вас ждет интереснейшее путешествие длиною в жизнь.

Джон Логан

2023 г.

Глава 1
Семья

Жили они в промышленном уральском городе, в рабочем районе одинаковых серых четырехэтажек. Простая семья: маленькая девочка Людмила, Люсик, родившаяся через месяц после Победы – в июне 1945-го – ее мама, три тетки и бабушка. Занимали вшестером одну небольшую комнатку в трехкомнатной коммунальной квартире. Четырнадцать квадратных метров, на которых приходилось умещать все нехитрое имущество… Четверо спали на полу, у старших была привилегия – кровати. Первая, самая шикарная – с панцирной сеткой и высокой пуховой периной – конечно же, полагалась бабушке. Вторая, с досками и ватным матрацем – Старшей, тете Тане.

Пол мыли каждый день, ведь вечером две перины с кроватей перекладывали на пол, стелили на них простыни, клали подушки – и вчетвером укладывались спать. А утром все возвращали на место. Очень часто Людмила оказывалась у порога, на голом полу.

Эти кровати с перинами, письменный стол с льняной скатертью, сундук с вещами, накрытый половичком, несколько платьев, висящих на гвоздях под простынкой, да стол на общей кухне – вот все, что у них было.

Так они и будут жить все вместе и спать на полу, пока мама не получит отдельную двухкомнатную квартиру и они с бабушкой не переедут. Людмиле будет уже четырнадцать.

После революции, в конце 1920-х годов, в стране началась массовая коллективизация, сопровождавшаяся разорением крестьянских хозяйств, изгнанием «кулаков», изъятием у них имущества. И под лозунгом: «Кто был никем – тот станет всем» советская власть развернула репрессии.

Дедушка Людмилы был младшим сыном в большой семье сибирского крестьянина. У его отца была мельница, трудились все от зари до заката. Были у них и наемные работники – словом, хозяйство солидное. Когда дедушке исполнился двадцать один год, его отец решил, что пора ему жениться. Поехали по окрестным деревням – искать невесту. И вот в одной бедной многодетной семье приметили шестнадцатилетнюю красавицу с русой косой до пояса. Она понравилась сыну, да и отец одобрил. Так дедушка женился на бабушке. Бабушка часто рассказывала, какой он был добрый и как ее любил. У них родилось шестеро детей. И тут нагрянула беда: двадцать девятый год! Раскулачивание. Крестьян, имеющих отдельное хозяйство, стали называть «кулаками». И что?.. Родственники-завистники, положившие глаз на мельницу и нажитое добро, хорошенько выпив, написали донос, что дедушка кулак.

От репрессий страдали миллионы «кулаков»: и действительно богатые, и люди со средним достатком, и просто те, кто способен был вести хозяйство и зарабатывать какие-никакие деньги, те, кто умел и хотел работать. Их ждал расстрел или каторжный труд в лагерях… Так в одночасье бабушка лишилась и мужа, и дома, оставшись на улице с шестью детьми, младшему из которых было всего несколько месяцев. Дедушку забрали из дома вечером, больше его никто не видел. Позднее узнали, что в 1931 году его расстреляли. Было ему тридцать три года…

За работу пришлось взяться даже старшим детям, и мама Людмилы с десяти лет батрачила на пьяницу-доносчика. Семья репрессированного и расстрелянного крестьянина жила в постоянном страхе, что их вышлют на свободные земли куда-то в самые отдаленные районы Сибири. Страх этот был почти осязаем, он проникал в душу, отравлял каждое мгновение, заставлял ругаться по пустякам и вздрагивать от резких звуков, а по ночам насылал дурные, липкие сны.

Неудивительно, что это время никто не любил вспоминать.

Валентина, мама Людмилы, работала на тракторном заводе товароведом, тетя Таня, ее старшая сестра – ум семьи, – бухгалтером в страховой компании. Это она в 1936 году в свои двадцать два года смогла вывезти сестер из Сибири, где на них показывали пальцем и обзывали «кулаками», на Урал. Дядька Миша, старший брат, остался в деревне с семьей, не захотел никуда уезжать с родной земли… Людмила, когда подрастет, будет приезжать к нему в гости с мамой – другие сестры очень уж не любили его жену и совсем их не навещали. О деревне у нее останутся самые теплые воспоминания: здесь мама научила ее кататься на велосипеде!

Галя, самая младшая, покинула их рано: пока мыкались по углам, с ней случилось несчастье – упала с печки, повредила позвоночник и вскоре после этой травмы умерла, не дожив даже до года.

Из четырех выживших сестер тетя Зоя была самой веселой и талантливой. Работала она в воинской части телефонисткой. На всех концертах пела и танцевала: голос у нее был красивый. Тетя Нина, младшая, тоже работала бухгалтером, как тетя Таня. Радости в ней не было, и она любила всех поучать.

Соседи называли их семью «бабьим царством». Детей у сестер не было, вся их нерастраченная любовь выплеснулась на Людмилу, и та, задыхаясь от чрезмерного внимания, часто убегала на улицу, чтобы отдохнуть от них.

Жизнь у всех женщин бабьего царства сложилась печально. Тетя Таня умерла от рака прямой кишки в пятьдесят три года. За всю жизнь у нее не было ни одного мужчины. Преданная семье, она заботилась обо всех, забывая о себе.

Мама Людмилы так любила ее отца, что не искала больше близких отношений, а тетя Зоя вышла замуж очень поздно и родила сына, но муж ее пил и счастья в семье не было. Тетя Нина тоже вышла замуж поздно, в сорок пять лет, и тоже неудачно. Ее муж был очень умный человек, но алкоголик. Очень часто тети говорили Людмиле: «Женская доля в нашей семье у всех несчастная. Пусть не доставшееся нам счастье будет у тебя, может, хоть ты будешь счастливой за всех нас!»

Бабушка, потеряв мужа и оставшись с шестью детьми в двадцать семь лет, прожила всю жизнь с дочерями. В семьдесят лет ее парализовало и она почти два года лежала в квартире, которую бесплатно получила мама Людмилы, и та ухаживала за ней. И только последние десять лет жизни Валентины, когда она будет приезжать к ним в Краснодар, а потом в Вену к Денису, и уже не будет у нее финансовых проблем, она сможет вздохнуть свободно и немного порадоваться жизни.

Людмила росла серьезным, взрослым ребенком, смеялась она редко, ей были чужды детские забавы, игры. Да, большую часть свободного времени она проводила во дворе, но в играх чаще просто наблюдала за всем, что происходит вокруг, изучая мир. Несмотря на то что тетки ее безумно любили, проявления нежности в их семье были редкостью, никто никого не хвалил, не обнимал, не целовал, не говорил по несколько раз в день «Я тебя люблю», как на Западе… Впрочем, суровое детство было у многих послевоенных детей.

***

Себя Людмила помнит с пяти лет, когда тетя Таня уехала по бесплатной путевке в санаторий Цхалтубо в Грузии. Помнит, как все радовались за нее. Серый Челябинск и солнечная Грузия! Она ждала ее возвращения с нетерпением, отмечая каждый день в отрывном календаре. Впервые в семье кто-то уехал из города. Тетя обещала подарки и в письме написала, что уже купила туфельки и «еще кое-что».

И вот наконец-то дождалась! Все собрались дома, наварили картошки, купили по случаю встречи копченой колбасы, которую тетя Таня очень любила, открыли банку квашеной капусты. Пир на весь мир! Праздник!

– Люсик, как же я по тебе соскучилась!

Таня открывает свой маленький чемоданчик и достает белую коробочку.

– Это тебе, Люсик!

Туфельки! Красные, лаковые, блестящие – чудо какое-то!

Она плюхается прямо на полосатый половичок и пытается запихнуть ногу в правую туфельку. Нога не лезет. Лицо пылает, и она, наклонившись, чтобы никто не видел, что туфельки малы, продолжает с упорством натягивать вторую туфельку, левую. Мама тут же оглашает пессимистический приговор:

– Таня! Ну зачем же ты тратилась? На эти деньги здесь можно две пары купить! Малы они ей! Продать надо кому-то.

– Да, Золушка, не носить тебе хрустальных башмачков! – подливает масла в огонь тетя Нина.

Все-таки впихнув ноги в туфельки, девочка делает пару шагов, снимает и кладет в коробку. Слезки закапали, но она их быстро смахнула. Правильно мама говорила – «Не повезло тебе, Люська, с пятками, толстые, хохляцкие!».

Все тети с бабушкой причитают – как жаль, что туфельки оказались малы. А тетя Таня достает из чемоданчика что-то еще.

– Смотри, Люсик, у меня еще есть для тебя подарок.

Из чемодана появляется сумочка – такая же красная и лаковая, как туфельки, с маленькой защелкой.

– Ты там из платья своего не выросла еще? Нет? Вот и славно! Жаль, конечно, туфли, но и без них нарядная будешь.

Девочка не согласна, но возражать тете не решается. И, крепко зажмурившись, чтобы загнать обратно предательские слезы, мысленно обещает – то ли себе, то ли еще кому-то – что однажды будут у нее и туфли. Все будет.

…А сумочка и правда хороша, как у взрослой! Девочка бережно несет сокровище в свой уголок, аккуратно кладет у стенки рядом с подушкой. Тряпичной куколке, сшитой бабушкой, придется потесниться.

***

– Людмилка, иди скорей к третьему, там Маша с Лизой вышли!

Девочка мчится к третьему подъезду что есть духу. Маша с Лизой вышли – это значит, можно увидеть немецкую куколку, а если очень, очень повезет, даже потрогать! Но перед подъездом уже толпа детворы.

Какое же чудо эта куколка! Маленькая, ладненькая, в красивом синем платьице, с лентой в светлых волосах, с румяными щечками и черными ресницами. Просто картинка.

– Лиза, дай, пожалуйста, подержать!

Лиза сжимает куколку крепче.

– Не дам! У тебя руки грязные, еще испачкаешь!

– Не очень-то и хотелось!

Людмила отходит в сторону, гордо вздернув голову. Хотелось ей, конечно, хотя бы подержать в руках это чудо, но не показывать же задаваке Лизке, как она мечтает о такой куколке. Они приехали из Германии! У них есть машина «Победа», и большой металлический гараж, и квартира отдельная, а не коммуналка, с балконом на втором этаже!

Девочка никому не признавалась, даже себе самой, что завидовала сестрам – не столько из-за куколки, сколько из-за того, что их всегда двое. Как было бы здорово, если бы и у нее была сестра! Когда кто-то расспрашивал ее о семье, она заявляла: «У меня есть сестра, у нас красивый дом в деревне – с узорчатыми ставнями – а мама работает завучем в школе».

Но вот куколку уносят домой. Ребятня бросается врассыпную по двору – играть в прятки. Девочка проскальзывает между рядами сараек из фанеры и досок, забивается поглубже в узкий пыльный проход, замирает, почти не дыша. Из щелей пахнет затхлостью, землей и картошкой – они недавно ездили на заводское поле, все вместе копали и ссыпа́ли картошку в мешки, а потом развезли по домам на большом грузовике. Их семье в этот раз досталось шесть больших мешков – еле поместились в сарайку, забитую всяким барахлом почти до крыши. Осенью их нужно будет успеть перетащить в дом, пока не ударили морозы. На зиму картошкой они обеспечены.

И огурцы в этом году уродились! От завода им выделили грядку, она часто туда ездила с мамой – поливать и собирать колорадских жуков. Теперь можно есть картошку с солеными огурцами, а еще солянку по праздникам, м-м-м! Девочка и не заметила, как успела проголодаться, но в животе у нее так громко урчит, что она испуганно прижимает к нему руки: а ну как кто-нибудь услышит и найдет ее? Где-то рядом, почти у нее над головой, и правда раздается скрип и грохот, стенки шатаются, летит труха. Кто-то из мальчишек скачет по сарайкам в поисках девочек.

Тишина. Не нашли! Но тут вдруг сверху слышится журчание, по голове начинает течь теплая вонючая жидкость, она льется с косичек на ситцевое платье… Девочка, сжавшись в комок от омерзения, беззвучно рыдая, ждет, пока мальчишка не закончит дело и не уберется подальше, чтобы никто не заметил ее позора.

Домой, скорее домой! Каким-то чудом ей удается добежать до подъезда незамеченной, любимое, единственное платьице все мокрое и противно липнет к плечам и спине, девочку тошнит от этого запаха. Оказавшись у себя в комнате, она тут же сдирает его с себя, бросает комом на пол. Тетки, ахая и охая, спешно греют чайник на плите, принимаются поливать ей голову над тазиком. По коже бегут мурашки от отвращения, слезы катятся по щекам и смешиваются с мыльной водой, глаза щиплет…

– Людмилка, это кто сделал?! Людмилка! Чего ты молчишь, дурочка?..

Она молчит, но она не дурочка. Если скажет – житья ей во дворе не будет. Задразнят. Нет, лучше молчать… И вообще забыть об этой пакости. А платье – что платье? Отстирается.

***

Детство живет в памяти образами, красками, запахами, короткими эпизодами. Как старый семейный альбом с вложенными в него письмами и обрывочными заметками на тетрадных листках. Начнешь перелистывать, всматриваться – и заметишь ускользавшие раньше или забытые детали.

…Утро, солнечный свет заливает маленькую комнату, врываясь в большие окна. Бабушка встряхивает белое вязаное покрывало, и в лучах пляшут крошечные пылинки. Бережно разглаживает все морщинки и складочки, выравнивает уголки, проводит рукой по вензелям. Она гордится своей работой, и тут и впрямь есть чем гордиться. Расправив покрывало, она тщательно взбивает подушку, сначала одну, потом другую, кладет друг на друга ровно-ровно и, наконец, накрывает кружевной накидочкой с таким же вензелем, что и на покрывале. Тот же ритуал повторяется и со второй кроватью. И вот уже обе нарядные, все в белом, точно две юные невесты.

Полосатые розово-голубые половички-дорожки бабушка несет во двор и долго, сосредоточенно вытрясает, чтобы ни единой соринки не осталось. В их комнатке всегда безупречно чисто. Островок надежности в сложном изменчивом мире. На этом островке – хижина, маленькое убежище: однотумбовый стол с льняной скатертью, под которой она прячется, когда взрослые ругаются, когда ей грустно и хочется побыть одной.

Длинная скатерть свисает со стола до самого пола и отгораживает ее от реального мира. В этом уголке, где она никого не видит, она мечтает о чем-то своем и твердо знает, что так жить она не будет.

На кухне три стола и раковина с холодной водой. У каждой семьи свой стол, еду готовят на примусе. В первой комнате живет мать с девятнадцатилетней дочерью, во второй – милиционер с женой и двумя мальчишками примерно того же возраста, что и Людмилка. Ну а в третьей комнате, четырнадцать квадратных метров, живут они – шесть человек. Вместе они никогда не едят. В комнате только три стула, перехватывают на ходу. Тети ссорятся между собой: одна потратила на еду больше, другая меньше.

– Людмилка, ты не ешь у тети Тани (или у тети Нины, или у тети Зои), – просит ее мама.

Одним словом – бедность! Людмилка, конечно, ест у всех, не обращая внимания на их перебранки. Да и что там особенного есть – жареная картошка и белый суп с хлебом, иногда вареная колбаса, сыр, масло, но это уже лакомство, а еще яблоки два-три раза в месяц…

…Ванной у них нет, нет даже горячей воды в квартире. Раз в неделю – в баню. Бесконечная очередь, девочка устала ждать, ноги уже болят от стояния на месте. В бане толкучка. Молодые, старые, красивые, уродливые мокрые тела, смех, ругань, пар, пот, все мокрое, пол под ногами скользит. Мыло выпрыгивает из пальцев, приходится искать его на полу, лавируя между моющимися женщинами, которые толкутся у широкой полки с тазами. Как бы самой не упасть! Душно до ужаса, хочется выбраться на улицу побыстрее, хочется домой, но вымыться надо, ведь следующий раз только через неделю… Поменять воду еще раз, и еще, и еще, а теперь собраться с духом – и облиться холодненькой. С гуся вода, с лебедя вода, а с Людмилки вся худоба! И вот наконец банный обряд закончен. Теперь на распаренное, влажное тело – бр-р-р – надо натянуть чулки, рейтузы, несколько слоев, как у капусты, напялить пальто, замотать мокрую голову шалью. Не оденешься как следует – простудишься, неделю будешь валяться!

Глава 2
Фронтовая любовь

…На улице мороз под минус тридцать, из труб тянутся вверх столбы белого дыма, а рассветное небо такое прозрачное и почти бесцветное, будто хрустальное. Все идут в школу и на работу как ни в чем не бывало, снег оглушительно скрипит под валенками, на вдохе ноздри склеиваются даже под пуховым платком, а на выдохе оттаивают. Все ветки превратились в белое кружево, и на ресницах тоже нарос иней. Девочке кажется, что она в сказке про Морозко, и вот-вот выскочит откуда ни возьмись старичок-волшебник: «Тепло ли тебе, девица?» – «Тепло, батюшка!»…

В один из таких морозных дней Людмила, вернувшись домой, обнаружила в прихожей подсунутый под дверь конверт.

– Бабушка, бабушка!

Не слышит. Совсем плохо слышать стала, да и глаза уже не те, ниткой в иголку не попадает, читает еле-еле, только если очень крупно. Людмила подходит поближе.

– Да бабушка же! Я пришла! – кричит она ей в ухо.

– О, Людмилушка, вернулась уже? Как в школе? Я тут прикорнула немножко после обеда…

– В школе нормально, бабушка, а что это за конверт под дверью?

– Какой конверт?.. Я не слышала ничего, видать, приходил кто. Что написано-то?

– Вале.

– Ну, мама вернется, прочтет. Не открывай без нее.

Она и не собиралась – мама наругает, хоть и любопытно ужасно, что там внутри. От кого письмо? Почему не почтой?.. Чтобы скоротать время, садится рисовать. Домик, дым идет. Забор, деревце, цветочки, солнце и она с мамой. Хочется нарисовать папу, как на рисунке подружки. И она придумывает его и ставит в середину, он держит за руки ее и маму. Ну конечно, думает она, папа у нее есть. Просто здесь ему спать негде. Мама говорила, он живет далеко, в городе Киеве. Почему не с ними? Да ты посмотри, Людмилка, какая у нас комнатка маленькая, где бы он спал? – Я бы подвинулась, сама говоришь – в тесноте, да не в обиде. Мама молча гладит ее по голове и не отвечает, а глаза у нее грустные-грустные.

Наконец мама возвращается с работы, за окном уже темень. Мамино пальто холодное, и руки тоже, даже под варежками.

– Мама, смотри, тут письмо тебе!

Заледеневшими с мороза, негнущимися пальцами Валентина торопливо распечатывает, разрывает конверт, уже зная, от кого письмо – как не узнать этот почерк? Маленькие аккуратные буковки, «В» с петелькой в нижней половинке…

Прочитав записку – всего несколько строчек на половине тетрадного листка – мама тащит ее одеваться, спешно закутывает в пуховый платок.

– Поехали скорей, может, успеем!

Людмила ничего не понимает, но послушно следует за матерью.

На улице в свете редких фонарей сугробы посверкивают, как будто кто-то рассыпал в них блестки. Тропка к автобусной остановке раскатана подошвами до льда. Автобус уже полупустой и холодный, стекла обледенели, покрылись сказочными узорами – перья, листочки, завитки… Сквозь них почти ничего не видно, только желтые пятна там, где стоят фонари или светятся окна. Девочка протирает стекло варежкой, соскребая иней, но это помогает ненадолго, проталина быстро запотевает и снова начинает замерзать. Садиться холодно.

Они едут долго-долго, так долго, что ноги у Людмилы коченеют, несмотря на шерстяные носки поверх обычных и валенки.

Наконец выходят из автобуса. Впереди – огромное здание, в шесть этажей, первые два – с серой колоннадой. Как дворец! На самом верху светятся большие буквы: «Гостиница ‘‘Южный Урал’’». Мама идет быстро, почти бежит, и Людмиле приходится бежать за ней. Врывается в гостиницу, спешит к администратору.

– Здравствуйте! Яковенко Николай еще здесь?

Девушка разводит руками:

– Уехал… Двадцать минут назад.

Мама разворачивается и идет к двери, она больше никуда не спешит. Людмила смотрит ей в лицо – по щекам катятся слезы… Девочка ничего не понимает. Кто такой этот Николай? Чего из-за него плакать? Зачем вообще было тащиться на другой конец города, да еще в такую холодину и метель? Что-то тут не так…

Проходит время, может, полтора года, а может, два, и история повторяется. Бабушка не слышит стука в дверь, и Николай, оставив записку, уходит. Девочка подросла: читать письма, адресованные матери, она уже не боится, да и случайно услышанные обрывки взрослых разговоров, которые не предназначались для ее ушей, сложились в смутную картину происходящего. Она разворачивает листок – конверта на сей раз нет, а значит, и вскрывать нечего.

Валюша, я тебя люблю и никогда не забуду!

Николай

– Мама, этот Николай… Он что, мой отец?

Валентине не хочется рассказывать, слезы опять подступают к глазам. Но девочка имеет право знать… И она рассказывает ей всю историю. О том, как в начале войны самовольно записалась на курсы медсестер и их, восемь девчонок, призвали в армию и направили на 2-й Украинский фронт. Но им-то хотелось быть на переднем крае, в самой гуще, защищать Родину! И они подали рапорта. О том, как она с артполком прошла боевой путь от Северного Донца до самого Будапешта. О том, как ей дали медаль за отвагу за взятие Запорожья… О фронтовой любви медсестры и молодого командира, украинца Николая Яковенко, красавца и храбреца. Заговорив про свою любовь, Валентина оживляется. Ей приятно вспомнить, как она была счастлива, невзирая на войну, разрывы снарядов, грязь, холод, убитых и раненых, которых она перевязывала каждый день. Когда они оставались вдвоем, то не могли оторваться друг от друга. Его чувство юмора, смелость и решительность во всем, нежность к ней и слова любви, на которые он не скупился, свели ее с ума. Плод любви не заставил себя долго ждать… Валентина и Николай не знали, радоваться им или плакать. Беременной женщине не место на передовой, а значит, нужно демобилизоваться. Он должен остаться на фронте без нее… Решили, что она уедет в самом начале апреля, но вот уже середина месяца, а она придумывает разные предлоги, чтобы потянуть время, задержаться еще хоть немного.

В конце апреля Николай твердо сказал: «Валюша, дорогая, мы должны думать о нашем сыне». Почему-то он думал, что родится сын, и позже писал ей: «Пусть наш сын растет на славу Родине, на страх врагам». Ни в одной стране, наверное, не было такого патриотизма во время Второй мировой, как в Советском Союзе.

Николай настаивал, чтобы его Валюшка поехала в Киев, к его родителям. Но она случайно прочитала письмо от мамы: та писала, что кацапки – так украинцы называли русских – им не надо. Не сказав любимому ни слова, решила, что поедет к своим.

Быстро собравшись, она двинулась в путь. Дорога была очень тяжелая, добиралась с пересадками, в вагонах – грязь, антисанитария, много раненых… Но она умудрялась помогать и им. В пути слегла с воспалением легких и попала в военный госпиталь в каком-то небольшом городке в Грузии. Там тоже было много раненых и, как только Валентине стало получше, она начала и здесь применять свои медицинские навыки. В больнице так ее полюбили, что, когда она родила, не хотели ее отпускать и обеспечили ей хорошие условия, достойное питание, нашли для малышки одеялко, сделали пеленки из старых простыней… Да, родилась дочь полка, а вовсе не сын, как думал ее отец. Через месяц дали ей грузина в сопровождение, и Валюша отправилась к маме и сестрам с живым кулечком на руках.

Позже, много позже, Людмила узнает, что не только семья Николая была виновата в том, что она росла без отца. Сестры ее мамы были в бешенстве – голод, разруха, а тут еще и Валька «фронтовичку нагуляла». «И каким местом ты думала? Точно не головой! А теперь что? Чем кормить ребенка собираешься?» Валентина предпочитала отмалчиваться и терпеть нападки, глотая слезы. Потиранив вдоволь бессловесную сестру, свой гнев, свой страх перед будущим, неизбывную свою тревогу женщины обрушили на виновника – дескать, совратил молодую чистую девушку. Угрожали написать в партийные органы… В то время это была самая страшная угроза для человека, занимающего приличную должность. Николай пытался увидеть свою фронтовую любовь, называл ее женой, выбил для нее льготы, и она была на его иждивении с 1945 по 1948 год, но… В 1948 году их связь оборвалась. Об этом Людмила узнает, только когда прочитает автобиографию мамы, написанную в 1987 году, совершенно случайно обнаружив ее в старых бумагах. Мама никогда не рассказывала таких подробностей об их отношениях. Она его любила до конца жизни…

Судьба, однажды их разлучив, упорствовала и раз за разом разводила их пути-дороги. Однажды Валентина даже поехала в Киев – Людмиле тогда уже было двадцать, – но Николай, как назло, уехал с семьей отдыхать, и встреча опять не состоялась.

И сама Людмила отца так никогда и не увидит. В первый раз командировка в Киев сорвется из-за болезни сына, во второй – из-за болезни мужа… Но, уже взрослой, она часто будет говорить маме: «Мам, знаешь, что ты сделала самое главное в жизни?» – «Что?» – каждый раз будет спрашивать та. – «Нашла мне правильного папу». И правда, характером она удалась не в мать, та была слишком мягкой, не умела постоять за себя, из-за чего постоянно страдала. Людмиле же от отца достался боевой нрав, авантюризм – и умение во все всем находить что-то хорошее, а о плохом – не то чтобы забывать совсем, просто извлекать урок и больше не думать. На ее долю выпало много страшных испытаний, и, будь она другой, ей их было бы не выдержать.

Глава 3
Школьные годы

– Однажды в студеную зимнюю пору я… э-э-э…

Людмила мнется, у нее совершенно вылетело из головы это несчастное стихотворение. Вчера ей долго не засыпалось. Мама хотела – страшно даже вспоминать – выкинуть ее любимую куколку, старую тряпичную Сашеньку, которую для нее сшила бабушка. Куколка, конечно, изрядно потрепалась, голубые глазки-пуговки выцвели, одна пуговка даже обломилась с краю… Но чтобы выбрасывать! Людмила так зарыдала, что мама испугалась. «Ну, ну, будет плакать! Сейчас соседи услышат, ругаться придут. Да не выкину я ее, не выкину! Господи. Я то думала, ты большая уже, восемь лет, зачем тебе такая кукла?» Большая-то она большая, но куколку выбросить не даст!

Людмила еще долго лежала, всхлипывая, вцепившись в куколку – а вдруг мама передумает? Ну и забыла про стихотворение на завтра.

– Однажды в студеную… пору… я…

Ушам и щекам горячо, наверное, она вся красная от расстройства и напряжения. Но разве вспомнить то, что не учил? Вот если бы ее вызвали не первой, она бы успела заучить этот стих, слушая других. А тут такая стыдобища! Танька ей еще припомнит…

– Так, ну все с тобой ясно, Жидкова. Давай дневник, кол!

Это Жанна Константиновна, про себя Людмила называет ее Жаба Крокодиловна. Она и правда жаба – старая, толстая, вредная и с бородавкой на щеке. Из бородавки торчат черные волосины. Людмила, чтобы не смотреть Жабе в злые глаза, смотрит на бородавку. Кажется, Жаба замечает, и это злит ее еще больше.

– Не дам.

Еще чего не хватало – портить колом ее замечательный, аккуратный дневничок. В нем одни пятерки! Ну, может, еще пара четверок.

– Давай!

– Не дам!

– Да как ты разговариваешь с учителем?..

Вот привязалась, спросила бы уже кого-нибудь другого! До чего же она противная! Вся раздулась от злости – жаба жабой.

А одноклассники и рады – перепалка с учительницей отъела немалый кусок урока, теперь всех спросить точно не успеют.

– Завтра чтобы мама пришла в школу!

Мама и так устает на заводе, а тут еще идти разбираться. Но что поделать…

– Мам, а мам?

– Что, горюшко мое?

– Что ты ей скажешь?

– А ты как думаешь?

– Не знаю…

– Ну что я ей скажу?.. Не лупить же тебя, в самом деле! Ох и упрямая же ты у меня, вся в отца…

За четыре года начальной школы у нее в дневнике красовались почти одни пятерки. К сожалению, забрело и несколько четверок, но самой плохой оценки, средней, не было.

5 марта 1953! По радио объявили о смерти «вождя народов» Сталина. Людмиле еще нет восьми лет, ей непонятно, почему вся ее семья рыдает, как будто умер родной человек. Объявлен четырехдневный траур.

9 марта, понедельник, занятий в школе нет. «Одевайся потеплее, поедем в центр на похороны Сталина!» – говорит Людмиле мама.

На Урале еще лежит снег, и день холодный и ветреный.

Что творится в центре – трудно передать. На площади столько людей, что протиснуться к сцене, где один за другим выступают скорбящие ораторы, невозможно. Площадь завалена цветами, венками и плакатами с портретами Сталина. Играет траурная музыка, люди плачут.

Людмила просто окоченела от холода, стоять в толпе и смотреть на это национальное горе – прощание с Отцом советского народа – ей неинтересно. Но ведь мама член Коммунистической партии СССР, и ее долг – быть здесь и скорбеть вместе с советским народом.

А что происходило в Москве? Тысячи людей приехали в столицу со всех уголков страны, чтобы выразить свою боль, отдать дань уважения и любви своему вождю.

Из-за огромного скопления людей на некоторых улицах началась давка: люди были зажаты между зданиями и военными грузовиками, блокирующими боковые улицы. Истерия не имела границ. В результате трагедии погибли более ста человек, многие получили тяжелые травмы.

Советский народ искренне любил своего вождя. И во время Великой Отечественной войны люди шли в бой со словами «За Родину! За Сталина!»

В тот холодный мартовский день Людмила еще не могла знать, что миллионы людей стали жертвами сталинских репрессий, миллионы невинных мужчин и женщин разных профессий и возрастов были расстреляны, оказались в тюрьмах и лагерях.

***

Утром Людмила опять улизнула от бабушки – та должна ее сопровождать в школу, но девочка считает, что в первом классе ходить в школу с бабушкой за ручку – слишком унизительно. К тому же сегодня особый день – елка!

Людмила бережно несет свою гордость – замечательный костюм, который сделала для нее мама. Три дня над ним корпела. Такого ни у кого нет! Почти все девочки, конечно, будут снежинками – белые платьица, серебряный дождик. Скукотень. А у нее совсем другое дело! Жаба Крокодиловна лопнет от бешенства, и так ей и надо.

На прошлой неделе была генеральная репетиция. Людмила натянула балахон из зеленой марли – ух, сколько зеленки на нее ушло, целый пузырек! – расправила разноцветные бумажные цветки. Надела на голову обруч с шикарным красным пионом – каждый лепесточек мама прокрашивала отдельно и просушивала, а потом только склеила. Получилось просто потрясающе. Когда Людмила вышла в зал, все только на нее и глядели, даже Наташка приуныла – она тоже самая обычная снежинка, пусть и хорошенькая. А Жабу Крокодиловну так перекосило, как будто она съела лимон. «Не годится, – говорит. – Не в тему. Поменяйте!»

Ну как это не в тему?.. Сейчас зима? Зима! А после зимы что? Разве не весна? Вот вы представьте – холод, снежинки и зверята кружатся вместе на сцене, звучит торжественная музыка… И тут к ним приходит она – Весна!

Завтра 22 апреля – день рождения вождя революции Владимира Ильича Ленина. Целую неделю Людмила с нетерпением ждала этого дня. Через два месяца ей 10 лет, а завтра, в этот важный для страны день, ее будут принимать в пионеры. Стать пионером – большая честь, «пионер – всем ребятам пример». Парадная форма, белый фартук, красный шелковый галстук и белые широкие ленты для ее тоненьких косичек уже отглажены без единой морщинки и торжественно красуются на стуле.

Завтра будет общая линейка, все классы выстроятся во дворе школы и лучших учеников третьего класса примут в пионеры. Старшеклассники, ставшие уже комсомольцами, повяжут им, юным пионерам, красный галстук – частицу Красного Знамени, с которым их отцы и деды шли в бой за свою Родину.

Людмила будет носить это высокое звание – пионер, а это значит, что она должна хорошо учиться, уважать старших, помогать пожилым людям, а также своим товарищам по учебе и принимать активное участие в общественной жизни класса и всей пионерской дружины школы.

Наконец наступило утро. Людмила надевает парадный белый фартук на школьное коричневое платье, всегда с белым воротничком. Волосы заплетены корзиночкой, и огромные белые банты красуются на голове. Аккуратно складывает пионерский галстук и убирает в портфель. Накрапывает дождь, ну и пусть, главное, чтобы не испортил праздник. Бегом в школу, в руках еще букетик цветов.

Дождь перестал, играет музыка, и вот этот долгожданный момент. Директор школы произносит вступительную речь, и начинается церемония принятия лучших учеников в пионеры. Людмила вместе с будущими пионерами повторяет выученные слова пионерской клятвы. Старшеклассники-комсомольцы направляются к новым пионерам, чтобы поздравить их и повязать им красные галстуки. Высокий, очень худой, в коротких брюках старшеклассник с улыбкой подходит к Людмиле и повязывает ей красный галстук, теперь она пионер. После школы она мчится домой гордая и счастливая в своем красном галстуке. По этому поводу в женском царстве семьи Людмилки устроено царственное чаепитие с домашним клубничным вареньем и пряниками. А бабушка еще и блинов напекла! Да, вступление в пионеры – это праздник, важнейшее событие в жизни каждого школьника.

Когда ей исполнится 14 лет, ее примут в комсомол – коммунистический союз молодежи. Главной целью пионерской и комсомольской организаций было патриотическое и нравственное воспитание молодежи. Любовь к своей родине прививали детям со школьного возраста, народ искренне любил свою страну и гордился ею. В тяжелые годы войны на защиту родины встал весь народ, в том числе и пионеры, и комсомольцы. После войны молодежь по всей стране восстанавливала города, осваивала целинные земли, строила ГЭС и атомные электростанции. Во многих городах открылись Дворцы пионеров и Дома культуры, где работали бесплатные кружки, творческие студии, на стадионах дети бесплатно занимались всеми видами спорта.

К сожалению, с распадом Советского Союза и началом эпохи Ельцина пионерская и комсомольская организации прекратили свое существование.

Руководящей и направляющей силой в СССР была Коммунистическая партия Советского Союза (КПСС). Мама Людмилы стала членом компартии еще во время Великой Отечественной войны. За боевые заслуги она была удостоена ордена Победы и была принята в члены КПСС. Большинство руководителей предприятий в то время были членами КПСС. Моральный кодекс строителя коммунизма во многом перекликается с библейскими заповедями. К сожалению, высший эшелон руководства КПСС в силу своей «неподсудности» переродился в класс бюрократов, который отказался от коммунистических идей, что в дальнейшем привело к его сращению с откровенным криминалитетом и развалу страны.

Новая школа. Людмиле уже одиннадцать. Ее подружка, Таня, живет с ней в одном доме. Сегодня Таня позвала в гости. Людмила знает, что ей опять нужно помочь с уроками, учится она неважно и в математике не понимает ничего. Но почему бы нет, они же дружат!

Людмиле нравится у них в гостях. Они живут в отдельной квартире, как «немецкие» девочки с красавицей-куколкой. Во всем четырехэтажном доме с шестью подъездами только две такие квартиры. Мама у Тани – директор магазина, у них дома все есть. Все – это правда все, как в магазине. Людмила однажды видела у них два вида колбасы! А еще сыр, масло, блины с вареньем на обед…

В зале красивые ковры, красный бархатный диван. На него садиться нельзя! Вот стулья деревянные у стола – на них и садись! В буфете сверкает хрусталь, а еще чайный сервиз, чашки, блюдца с золотыми ободками. И пианино у них есть, большое и блестящее, но крышка у него всегда закрыта, и на нем никто не играет. Тане не нравится. А на пианино – главное чудо, тяжелая хрустальная вазочка с конфетами. Конфеты брать нельзя, Людмилу ни разу не угощали, хоть она и помогает Тане с математикой и русским почти каждую неделю. Конфеты даже лучше колбасы, потому что колбасу съешь – и что от нее останется? Разве что запах на руках. А от конфет остаются фантики!

Фантики – это сокровище, настоящая валюта в школе и во дворе. Каждый – на вес золота. Фантики добывают всеми правдами и неправдами, выпрашивают, выменивают, выигрывают на спор. Бережно разглаживают и любуются, складывают стопочкой, делают клады. Клад – это просто: нужно вырыть где-нибудь в укромном месте ямку, положить туда фантик, накрыть прозрачным стеклышком и прикопать. Если повезет и найдешь чей-нибудь клад, фантик станет твоим, но не будешь же весь двор перекапывать! Людмила как-то нашла, совершенно случайно – заглянула в дупло, а там фантик от конфеты «Белочка», свежий, от него даже еще пахло шоколадом с орехами. Но в других дуплах ничего интересного не нашлось, сколько она ни искала.

У кого фантиков больше – тот настоящий авторитет во дворе. Больше всего, понятное дело, у Таньки, хотя и ей конфеты из вазочки не разрешалось брать просто так, только по праздникам или за честно заработанную пятерку, то есть очень редко. Людмила почти все свои фантики выменяла, в том числе и у Таньки – за списанные уроки и диктанты.

***

Школа отнимает до обидного много времени. Не то чтобы Людмиле не нравилось учиться – просто в школу она ходить не любит. Что там любить? Скучно, холодно, от шерстяных рейтуз все ноги чешутся, учителя до бесконечности повторяют одно и то же, потому что кто-то все никак не «усвоит материал», перемены короткие, а после школы еще и домашку всю нужно успеть сделать. Так и жизнь проходит… Одна радость – Жабы Крокодиловны нет.

Лето – другое дело, летом у Людмилы другая школа – дворовая. Еще весной, едва только тротуар просыхает, они расчерчивают мелом асфальт и прыгают на одной ножке, толкая битку из квадрата в квадрат. Из сараек достаются скакалки – это развлечение еще популярнее классиков, все скачут с утра до вечера. Распускаются почки, с каждым днем становится все теплее, тут уж совсем не до учебы. Во дворе столько дел! Людмила забегает домой только что-то перехватить, когда совсем проголодается.

Дома на плите всегда стоит кастрюля, в кастрюле – белый суп, от которого девочку уже воротит. Кость с тонким слоем мяса, картошка, лук, морковь… Если повезет, немного капусты. А на ужин просто картошка – картошка жареная, картошка вареная, жареная, вареная, вареная… Иногда Людмила посыпает ее сахаром и ест «на десерт» – хоть какое-то разнообразие.

Теперь они живут в отдельной квартире – маме от тракторного завода дали маленькую двухкомнатную. С ними бабушка – она парализована, и мама за ней ухаживает. Мама спит в зале, на раскладушке рядом с бабушкой, а Людмила получила в свое распоряжение вторую комнату – целую комнату для нее одной. Там стоит письменный стол, кровать с досками под матрацем, и шкаф, битком набитый книгами. Книги мама покупает каждый месяц с очередной получки, вбухивая в них почти половину зарплаты, и тащит домой новые сокровища, завернутые в газетку. Этого ей хватает для счастья: по вечерам она переносится в другие миры, читая одну книгу за другой… А между тем денег остается все меньше, и триста граммов вареной колбасы тают на глазах. Через восемь дней снова приходится садиться на хлебно-масляно-супно-картофельную диету.

– Мам, почему у нас опять нет денег? Как они так быстро кончаются?

– Ну ты что, забыла? Я же купила замечательные книги!

Людмила проглатывает готовые сорваться с губ слова: книги – это замечательно, кто же спорит, но книгами сыт не будешь! Почему просто не сходить в библиотеку и не взять там? У них и так уже много книг, ставить некуда, а есть нечего… И девочка молча посыпает опостылевшую картошку сахаром.

***

В школе недавно поставили стол для пинг-понга, ребята и девчата из седьмого класса ходят вокруг него кругами, а поиграть не удается – его постоянно занимают старшеклассники! Проси – не проси, без толку, только смеются, обидно обзываются и прогоняют «мелкоту». Сами-то не больно взрослые, потому и задаются… Разве взрослые так себя ведут?

Каждый раз, когда на глаза попадается этот стол, каждый раз, когда Людмила слышит, как звонко шарик ударяется о ракетки и прыгает по столу – каждый день – она думает, как бы так устроить, чтобы игра оказалась в их распоряжении. И придумывает.

Все выходные восемь человек, мечтающих о пинг-понге, перерывают квартиры в поисках подходящих даров. А в понедельник после уроков посланец потихоньку идет к школьному сторожу на поклон. Пустите нас вечером поиграть! Мы тут вам журналов… вот, «Здоровье» тут и «Советский экран» за прошлый год… а вот вам конфетки еще… Сторож для порядка отказывается, но ясно, что вечерами ему ужасно скучно, и предложение звучит действительно соблазнительно. Когда школа пустеет, восьмерка тихонько просачивается в спортзал при полном попустительстве задобренного журналами сторожа.

Мечты сбываются! Они режутся в пинг-понг, пока ноги не начинают подгибаться, ракетки – валиться из рук, а шарик – двоиться в глазах, режутся до упаду – буквально. В какой-то момент они падают на маты и от усталости засыпают…

…Утром, еще затемно, все разбегаются по домам. Родители стоят на ушах: как же, дети исчезли, и где искать – непонятно! Мало ли что могло с ними случиться… Мама так напугана, что девочке становится немножко стыдно – но только самую малость. В глубине души она гордится своей находчивостью, наконец-то они наигрались вдоволь! В школе скандал продолжится, попадет всем – и в первую очередь бедному сторожу. Но организатора никто не выдаст, и директор, умная женщина, решит спустить все на тормозах. Дерзкий поступок останется безнаказанным. И долго еще в голове у Людмилы будет крутиться шальная мысль: вот бы повторить это ЧП!..

***

Ух, как Нинка Соколова отплясывает татарочку! Легко взлетает над сценой кинотеатра, как будто ничего не весит, каблучки стучат об пол, коротенькая юбка открывает стройные ножки выше колен. Мальчишки смотрят завороженно, ловят каждое ее движение – все они в нее влюблены. Людмиле иногда кажется, они ходят в кино не ради фильма, а ради Нинки. Она и правда настоящая звезда! Хоть сейчас на экран. Мало того, что танцует лучше всех в классе, так еще и поет, голос у нее чудный – высокий, чистый… Русые вьющиеся волосы до плеч, яркие голубые глаза с темными ресницами… Вот почему получается в жизни такая несправедливость – одному человеку сразу столько талантов? Людмила так петь не может, и отплясывать так при всех стесняется. Но она борется с собой – ей хочется быть актрисой, а значит, публики бояться нельзя.

Эти получасовые концерты в кинотеатре перед сеансами силами художественной самодеятельности проходят два раза в день, в пять тридцать и в семь тридцать, а по воскресеньям еще и в половине второго. Когда Нинка выступает, домашнее задание она сделать толком не успевает, но учителя идут ей навстречу, и в такие дни спрашивают ее мало. Другим о таком снисхождении остается только мечтать.

Людмила отбывает школьную повинность, но на уроках грезит о театре, выступлениях… И самую малость – о славе. Чтобы ее узнавали, как Нинку Соколову. Чтобы Нинка сама подошла к ней после спектакля и сказала: «Ну ты даешь, Люся! Здорово у тебя получается!» Только два предмета ей нравятся по-настоящему – литература да английский язык. А все потому, что учительницы, Генриэтта Серафимовна и Эмилия Зеликовна, сами любят литературу и английский, и это видно. Когда Генриэтта Серафимовна вдохновенно читает Маяковского – «Ведь, если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно?» – невозможно думать о чем-то другом. Яркие образы, необычный ритм – в Маяковском Людмилу восхищает все. Когда Генриэтта Серафимовна предлагает на школьной сцене поставить «Клопа», Людмила первой вызывается участвовать.

– Будешь играть Розалию Павловну, Людмила?

Людмиле жутко – а если не справится? – но отказаться невозможно.

В спектакле она, перевоплотившись в пожилую прижимистую парикмахершу, отчаянно торгуется за селедку, совершенно забывая, что на нее кто-то смотрит. Сейчас маленькая, истершаяся школьная сцена для нее – весь мир.

– Селедка – это – да! Это вы будете иметь для свадьбы вещь. Это я да захвачу! Пройдите, мосье мужчины! Сколько стоит эта килька?

– Эта лососина стоит два шестьдесят кило.

– Два шестьдесят за этого шпрота-переростка?

– Что вы, мадам, всего два шестьдесят за этого кандидата в осетрины!

– Два шестьдесят за эти маринованные корсетные кости? Вы слышали, товарищ Скрипкин? Так вы были правы, когда вы убили царя и прогнали господина Рябушинского! Ой, эти бандиты! Я найду мои гражданские права и мои селедки в государственной советской общественной кооперации!

Все хохочут – и школьники, и учителя, и родители. Так вот что это такое – успех! После спектакля Людмилу лихорадит, переодеваясь, она смотрит на себя в зеркало и не узнает: щеки румяные, глаза сияют. Раньше она и не замечала, что красива, а теперь вдруг это стало для нее очевидным. Как стало очевидным и другое: она действительно может быть актрисой.

***

Девятый класс окончен, теперь – производственная практика. Людмила попадает в группу, где учат шить. Она проводит дни в ателье – накрывает пальто: пришивает ватин и подкладку к основному материалу. Скучно ужасно, но Людмила привыкла не жаловаться. Руки у нее, очевидно, растут из нужного места, работа спорится, и швея, к которой ее приставили, очень ею довольна.

– Молодец ты, Людмила, мне бы такую невестку! – твердит она.

«Невестка» вежливо улыбается в ответ и благодарит, про себя говоря, что такого счастья ей и даром не нужно.

Глава 4
Начало взрослой жизни

Людмила решает перейти в школу рабочей молодежи и параллельно работать. Для поступления в институт важно иметь два года стажа, а она уже знает, что будет поступать – и не куда-нибудь, а в театральный.

В газете – очень кстати – попадается объявление: требуется линотипист. Так Людмила оказывается в типографии. Здесь ее учат работать на линотипе, большой наборной машине. Буквенные матрицы под контролем наборщика складываются в строку, нажимаешь рычаг – и строка попадает в отливной аппарат… Отвлекаться нельзя, работа очень ответственная, и за каждую ошибку-опечатку Островский отчитывает ее как маленькую. Людмила старается работать так, чтобы он подходил к ней как можно реже: от него жутко, просто невыносимо разит гвоздичным одеколоном. Гвоздика смешивается с запахом машин и сплава, вызывая тошноту и головокружение. Гарт – типографский сплав – содержит свинец, много свинца, но Людмила еще не знает, что, работая со свинцом, может испортить себе здоровье. Кажется, гвоздику она уже возненавидела на всю жизнь! Вдобавок от котла машины идет невыносимый жар – температура в нем градусов четыреста. Людмила обливается по́том даже сейчас, в конце зимы, а что будет летом, и вовсе страшно представить.

Краткие обеденные перерывы – как глоток свежего воздуха. А еще это возможность поболтать с другими работницами, понять, кто что делает, разобраться, как вращаются шестеренки отлаженного типографского механизма. В корректорской тихо, ничего не стучит и не стрекочет, слышно только приглушенное бормотание: текст вычитывают вслух. Так проще сосредоточиться на том, что читаешь, и меньше риска, что пропустишь какую-нибудь глупую опечатку. Об опечатках рассказывают друг другу шепотом во время перерывов, красноречиво округляя глаза. Самая легендарная, конечно, пропущенная «л» в слове «главнокомандующий», и не где-нибудь, а в переводе письма Сталину. И ведь это был сорок четвертый год! Тираж изъяли, сотрудников расстреляли… Сейчас, конечно, расстреливать за подобное не станут, но выгонят с позором, да еще и потом никуда не возьмут.

А знаете, девочки, говорят… Говорят, в какой-то газете перепутали местами буквы при наборе – в последнем слове выражения «боль в ухе». Да так и напечатали… Ну нет, не может быть, уж это-то точно выдумка! Разве можно такое пропустить?! Людмиле приходится закусить рукав, чтобы не расхохотаться в голос.

– Девочки, возьмите меня в корректорскую на подчитку! – набравшись смелости, просит она. И шепотом признается одной из корректоров, пухленькой веселушке Кате: – Терпеть не могу гвоздику!

Та понимающе хихикает. Со следующей недели Людмилу переведут в корректорскую.

***

Газеты Людмила всегда читает внимательно. Во-первых, сказывается корректорская привычка – в любом печатном тексте волей-неволей начинаешь выискивать ошибки. И находить их… А во вторых, среди объявлений могут попасться очень и очень полезные, как тогда, про типографию. Вот и на этот раз. «Объявляется конкурс в городской молодежный театр». В театр! Конечно, нужно пробоваться!

Конкурс большой – семь человек на место, но ничего особо сложного делать не нужно, ни петь (к счастью), ни танцевать. Только читать стихи. Тут Людмила как рыба в воде: после Маяковского она увлеклась поэзией, и к тому же Генриэтта Серафимовна показала им, что значит выразительное чтение. Людмила читает Багрицкого – не самый простой стих, зато полный патриотизма:

…И над нами

В туманах вспыхнула тогда,

Сияя красными огнями,

Пятиконечная звезда!..

Она читает без запинки, не спотыкаясь на непривычных ударениях вроде «гро́бы», голос звучит уверенно и звонко. Комиссия впечатлена. Приняли!

Начинается новая жизнь, полная интересных людей, репетиций, серьезных «взрослых» разговоров… А ведь работу и школу никто не отменял! Если работать еще как-то получается, то на школу сил и времени не хватает совсем. Людмила откровенно плавает, когда ее спрашивают, ей обидно и стыдно, но ничего изменить она не в состоянии. Театр для нее важнее.

Даже сейчас, по прошествии стольких лет, она удивляется, каким чудом сдала выпускные экзамены. Эти экзамены ей снятся с назойливой регулярностью: она подходит к столу, вытаскивает билет, читает – и понимает, что ничего, ничего не знает! Странные шутки шутит подсознание: какие-то, казалось бы, куда более травмирующие, события, проходят бесследно и забываются, а о каких-то вспоминаешь всю жизнь…

***

В театре у Людмилы появляется новая подруга, Таня. Она никогда еще ни с кем так близко не дружила – с одноклассницами и соседками по дому особо и не о чем было поговорить. С Таней они без конца обсуждают роли, делятся сплетнями, разыгрывают друг перед другом импровизированные сценки… А потом еще и влюбляются обе в одного парня.

У Юры выразительные голубые глаза, длинные темные ресницы и чувственные полные губы, он похож на Ихтиандра из «Человека-амфибии», то есть на актера Владимира Коренева. Над его шутками хохочет весь театр. Но… он на целых пять лет старше! Это колоссальная, просто непреодолимая разница, когда тебе еще нет и семнадцати, а ему уже двадцать два. Ты еще учишься в школе, а он – в институте, в медицинском. Ты для него ребенок, он тебя просто не замечает. Остается только тайно вздыхать, делиться своими переживаниями с подругой и мечтать. Ведь когда-нибудь ты вырастешь и, может быть, станешь для него достаточно «взрослой»!

Иногда, впрочем, он приглашает их в кино – то одну, то другую, но видно, что он делает это для порядка, и ему с ними откровенно скучно. Но пусть хоть так – все равно это возможность побыть с ним рядом.

Странное дело: Таня и Людмила совсем не ревнуют друг к другу, наоборот, общая влюбленность сближает их еще больше.

***

Первое мая, День труда. Людмила с подругами из театра идет на всеобщий субботник. Они убирают дворы, стаскивают в кучи и жгут нападавшие за зиму ветки, собирают разный мусор. Чего только тут не попадается! Чей-то одинокий ботинок, битое стекло, разорванные шины, поломанные игрушки… Эта, казалось бы, малоприятная работа приносит удивительную радость – вместе они делают мир чище, освобождают дорогу весне!

Погода – просто сказка, из земли уже пробилась трава, распустилась мать-и-мачеха и небесно-голубые пролески – они даже ярче Юриных глаз, – а в палисадниках красуются примулы и подснежники. Птицы щебечут, празднуя приход весны, и Людмиле тоже хочется петь.

Потом они идут на демонстрацию. Люди поздравляют друг друга, смеются, все нарядные, у всех цветы. С праздником приходит удивительное чувство единения – Людмила готова обнять весь мир, она гордится своей страной и народом. Сейчас, посреди веселой толпы, в окружении друзей, она по-настоящему счастлива.

Вечером – в Дом культуры, отметить Первомай. Людмилу пригласила подруга: с ней, конечно, ее муж и еще пара каких-то друзей, Людмила впервые их видит. Они садятся за столик, парни достают армянский коньяк, драгоценную колбасу, сыр, шпроты, конфеты и другие нехитрые закуски.

– Ну что, выпьем за День солидарности трудящихся, товарищи! – это муж подруги. Он щедро разливает коньяк по рюмкам, Людмиле налил до краев. Ей еще не исполнилось восемнадцати, но она чувствует себя взрослой.

Она не спешит его останавливать. Ей ни разу не доводилось пробовать даже вина, что уж говорить о коньяке, и очень любопытно, что же это такое. Она делает большой глоток. В горло и ниже, прямо в желудок, проваливается огненный ком, на глаза наворачиваются слезы. Людмила тут же заедает конфеткой и огонь гаснет, превращается в приятное тепло, которое окутывает ее облачком с головы до ног. Тосты сыплются один за другим, Людмила тоже что-то говорит, странно спотыкаясь на самых простых словах, и от этого ей вдруг становится ужасно смешно. Приятель Зининого мужа – Володя? Или Вася? – подливает ей еще. И еще.

Мир вокруг какой-то неправильный, зыбкий и странный. Перед глазами все плывет, как после долгого катания на карусели, голоса отдаляются. Людмила чувствует, что падает со стула…

Дальше – провал, полная чернота, память будто начисто вытертая грифельная доска. Она приходит в себя от резкой боли в затекшей руке, во рту сухо, ресницы склеились намертво. Она лежит на чем-то очень твердом. На полу?..

С немалым трудом вытащив из-под себя руку, она шевелит ватными пальцами и чувствует, как их начинают колоть крошечные иголочки. Онемение постепенно проходит, она протирает глаза и разлепляет веки. Уже светло. Она в незнакомом помещении (позже она узнает, что это была редакция одной из местных газет). Первый вопрос: «Где я? Как я сюда попала?» Последнее, что осталось в памяти – вчерашний вечер в Доме культуры с друзьями и каким-то незнакомцем. Но почему она не помнит, что было после, кто привез ее сюда и почему она полураздетая лежит на столе в кабинете какой-то конторы?

Рядом за другим столом сидит тот мужчина, который был с ними вчера. Его мерзкое лицо вызывает такое отвращение, что хочется запустить в него стоящим рядом телефоном. В сознании проясняется. Ответ на вопрос «Почему она здесь?» очевиден. Поспешно одевшись, она выскакивает из кабинета с чувством, будто ее окунули в дерьмо.

Потом она узнает имя этого человека: он работает фотокорреспондентом в этой редакции. Никогда больше она его не увидит. Этого мерзавца, возможно, использовавшего ее по полной программе, она вычеркнет из своей памяти. Неизвестно, что происходило с ней в эти восемь-десять часов. Что можно делать с безжизненным телом?.. Она постарается внушить себе, что самого страшного не произошло. Теперь она знает, как надо пить и что может случиться, когда человек теряет над собой контроль.

В памяти всплывают слова плаката на стене в коридоре поликлиники, где она лечила зубы в детстве и подолгу сидела в ожидании приема: «Алкогольное опьянение – это добровольное сумасшествие». Странно, что ей это запомнилось, ведь ей тогда было лет десять-двенадцать. Да, урок был суровый, но последствия могли быть и похуже. Этот эпизод она так хорошо вытеснит из памяти, что с трудом вспомнит, когда шестьдесят лет спустя возьмется за мемуары. И за эти шестьдесят лет никому не расскажет о случившемся.

Маме она сообщит, что переночевала у друзей; та ничего не заподозрит. Во всей этой гадкой истории для нее останется загадкой одно: как, каким образом из Дома культуры, где они отмечали Первое мая, она попала в редакцию, расположенную на другом конце города?..

***

В типографии Людмила больше не работает, уволилась оттуда осенью. Она устраивается в мединститут. Сначала ее определяют «на вешалку» – в гардеробную, но долго она там не остается: в ее смену кто-то украл ондатровую шапку. Совсем ее не выгоняют – не она ведь украла – просто переводят. Так она оказывается на должности с гордым названием «препаратор». На самом деле никакие «препараты» ей не доверяют, она всего-навсего моет полы в лаборатории.

Работа несложная, но однообразная и унылая до отвращения, еще хуже, чем накрывать пальто в ателье, а увидеться с Юрой удается куда реже, чем ей мечталось. Поэтому, когда одна из подруг, Лида, зовет ее на свое место в горком комсомола – ее переводят на бухгалтера – Людмила соглашается не раздумывая. Но сначала нужно пройти собеседование! Все-таки горком комсомола – серьезная организация…

Что же надеть? Выбирать особо не из чего – нарядов у Людмилы мало, и она после долгих колебаний натягивает красный сарафанчик. Сарафанчик хорош, сама шила – после той практики со швейной машинкой она на «ты». Вот только одно «но»… Слишком уж он откровенный! И молнию сбоку вставить не получилось, приходится придерживать рукой.

Все собеседование Людмила старается держаться прямее, чтобы коварный вырез не оттопырился еще сильнее, и прикрывает грудь, но, конечно же, ее маневры не остаются незамеченными.

– Девочка хорошая, может выходить на работу, – сообщают Лиде в горкоме. – Только сарафанчик пусть все-таки поменяет!

Глава 5
Театральный институт

Ленинград, лето. Людмила приехала поступать в театральный институт, живет у родственников. Ей кажется, будто все это ей снится, слишком уж непривычен мир вокруг. Солнце подолгу не заходит, задумчиво висит над горизонтом, расцвечивая небо во все оттенки оранжевого, желтого и красного, потом все-таки спохватывается и исчезает, чтобы буквально через пару часов появиться вновь. Настоящая ночь так и не наступает, сумеречный воздух напоен ароматами влажных трав и цветов, от Невы и каналов тянет холодной свежестью, иногда – с душком тины и канализации. Спать совершенно не хочется. Надо бы готовиться, при одной мысли о вступительных испытаниях начинает подтрясывать. Всё отвлекает от учебы. В конце концов, плюнув на повторение, Людмила идет гулять по центру и еле успевает вернуться в квартиру родственников до развода мостов.

– Смотри, загуляешь – можешь искать другое жилье! – предупреждает ее Галина, грузная и вечно чем-то недовольная хозяйка квартиры, дальняя родственница.

Людмила краснеет от стыда и возмущения. Но не находится с ответом и, кивнув, проскальзывает в свою комнатушку, забитую почти под завязку каким-то пыльным хламом.

Театральный институт – трехэтажное здание на Моховой – похож на современный готический храм. Людмила любуется мелкой кирпичной кладкой, рельефами и кружевной оторочкой вдоль крыши, эркером с круглым цветком из пяти лепестков и большой полукруглой раковиной на самом верху. Над коваными воротами – год постройки, 1902, с двойкой, похожей на семерку с хвостиком.

Накануне она так и не смогла уснуть, и теперь у нее болят глаза, но утренняя прохлада бодрит. Она пришла слишком рано, институт еще закрыт, но у дверей уже толкутся абитуриенты – стайка взбудораженных парней и девчонок. Она неуверенно подходит к ним поближе.

– Привет! – это какой-то невысокий улыбчивый парнишка, похожий на встрепанного воробья – вихры на голове топорщатся, как перышки, сколько он ни пытается их пригладить. – Я Андрей, Андрей Сапега. Ты первый раз поступаешь?

Оказывается, кто-то из группки уже пытался пройти в прошлом году, а у кого-то это вообще третья попытка. Вот это упорство!

За нервной болтовней время идет быстрее, и наконец их запускают внутрь, на первый этаж. Теперь они ждут в коридоре, у дверей, за которыми сидит приемная комиссия. Разговоры смолкли, все напряженно прислушиваются, пытаясь уловить комментарии экзаменаторов. Людмила безотчетно водит пальцем по выпуклому узору на обоях, сделанных из непонятного гладкого материала. Здесь как-то странно пахнет, не то чтобы неприятно, просто непривычно. Интересно, отчего?..

Наконец ее очередь. На первом туре читают стихи и прозу – она долго сомневалась, но все-таки выбрала проверенного Багрицкого. По крайней мере, его она может выразительно прочесть в любом состоянии. От волнения лиц экзаменаторов она не видит или не запоминает, а те никак не комментируют ее выступление – «спасибо, можете быть свободны» – но, кажется, остаются довольны. По крайней мере, не критикуют – уже хорошо. Кто-то выходит от них весь красный – разнесли в пух и прах.

После первого тура мало кто уходит сразу – отстрелявшихся встречают за дверью: сначала их расспрашивают те, кто еще не сдавал, а потом, уже на улице, те, кто сдал раньше. Потом шумная толпа с облегчением катится по Моховой к Фонтанке, оттуда – в Летний сад. Уже середина дня, жарко – кажется, к вечеру будет гроза – абитуриенты разворачивают газетные свертки с бутербродами и устраиваются обедать прямо на траве под деревьями. Через пару часов Людмила ловит себя на мысли, что все эти ребята и девчата как будто ее давние приятели.

Второй тур. Танец. Людмила пляшет татарочку – конечно, не так легко и задорно, как Нинка, но вроде бы неплохо. Кто-то из экзаменаторов тихонько постукивает ногой по полу в такт.

Потом – опять бродит по Ленинграду, вдоль каналов, по мостам и набережным. Андрей Сапега все время старается держаться к ней поближе, кажется, ему с ней интересно. Он коренной ленинградец и рассказывает ей о городе, истории, достопримечательностях. В Ленинград она влюбилась с первого взгляда. Не влюбиться в город на Неве невозможно. Красивые парки, величественные здания, просто уникальные произведения зодчества… Теплые белые ночи кружат голову, полностью забываешь об экзаменах.

Третий тур. Пение. Тут все не так гладко, похоже, Людмила опростоволосилась. Стоило ей начать – «Помню, я еще молодушкой была…» – как экзаменаторы стали опускать головы. Она все-таки допела до конца, делать нечего, а потом в смущении вышла. Со слухом у нее не все в порядке. В молодежном театре ей сказали, что у нее «внутренний» слух, надо его развивать. Она слышит, что берет не те ноты, но правильно спеть не может.

Андрей, посмеиваясь, поясняет, что комиссию, скорее всего, позабавил выбор песни. По тексту же понятно, эту песню должна петь, э-э-э, пожившая женщина.

– Ну, какая из тебя вдова с четырьмя взрослыми дочками?..

И он как бы невзначай утешающе гладит ее по руке.

Последнее испытание – сочинение. Людмила выбирает «свободную тему» и что-то долго пишет, но, едва выйдя из аудитории, забывает, о чем. Голова пустая и легкая. Ну вот и все, она сделала, что могла! Теперь либо пан, либо пропал.

– Идем погуляем! – это Андрей. Остальные уже разошлись, неужели она дольше всех провозилась?

– Ну пошли!

И они пошли. С Андреем весело гулять, он умудряется рассмешить ее буквально парой слов. Только ей не нравится, что он то и дело норовит к ней прикоснуться или прижаться.

Они идут вдоль Фонтанки, но не к Летнему саду, а к Юсуповскому, потом еще дальше, к сфинксам Египетского моста, и еще дальше, мимо кораблестроительного института – Корабелка, говорит Андрей, – повторяют дугообразный изгиб речки с забавным названием Пряжка, выходят к Мойке, а потом и к Неве. По длинному Благовещенскому мосту с конскими головами и трезубцами в чугунной решетке перебираются на Васильевский. Здесь улицы – не улицы, а линии, и Людмила тут же теряется в номерах. Солнце, несколько часов провисевшее в небе почти неподвижно, все-таки начинает медленно катиться вниз. И вот уже откуда ни возьмись тягучие летние сумерки, они сидят на лавочке в Румянцевском саду, едят батон белого хлеба – ленинградцы почему-то называют его «булкой» – запивают еще теплым, сладким и крепким до горечи чаем, и болтают, болтают…

– Ого, ничего себе, времени сколько! Смотри, половина второго, а еще светло! Белые ночи…

– Пора по домам, да?

– Давно пора, только… Дворцовый развели, и Благовещенский, похоже, тоже. Пошли скорей, проверим.

И точно, пролеты огромного моста уже поднялись почти доверху.

– И как теперь быть?..

Людмила в полной растерянности. Андрей пожимает плечами.

– Ну, можем на скамейке ждать до утра… – И, видя ее реакцию, смеется: – Что, неохота? Да ладно, пошли ко мне, я недалеко живу. У меня комната отдельная.

Конечно, под крышей лучше, чем на лавочке. Но комнатушка у Андрея совсем крохотная, стены как будто из фанеры – слышно, как закашлялся и заворочался кто-то из соседей, наверное, проснулся от скрипа двери или звука их шагов.

– Ты на кровати устраивайся, а я на полу лягу.

Людмила залезает под одеяло, как была, в летнем платьице, и закрывает глаза. В ушах шумит от усталости, ноги гудят. Страшно подумать, что ее ждет утром, когда она вернется – наверняка тетя Галя устроит скандал, а может, и выгонит, как грозилась.

С пола слышится сопение, Андрей ворочается и ворчит: жестко. Людмила переворачивается на другой бок, к стенке лицом. Она уже почти засыпает, когда парень забирается на кровать.

– Людмил, не могу я там спать! Подвинься, а?

Андрей забирается под одеяло, лезет под платье и начинает свои происки. Вот гад! Людмила отпихивает его локтем, он лезет снова.

– Прекрати, хватит! Кричать буду! – злым шепотом говорит она.

Кричать, однако, она стесняется – что люди скажут? – и он, видимо, понимая это, тихонько продолжает свои поползновения. Только вот… Смешно сказать, какие мелочи порой решают дело: когда после сочинения Людмила заходила в туалет, у нее предательски лопнула резинка на трусах, и она туго, изо всех сил завязала ее на двойной узел. Этот импровизированный советский пояс верности и выручает ее в такой деликатной ситуации. Андрей не может ни развязать его, ни даже просунуть под резинку руку. Возится, чертыхается шепотом, но все без толку! Резинка непобедима.

(Как хорошо, что тогда не было ни шелкового белья, ни стрингов! Некрасивое отечественное белье оказалось надежной защитой от замысла Андрея.)

Провоевав с трусами никак не меньше часа, отчаявшийся Андрей все-таки засыпает, а следом задремывает и она. Утром она выберется из его объятий, стараясь не разбудить, и выскользнет из квартиры.

Родственники, конечно, встречают ее без энтузиазма. Следующие две ночи до объявления результатов ей приходится провести… в бане. Там, на коричневых кожаных диванах, ей спится намного лучше, чем в пыльной комнатенке тети Гали. А главное, баня – в десяти минутах от института.

В театральный она не проходит по баллам: недобрала за сочинение. Будь конкурс чуть поменьше, не десять человек на место, а хотя бы семь… Высматривая свою фамилию в списках, она уже предчувствует провал и, когда ее опасения подтверждаются, почему-то расстраивается не слишком сильно. Может, потому что понимает: не все актеры получали профессиональное образование.

Вернувшись в Челябинск, она без труда поступит в педагогический, на иностранный факультет.

Глава 6
Институтские годы

«Встать в пять утра», – говорит она себе вечером перед сном. И, удивительное дело, утром просыпается ровно в пять, без будильника, мгновенно, как солдат. А будильника у них, кстати говоря, и нет вовсе.

Она натягивает свои единственные брючки, серенький свитерок – подарок тети Нины – чистит зубы, трижды плещет в лицо ледяной водой, берет сумку с конспектами и выходит. На все сборы у нее двадцать минут. Слава богу, мама и парализованная бабушка спят крепко: все они против ее работы, твердят, что Людмила их позорит.

В шесть уже нужно начинать, а до больницы пешком сорок минут – очень бодрым шагом. Утро расписано почти посекундно. По дороге она вспоминает, какие сегодня в институте лекции и семинары. Английского две пары, и это просто прекрасно! Ну а на истории можно будет поделать домашнюю работу, все равно лектор читает по учебнику.

На улице тишина, темно, только кое-где горят редкие фонари, с деревьев летят желтые и красные листья – сентябрь, еще тепло и безумно красиво. Вот и парк – так она называет огромный двор больничного комплекса. Деревьев и кустов здесь много, это, конечно, радует глаз, но пестрый ковер из листвы с дорожек надо убирать. Машешь метлой почти два часа – утренняя гимнастика, за которую еще и денежки платят. Летом она поедет на них на Черное море.

Дорожка за дорожкой, к семи тридцати на вверенной ей территории становится чисто. Руки немного ноют, но, по крайней мере, мозолей, как в первые дни, уже нет. Людмиле работать при больнице нравится: нравится наводить порядок, нравится утренняя тишина, нравится разноцветье осенней листвы под ногами.

Любуясь своим парком и мечтая о том, как впервые в жизни нырнет в прозрачно-голубую морскую воду, она замечает в больничных окнах мужчин. Весь второй этаж – скучающие любители женского пола, а вот на третьем видно только одно маленькое личико… Так жалко, когда болеют дети.

Выглядит она и правда стильно – изящная высокая блондинка в зеленом полупальто, перешитом из старого длинного, белый берет, темно-синие спортивные брючки на стройных ногах. Ей приятно внимание больных, и она охотно выступает в этом театре одного актера.

Закончив утреннюю смену, – между тем на улице рассветает – она возвращает метлу на место и спешит в институт. Времени у нее впритык, но она никогда не опаздывает.

Уже в конце октября на Урале в воздухе начинают кружить белые пушинки-снежинки, потихоньку застилая все белым покрывалом. Первый снег такой безупречно чистый, что даже обидно разгребать его лопатой. Какое все-таки счастье, что умеешь видеть в природе прекрасное, восхищаться и любоваться! Вот только снега навалило столько, что любоваться уже и некогда, надо работать.

Снег тает, лужи прихватывает ледком, который приятно хрустит, когда на него наступаешь. За оттепелью опять похолодание – полурастаявшая снежная каша превращается в крепкий лед. Нужно брать в руки лом.

Варежки примерзают к металлу, разбивать лед – не метлой махать. Увидев в окно мучения Людмилы, к ней выходит молодой человек с перевязанной головой.

– Девушка, вам помочь?

Надо же, какой культурный!

– Да, давайте, спасибо, только побыстрее, чтобы главврач не увидела…

Помощники – это, конечно, хорошо, но от лома так разболелись руки, что больно даже писать. Через пару недель она решает отказаться от работы. Два месяца и десять дней – уже немало для мечты о море.

Вообще-то до восемнадцати лет ее не имели права брать на работу, так что спасибо Таниной маме, главврачу, за такую возможность. Тане Людмила много помогает с английским – он ей плохо дается.

…Как-то раз, готовясь к контрольной, Людмила нашла в библиотеке учебники, из которых Князев, их учитель, брал диктанты, и хорошенько запомнила слова, на которые он обращал особое внимание. Найти тот самый диктант в одном из трех учебников, которыми преподаватель пользовался при подготовке, было нелегко. Но интуиция ее не подвела.

Ох и мудреное правописание в английском! Выбранный ею диктант – очень трудный – и оказался тем самым. На следующий день после проверки тетрадей учитель с немалым удивлением прокомментировал результаты:

– It’s a kind of miracle. Zhidkova didn’t make any mistakes, and Konkina (то есть Таня) only one¹.

И правда, подруга все-таки умудрилась ошибиться. Но весь класс написал из рук вон плохо, и для учителя было очень подозрительно, как Таня в таком труднейшем диктанте сделала только одну ошибку!..

…Конечно, Танина мама после этой истории не могла ей отказать. Девиз «Помогай другим всегда, когда можешь!» будет часто выручать Людмилу в сложных жизненных ситуациях…

***

Море! Людмила впервые отдыхает на море! Заработанных осенью денег как раз хватило на билет до Сочи, и даже сколько-то осталось на прожитье. Она, конечно, поехала не одна – одна не решилась бы – с ней Таня и ее родители. Они снимают квартирку в маленьком поселке между Сочи и Адлером, в частном секторе. Две комнаты заняла подруга с семьей, а самая крохотная досталась Людмиле. Это честно: заплатила она совсем немного. Первую неделю они с утра до вечера купаются и загорают, обедают в кафе, а ужинают вкуснейшими фруктами, купленными на рынке. Людмила никогда еще не пробовала таких спелых абрикосов. Самые вкусные – мелкие круглые, с красным бочком. Они не сладко-приторные, как обычные, а с приятной кислинкой. А какие сочные красавцы-персики! Рядом с домом растет инжирное дерево (оно же фиговое, оно же смоковница), иногда на завтрак хозяйка ставит на стол банку инжирного варенья. Вкуснятина, и с земли ведь тоже можно подобрать… После скудного на фрукты Челябинска черноморское разнообразие кажется особенно восхитительным. А море, Черное море – это вообще чудо, разве оно может надоесть? Медуз пока совсем мало, вода прозрачная и изумительно бирюзовая, Людмила плавает и загорает часами. На второй день пришлось мазаться сметаной – спина и плечи сгорели так, что спать она могла только на животе. Теперь она знает, что купаться нужно рано утром и ближе к вечеру, а в остальное время лучше не вылезать из тени.

За неделю ленивой курортной жизни все ее скромные сбережения улетают бесследно. Хорошо, за квартиру уплачено вперед – но есть же что-то нужно?.. Недолго думая, Людмила идет в ближайшее кафе, на которое она давно посматривала, завидуя посетителям.

– Здравствуйте! Вам, случайно, работники не нужны?

– Посуду мыть пойдешь?..

После работы ломом в заледенелом больничном саду работа посудомойки Людмилу не пугает. Она соглашается, едва выслушав условия – смены через день, начинать в семь утра, питание за счет заведения.

На следующий же день в семь ровно она уже в кафе. Заведующая залом, добрая, симпатичная женщина в белом халате, подталкивает ее к большим чанам – в одном творог, в другом – сметана. И шепчет на ухо:

– Давай налегай, пока мы не разбавили. Таких продуктов у вас на Урале точно нет.

Берет глубокую тарелку и с горкой накладывает ей творог со сметаной.

– Так много?.. Мне же не съесть!

– Ешь, когда дают, и беги, когда бьют!

И правда, молочные продукты здесь невероятные: сметана такая густая, что ложка стоит, жирная… А уж творог! Ложку проглотишь, какая вкуснотища!

Кафе на первом этаже работает с семи тридцати до полудня. Ее задача – собирать грязную посуду со столов и уносить в мойку, длинное оцинкованное корыто, разделенное на три части. Вытряхиваешь остатки еды в мусорку, потом складываешь тарелки, приборы и прочую посуду в первое «отделение» с горячей водой, моешь. Перекладываешь во вторую чашу – здесь горячая вода с горчицей. И, наконец, ополаскиваешь в третьей воде… (Сегодня к такому отнеслись бы с брезгливостью – что за антисанитария! – но в то время это было нормой. И, надо сказать, болели люди реже… С нашей ковидной эпохой не сравнить.)

После двенадцати Людмила поднимается на второй этаж, в ресторан, и работает на кухне. Пока она чистит и режет овощи, ее учат разным кулинарным премудростям. Рассказывают, например, какие говяжьи отрубы считаются лучшими, и как их надо готовить, чтобы не испортить, – это целая наука, но Людмила пропускает все мимо ушей, ей неинтересно. А жаль! С годами ценности меняются…

После смены она уходит с полной авоськой: булочки, пирожки…

– Бери давай, не стесняйся! Завтра все равно новое печь, а это уже под списание, продавать нельзя!

Людмила сидит на гальке, подстелив под себя полотенце, и уплетает булочку с вареньем после вечернего купания. Народу на пляже мало, солнце почти село, и голубовато-золотые волны с шелестом перебирают некрупные камешки. Небо окрасилось в охряно-оранжевый, из-за небольшого облака с сияющей оторочкой веером вырываются лучи. Через несколько минут покрасневшее солнце показывается с нижнего края облака. На него уже можно смотреть почти не щурясь. Чайки с пронзительными криками ловко ныряют в море, выхватывая серебристых рыбешек, другие – наверное, не голодные – лениво покачиваются на волнах. Пахнет водорослями и вечерней прохладой, Людмила кидает в воду гладкие округлые голыши, то голубовато-серые, то бежевые, то почти белые. Ноги немного гудят после целого дня у раковины в кафе, но это ничего – завтра можно отдохнуть. Сказка, а не работа!

Из воды, неловко ковыляя, выходит девчонка примерно Людмилиных лет. Она странно подволакивает одну ногу и немного кособочится. Усевшись на расстеленное рядом полотенце, принимается выжимать длинные темные волосы, с любопытством поглядывая на Людмилу. Та, поймав ее взгляд, улыбается.

– Ты давно приехала? Я тебя тут раньше не видела! – говорит девушка.

– Восемь дней назад. Наверное, просто не пересекались. Я обычно так поздно не купаюсь.

– А! А я всегда в это время. Не люблю, когда народу много и на меня таращатся. Пораньше тут полон пляж местных парней, они так гогочут, все время кажется, что надо мной. Ты же заметила, как я хромаю?..

Людмила кивает:

– Заметила, но не так уж и сильно ты хромаешь, по-моему… Над чем тут смеяться?

– Ой, да брось! Некоторым лишь бы посмеяться, а над чем, без разницы. Это у меня с детства, полиомиелит. Год в больнице провалялась, и вот. Хорошо еще, вообще ходить могу. Счастье, что теперь от этой пакости прививают.

Людмила не знает, что ответить. Ей очень жалко новую знакомую, у нее такие красивые зеленые глаза, но взгляд грустный. И она пододвигает к ней авоську с булочками:

– Ты столько плавала, проголодалась, наверное? Возьми, я так наелась, не могу больше.

Девушка берет плюшку с яблочным повидлом и что-то одобрительно мычит, впиваясь в мягкую выпечку. Плюшки и правда хороши, Света и девочки из кафе знают свое дело!

Уходят с пляжа они уже подружками.

Людмила встречается с Галей через день, после смен в кафе и ресторане, и отдает ей все, что разрешается вынести с кухни. Работа-отдых-работа-отдых – в этом графике время летит стремительно, начался обратный отсчет: через шесть дней поезд. Завтра челябинская подруга и ее родители, с которыми она делит квартиру, уезжают, и хозяйка твердо сказала, что и Людмиле нужно съехать – если, конечно, та не намерена платить за все три комнаты. Она бы и рада, но деньги слишком большие…

– Андрей Валерьевич! Можно, пожалуйста, я четыре ночи переночую здесь, в кафе? – Людмила объясняет ситуацию директору.

– А где ты спать будешь? – смущенно спрашивает тот.

– Я могу так, на полке, мне места хватит, правда!

– Как на полке? Скрутит поясницу, и кто тогда мне посуду мыть будет до конца недели?

– Да вы что, я четырнадцать лет на полу спала!

«На полке» – это на длинной деревянной полке, на которую утром поварихи складывают привезенный свежеиспеченный хлеб. Жестко, конечно, но несколько ночей перекантоваться можно!

Положив под голову еще мягкую булку хлеба, завернутую в полотенце, подстелив под себя простое шерстяное одеяло типа солдатского и укрывшись белой простынкой, которой закрывают хлеб от мух, Людмила чувствует себя на нижней деревянной полке вполне комфортно. И спится ей в окружении соблазнительных запахов еды не хуже, чем в квартире в частном секторе. Она мечтает о поезде – мысленно она уже в купе, на нижней полке, едет в Москву к подруге. Галя пригласила ее в гости! Ей представляется Красная площадь, Кремль, Собор Василия Блаженного – все, что она видела в кино.

Глава 7
Шпионка

И вот наконец поезд Адлер – Москва. Вагон общий, жара, духотища, все сидят, притиснувшись друг к другу, как шпроты в консервной банке… Они еще даже не тронулись, а соседки уже разложили на столе свои кулечки: вареные яйца, огурцы, помидоры, водку… Людмила сидит у окна, глядя на мелькающие за окном леса, изредка перемежающиеся полями и деревеньками, мечтает о Москве и не слышит скучные до зевоты разговоры других пассажиров – «а он ей», «а она…», «да ты что?!»

К вечеру ноги затекают так, что дальше сидеть невозможно, и она решает пройтись по вагону, хоть немного размяться. И – о везение! – находит свободную третью полку, предназначенную для багажа. Вскарабкавшись наверх, она блаженно растягивается в полный рост, подкладывает под голову сумку с вещами и документами и под перестук колес проваливается в сон. Спит она чутко – до нее долетают то обрывки фраз, то чей-то богатырский храп, то звон стаканов. Время от времени поезд замедляет ход и со скрежетом останавливается на очередной станции, иногда буквально на минутку, а иногда на десять или даже двадцать. Но и такой отдых – тоже отдых, жаловаться не на что! Она предвкушает встречу с Москвой.

Утром в вагон садится пассажир с большим багажом, и Людмиле приходится покинуть убежище. Ее место у окошка, конечно, уже занято. Места есть в конце общего вагона, у туалета – ну да ладно, ничего не поделаешь. До Москвы осталось ехать всего день, можно и потерпеть.

На Казанском вокзале Людмилу встречает Галя. Пока подруга ведет ее к метро, она зачарованно оглядывается: здание вокзала с его башней, большими и маленькими оконцами, колоннами и рельефами напоминает сказочный замок. Какой он огромный! А площадь перед ним такая просторная, что снующие по ней люди с сумками, тюками и чемоданами кажутся муравьишками. Одна «муравьиная» тропа тянется к входу на станцию, в центральную из трех высоких арок. Большая красная «М» обрамлена белыми завитками, на самом верху красуется пятиконечная звезда.

Девушки бросают в прорезь турникета по три пятикопеечные монетки, и створки открываются. Людмиле немного страшновато ступать на ступеньку ползущего куда-то вниз эскалатора. Резиновый поручень двигается чуть быстрее, чем механическая лестница, пару раз его приходится перехватывать, и под ладонью у Людмилы оказывается рельефное клеймо с какими-то цифрами и буквами. Когда они оказываются на станции, она задирает голову, чтобы получше разглядеть мозаичные панно: кони, всадники, знамена, храмы… Галя смеется, тянет ее за руку:

– Ну поехали уже! Ты как будто в музей пришла!

Она и правда чувствует себя как в музее. Розоватый, с прожилками, мрамор, золотая смальта, тяжелые люстры… Ей доводилось слышать, что московское метро – самое красивое в мире, но она и представить себе не могла, насколько оно великолепно.

– Это мозаики художника Павла Корина, «Комсомольская» – образец сталинского ампира, – комментирует Галя, увлекая ее к дверям сине-голубого поезда.

Людмилу восхищает начитанность подруги – она знает массу вещей обо всем на свете! За год в больнице та перечитала столько книг, сколько, наверное, Людмила за полжизни.

По кольцевой они доезжают до станции «Краснопресненская» и пересаживаются на «Баррикадную», на фиолетовую ветку. Эти станции оформлены строже и скромнее, но красный и розовый мрамор смотрится очень нарядно. Белые светильники под сводом зигзагом разрубают «Баррикадную» ровно пополам. Девушки выходят на «Беговой» – здесь мрамор уже желтовато-белый.

Галя и ее родители живут в коммуналке на Беговой улице, напротив ипподрома, в длинном семиэтажном доме.

Галина мама, маленькая женщина в толстенных очках-лупах, уменьшающих глаза раза в два, встречает Людмилу очень приветливо. Ужин уже готов: вареная картошка и простой салат – огурцы-помидоры-зелень, – заправленный ароматным подсолнечным маслом. Людмила, конечно, приехала не с пустыми руками, она вручает хозяевам банку инжирного варенья, купленного у хозяйки. Всю дорогу она боялась разбить гостинец, но, к счастью, он уцелел, не зря она завернула банку в два полотенца.

За столом Галин папа наливает себе рюмку водки и осушает ее в один глоток. Людмила невольно напрягается, но тот ограничивается двумя рюмашками, видно, знает свою норму. Пока женщины болтают – Галина мама расспрашивает Людмилу об учебе, о семье, о жизни в Челябинске – он молча ест, время от времени поглядывая на гостью крошечными темными глазками. Выражение лица у него непонятно-хитроватое. Она старается не обращать на него внимания, еще не хватало, чтобы этот неприветливый человек испортил такой хороший вечер! Первый ее вечер в Москве…

Наутро, наскоро позавтракав, они едут в центр. Людмиле интересно всё. Галя немного посмеивается над ее восторженностью, но рада возможности показать подруге любимый город, которым она гордится.

Они выходят из метро на «Охотном ряду», у гостиницы «Москва». Впереди, как старинный терем, красуется Исторический музей, а рядом – величественные башни и стены Кремля. Открыточный вид! Людмилу не покидает ощущение нереальности происходящего, неужели она и правда здесь, в Москве?..

Перед Кремлем снуют машины и бело-голубые автобусы-буханки, движение тут куда более оживленное, чем в ее родном городе. А народу! Кажется, что в субботу в центре гуляет полгорода. И все такие нарядные, модные… Людмила слышит живую английскую речь: среди гуляющих немало туристов, и распознать их очень просто, они сразу выделяются из толпы, не только манерой одеваться, но даже и выражением лица. Ей так хочется с кем-нибудь заговорить по-английски – не зря же она целый год учила язык?! – но приставать к людям на улице она не решается.

– Хорошо, сегодня мавзолей закрыт, – замечает Галя, – а то не попали бы мы на Красную площадь.

– Почему?

– Все перекрывают, а очередища такая, что вдоль всего Александровского сада тянется.

Людмила долго любуется собором Василия Блаженного. Каждая луковичка не похожа на другие, у каждой свой цвет и узор: сине-белые вертикальные волны, красно-белые горизонтальные зигзаги, а еще есть чешуйки, выпуклые ромбы, шипы… И над всем этим великолепием – высокий шатер с золотой главкой.

– Представляешь, а ведь этот храм хотели снести в тридцатые… Говорили, что он якобы мешает автомобильному движению.

– Как хорошо, что не снесли!²

Девушки обходят Кремль, сначала по набережной, а потом возвращаются туда, откуда начали, через Александровский сад.

– Хочешь, пройдем по Горького до Пушкинской, а оттуда на Старый Арбат?

– Спрашиваешь! Конечно, хочу!

Они идут медленно, Людмила наслаждается каждой минутой прогулки. Когда еще выпадет такой шанс? В конце улицы, почти у самой Пушкинской площади, она замечает вывеску «Гастроном № 1».

– Галь, давай зайдем! – Оттуда так вкусно пахнет, а витрины!..

– Ты же не собираешься тут ничего покупать, я надеюсь? Тут такие цены – закачаешься!

– Нет, что ты, я просто посмотреть! Это же «Елисеевский»!

«Елисеевский» – магазин-музей, магазин-дворец, ода советскому пищепрому. На прилавках высятся пирамиды консервов и головок сыра, красотки-продавщицы в белоснежных фартуках, с кружевными коронами на голове, режут докторскую тончайшими, почти прозрачными ломтиками и бережно заворачивают в такую же полупрозрачную пергаментную бумагу. Шик! Людмила успела проголодаться, но купить здесь хоть что-то она себе позволить не может. Чего тут только нет! А ведь люди покупают… В гастрономе полно народу, и в каждом отделе к прилавкам тянутся очереди. В кондитерском отделе она замечает пару иностранцев: высокий смуглый симпатичный мужчина средних лет и черноволосая, такая же смуглая женщина помоложе. Мужчина кажется недовольным, он что-то говорит продавщице, энергично жестикулируя, та разводит руками. Людмила берет подругу за руку, чтобы не потерять ее в толкотне, и тянет поближе.

– …Does anyone here speak English?..³ – долетает до нее обрывок фразы.

Это ее звездный час! Людмила смело подходит к иностранцу и улыбается ему:

– Can I help you, sir?⁴

Тот, обрадовавшись, что кто-то здесь его понимает, сверкает ответной улыбкой. На фоне смуглой кожи зубы кажутся особенно белыми.

– Здравствуйте, мисс! Мы хотим купить в подарок ассорти советских конфет, четыре коробки. Можно еще добавить несколько плиток шоколада. Буду очень признателен, если вы переведете это продавщицам, не представляю, как это изобразить жестами, – объясняет он на безупречном английском.

Людмила переводит его слова продавщице, и та с облегчением принимается фасовать сладости по коробочкам, длинные пальцы порхают над прилавком, не замирая ни на секунду. Осчастливленные иностранцы расплачиваются, и они выходят из гастронома вместе.

Иностранец представляется: его зовут Хосе-Фернандо, он профессор антропологии из Лимы, а спутница – его племянница Мария. Галя подсказывает, что Лима – это столица Перу. Значит, английский для него не родной, но говорит он, как будто закончил Оксфорд. Галя почти ничего не понимает, и Людмила принимается переводить в обе стороны. Они стоят на тротуаре улицы Горького уже минут двадцать и не могут распрощаться, недовольным прохожим приходится их обходить.

– Would you like to have a cup of coffee with us?⁵ Мы остановились неподалеку, в гостинице «Националь», – говорит перуанец.

Девушки переглядываются. С иностранцами пить кофе нельзя, могут быть большие проблемы!

– Давайте лучше еще погуляем, в Москве столько интересного!

И они продолжают прогулку. Людмила с Галей играют в экскурсоводов: Галя рассказывает, Людмила переводит. Во рту у нее пересохло, но английские фразы слетают с языка все более и более непринужденно.

Перед памятником Пушкину она с выражением декламирует по памяти «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», а потом пересказывает содержание по-английски. По бульварному кольцу они доходят до Арбатской, проходят по Арбату, по переулкам, мимо Зачатьевского монастыря – он, конечно же, закрыт – выходят на Пречистенскую набережную. А оттуда – в Парк Горького. Перуанец покупает всем мороженое в вафельных стаканчиках, и они съедают его на лавочке, в тени раскидистых лип, отдыхая от жары. Солнце уже не такое злое – хотя, в любом случае, с черноморским его не сравнить – тени удлиняются, свет становится золотым.

В завершение этого сказочного дня они поднимаются над парком на огромном колесе обозрения. Видно, что Галя очень устала, ее хромота усиливается, но она не жалуется и по-прежнему весела.

– Людмила, Галина, спасибо вам за чудесный день! В знак благодарности хочу предложить вам составить нам компанию завтра, мы едем в Загорск с экскурсией.

– Товарищ профессор, но ведь в Троице-Сергиеву лавру возят только иностранцев, нас туда не пустят! – с сомнением в голосе говорит Галя. Людмила переводит.

– Ничего страшного, я скажу, что вы – мои дочери. Просто не говорите по-русски при экскурсоводе.

– Людмила, поехали! Нельзя отказываться, в лавру так просто не попасть, а там такая красота, я фотографии видела в книге по искусству!

Людмила и не думала отказываться, она готова ехать куда угодно, где интересно!

Ранним утром подруги являются в «Националь». Профессор предлагает завтрак в гостиничном ресторане, но они, естественно, отказываются.

Когда в гостиницу приходит экскурсовод, профессор знакомит ее со своей «семьей». Придуманная им легенда не вызывает ни у кого вопросов, хотя девушки даже после отдыха на море не очень-то похожи на перуанок. С другой стороны, может, у них мать – славянка, бывает ведь и такое…

Автобус останавливается у стен лавры. Галя, которая вчера и позавчера принимала восторги Людмилы с легкой насмешкой коренной москвички, сегодня теряет невозмутимость: она и не мечтала попасть в этот древний монастырь-крепость. Они молча любуются мощными белыми стенами, церквями и колокольнями.

Самое поразительное здесь – многоярусный иконостас Свято-Троицкого собора, творение Андрея Рублева и его учеников. Людмила никогда особо не задумывалась о религии и Боге, но ей кажется настоящим чудом, что эти деревянные иконы пережили столько веков и исторических событий.

По территории монастыря черными тенями проходят бородатые монахи, они как будто перенеслись сюда из пятнадцатого столетия, вернее, это группа иностранцев во главе с экскурсоводом каким-то образом очутилась в прошлом.

Обедом их кормят здесь же, в трапезной. Простые щи, черный хлеб, квашеная капуста, компот – все невероятно вкусное, и все приготовлено монахами. Капусту они квасят в огромных бочках, хлеб пекут в дровяной печи, а яблоки для компота собирают в монастырском саду и сушат каждое лето. Это маленький, изолированный и вполне самодостаточный мир, жизнь в котором совершенно не похожа на привычную советскую действительность и подчиняется каким-то своим странным правилам. Она не может себе представить, как можно месяцами – годами! – выстаивать службы в зябком полумраке храмов и не выходить за пределы стен лавры. А ведь некоторые монахи вообще живут затворниками у себя в кельях. Добровольно!

Они возвращаются в Москву ближе к вечеру, переполненные впечатлениями, и долго обсуждают увиденное, а потом опять гуляют и гуляют до тех пор, пока у Гали от усталости не начинает болеть нога. Встревоженные перуанцы настаивают на том, чтобы отвезти девушек домой на такси – нет-нет, не возражайте, это такая малость! – и высаживают их у самого дома, остается только завернуть с улицы во двор и подняться на четвертый этаж. Встретиться снова они не предлагают – то ли забывают, то ли не хотят, то ли просто не успевают – кто знает? Людмиле немного жаль, что знакомство заканчивается так скомканно.

Проходит день. Галя с Людмилой болтают в комнате, когда в дверь кто-то звонит. Девушки слышат, как соседка по коммуналке звенит ключами и возится с замком, потом до них долетает неожиданное Hello! и Людмила выскакивает в прихожую.

В дверях перуанский профессор! Как он их нашел?! В огромной сталинской многоэтажке, на четвертом этаже! Он же даже не мог видеть, в какой подъезд они заходили!

Соседка испуганно прячется в свою комнату, как улитка в раковину, и захлопывает дверь. Профессор, не замечая, какое впечатление он произвел на бедную советскую женщину, говорит Людмиле, что они, к сожалению, вынуждены были поменять билеты и завтра улетают домой.

– Я так рад знакомству с вами, спасибо вам! Будьте счастливы. И ждем вас в гости. Пожалуйста, примите подарок на память о наших прогулках, – и он вручает Людмиле и Гале по небольшой коробочке и свою визитную карточку.

Подруги благодарят его, и после обмена любезностями перуанец уходит. Они так ошарашены его появлением, что даже забывают спросить, как, собственно, ему удалось отыскать их квартиру…

У Людмилы в коробочке узкий серебряный поясок, у Гали – изящный серебряный браслетик.

Вечером, за ужином, разражается скандал. Боязливая соседка сообщила Галиным родителям, что к «вашей приезжей» приходил иностранец. Она настаивает, чтобы подруга Галины покинула их квартиру. Галин папа, опрокинув одну за другой несколько рюмашек, багровея лицом, обвиняет Людмилу в шпионаже.

– Чтобы завтра духу твоего здесь не было!

Галина мама, смущенно протирая очки, пытается урезонить мужа, но тот неумолим:

– Еще не хватало, чтобы из-за этой шпионки к нам пришли! Ты что, не знаешь, как это бывает? Нет уж, пусть убирается отсюда куда подальше, нам такого счастья не надо! А ты, Галя, нашла с кем связаться!

Девушки тихонько ускользают в комнату, но из кухни еще долго доносится возмущенная брань, перемежающаяся неразборчивыми тихими ответами Галиной матери.

Галя, красная как рак, извиняется за отца. Людмиле одновременно обидно, и смешно. Это она-то шпионка?! А милейший перуанский профессор кто, по их мнению, – американский агент, что ли? Но переубеждать людей, на всю жизнь запуганных репрессиями Сталина, бесполезно. Папа непреклонен. Людмила берет чемоданчик и едет на вокзал. Здесь яблоку негде упасть, но, к счастью, она находит место на лавке у буфета, втиснувшись между двумя полными женщинами.

Утром в десять часов она садится в поезд и через двое с половиной суток прибывает в родной Челябинск. Челябинск встречает ее неприветливо, идет дождь, ветер такой, что чуть ли не срывает крыши с домов. Но, как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше.

***

На заработанные деньги она покупает маме подарки – туфли и платье, а себе нарядную белую кофточку. Туфли оказываются малы, и Людмиле невольно вспоминаются те красные, из детства. Но мама совсем не расстроена, она рада и платью – и самой Людмиле.

– Ну ты и загорела у меня, прямо до черноты! А румяная какая, кровь с молоком!..

Да, на неразбавленной сметане и твороге она набрала пару килограммов, фигурка стала еще аппетитнее.

Глава 8
Первая любовь

Как все-таки переменчива жизнь. Еще вчера все было в порядке, как обычно – институт, репетиции в театре, походы в кино, давняя, привычная и безответная влюбленность… А сегодня как гром среди ясного неба: Юру арестовали!

Театр стоит на ушах. Как так, почему? Такой хороший парень, что он мог натворить?..

А дело было так. Они с другом гуляли по городу и на улице познакомились с хорошенькой девушкой. Пригласили ее составить им компанию – пойти вместе с ними в гости к другому другу, отмечавшему день рождения. Ну и… танцы, музыка, алкоголь. После бурного отмечания, мало соображая, что он делает, Юра оказался в постели с гостьей. По обоюдному согласию.

Девушка вернулась домой под утро, и родители заставили ее признаться, где она была и чем там занималась. И, возмущенные поведением парня, заставили дочь написать заявление в милицию – об изнасиловании.

За Юрой пришли прямо в мединститут, забрали с лекции. Друга его, из политеха, задержали как свидетеля. Следователь попался тщеславный, рьяный, начал вести дело субъективно, превращая белое в черное. Видно, ему очень хотелось выслужиться и подняться по карьерной лестнице. Тут же в городской газете появилась статья на первой полосе. Второго парня отпустили – родители были не последними людьми в Челябинске – а вот над Юрой нависла страшная статья – ему грозило пятнадцать лет строгого режима.

Людмила места себе не находит. Засыпает только под утро, на лекциях сидит, не слыша и не видя ничего вокруг. Она не в состоянии сосредоточиться, все мысли о нем. После занятий бежит к Таньке:

– Тань, надо что-то делать!

– Что тут сделаешь? – горько говорит подруга. Глаза у нее красные от слез.

– Да хоть что-то! Пошли к этой, пусть она заберет заявление, я не верю, что он мог это сделать!

– Ну пошли! Что мы теряем? Хуже точно не будет!

Они уже узнали ее имя – Алла – и домашний адрес.

Виновница этой гадкой истории живет неподалеку от института, родители ее, к счастью, еще не пришли. Людмила ожидала увидеть… она и сама не знает, кого, наверное, какую-то роковую красотку. Но в дверях стоит обычная девушка – немного курносый носик, голубые глаза… На свой возраст, надо сказать, она и правда не выглядит, очень уж фигуристая.

– Вы кто? – удивленно-настороженно спрашивает она.

Они представляются – Юрины друзья из театра. И взахлеб принимаются упрашивать ее не портить хорошему парню жизнь, пойти к следователю, признаться, что все произошло по обоюдному согласию… Та их выслушивает, но ничего не обещает.

Следователь, похоже, задался целью посадить Юру в тюрьму. Подруги пишут длинные письма в милицию, пытаясь доказать, какой Юра замечательный парень, но добиваются только того, что их вызывают… на экспертизу для проверки девственности!

– Это унизительно, за кого они нас принимают?.. – возмущается Таня, щеки у нее пылают.

– Пусть проверяют, что хотят, лишь бы Юре помогло!

Эта канитель тянется и тянется. Сессия в институте уже на носу, Людмила в последний момент спохватывается, что совсем забросила учебу, и проходит программу семестра за считаные дни. Она почти не спит, переживает за Юру. Конец зимы проходит, как в бредовом сне, а в марте – суд и приговор. Статья все-таки другая, намного мягче – совершение полового акта с несовершеннолетней. Но помогли тут не их с Танькой старания, помогло «чудо»: девицу заметили в гостинице, где она ждала очередного клиента. Юра получает два с половиной года… И из них шесть месяцев он уже отсидел.

Они пишут ему каждую неделю, он отвечает через раз, коротко и сухо, ничем не выдавая, как ему там тяжело. Они навещают его маму, расспрашивают, как он там.

Другие парни для Людмилы не существуют, хотя многие на нее заглядываются. Если какой-нибудь смельчак приглашает ее в кино или погулять, она отвечает: «Нет». Обычно этим все и заканчивается.

Снова осень, холодный ветер срывает с веток последние листья, светает все позже, сыро и неуютно. Но на сердце у Людмилы тепло, как в середине лета: Юру освобождают досрочно, по УДО! Он отсидел всего тринадцать месяцев вместо тридцати!

Он выходит – осунувшийся, коротко стриженный и повзрослевший. После института Таня и Людмила бегают к его квартире, вернее, к крохотной комнатушке на первом этаже, где он живет вместе с мамой. Затаившись у окна, они украдкой заглядывают в окно, чтобы его увидеть. На улице его силуэт Людмила узнаёт издалека, за десятки метров, когда еще не различить лица, по каким-то особым приметам, которые она не может ясно сформулировать.

***

Месяцы в тюрьме не проходят бесследно: у Юры язва желудка. Случается прободение, его кладут в больницу. Конечно, Людмила и Таня навещают его постоянно. Людмила не верит своему счастью: он стал смотреть на нее иначе, тайком от Тани касается рукой ее колена, смеется над ее шутками, улыбается только ей одной. Таня отдаляется, ей неловко и обидно быть «третьей лишней».

Изредка встречаются по вечерам, уединяются в квартире одной из Людмилиных теток: та работает допоздна. Сбылось то, о чем Людмила мечтала несколько лет. Она понимает, что едва ли он любит ее так сильно, как она – его, но сейчас ей все равно. Она верит, что ее чувства хватит на двоих. Первое время, наверное, так и есть… Счастлив тот, кто любит. А он просто позволяет себя любить.

Когда «эти дни» не приходят, все становится очевидно. В начале шестидесятых никто не учил молодежь предохраняться, тему секса было не принято обсуждать, и «резиновое изделие номер два» использовали далеко не все.

Людмиле всего девятнадцать, она на втором курсе, какой может быть ребенок?.. Только не сейчас, она не готова!

– Юра. Я беременна… – признается она со слезами на глазах.

Юра молчит с минуту, потом спокойно произносит:

– Ну, эту проблему можно решить. Не переживай, я все устрою.

Честно сказать, она и не ожидала от него другой реакции. Обидно, но другого выхода нет.

Юра работает медбратом в больнице, он действительно может все устроить. Вот только Людмила не представляет, что именно, пока не оказывается на гинекологическом кресле. Конечно, она знает, что такое аборт, но понятия не имеет, как его делают… И как это больно! В память впечатывается холодный металл инструментов, отработанные движения врача, его равнодушные комментарии… Никакого наркоза! Она стискивает зубы, чтобы не стонать, и сжимает кулаки так, что ногти чуть ли не впиваются в кожу.

Через два часа она выходит из больницы опустошенная, совершенно без сил и без мыслей. День солнечный, асфальт высох, пахнет весной, распустились уже маленькие, нежные листочки на деревьях. Скоро зацветет ее любимая сирень…

И тут навстречу Юра. Веселый, в одном пиджачке, с сумкой, в которой позвякивают бутылки.

– Это врачам, – говорит он ей, улыбаясь, как ни в чем не бывало. И идет дальше.

Ни поцелуя, ни вопроса: «Как ты?» – никакой поддержки. Ему, видно, все равно, что она чувствует. Людмила окончательно понимает: это не любовь. Он ее не любит.

Банально, но правда: любовь многое терпит и многое прощает. Постепенно произошедшее тускнеет, боль забывается, а чувства остаются, и даже, как ни странно, становятся сильнее… И тут вторая беременность!

Об аборте уже не может быть и речи, Людмила даже думать об этом не хочет. Они решают пожениться. Настоящей свадьбы – с белым платьем, гостями и прочими атрибутами – не будет, это слишком дорого. Юрина мать, будущая свекровь Людмилы, совсем не рада решению сына: она прочила ему в жены другую его знакомую девушку, постарше и «посерьезнее». Как будто Людмила недостаточно серьезна!

Перед регистрацией в памяти всплывают все их ссоры, встреча у больницы… Она уже сожалеет, что решилась пойти в ЗАГС, понимает, что делает роковую ошибку. Но второй аборт? Нет, только не это! И она ведь любит его, несмотря ни на что.

Она не может остановить слезы, Юра наверняка не понимает ее эмоций.

– Слезы – это нормально, к счастью в новой жизни! – комментирует свекровь – теперь уже настоящая. Ох, лучше бы молчала…

***

Людмиле двадцать, она учится на третьем курсе, но живет по-прежнему у мамы. Юра уехал в другой город, в Тюмень, перевелся в местный мединститут. Они так решили: она должна закончить институт, несмотря на беременность, сдать летнюю сессию и проучиться еще год. А потом, после диплома, она переедет к нему.

Глава 9
Денис

12 апреля 1961 года советский космонавт Юрий Гагарин на «Востоке 1» стартовал с космодрома Байконур и впервые в истории человечества совершил орбитальный полет вокруг планеты Земля. А ровно через пять лет начал свое путешествие в неизвестный, но прекрасный мир маленький мальчик Денис весом 4,2 килограмма. Врач, принимающая роды, облегченно вздыхает: несмотря на асфиксию из-за обвившей шею пуповины, малыш жив. К тому же в этот день в роддоме появилось на свет уже четыре девочки, и вот наконец-то родился космонавт!

Роды были стремительными, схватки начались в семь вечера, а без пяти одиннадцать уже встречайте нового «космонавта». Теперь Людмила понимает, почему все говорят, что в жизни женщины самый счастливый момент – это рождение ребенка. Увидев это маленькое красненькое тельце, головку, покрытую темными волосами, она начинает плакать. А какое личико, ручки, ножки… Не оторваться. Слезы текут и текут от радости, от нахлынувших эмоций. Но новорожденного быстро уносят и не показывают ей два дня – он под наблюдением из-за асфиксии.

Когда она проходит мимо палаты для новорожденных и слышит плач, ей все время кажется, что это плачет ее сын. От громких, разрывающих душу криков ей самой хочется рыдать. Она бежит к сестре, просит показать ребенка. Но у них столько новорожденных, и все время от времени плачут…

– Да не ваш это! – холодно бросает сестра. – Он в другой совсем палате.

И вот наконец-то принесли малыша. Она сразу влюбляется в него. Такой хорошенький! Наверное, для каждой матери ее ребенок самый лучший и самый красивый…

Молока мало, и полуголодного младенца забирают обратно в детское отделение, докармливают там.

В роддоме ЧП: одна молодая, симпатичная девушка отказалась от ребенка. Причем она уже даже дала малышке имя, Снежана. Людмиле так жалко девочку, хочется сказать этой маме: «Что вы делаете? Пожалуйста, не бросайте своего ребенка!» Этот эпизод – когда мама кормит дочь грудью, а на следующий день уходит из роддома одна – запомнится ей надолго. Как? Почему? Ответа у нее нет.

Из роддома ее забирают мамы: Людмилина и Юрина. Середина апреля, светит солнце, уже распускаются почки на деревьях. Они идут пешком.

Ей ужасно обидно, что Юра не смог приехать из-за важного экзамена.

Юрина мама несет спящего малыша, закутанного в шерстяное одеялко, а она идет позади – не хочет, чтобы они видели ее слезы. Хоть у него и уважительная причина, так хотелось, чтобы из роддома их с малышом забрал он, а не мамы…

Людмила и не думала, что заботы о маленьком Денисе настолько ее поглотят. Ее бы воля, она бы от него не отходила ни на минуту, не расставалась бы ни днем, ни ночью. Иногда ей приходится себя заставлять учиться, чего раньше не бывало.

Теперь каждый будний день она встает в пять, как когда-то на первом курсе, когда подрабатывала дворником (сейчас это кажется таким далеким, как будто и не с ней было!). Варит Дениске кашу, кормит его и одновременно перекусывает сама, одевает, берет портфель с учебниками и записями, и они едут к Юриной бабушке. Ехать далеко, на двух автобусах. Зимой особенно тяжело: снег, лед, эти чертовы пересадки, в одной руке уже тяжеленький ребенок, в другой – портфель с учебниками. Как-то, поскользнувшись на ледяных горбах и не удержавшись на ногах, она летит под автобус. Счастье, что тот еще стоит! Можно сказать, отделалась легким испугом, только перепачкалась и ушиблась. Денисик не испугался, он ничего не понял.

Вечером, после занятий, тот же маршрут, только наоборот: к бабушке за Денисом, на двух автобусах домой, к маме. Отдохнуть некогда, дома нужно помочь маме по хозяйству, накормить, искупать и уложить ребенка, а потом еще и позаниматься. В таком бешеном ритме время пролетает стремительно, день за днем, неделя за неделей… Вот уже Денис ползает тараканчиком по всей квартире, встает, цепляясь за стулья или за кровать, делает первые шажочки, смешно расставляя ноги и покачиваясь, как подвыпивший матрос…

Юра приехал на летние каникулы. Людмила гладит его брюки, как примерная супруга – и вдруг из кармана выпадает письмо… Она, не веря своим глазам, читает: «…вспоминаю, как утром мои бигуди отпечатались на твоей руке…» Это еще что такое?!

Она швыряет листок Юре. Он что-то мямлит, пытаясь оправдаться, но она не слушает, все понятно и так. Она рыдает, как будто кто-то умер.

Сдуру рассказывает маме:

– Мама, я с ним разведусь!.. Как он может?

Мама сочувствует, но как-то не вполне искренне – она не понимает ее, считает, что Людмила делает трагедию из пустяка. Да, конечно, плохо, обидно и больно… Но чего ты хотела, живете в разных городах. Подумай как следует, не спеши! Ты же так его любишь! У вас сын, ты что, хочешь лишить его отца…

– Такая уж она, жизнь, это тебе не театр…

Юра просит прощения, объясняет, что да, было, но ничего серьезного, а та девица вообразила невесть что и теперь его преследует, это больше не повторится… Он умеет убеждать, а остывшей Людмиле хочется ему поверить.

Так жаль, что Юра почти не видит, как растет его сын. Но через год они поедут к папе и будут жить вместе.

Глава 10
Угол за печкой

Теперь Людмила – дипломированный специалист. Надо переезжать к мужу в Тюмень… Но куда? В общежитие не заселят, свободных комнат там сейчас нет! Снова оставив Дениса у мамы, они отправляются на поиски квартиры.

Одна квартира, вторая, третья, четвертая – везде им отказывают. Почему? Да потому что у них маленький ребенок! Боятся, что он изрисует стены, испортит мебель, будет кричать по ночам… Сколько бы Людмила ни заверяла их, что ребенок беспроблемный, спокойный и послушный, им не верят. Никто не соглашается даже на испытательный срок. Как быть?.. Они решают не говорить, что у них есть сын!

– Сначала познакомимся, заселимся… Хозяева увидят, что мы нормальные люди, надежные, а потом через месяцок можно будет признаться, – предлагает Юра.

Людмила сначала не хочет врать, но потом, после очередного отказа, сдается.

Домишко совсем захудалый, зато в центре, да и не в их положении привередничать – была бы хоть какая-то крыша над головой на первое время! Одну комнату, побольше, занимает хозяйка, тетя Маруся, во второй живет ее сын Василка. Он контуженный, снарядом оторвало руку, и очень сильно заикается, но видно, что добрый дядька, его можно не бояться. Им предлагают угол за печкой – не комнату, а именно что угол, отгороженный занавеской, без двери, но с маленьким окошком. Выходит оно на свинарник – не откроешь, не проветришь. Впрочем, при таких сквозняках можно и не проветривать вовсе.

Воды в доме нет никакой, туалет – во дворе. Воду будь добра таскай с колонки. Стирать?.. В корыте на доске, в крошечной и темной прихожей, подливая кипяток из чайника. Даже Людмиле, привычной к жизни в коммуналке, приходится непросто. Но главное – их никто не гонит, узнав о существовании Дениса. Тетя Маруся даже помогает раздобыть для него кое-какую одежонку и игрушки.

В их углу – узкая, вдвоем на спине не ляжешь, кровать, узенький проход и детская кроватка, рядом туалетный столик, сделанный из двух чемоданов. На стене весь ее скромный гардероб – два платьица, вельветовая юбка, которую она сшила сама, и свитер, доставшийся от тети Нины. И тут же две Юрины рубашки. Но – с милым рай и в шалаше.

Рядом с детской кроваткой – встроенная в стену печь, по вечерам они топят ее дровами, засыпают в тепле, а просыпаются в холоде: за ночь угол выстывает. И вот результат – воспаление легких у Дениски. Приходят в больницу – а там очередь, надо ждать. Ребенок плачет: «Мамочка! У меня гьютка (грудка) болит!» У Людмилы разрывается сердце…

За два года воспаление легких у него будет шесть раз.

Зима в этот год суровая, морозы за –35 °C, а иногда и за –40. Тетя Маруся переселяет свинку в сделанный Василкой вольер на кухне, свинка хрюкает и воняет. Невыносимо! Чтобы хоть немного отдохнуть от этого шума, Юра решает дать ей снотворного. Какое же счастье – просто побыть в тишине!

Скотина спит и спит, всю ночь, все утро, весь день… Тетя Маруся в панике – что с ней?.. Заболела? Не сдохнет ли? Людмила и Юра изо всех сил сохраняют участливо-встревоженное выражение лица, чтобы не выдать себя.

– Наверное, холодно ей, вот и решила поспать подольше! Многие животные впадают в спячку на всю зиму, чем она хуже?.. – с серьезным видом говорит Юра.

Людмила отворачивается и кашляет, пытаясь не расхохотаться.

Через двадцать часов животинка просыпается, полная энергии, и дом снова оглашается жизнерадостным хрюканьем и взвизгами. Жаль, нельзя давать ей снотворное почаще!

Василка рад появлению в доме молодой семьи с ребенком, он постоянно возится с Дениской, зимой катает его на санках…

Людмиле вспоминается, как однажды она пошла в магазин, оставив сына с ним, и, возвращаясь из магазина, застала забавную картину: двухлетний Дениска лежит в сугробе, а Василка носится по кругу с пустыми санками!

Но Юру Василка почему-то не переносит.

– Я я-я… Уб-б-бью его… – говорит он вроде как в шутку.

– Кого, Василка?

– Ю ю-ю-юру твоего.

– Брось, Василка, не шути так! Я же знаю, ты его не тронешь.

Позже она узнает, почему он так невзлюбил ее мужа. Все просто: она часто лепила пельмени, замораживала их в сенях, а когда готовила, Юра получал полную тарелку с горкой, а у нее в тарелке было всего четыре-пять штук. Ей-то хватало, но Василка все видел – кухонька общая – и считал, что Юра ее объедает.

Людмиле симпатична Тюмень: маленький зеленый город. Здесь много деревьев и дышится намного легче, чем в Челябинске, где сплошные заводы. А еще много красивых купеческих домиков в центре и куда меньше многоквартирных коробок. Но особенно ей нравится широкая спокойная река Тура. Летом в ней купаются – вода неплохо прогревается. Можно даже искупать Дениску – есть места, где дно совсем пологое. Конечно, не море, но лучше, чем ничего.

Возвращаясь вечером с работы, она заглядывает в светящиеся окна квартир на первом этаже и представляет, как там тепло и уютно. Счастливые! Когда-нибудь и у нее будет такая квартира… И, мечтая о своем жилье, она бегом бежит домой: там другое тепло – любимый муж и ее жизнь, сыночек.

***

Людмила считает, что ей везет по жизни – все в итоге оборачивается к лучшему. Вот и сейчас ей совершенно неожиданно выпадает выигрышный лотерейный билет: мама вспоминает, что в Тюмень переехали ее дальние родственники, троюродный брат Георгий с семьей. Дядя Георгий не абы кто – он декан одной из кафедр мединститута. По блату – в советское время, да, в общем-то, и раньше, знакомства определяли всё – он устраивает ее в научно-исследовательский институт переводчицей с английского. Эта работа подходит ей как нельзя лучше, ведь она закончила факультет иностранных языков, но без помощи дяди Георгия ей бы ее не видать, как своих ушей.

В их отделе – отделе информации – семь человек: четыре переводчика – два английских, два немецких – и три корректора. Все женщины. Их начальник, Михаил – сын директора института. На Мельнице (так называют институт, потому что он занимает здание бывшей мельницы) он появляется редко, из-за чего, надо думать, никто не расстраивается. С утра обитательницы этого женского царства обмениваются новостями, сплетнями и рецептами, потом по очереди ходят по магазинам, обсуждают фильмы… Корректор Валя постоянно вяжет – шарфики, кофточки, носочки. «А что, я разве плохо свою работу делаю? Одним глазком в текст, другим на спицы! Хочешь, и тебе носочки свяжу? Всего три рубля! – А свяжи! И Дениске». Иногда они даже поют… Но работу свою, конечно, делают.

Теперь, по прошествии многих лет, вспоминая обстановку в отделе научно-исследовательского института, Людмила сама удивляется, как такое было возможно. Но ведь было же.

Людмила ходит на работу, как на крутую гору. Переводить ей приходится технические журналы: добыча нефти, геофизика… Первое время она не понимает ничего, над каждой фразой приходится по полчаса сидеть со словарями, и все равно в итоге выходит какая-то абракадабра. Она ужасно боится, что наделает ошибок, ведь у каждого слова куча значений, и для точного перевода нужно иметь хотя бы примерное представление, о чем идет речь! Как можно переводить, когда не понимаешь смысла текста?

К счастью, способ расширить технические познания, не привлекая внимания начальства, находится: в Людмилу влюбляется инженер из соседнего отдела. Заметив, что он к ним зачастил по поводу и без, она, пользуясь случаем, просит товарища Григорьева объяснить тот или иной процесс добычи нефти или устройство оборудования. Товарищ Григорьев охотно объясняет, и в итоге в выигрыше все: она, получившая новые знания, он, получивший возможность распустить перед красивой девушкой хвост, и ее коллеги, получившие бесплатный спектакль и тему для пересудов.

Людмила подумывает даже поступить в индустриальный институт, чтобы понять все тонкости, но… Не складывается. Судьба подкидывает ей другой шанс.

***

История повторяется: как когда-то с молодежным театром, Людмиле случайно попадается объявление в газете. Объявляется конкурс на диктора телевидения. Не задумываясь, она едет на пробы: что угодно, лишь бы отвлечься от утомительной работы на Мельнице! И проходит – помогает театральный опыт. Ее берут диктором на полставки, работать нужно через день. Только одно «но»: чтобы успевать в студию, из института в эти дни придется уходить на пятнадцать минут раньше. За ней обещают присылать машину, чтобы она не опаздывала. Решив, что такая работа определенно того стоит, она идет к начальнику и объясняет ситуацию. Тот – добрая душа – не возражает.

Теперь к полной рабочей неделе в институте – с девяти утра – добавляются три вечера на телевидении с шести до половины десятого.

Подготовка к эфиру не занимает много времени: волосы укладывать некогда, косметики особой нет. В костюмерной на болванке висит ее парик пепельного цвета; она быстро надевает его, бегло читает программу. А дальше – набрать в легкие побольше воздуха, как перед прыжком в морскую воду, и – в эфир.

– Добрый вечер, дорогие товарищи…

Так, на двух работах одновременно, она будет работать около пяти лет.

Юра – анестезиолог в роддоме. В больнице его очень любят и уважают – за отношение и веселый нрав. Он неизменно очаровывает своих пациенток, и те хохочут вместе с ним, забывая о боли и страхах. Часто ему приходится оставаться с роженицей на всю ночь, и тогда Людмила приносит ему что-нибудь поесть. За ночные смены она никогда его не упрекает – прекрасно знает, как важно женщине, чтобы в такой момент кто-то был рядом. Ей жаль только, что, когда она рожала Дениску, его с ней не оказалось…

В свободное от работы и учебы время Юра постоянно пропадает у своих друзей, двух молодых деканов из мединститута по прозвищу Балда и Зануда – от фамилий Балдин и Зудин. Это умные, интересные люди с прекрасным чувством юмора, неудивительно, что они так сдружились. Но… Людмилу их общение совсем не радует. Слишком уж они любят выпить! В их компании и Юра, за которым раньше такое не водилось, пристрастился к алкоголю. Иногда он так напивается, что лыка не вяжет и еле добирается до дома, и тогда на следующий день Людмила приходит на кафедру, где работают его друзья, и устраивает им головомойку:

– Вы двое можете делать со своей жизнью что хотите! Но почему вы моего мужа спаиваете?

Те извиняются – Людмилу они уважают. Видно, что она Юрку очень любит. Но через пару недель история все равно повторяется.

Из избушки на курьих ножках они перебираются в общежитие, сначала в одну комнату, потом в другую, получше, на втором этаже, потом получают комнату в коммуналке на две семьи… Спасибо институту, где работает Людмила: там хоть и большая очередь, но нефтяные предприятия богатые и строят много.

Людмила чувствует себя по-настоящему счастливой. Она по-прежнему без ума от Юры и души не чает в сыне. «Неужели мое счастье будет продолжаться так долго?..» – иногда думает она, когда лежит рядом с любимым мужем, который согревает ее своим теплом в этом холодном мире.

Дениске три, Людмиле – двадцать три, Юре – двадцать восемь. Наконец-то они вырвались отдохнуть! Получили путевки в спортлагерь мединститута; живут, правда, не в домике, а в палатке. Но так даже лучше… целыми днями под открытым небом, вокруг лес, рядом речка. Денис бегает в одних трусиках, все время немного чумазый и исцарапанный. Он загорел – даже волосы стали светлее – и вытянулся. Ранним утром, пока еще не жарко, в половине шестого они идут за грибами. Лето на редкость грибное, Людмила никогда не находила столько белых! И, главное, все крепенькие, толстоногие, червивых почти нет. Так здорово находить где-нибудь под листьями боровичок, который пропустила вчера… У них с Дениской соревнование – кто соберет больше, и она иногда незаметно подкладывает ему в корзинку гриб-другой. Но, надо сказать, с высоты своего роста он видит то, что не замечают взрослые: иногда найденные им беленькие они даже не срывают – слишком уж они маленькие! Заодно, между делом, он учится считать.

После грибной охоты, вечером, они готовят на костре самый вкусный в мире ужин: жареные белые с картошкой и сметаной. Сметана свежайшая, жирная – из соседней деревни. Потом, на Западе, Людмила ни в одном ресторане не сможет попробовать ничего подобного: трюфели – пожалуйста, а вот просто жареные белые с картошкой, в сметане – такого нигде не готовят…

Как-то вечером Юра пропадает на два часа. Она ищет везде, но он как в воду канул. В голову лезут разные мысли, и не без оснований, но когда он объявляется, она так рада, что не задает никаких вопросов – где был, что делал… Чтобы не усугублять.

Теплые летние вечера в палаточном лагере с песнями у костра, небом, густо усыпанным звездами, стрекотом кузнечиков и сверчков, любимыми людьми рядом… Полная безмятежность и ощущение остановившегося времени – кажется, ничего лучше и быть не может.

Глава 11
Гром среди ясного неба

Людмила тщательно полощет побуревшую ветошь в чистой, но холодной воде, отжимает и обматывает вокруг швабры. Надо пройтись еще разок, уже без мыла, а то директор лагеря опять будет ругаться, что остались разводы. Он жуткий придира, знала бы заранее – подумала бы, соглашаться ли на эту подработку.

Они с Юрой и Денисом проводят отпуск в пионерском лагере «Факел» на Азовском море, Юра – фотограф, ну а она… Она просто моет полы на первом этаже школы, в которой летом размещается лагерь. Опыт у нее есть: в Тюмени она подрабатывала уборкой в офисах по вечерам. Но с таким отношением сталкивается впервые, ей непонятно, чем она так не угодила директору – декану Юриного мединститута. Полы она точно моет нормально, получше многих…

Их комната – через несколько дверей от комнаты директора, и, возвращаясь к себе, она почти каждый вечер видит у его двери женские тапочки. Сегодня одни, завтра другие, послезавтра третьи… Кажется, этот тип задался целью покорить всех пионервожатых. Не исключено, что и к ней он подбивает клинья, просто выбрал странную, заведомо проигрышную стратегию. Его совершенно неуместные замечания вызывают у нее только раздражение, а не определенного рода интерес. Впрочем, даже веди он себя иначе, Людмила на него не взглянула бы – она замужем, а он не в ее вкусе.

Она смотрит на себя в зеркало. Что мужчины в ней находят?.. Да, она хороша собой: зеленые с голубым оттенком глаза, светлые волосы, чувственный рот, чуть вздернутый носик и самое главное ее оружие – сияющая улыбка. Но правильно говорят, не родись красивой, а родись счастливой…

Что-то происходит с Юрой. Ее беспокоит его поведение. С ним что-то не так. Он не спит ночами, уходит из комнаты, проявляет и печатает фотографии… Возвращается только под утро. Когда она пытается узнать, что с ним, он грубит на ровном месте. А если просит его вести себя потише при ребенке, начинает кричать еще громче. Сам на себя не похож.

– Это тебе делать нечего, вот ты и придираешься!

От несправедливости его обвинений Людмиле обидно до слез. Да она работает на двух работах, не считая подработок, это ей-то нечего делать?

Что с ним произошло, почему он вдруг так переменился? Может, влюбился в кого-нибудь? Да нет, не может быть… Влюбленные иначе себя ведут, а он как будто стал другим человеком. Резким, раздражительным, всем недовольным, нетерпимым… Невыносимым.

Она ждет конца смены, считая дни, – надеется, что, когда они окажутся дома, все потихоньку вернется на круги своя. И вот наконец они уезжают из злополучного лагеря, но сначала не в Тюмень, а в Челябинск: навестить Юрину маму. Она давно не видела внука и очень их ждет.

В гостях становится только хуже. Юра цепляется к ней по любому поводу: не так посмотрела, не то сказала, не туда положила его вещи… Все ему не так. Свекровь, конечно, не может не видеть, как изменился ее сын, и во всем винит невестку.

Через две недели, показавшиеся Людмиле вечностью, они возвращаются домой. Людмила думала, что дома Юра успокоится, но не тут-то было. Оставшись наедине с женой без лишних свидетелей, он доходит до того, что во время очередной ссоры швыряет в нее ножницы:

– Испортить бы тебе товарный вид!

К счастью, импровизированный снаряд пролетает мимо. На столешнице остается глубокая вмятина.

Если раньше Людмила не любила работу в институте, теперь ей не хочется уходить с Мельницы, потому что неизвестно, что ждет дома. Очередной скандал с хлопаньем дверей, руганью и швырянием тяжелых предметов? Пьянка? Ночное исчезновение?.. Поведение Юры сказывается и на Денисе – тот стал более молчаливым, боится лишний раз задать вопрос, а ведь раньше они не знали, куда деваться от его «почему?» Забивается в уголок с книжкой или альбомом и рисует, рисует, рисует…

Их общие друзья тоже замечают необъяснимые перемены в Юрином поведении. Если бы не они, это продолжалось бы еще долго, и неизвестно, к чему бы привело. В один из «мирных» дней Андрей, тоже врач и друг семьи, уговаривает его сходить к психиатру и чуть ли не за руку к нему отводит, пока не передумал. Юру обследуют целый месяц, и наконец выносят вердикт.

МДП – маниакально-депрессивный психоз.

– Это расстройство свойственно гениям, – говорит им врач, видимо, рассчитывая как-то приободрить. Хотя утешение сомнительное. – Врубель в маниакальной фазе писал картины. Люди в этом состоянии могут творить настоящие чудеса, раскрывают все свои таланты, но вместе с тем усугубляются их дурные привычки и черты характера. Интеллект не страдает, только поведение.

– Но это же как-то лечится?.. – спрашивает Людмила.

– Состояние можно купировать медикаментозно, – уклончиво отвечает врач. – Но при подборе препаратов важно не допустить инверсии фазы, поэтому необходимо постоянное наблюдение. Я имею в виду, госпитализация в вашем случае обязательна.

Юра ничего не хочет слушать. Какая госпитализация? У него слишком много работы, он не может себе позволить выпасть из жизни на несколько недель!

Он в негодовании вылетает из кабинета, от удара двери со стены падает кусок штукатурки.

Людмила остается наедине с психиатром.

– Он не поднимал на вас руку? – деликатно спрашивает тот.

Людмила молча качает головой. Швыряние предметами не в счет, кажется, Юра делает это ради театрального эффекта, для устрашения, а не пытается сделать ей больно.

– Но это может произойти. Я вызову бригаду сегодня же, – решительно подытоживает врач.

Когда приезжает скорая, Юра еще дома, хотя явно собирался куда-то уйти: складывал в портфель какие-то бумаги, метался по квартире, хватал то одно, то другое, искал деньги… Денис, к несчастью, тоже тут. Двое дюжих медбратьев мягко объясняют Юре необходимость лечь в больницу, показывают направление. Узнав, он начинает истерически кричать, отталкивает их, закрывается в ванной на щеколду, велит им убираться к такой-то матери, осыпает отборным матом… Медбратья молча, слаженными движениями снимают дверь с петель.

Людмила пытается отвлечь Дениса, чтобы он не видел этой безобразной сцены, уводит его в комнату, усаживает у окна и принимается рассказывать ему сказку, которую придумывает на ходу. Лишь бы он переключился. Но разрывающий душу крик мужа невозможно ничем заглушить.

Наконец Юру удается связать, ему делают укол успокоительного и ведут в машину скорой помощи. Людмила отправляется с ними, оставив Дениску одного с книжкой, чаем и кулечком конфет, который она поспешно вытаскивает из дальнего угла кухонного шкафчика. Мальчику не привыкать сидеть дома без родителей, главное, чтобы произошедшее не слишком его напугало. Но вроде бы ей все-таки удалось его успокоить.

В скорой обессилевший от борьбы, утихомирившийся Юра кладет ей голову на колени. Людмила, тихонько плача, гладит его волосы. Как они теперь будут? Над будущим, еще недавно видевшимся ей таким счастливым, сгустились тяжелые тучи. Как эта болезнь меняет человека! Ее любимый Юрочка, ходячая экциклопедия, душа любой компании, лежит беспомощный и беззащитный. Она задыхается в пропахшей бензином, лекарствами и бог знает чем еще скорой, подпрыгивающей на каждом ухабе, одной рукой цепляется за подлокотник, другой все гладит и гладит по голове мужа, который, кажется, заснул под действием препарата. Несмотря на все превратности судьбы она боготворила его и любила щедрой, всепрощающей женской любовью, засыпала и просыпалась с мыслью: «Какое счастье жить с любимым человеком!», боялась сглазить… Эта сцена – Юра, спящий у нее на коленях после страшной борьбы с медперсоналом по дороге в ужасную больницу, – останется в ее памяти на всю жизнь.

Больница за городом, до нее час на машине. Выглядит это место удручающе: какие-то полуразрушенные бараки в лесу, в пятнадцати минутах от шоссе по разбитой проселочной дороге, невысокая стена с колючей проволокой поверху, все в ужасном состоянии – видимо, ремонта там не было со времен постройки. Больше похоже на тюрьму, чем на больницу. Людмила возвращается домой с гнетущим чувством надвигающейся страшной беды.

Юра в больнице, она ходит на работу, водит Денисика в сад, как будто ничего не изменилось, но теперь к этому и без того насыщенному расписанию добавились две еженедельные поездки в больницу.

Автобус – всего четыре рейса в день – редко приходит вовремя. В сентябре, пока еще тепло, с этим можно смириться, но в конце октября холодает, и ждать по часу на пронизывающем ветру невыносимо.

Однажды Людмила, засидевшись у Юры, опаздывает на свой автобус. Уже стемнело, на остановке ни души, но по шоссе еще изредка проезжают машины, можно надеяться кого-то поймать. Она выходит на обочину, под фонарь, чтобы ее было лучше видно, и начинает голосовать. Десять минут, пятнадцать, двадцать, тридцать – проехали две-три машины, никто не остановился. Она уже почти отчаивается – и тут наконец рядом тормозит маленький запорожец. Водитель, пожилой рабочий в грязной спецовке, соглашается подбросить ее до центра.

– Девушка, вы лучше так больше не делайте, – говорит он, пока они едут.

– Как – так? – не понимает она.

– На этой остановке не стойте. Вы вообще в курсе, что тут сумасшедший дом рядом?.. Охрана никакая, больные сбегают часто. Кто знает, что им в голову взбредет!

Она молчит.

– Это очень опасно! Даже днем, а сейчас-то темно уже. Год назад сбежал один такой, дал какой-то женщине кирпичом по голове – и в кусты.

Больные и правда постоянно сбегают. И Юра сбегает тоже, потом его приходится искать по всему городу. Он занимает деньги по друзьям и знакомым – и деньги немалые: люди хорошего о нем мнения, по лицу не видно, что человек болен. А как потом отдавать?.. Об этом он, конечно, не думает.

Через два месяца главврач говорит Людмиле, что ее посещения Юре совершенно не нужны. Если она хочет передавать ему еду, это можно делать со специальным автобусом, который утром отвозит персонал на работу. Да и она сама это чувствует: каждый раз, когда она приезжает, он ведет себя неадекватно. Плюет на нее, угрожает, просит забрать его из больницы… Один раз волосы в красный цвет выкрасил непонятно чем! А рядом другие больные, кто весь трясется, кто бормочет что-то, кто постоянно ругается… Находиться там очень тяжело.

Маниакальная фаза продолжается почти полгода, а потом сменяется депрессией. В этом состоянии он может продолжать лечение дома. Он мало разговаривает и почти ничего не делает, целыми днями просто сидит или лежит. Для Людмилы это передышка, затишье после шторма. Правда, порой ее муж мрачно рассуждает, не закончить ли ему эту жизнь, и Людмила высказывает свои опасения врачу. Тот успокаивает ее: мол, раз он об этом говорит вслух, значит, это не всерьез. Просто ждет от жены сочувствия. Хотя…

После полугода депрессии наступает ремиссия. Юра снова становится собой. Он старается быть особенно внимательным к ним с Денисом, много шутит, смеется. Но Людмила не может жить как ни в чем не бывало. В ее чувствах к нему что-то надломилось и, как бы она ни старалась вернуть прежнее безмятежное ощущение счастья рядом с ним, оно не возвращается. Теперь в ее отношении к Юре больше сострадания и жалости, чем любви…

Потом, после первой ремиссии, все будет повторяться снова и снова, фазы будут сменяться с той же очередностью, болезнь превратится в страшную рутину. Позже они все-таки найдут лекарство, которое будет ему помогать по-настоящему: литий. Но в то время в той, самой первой больнице, лития не было. Да и больным себя он никогда не считал и, будучи врачом, не хотел принимать никакие лекарства, зная их побочные действия.

Глава 12
Приключение

Чтобы немного отвлечься от безрадостной действительности, Людмила записывается на курсы кройки и шитья и в свободные от телевидения вечера два раза в неделю бежит на курсы. Основы ей уже знакомы, ремесло дается легко – руки помнят практику в ателье. Она шьет платья себе и одежду сыну – по вырезкам из модных журналов, которые все собирают и берегут.

Сибирские зимы, как известно, бывают суровыми, морозы –30–35 °C – обычное здесь дело, а иногда доходит и до –49. В такую холодину лучшая одежда – мех, но попробуй еще его достань! Людмиле очень хочется щеголять в меховой шапочке и сапогах, а в идеале и в шубке. И, когда она случайно узнает, что в одной деревне сравнительно недорого можно прикупить шкурки рыжей или чернобурой лисы, то сразу говорит подруге: надо ехать. Но как туда добраться? Три часа поездом, потом час-полтора на автобусе, и еще так подгадать, чтобы не ждать на морозе слишком долго – транспорт в эту глухомань ходит редко.

Но Людмилу ничто не остановит: если она что-то вбила себе в голову, переубедить ее сложно. Скорее это она всех заразит своей идеей! И вот рано утром, еще затемно, они с Лилей едут на вокзал. Холодрыга страшная, –35 °C, ветер – но отступать поздно. Садятся в поезд – в поезде не топят, все стекла в инее.

– Ну, здесь хоть не дует, – жизнерадостно комментирует Людмила.

– Напомни мне в следующий раз, чтобы я ни за что не соглашалась на твои авантюры, – ворчит подруга.

Кое-как, согревая себя танцами в полупустом промерзшем вагоне, доезжают до нужной станции. Там, кажется, еще холоднее, на ветру ресницы у девушек белеют и слипаются. Они замотались в платки по самые глаза, но это не особо помогает. Наконец приходит автобусик – доисторический, крошечный. Только бы не испустил дух где-то по дороге, в лесу! Одна радость – по зимнику он катится легко. Каковы здесь дороги по весне, не хочется даже думать.

Деревня малюсенькая, домов двадцать, а то и меньше. По адресу – покосившаяся избушка, укрытая снежной шапкой, вокруг, куда ни глянь, только снег, снег, снег чуть ли не по пояс… И узкая протоптанная тропка ведет к крыльцу.

– Ух ты, смотри, какие ставни! – восхищается подруга. – Как с картинки!

Ставни и впрямь сказочные, расписные. А наличники, наличники-то какие – будто тончайшей работы кружева.

Подруг встречает бабушка. Вся морщинистая, как печеное яблочко, маленькая, сухонькая, в валенках и бесконечных кофтах для тепла, в пестром платке.

– Ну девки, ну девки! В такой мороз из города приехать! Я сегодня и не ждала никого… Да вы идите скорее в дом, не стойте на пороге! Сейчас самовар поставлю, чаем отогреетесь.

Внутри вся избушка – одна комнатка метров шестнадцать, да холодные сени. На стенах семейные фотографии, пол в два слоя устлан половиками, на кроватях самодельные покрывала, везде белоснежные вязаные салфеточки. Людмиле вспоминаются кружевные накидочки из детства, из той, самой первой коммуналки, которые когда-то связала ее бабушка. Но главное здесь – огромная печь, белая, высокая. От нее веет ощутимым жаром, доходящим даже до двери.

Хозяйка усаживает их за стол, к самовару, и Людмила с наслаждением прислоняется спиной к горячему печному боку, греет покрасневшие руки о чашку с чаем.

Когда девушки немного приходят в себя после дороги, бабушка раскладывает перед ними лисьи шкурки, добытые сыном-охотником. Они в восторге гладят нежный мех, зарываясь в него пальцами (очень хочется прижать шкурку к щеке, но Людмила стесняется). Лиля выбирает чернобурую, Людмила – рыженькую. Рыжий мех к ее глазам подходит больше! И всего по двадцать пять рублей – ну, не счастье ли?

Девушки отдают деньги, прячут сокровища в сумки, а бабушка принимается хлопотать по хозяйству. Через полчаса на столе перед ними оказывается горка дымящихся блинов, щедро смазанных маслом, и банка варенья из голубики – на болоте сама собираю! – не без гордости сообщает бабушка. Снова закипает самовар. За окнами бушует метель, в трубе завывает ветер.

После обеда им предлагают отдохнуть на печке, и они, не заставляя себя упрашивать, карабкаются наверх по приставной лесенке. Наверху почти как в бане, глаза после сытной еды закрываются сами собой. Мысленно Людмила уже раскроила шкурки и пошила из них чудесные модные шапочки.

Все бы хорошо, в избушке так славно и уютно, но в половине девятого последний поезд в город, не успеешь – придется оставаться до завтра. А дома Дениска… Он с Юрой, но она обещала ему вернуться к вечеру, он наверняка ждет и скучает.

– Пора нам ехать, бабушка, спасибо вам огромное за все! Мы пойдем, автобус, наверное, как раз скоро будет.

– Ой, доченьки, куда ж вы в такую погодку! – начинает отговаривать их бабуля. – Скоро темно уже будет. Оставайтесь лучше у меня, утро вечера мудренее. С утречка домой поедете.

Если б не сын, она бы, конечно, так и лежала себе на этой чудо-печке, смотрела бы в окошко на снежные хлопья и мечтала, но… надо ехать.

– Нет, бабушка, у вас так хорошо, и блины замечательные, но нам правда пора.

– Ну, с Богом! Если что, возвращайтесь ко мне.

И они, две молодые дуры, выходят в снежную круговерть. На автобусной остановке никого.

– Лиль, смотри, вон следы шин, совсем свежие. Он что, ушел уже?

– Может, это не от автобуса, а от машины?

– Давай не будем стоять, так холодно! Пойдем, а если догонит, сядем в него.

И они идут. Хорошо, ветер стих, но крупные хлопья все валят и валят с неба. Лес густой, деревья стоят все белые, тишина, только снег скрипит под ногами – красота неописуемая.

Они вышли, наверное, уже минут сорок назад, а автобуса все нет. И ни одной машины – ни в ту, ни в другую сторону – кому нужно на ночь глядя в эту глушь? Потихоньку начинает смеркаться, и в зимнем лесу становится откровенно неуютно. А тут еще вдруг откуда-то доносится далекое «у-у-у… у-у-у-у…»

– Это что, волки, что ли? – тихо спрашивает Лиля.

Да, попали в переплет!

– Это всё ты – пойдем да пойдем, сидели бы себе в тепле и уюте… Я боюсь! – со слезами в голосе причитает подруга.

Она, конечно, права. Именно из-за Людмилы они и оказались посреди тайги с волками, совершенно одни, далеко от человеческого жилья… Нет, авантюризм до добра не доводит!

– Ну откуда мне было знать, что тут волки водятся? Ничего, дойдем, главное, к поезду успеть!

– Смотри, уже темнеет. А если нас волки съедят? Никто и не узнает, что с нами сталось!

Людмиле самой страшно, но она старается не подавать виду.

– Давай лучше не будем разговаривать, чтобы они нас не услышали.

И тут – о чудо! – другой звук! Едет машина. Они не могут поверить своему счастью. Водитель тормозит – девушки встали посреди дороги, чтобы он никак их не объехал. В легковушке семейная пара. Как же они удивлены, увидев двух девиц здесь, посреди леса, куда зимой никто пешком в здравом уме не сунется, да и машины проезжают от силы раза три в день. Конечно, их соглашаются подвезти до станции – разве можно бросить людей в тайге?

По дороге мужчина рассказывает им, что в холода волки и к домам подходят, ищут, чем поживиться. Козу могут зарезать или теленка, если не доглядишь.

Но подругам уже не страшно – они в безопасности в теплой машине, а в сумках долгожданные лисьи шкурки. Одним словом – повезло!

***

Людмила старается проводить с Денисом все выходные, все свободное от работы время. Она понимает: дети растут очень быстро, и эти годы не вернуть. Денис живой, любознательный мальчик, он много читает и постоянно что-то рисует. Она никогда его не наказывает, даже и не ругает почти – он не дает поводов. Один-единственный раз сгоряча шлепнула по попе, когда он за что-то на нее обиделся и выпалил: «Мама дура!»

Денис уже учится в первом классе, а у Юры ремиссия. Юра больше не работает в роддоме – главврач роддома решила, что это слишком большое напряжение для него, а стрессы при МДП крайне нежелательны. Будет лучше, если он перепрофилируется. Благодаря этой замечательной женщине он едет на четырехмесячные курсы по генетике в Москве. Людмила хочет приехать к нему на неделю, она переживает за его состояние. Что, если вдали от них, в чужом городе, он снова впадет в маниакальную фазу?.. А пока ее не будет, Денис может пожить с ее подругой. Та не возражает – мальчик самостоятельный и послушный, ей не тяжело, она с удовольствием побудет у них.

Стоит Людмиле увидеть Юру – и она успокаивается: он абсолютно здоров.

– Представляешь, добыл билеты с рук на «Кармен-сюиту» с Плисецкой, – сообщает он ей, сверкая глазами. – Завтра идем!

Оказывается, Юра в ожидании ее приезда составил для них целую театральную программу – он большой знаток театра, следит за новинками и, конечно, не может упустить восхитительной возможности вживую посмотреть на игру лучших московских актеров.

Пока длится сюита, они сидят как зачарованные, порой забывая даже дышать. Партитура Щедрина, объединившего фрагменты «Кармен» и «Арлезианки» гениального француза Жоржа Бизе, поразительна – противостояние мира человеческих страстей и равнодушного мира масок, тепла и холода, света и тьмы заставляет их полностью перенестись в иную реальность. Кажется, они и правда оказались в знойной Испании, слышат народную музыку, смотрят на корриду… Великолепный состав! Кармен – Плисецкая, Хозе – Годунов, Тореро – Радченко как будто созданы для балета, но Людмила прекрасно представляет себе, сколько труда и боли за каждым па.

На следующий день они идут в театр имени Моссовета, на спектакль «Дальше – тишина» с Фаиной Раневской и Ростиславом Пляттом. Весь зал вытирает слезы, сострадая пожилым супругам, расстающимся навсегда после десятков лет, прожитых вместе, и Людмила с Юрой тоже плачут. Из театра они выходят молча, держась за руки. В эту минуту оба они уверены, что не разлучатся никогда.

Утром четвертого дня звонок из Тюмени, звонит подруга Людмилы:

– Людмила! Учительница написала в дневнике, чтобы родители пришли в школу, Денис рисует голых женщин.

Боже! Ее сын?! В восемь лет?! Как такое может быть?.. Каких голых женщин, где он их видел вообще?.. Людмила в полной прострации просит Лилю передать через Дениса учительнице, что мама в командировке, но придет обязательно, как только вернется, на следующей неделе.

Каждый день они ходили в театры, видели «Гамлета» с Высоцким и Демидовой, а в день ее отъезда шел балет «Спартак» в Большом, но пора было возвращаться к сыну и к работе.

Дома она первым делом спрашивает сына:

– Денисик! Это правда, что ты рисовал голых женщин на продленке и показывал другим детям?

– Ну да, рисовал, на продленке у нас была энциклопедия, в ней рисунок Венеры Милосской. Ванька – ну, мой сосед по парте – сказал: «Можешь ее нарисовать?» Вот я и нарисовал.

Людмила хохочет. Да, это похоже на Дениса! Ей ужасно смешно, что она так переживала из-за пустяков, и что учительница, толком не разобравшись в этой истории, всех переполошила.

Денис будет и дальше рисовать карандашом, акварелью и маслом. Иногда у нее будет получаться брать его с собой в командировки в Москву, и там он будет часами пропадать на набережных Москвы-реки с мольбертом и красками, пока мама занята, совершенно один, увлеченный творчеством. Сейчас ей самой не верится, что она, не задумываясь, оставляла двенадцатилетнего ребенка одного в центре многомиллионного города на полдня и ничуть не волновалась за него… Но тогда ведь жили иначе, дети рано учились самостоятельности. После школы, пока родители еще на работе, они сами записывались в бесплатные кружки, которые им нравились. Музыка, танцы, рисование, шахматы… Вариантов хватало. А потом сами шли домой, разогревали себе еду, делали уроки. Словом, всегда были чем-то заняты. Конечно, хватало и неблагополучных семей, и тех, кто бил своих детей за плохие оценки или ужасное поведение, но в целом советская система образования работала хорошо. Дети имели возможность учиться тому, что им нравилось, бесплатно, не болтались на улице без дела. У них на это просто не было времени. Как у Барто: «А болтать-то мне когда? Мне болтать-то некогда! Драмкружок, кружок по фото, хоркружок – мне петь охота…»

Глава 13
Колесо Фортуны

Утро. Людмила отводит Дениса в школу и оттуда идет на работу в институт пешком. Вдруг рядом тормозит черная, блестящая – ни пылинки, как будто только что с завода – «Волга» с нулевыми номерами. Со стороны пассажира открывается дверь:

– Людмила, доброе утро! Подвезти? Куда вам?

Это Зина, секретарь обкома комсомола на служебной машине. Мама Денискиной одноклассницы.

Им по пути. Едут, обмениваются ничего не значащими фразами – о погоде, об учебе детей, о работе – и тут неожиданно Зина спрашивает:

– Людмила, а не хотите поехать в Японию переводчиком? На двадцать дней, в круиз. Вообще мы ищем япониста, но, возможно, придется обойтись английским. Если все-таки найдем, вы все равно можете поехать, просто тогда будет доплата двадцать пять рублей.

Людмила прикидывает в уме. Зарплата у нее сто двадцать – в принципе, можно себе позволить. Япония! Боже, неужели такое возможно?.. Ей хочется ущипнуть себя – убедиться, что это не сон.

– Конечно, хочу! – быстро отвечает она. – А когда?

– Еще не скоро, через полгода примерно. Вы пока оформляйтесь, это дело не быстрое, сами понимаете.

Да, разумеется, Людмила понимает. 1974 год, так просто за границу не поедешь, даже и в социалистическую страну, а уж в Японию… Это невероятно, настоящее чудо! Еще один выигрышный лотерейный билет!

Очень важно соблюсти все формальности. Прежде всего, директор института должен дать Людмиле отличную характеристику: подтвердить, что она «морально устойчива» и в порочащих ее связях не замечена. Потом второй этап: собеседование, на котором члены комиссии райкома, в основном пенсионеры, задают разные каверзные вопросы на политические темы. Что сейчас происходит в Уганде? Кто президент Ирана? А Зимбабве?.. От того, как ответишь, будет зависеть твоя судьба. Дадут выездную визу или не дадут, сочтут ли достойным? И наконец, еще одна комиссия, самая важная. В ней – представители от обкома КПСС, обкома комсомола, обкома профсоюза и горисполкома, и обязательно, работник КГБ.

Людмила очень волнуется – совершенно посторонние люди, ничего не знающие о ней, ее способностях, ее жизни, решают, достаточно ли она примерная гражданка СССР, чтобы ехать в Японию переводчиком… Но, к счастью, в этот раз ни у кого возражений не находится.

До поездки еще несколько месяцев, и тут – звонок от Николая Константиновича, директора института.

– Добрый день, Людмила Николаевна! Я недавно подписывал вашу характеристику для поездки в Японию в качестве переводчицы. На следующей неделе к нам в Сургут прилетают два американца для консультации по оборудованию для поддержания пластового давления. Как вы смотрите на то, чтобы поехать туда в командировку, поработать с ними?

Как она смотрит на то, чтобы поработать с американцами! Господи! Живые американцы!.. Ей сразу вспомнился профессор антропологии из Лимы. Как было замечательно пообщаться с ним по-английски!

Но ведь сейчас совсем другое. Неизвестная нефтяная терминология, да еще и синхронный перевод! Соглашаться страшновато… У Юры ремиссия, Дениса можно оставить с ним, это не проблема. А очередь на квартиру от института?.. Если она откажется, не откинут ли их назад? Плакала тогда ее квартирка!

Все эти мысли проносятся в голове буквально за несколько секунд.

– Большое вам спасибо за предложение, Николай Константинович! Мне нужно поговорить с мужем, можно я отвечу завтра утром?

Вечером она спрашивает Юру, как быть, что он думает об этой неожиданной командировке. Его ответ однозначен: поезжай!

Для работы с американцами на территории Советского Союза снова проходить все инстанции, к счастью, не нужно. Но с этого момента за ней закрепляют представителя КГБ. Она немного опасается знакомства с ним, не знает, чего ждать, но он оказывается очень приятным, интеллигентным человеком… Власти не доверяют Америке и ее гражданам, но к ней, Людмиле, ни у кого претензий нет.

Новенький Ту 134, который выполняет рейс в Сургут, вообще-то летит из Москвы, но по дороге садится в Казани и Тюмени. Для Людмилы это первый полет, и всю дорогу, от взлета до посадки, она не отрывается от иллюминатора. Внизу простерлось белое море облаков, в прорехи между ними видны заледенелые изгибы рек, заснеженные леса и бескрайние белые пустыни. Самолет попадает в воздушные ямы, тряска, она боится, что он сейчас рухнет… А дома маленький Денис, мама, Юра… Как они без нее?

Кажется, скорость у самолета совсем небольшая, но это иллюзия: восемьсот километров он преодолевает очень быстро. Меньше чем через час они начинают снижаться и вскоре приземляются в Сургуте. Пока самолет заходит на посадку, Людмила успевает заметить, что Обь вся скована льдом.

Ее отвозят в маленькую уютную гостиницу, предназначенную для иностранцев и большого начальства: сруб из толстенных бревен, внутри – пять или шесть обычных номеров и два люкса. Все в шикарных дорогих коврах, красивая полированная мебель, белоснежное, безупречно выглаженное и накрахмаленное постельное белье… Так уютно, что не хочется выходить на улицу, где мороз под минус пятьдесят. Тепло, и пахнет пирогами из маленького ресторанчика для сильных мира сего. Людмиле еще не доводилось останавливаться в гостиницах такого уровня – да чего уж греха таить, вообще не доводилось останавливаться в гостиницах – и она в полном восторге. Но все же волнуется: а справится ли она с переводом?..

Обед готовят в маленькой столовой на четыре столика. Кормят здесь очень вкусно, по-домашнему, без ненужных изысков: сегодня в меню уха на первое и пельмени с дичью на второе, компот и творожная запеканка. За едой Людмила знакомится с американцами, которых ей предстоит сопровождать и переводить.

Первый, помоложе, из города Талсы в Оклахоме. Он постоянно улыбается, демонстрируя безупречные зубы, но говорит так невнятно, что она с ужасом осознает, что понимает едва ли половину сказанного. У него во рту как будто жвачка.

А ведь это everyday conversation, не консультация на профессиональные темы!..

У второго, постарше, акцент другой. Он из Хьюстона, штат Техас. Хрен редьки не слаще, но его она понимает лучше.

– I fear I don’t understand everything your colleague is saying. Could you please help me?⁶ Тот сочувственно улыбается ей и охотно соглашается помочь.

– Признаться, я и сам не всегда понимаю. Чем южнее штаты, тем сложнее понять акцент!

Снаружи жуткий холод, аж дух перехватывает. –51! Людмиле и американцам выдают меховые куртки и унты. Даже и в таком наряде находиться снаружи долго невозможно. Но работать как-то надо! Они выходят на рабочую площадку нефтяного месторождения не больше чем на пять минут. Красота неописуемая. Голубое небо и бесконечные белые просторы… Расчищенные узенькие дорожки за десять минут заметает искрящимся на солнце снегом, его чуть ли не по колено. Почти бегом ныряют в маленький домик. Там, в тепле, обсуждают разные вопросы, связанные с оборудованием. На столе водка, коньяк – без них не согреться! По рюмочке – и холод уходит. А на закуску сало, колбаса, сыр. Роскошь! Потом опять идут что-то смотреть, и снова, и снова.

Местные ребята-инженеры ее в буквальном смысле спасают. Им фактически не особо-то и нужен переводчик: стоит ей открыть рот и произнести одну фразу, и они уже понимают, о чем идет речь. А в перерывах между работой объясняют по-русски все технические детали, чтобы ей было проще, как когда-то влюбленный в нее инженер на Мельнице. С каждым днем она чувствует себя все увереннее и спокойнее.

Нельзя сказать, что она справляется с задачей с блеском, но и в лужу тоже не садится. Для первого раза вообще отлично! Когда в последний вечер перед отлетом они ужинают в гостиничной столовой, Людмила признается им, что для нее это – первый подобный опыт, и они ужасно удивляются. Оба осыпают ее комплиментами: дескать, она замечательно держалась, очень четко говорила и вообще превосходно владеет английским, не говоря уже о том, что необычайно хороша собой. Ей становится неловко от таких дифирамбов, хоть она и знает, что в Америке принято хвалить себя и других и преувеличивать достижения.

После ужина происходит совершенно неожиданная встреча, которая полностью изменит ее жизнь. К Людмиле подходит представительный мужчина, и она с трепетом узнает в нем М. – начальника крупнейшего предприятия в нефтяной промышленности СССР. Он все равно что министр нефтяной промышленности Западной Сибири! Поздоровавшись с американцами за руку, он просит ее представиться, а потом спрашивает, где она работает и что здесь делает. Выслушав ответы, желает им доброго пути и откланивается. Людмиле немного тревожно после этой встречи, но она убеждает себя, что, если М. решит расспросить о ней инженеров, ребята ее в обиду не дадут. Видно, однако, что он доволен беседой с ней. Слава богу, она надела свое любимое кримпленовое голубое платье, а не зеленое, у которого уже вытянулся зад! А еще прихватила пепельный парик с телевидения – и, конечно, туфли на высоком каблуке. По крайней мере, выглядела она прилично!

На следующий день они летят в Москву: в сущности, основная работа Людмилы закончена, но ее просили сопровождать американцев до отлета в США. Она совсем не против, ведь гулять по столице куда приятнее, чем переводить про нефть в лютый мороз.

Правда, выясняется, что гулять по зимнему городу они не особо стремятся: им хочется перед отъездом побывать в «Березке» – специальном магазине для иностранцев и советских граждан, работающих за рубежом и получающих вместо денег чеки. Тем лучше: погулять-то можно и без американцев, а вот в «Березку» просто так не попадешь! Людмиле очень интересно, что же там внутри, что продают, она так много слышала об этом сказочном магазине…

Конечно, интерьер ни в какое сравнение не идет с «Елисеевским»: обычное помещение. Но зато какой ассортимент! Здесь есть всё, от черной икры до одежды, о которой можно только мечтать, украшений и техники. Все надписи на английском языке, чтобы иностранные граждане могли сориентироваться без переводчика. Людмила старается не слишком глазеть по сторонам, не подавать виду, как ей интересны витрины. «Ее» американцы берут несколько крохотных баночек черной икры, пару бутылок столичной водки, матрешек – в общем, стандартные гостинцы – а потом уверенно направляются в ювелирный отдел. Наверное, хотят что-то присмотреть своим женам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Это какое-то чудо, Жидкова не сделала ни одной ошибки, а Конкина – только одну (англ.).

Вернуться

2

В то время пострадало много церквей и монастырей.

Вернуться

3

Кто-нибудь здесь говорит по-английски? (англ.)

Вернуться

4

Я могу вам помочь, сэр? (англ.)

Вернуться

5

Хотите выпить с нами чашечку кофе? (англ.)

Вернуться

6

Боюсь, я не всегда понимаю вашего коллегу. Вы не могли бы мне помочь? (англ.)

Вернуться