Ольга Глушаева
В знак того, что более никто так не называл меня по имени

Ольга Глушаева

В ЗНАК ТОГО, ЧТО БОЛЕЕ НИКТО ТАК НЕ НАЗЫВАЛ МЕНЯ ПО ИМЕНИ

Антону Молюкову посвящается

(30 мая 1981 – 6 июня 2001)

От автора

У каждой книги, как и у человека, есть какая-то своя Судьба. У этой книги она тоже есть. Эта книга родилась внутри меня, когда душа одного хорошего человека покинула этот мир. Двадцать три года эта книга жила где-то в пространстве моей души. А потом настал день, когда на белом листе начали появляться первые буквы, складываться в слова, предложения, строчки.

Эта книга о большой любви, о безграничном счастье, о потере и об огромной боли.

Часть 1.

Глава первая.

Это был самый счастливый год моей жизни. И самый страшный. Точнее, даже и не год, девять месяцев и шесть дней.

Я окончила университет и решила, что останусь жить в большом городе. Меня уже ждала работа. Любимая. О которой я и мечтала. Даже две.

Эта квартира, где все и произошло, нашлась быстро. Сразу. С первого просмотра.

Хозяин квартиры – старый еврей – по имени Яков Моисеевич открыл дверь и… Я влюбилась в эту квартиру.

Однокомнатная почти пустая квартира в центре города на четырнадцатом этаже. Просторная. Большого метража.

Сказать, что в комнате были красивые обои? Это ничего не сказать. Волшебные. Квартиру делал человек со вкусом. Из прихожей открывался вид сразу на комнату и кухню: комната была в прохладной гамме, а кухня в теплых розовых тонах.

А на полу – настоящий паркет. Паркет!!!

Огромная – и тоже пустая – кухня. Незастекленная лоджия вдоль всей квартиры с широкими перилами.

Такая же огромная ванная.

Телефон. На минуточку – это был двухтысячный год. По всему городу еще стояли телефонные будки.

В комнате обнаружился полированный шкаф для одежды и крошечная тумбочка, на которой этот телефон и стоял.

Честно, я не помню, были ли там стулья? Кажется, все-таки были. На чем-то же мы все-таки сидели: я и мои многочисленные в ту пору гости.

На кухне не было ничего, кроме электрической плиты. Яков Моисеевич сказал, что мойку установит.

В вентиляцию под потолком был воткнут искусственный цветок, на который я тогда не обратила внимания.

Я влюбилась во все: в обои, паркет, простор, безмебельную пустоту, лоджию и фантастический вид с высоты.

Осматривая квартиру я попутно узнала и немного о доме. Яков Моисеевич оказался архитектором, который спроектировал этот дом. Эта квартира досталась ему именно как архитектору. Дом изначально планировался в двенадцать этажей, но жизнь внесла какие-то коррективы. В итоге этажей стало четырнадцать.

Пожилой еврей несомненно увидел, как мне нравится эта квартира, но сдать ее отказался. Заглянул в мой паспорт, увидел отсутствие прописки и сказал: «Делайте прописку, а я подожду, мне ее сдавать не к спеху».

Интересно, как бы сложилась моя судьба, прими я просто этот отказ и пойди искать другую квартиру? Какую-нибудь крохотную хрущевку на первом этаже?

Но я уже влюбилась в эту. А хозяину я, видимо, показалась вполне благонадежным вариантом.

«Аннушка уже пролила масло». Увы.

Я сделала прописку. Квартира ждала меня месяц. Хозяин вручил мне ключи и назначил цену, как для вчерашней студентки. Смехотворную. За деньгами он явно не гнался в этой жизни.

Что у меня тогда было? Совсем немного одежды. Пара коробок с книгами и тетрадями. Это все, реально, просто поместилось в единственный шкаф и тумбочку. Даже беспорядок устраивать было не из чего.

Откуда-то я взяла матрас. Подушку родственники дали. Матрас я постелила у стены и спала весь этот год на полу.

Откуда-то еще взялась раскладушка, она стояла сложенной и периодически доставалась гостям.

Повезло мне не только с квартирой. С работами тоже.

Еще на пятом курсе я начала вести прием в консультативном центре при институте, а после получения диплома меня ждала вакансия преподавателя психологии.

Этим все не ограничилось. Не то в конце августа, не то в начале сентября я просто шла по улице и встретила однокурсницу.

– Я иду из политехнического, – сказала она, – там есть вакансия ассистента преподавателя психологии, я на нее не пойду. Хочешь – иди!

Так я нашла еще одну работу по душе. Я просто мечтала преподавать, работать со студентами, вести психологию, которой горела.

Меня взяли. С трудовой. На полставки. Академический час пять рублей, пара – десять. Очень мало даже по меркам двухтысячного года. Но это было круто! И то что мне надо.

А рядом со своим новым домом я увидела большое объвление – приглашали в Дом Офицеров в студию бального танца. И я пошла в двадцать пять лет исполнять свою мечту. Два занятия в неделю. Я считала дни между ними. Только чтобы снова окунуться в это счастье.

***

Большую часть своей жизни я страдала от одиночества. Я была одинока все пять лет в общежитии, несмотря на то, что четыре года из пяти прожила с соседями. Несмотря на то, что с кем-то я дружила.

Если мне было страшно одиноко в общежитии, где полно народа, то что будет, когда я начну жить одна? Я прогнозировала еще худшее одиночество. Прогноз не оправдался.

Не знаю почему. Вот не знаю, и все тут.

Что случилось? Что произошло? Сработали пять лет учебы на психолога? Пара лет психотерапии? Изменение жизни: из студентки во взрослость и самостоятельность?

Я вдруг стала очень притягательна для людей. Просто магнит. Мой дом был полон гостей, и я для всех находила время.

Ко мне приходили мои старые друзья. Новые друзья и подруги. Большие компании с бальных танцев. Мой личный по бальным танцам партнер. Мы репетировали наши танцы на паркете – места хватало. Студенты. Мужчины-поклонники, которые пытались за мной ухаживать.

Гости в моей квартире не переводились. У меня для всех хватало времени и чая.

Но у меня по-прежнему не было любимого мужчины.

Несмотря на то, что общения мне хватало, разного, интересного… Несмотря на несколько любимых работ… Несмотря на счастье танцевать – мечту, которая стала реальностью… Приступы депрессии все же накатывали.

В один из таких особо жестоких приступов я обкромсала себе волосы. Мои длинные прекрасные волосы, которые у меня были всегда.

Утром, поглядев на последствия, я пошла в ближайшую парикмахерскую и села в кресло к мастеру, которая в тот момент была свободна.

Парикмахерская называлась «Рай». Не больше и не меньше.

Так вот, я не помнила, когда у меня в жизни последний раз были короткие волосы. Они были длинные всегда. В детском саду. Когда я, как обычный ребенок, подхватила вшей, мама вывела их, не подстригая меня. В первый класс – с косами. И так до вчерашнего дня.

Мастер оказалась очень талантливая. Мне в том году вообще несказанно во всем везло. Стрижка получилась шедевральная. Мне было так красиво! Я была так красива с ней. Не осталось ни одной фотографии.

Забавный случай. Встретила в библиотеке свою бывшую соседку по комнате. Говорю: «Привет, Наташа!» А она озирается вокруг и не узнает. Потом как подпрыгнет – узнала. Говорит: «Ничего не понимаю, слышу твой голос, а тебя не вижу». Вот это эффект!

Вместе с волосами я тогда отстригла свою депрессию. Как рукой сняло.

Так – не знаю как – я освободилась от одиночества и депрессии.

И стала счастлива.

Но еще не настолько счастливой, насколько мне предстояло стать в ближайшее время.

***

Антона я впервые увидела в феврале. Пришла после зимних каникул в новую группу. На первой парте прямо передо мной сидели три парня. Как дружили втроем – так и сидели вместе.

Это не была любовь с первого взгляда. С моей стороны точно. «Дворовый мальчишка», – подумала я тогда.

А его как-то спросить не довелось. Когда он что-то впервые ко мне почувствовал?

Тогда он лишь презрительно отодвинул от себя учебник психологии. Если не сказать, щелчком отшвырнул.

Ну а я начала вести пару.

А Антон… Он оказался совсем не такой.

***

Как он впервые оказался у меня дома? Вернее, как они – три друга – оказались у меня дома?

Мне удалили зуб. Первый в моей жизни, если не считать молочных. У меня поднялась температура. Да и говорить целый день перед людьми было бы проблематично. Мне дали больничный на один день.

Три друга пошли на кафедру узнавать, куда делся их преподаватель? Уже не помню, что им дали: мой адрес или мой телефон. Все трое очутились у меня в гостях.

Угощать мне было особо нечем. Себе я сварила что-то странное из тертого картофеля – типа суп-пюре. Ничего другого есть не могла. Не давать же это гостям. Предложила чаю.

Вместо стола в тот год у меня был широкий подоконник. Возле него мы и пили чай. Никого не смущало.

С парнями мы как-то быстро подружились.

***

Как наше общение стало личным? Точно не помню.

Думаю, однажды после пары ты просто пошел меня провожать.

Я пыталась представить, чего тебе это стоило. Девятнадцатилетнему мальчишке, ростом мне чуть выше плеча, довольно тощему. Предложить мне проводить меня до дома.

Представления не имею, как ты в таких случаях отделывался от своих друзей. Ведь вы трое все время были вместе.

***

Втроем вы тоже часто приходили в гости.

Иду как-то пешком с работы, несу в руках пачку магазинных пельменей.

Интересно, как я собиралась съесть их одна? В тот год у меня не было холодильника. Закупала еды на раз.

За пару кварталов от дома вижу вашу неразлучную троицу в телефонной будке. Вы как раз мне звоните.

Идем ко мне. Пачка пельменей приходится как нельзя кстати. Вчетвером мы разделываемся с ней влет.

***

Весна в 2001-м году выдалась очень ранняя и очень теплая. Стоял май, а я ходила в юбочке и легком жакете.

Мы с тобой очень любили гулять. Долгие пешие прогулки.

В одну из таких прогулок забрели на кладбище в центре города. Зеленое, заросшее, как парк или лес.

В ту пору мне казалось, что я люблю бывать на кладбищах. Ты, как выяснилось, тоже.

Мы бродили между старых могил, читали надписи.

Я рассказывала, как в четырнадцать лет ездила в Таллинн. И там на одной из экскурсий посетила Таллиннское кладбище. Просто маленькие таблички в земле, по сути, в траве. Дорожки. И все это в лесу, среди деревьев.

Там не было гнетущего ощущения, не было венков, искусственных цветов.

Просто гуляешь по дорожкам в лесу и понимаешь, что здесь нашли свой покой люди. Понравилось мне тогда на этом кладбище.

Не лучшая идея, наверное, гулять по кладбищу с человеком, который склонен к суидицу. Но в тот момент почему-то об этом думалось меньше всего.

***

Вернулись на шумные улицы города. Решили пешком прогуляться в отдаленный район.

Ты рассказывал о том, как в детстве тебя потеряла мама. А когда нашла, уложила и била так, что носом у тебя пошла кровь.

В твоем голосе звучала обида.

– Как будто она уже смирилась с тем, что потеряла меня, что меня нет, а когда я нашелся, принялась бить за то, что я нашелся.

Я сочувствовала тебе.

Где-то по пути за нами увязался молодой щенок. Бежал какое-то время.

– Это твой щенок, – сказал ты.

Я протестовала. Ты полувсерьез настаивал.

– Я тут вижу только одного своего щенка!

Ты покраснел. Смутился. Но было видно, что тебе приятно.

***

Гуляли долго. Кто знает город-миллионник, представляет, сколько это – из центра дойти до отдаленного района, побродить там, снова вернуться в центр.

Стоял теплый, практически летний вечер. Стемнело.

Я захотела в туалет. Нашли по пути какую-то заросшую обочину. Отдала тебе свою сумочку подержать. Вылезаю, тянусь за сумочкой, готовая идти дальше.

– А вы думаете только о себе? – внезапно перешел на вы, что только подчеркнуло твой неподражаемый юмор.

Я осталась ждать на обочине.

***

Вернулись заполночь, слегка замерзшие. Все-таки майская ночь. Мне взбрело покачаться на качелях во дворе.

– Я замерз.

Пошли ко мне, впрочем, как и всегда.

Много раз потом я удивлялась, как мы с тобой столько шарахались по ночам, и к нам ни разу никто не пристал. Девушка и невысокий тощий мальчишка. Ты бы просто не смог защитить ни меня, ни себя в случае чего.

Видимо, мы были слишком счастливы. К настолько счастливым людям никто не пристает.

***

Типичное майское утро выходного дня. Пьем чай стоя на лоджии, кружки ставим прямо на широкий деревянный парапет. Смотрим с высоты на просыпающийся город. Болтаем ни о чем. У меня большая кружка. Всю жизнь обожаю большие кружки с чаем. С черным, крепким, крупнолистовым чаем.

У тебя тоже есть своя кружка. Снаружи нежно-сиренево-фиолетового цвета, а внутри цвета зеленых майских листочков.

Строго говоря, эту кружку подарила мне подруга на мое двадцатишестилетие. Но ты ее выбрал. И это навсегда стала твоя кружка.

Знаешь, она все еще у меня. Цела. Не разбилась. Я иногда пью из нее чай. И иногда предлагаю ее гостям. Твоей кружке скоро будет двадцать три года.

***

По-прежнему случаются дни, когда вы заходите на огонек все втроем. Три неразлучных закадычных друга. Мы едим, пьем, говорим. До глубокой ночи режемся в карты. Иногда вы приносите с собой пиво и джин-тоник «Браво» для меня. В ту пору это был мой напиток года.

Ближе к утру отправляю вас спать на кухню. Раскладушка и широкий расстегнутый спальник прямо на полу.

***

После одной такой ночевки идем все вместе с утра смотреть конкурс бальных танцев. Он довольно рано. Часов в десять утра. Суббота. Солнечно. Безлюдно.

Парни берут себе пива. Ты тоже.

Вижу, что пиво ты не хочешь. Несешь в руках почти полную бутылку. Через силу и больше для вида изредка делаешь глоток.

– Дай мне попробовать, – говорю.

Ты протягиваешь бутылку.

Молча бросаю эту полную бутылку на газон.

Ты делаешь вид, что возмущен.

Вижу облегчение в твоих глазах. Не нужно больше пить это пойло.

***

Конкурс какой-то невероятно долгий. Проходит в зале, где его можно смотреть только стоя. Я в тот период настолько влюблена в бальные танцы, что готова стоять и смотреть часами.

На каком-то часу парни сдаются и уходят домой. Ты остаешься.

Домой идем как обычно пешком. В любви к долгим пешим прогулкам мы с тобой идеально совпали. Голодные-преголодные.

Говорю что-то о том, что можно поджарить картошку или сделать рожки с сыром.

– А вы приглашаете меня на обед?

Снова твой еле-заметный юмор.

Мы разве еще не на ты? Переход случился как-то незаметно и естественно. С тобой все было естественно. Наверное, поэтому я и не помню, когда именно это произошло.

***

Что-то готовим и наконец едим.

В тот период жизни рацион у меня был небогатый. Жареная картошка, макароны с сыром, магазинные пельмени, да гречка с сосисками.

Я гречку не люблю. Слишком много ее ела в некоторые периоды.

Ты, напротив, гречку обожаешь.

Мама растила тебя одна. И в какой-то особенно трудный безденежно-беспродуктовый год, вам приходилось питаться одной гречкой с тушенкой.

Видимо, в этот период было что-то хорошее в вашей жизни с мамой, остались какие-то теплые воспоминания о нем. Поскольку, как я понимаю, ты не столько любишь гречку, как то, что ее вкус возвращает тебя в какие-то хорошие чувства.

***

Это субботний вечер. Тебе не в универ, мне не на работу.

Ты снова остаешься у меня ночевать.

Сидим, как обычно, я у одной стены на своем матрасе, ты у противоположной. Разговариваем. Нам всегда есть о чем поговорить. Сидим так, пока не стемнеет. И в темноте тоже продолжаем беседу.

***

Однажды за таким вот разговором ты ложишься на пол, а потом засыпаешь. Прямо на полу.

Бужу и отправляю на твою законную раскладушку на кухню.

– Почему? Почему нельзя было оставить меня спать на полу рядом с тобой?

Ты обижен страшно.

– Ты гремел костями по полу.

Не уверена, что это истинная причина. Люблю ли я уединение и свое личное пространство? Да. Чутко ли я сплю? Тоже да. И все-таки… Сколько раз в этой квартире оставались ночевать компании с бальных танцев, прямо на полу, вповалку, в комнате.

Дело не в этом.

В чем-то неуловимом.

В потребности держать некоторую дистанцию?

В потребности сближаться медленно? Но мы и так сближались медленно. Точнее, не медленно и не быстро, естественно.

***

– Мне с тобой легко молчится.

– Мне тоже.

Какая разница, кто из нас что в этом диалоге сказал.

Глава вторая.

Поговорить нам тоже всегда было о чем. Темы находились сами собой. Естественно и легко.

Когда встречаешь своего человека, жизненно важно становится рассказать ему всю свою жизнь, что была до него и без него. А иначе, как же он узнает тебя всего целиком?

С равным интересом мы говорили о чем-то серьезном и о каких-то пустяковых вещах.

***

Однажды ты рассказал мне о своем лучшем друге, которого очень любил. Друг был старше на год. Уехал учиться в другой город.

Ты считал дни до его приезда на каникулы. Буквально, вычеркивал их на календаре.

А когда он приехал, ты его не узнал.

– Знаешь, он отрастил длинные волосы, привез много новых жаргонных словечек, что-то рассказывал мне о том, как он живет.

Но что-то неуловимо изменилось, и ваша дружба закончилась. В его новой студенческой жизни для тебя не осталось места.

В этом мы с тобой очень похожи – если привязываемся к людям, то очень крепко.

***

Я тоже рассказываю тебе о себе.

О том, как в девятнадцать лет приняла два важных в своей жизни решения.

Первое – сменить профессию. С инженера на психолога.

Я уже училась на вечернем в политехе с своем маленьком городе. Но душа моя отчего-то рвалась в большой город на дневное – пожить настоящей студенческой жизнью.

Летом после первого курса я проездом оказалась в большом городе. Банально захотелось в туалет, и я просто зашла в университет, мимо которого проходила.

Это было в те времена, когда на входе не сидела охрана, не стояли вертушки или металлоискатели. Можно было просто зайти.

Зашла и увидела на стене информацию о факультете психологии.

К Новому году созрело решение.

Рассказываю о том, как обложилась учебниками и заново штудировала школьную программу. Готовилась к вступительным.

– Знаешь, в тот период мне понадобилось много силы воли. Я распределила весь объем по дням. Первое, что я делала с утра – учила. А потом награждала себя очередными сериями «Санта-Барбары».

Рассказываю о том, как параллельно продолжала учиться в политехе. На всякий случай, вдруг не поступлю. О том, как сдала сессию на одни пятерки.

– Интересно, какой бы из меня вышел инженер?

О том, как меня в этом решении поддержала мама. Просто приняла его. Ни слова не услышала я тогда о том, что надо доучиться. Что все-таки два курса уже закончено. Что жаль терять эти годы. Удивительно, но это так.

Надо сказать, что со сменой профессии удачно получилось. Я нашла любимое дело своей жизни.

Второе решение – закончить отношения с человеком, к которому была привязана, но не любила. Для меня это что-то про честность в отношениях. А главное – про честность по отношению к самой себе.

Гораздо позже я узнаю, что ты сделал из этого рассказа неверные выводы. К сожалению.

А ведь именно эти два моих решения привели к тому, что мы с тобой встретились.

***

Однажды речь как-то зашла об объемах женских и мужских бедер. Пути наших бесед неисповедимы.

Убеждаю тебя, что в сантиметрах мужские бедра часто шире женских. Просто визуально выглядит наоборот.

Удивляешься и мне не веришь.

Вспоминаю историю из какого-то похода, когда промокла насквозь, и мне дали чьи-то запасные мужские штаны. Я не просто влезла в них, они на мне болтались.

Вижу, что все равно не убедила.

Берем сантиметр. Мы оба юные и худые.

Цифры оказываются сопоставимыми. Удивляешься вновь. Но против цифр не попрешь.

***

Обнаруживаешь у меня в ванной кусок пемзы. Отчего-то она тебя страшно веселит.

Смотрю с недоумением.

– Это же пятки чесать? У моей мамы есть такая же, – говоришь ты, продолжая смеяться.

Объяснять тебе в этот момент, что пемзой мы, женщины, вовсе не чешем пятки, а убираем грубую кожу, абсолютно бесполезно.

Ты веселишься. Твоя концепция использования этого куска нравится тебе гораздо больше приземленной реальности.

***

Смущала ли меня наша разница в возрасте? Шесть лет и почти пять месяцев.

Если честно, то нет. Я ее практически не замечала.

Лишь иногда на меня накатывали приступы неуверенности в себе.

Смотрю на обложку какого-то журнала. На ней лицо красивой молодой женщины крупным планом. Видны еле заметные морщинки под глазами.

– Она красивая? – спрашиваю я.

– Да.

– А морщины под глазами? – не унимаюсь я.

– Их почти не видно.

– У меня тоже морщины под глазами.

Бред, конечно. В твоей любви невозможно было сомневаться. Но иногда я ухитрялась.

***

Иногда я ухитрялась даже ревновать. Мимолетно и не всерьез, но все же.

Случалось, мы проводили время впятером: ваша неразлучная троица друзей, я и моя подруга Лана.

Как-то шли по набережной, и у тебя с Ланой завязался какой-то увлеченный диалог.

Вот к танцам с ней дважды в неделю я тебя не ревновала, а тут что-то перемкнуло.

***

Как мало мы успели за эти четыре месяца. И как много.

Запомнился наш единственный совместный поход в кино. Впятером. Ты, Глеб, Валек, я и Лана.

Только вышел на экраны фильм «Молчание ягнят» про Ганнибала Лектора. Сеанс был дневной, и мы сидели в центре практически пустого зала.

Фильм понравился.

***

Весна – мое самое любимое время года. Мы гуляли, гуляли и гуляли. Впятером. Вчетвером: я, ты, Глеб, Валек. Вдвоем. Это было очень романтично.

Хотя где-то параллельно шла и другая вечерне-ночная жизнь большого города.

Как-то вчетвером мы сидели на лавочке под цветущими сиренями в самом центре города.

Мимо шел какой-то мужик и вдруг решил отозвать Валька в сторону. Парни взгрелись. Было видно, что готовы, если что, броситься другу на помощь.

Но ничего. Они просто о чем-то поговорили, и Валек вернулся к нашей скамейке.

Оказалось, мужик спрашивал, где в нашем городе можно найти проститутку.

Вот, честно, уточнять не стала, смог ли девятнадцатилетний студент ему чем-то в этом помочь.

***

Ты приходишь ближе к вечеру. Я уже дома. Пришла с работы.

– У вас дома лифт не работает. Я пешком шел к тебе на четырнадцатый этаж.

– Да ладно! Быть того не может! – в моем голосе сарказм.

Я сама только что взобралась к себе домой пешком. Но это еще не все.

– Знаешь, сегодня на физтехе тоже лифт не работал, а у меня пары на десятом этаже, представляешь? – говорю я.

А еще говорят, что «снаряд дважды в одну воронку не попадает». Я весь день ходила по лесенкам пешком: и дома, и на работе.

– Гулять пойдем? – спрашиваешь ты.

– Конечно, пойдем!

Кого вообще в юности затрудняет подняться на четырнадцатый этаж пару-тройку раз?

Бывает, что какой-то день своей жизни ты запоминаешь просто потому, что в этот день сломалось два лифта сразу.

***

Мы сидим как обычно на полу. Ты рассказываешь, как в старших классах у тебя сложились особенные отношения с одной учительницей. Важные для тебя. Не так много в твоей жизни было людей, которым было до тебя дело.

Случилось так, что ты соврал. Притворился, что у тебя болит живот, и она отпустила тебя с уроков.

Как об этом узнала твоя мама?

Сказала, что пойдет в школу и все расскажет учительнице.

Это был единственный случай, когда ты ей сильно нагрубил. Матом.

Она простила. Мамы они такие. Всегда нас прощают.

***

Твоя мама.

Не помню, чтобы ты рассказывал о каких-то еще родных. Почему ни слова о твоих бабушке и дедушке, хотя бы по маминой линии? Где они, и что с ними?

Никаких упоминаний о дядях и тетях. О двоюродных братьях и сестрах.

– У меня нет отца, – с болью говоришь ты, – я его никогда не видел, я его не помню.

Про отца лишь краткое объяснение мамы о том, что, вроде, и собирались вместе жить, да что-то не получилось.

А у мамы была привычка. Если она легла спать, то больше не отзывалась. Даже если тебе было очень нужно с ней поговорить.

***

Твоя мама.

Она, судя по всему, очень одинока.

Ты рассказываешь, что много лет она ярко красилась. Видимо, надеялась, встретить мужчину.

А потом перестала. Как отрезало. Должно быть, потеряла надежду.

***

Твоя мама. Похоже, что у нее в жизни, кроме тебя, никого нет.

Глава третья.

Когда я по-настоящему тебя разглядела? Разглядела твое лицо?

Лицо, на которое я могла бы смотреть вечно. Смотреть и любоваться.

– У тебя зеленые глаза.

– Серые, – ты протестуешь.

– Зеленые, я это точно вижу.

Безупречная линия скул, нос с горбинкой.

Ровные белоснежные зубы. И какая-то невероятная улыбка.

– Я хотела бы нарисовать твой портрет, – в тот момент я совершенно искренна.

Это обещание так и осталось невыполненным. Одна из немногих вещей, о которых мне жаль.

***

Иногда во мне включается непрошеный «улучшатель внешности». Твоей внешности.

Я говорю, что серый цвет ветровки гасит зелень твоих глаз.

– Мне нравится серый цвет! – говоришь ты.

На голове у тебя две небольшие родинки. Когда ты слишком коротко стрижешься, они становятся видны.

Говорю тебе, что стоило бы оставлять длину волос побольше, чтобы их скрыть.

– Мне нравятся мои родинки!

Чуть погодя.

– Мне нравится моя внешность!

– Мне нравится мой рост!

– Мне все во мне нравится!

Ты защищаешься. Веришь ли ты сам в то, что говоришь? Верю ли я тебе в этот момент?

Справедливости ради – про рост я ничего не говорила. Ни словечка.

Бывают дни, когда ты делишься желанием пойти в «качалку». И я в очередной раз ловлю твое желание быть более мужественным.

***

Сама я в тот год выгляжу очень красивой. Чувствую себя очень красивой.

А вот одежды у меня не так много. Можно сказать, что ее практически нет.

Пара-тройка сшитых своими руками юбок, самосшитые жакеты.

Чаще всего той весной я хожу в бордовой юбке-трапеции чуть выше колена и в очень женственном зеленом жакете.

Есть еще очень короткая юбка молочного цвета с запахом. Для работы она не годится. Для бальных танцев – в самый раз!

Тебе я нравлюсь в любой одежде. Я тебе в принципе нравлюсь.

Чего не скажешь о моей начальнице на одной из работ. Как-то раз совершенно по-хамски она выговаривает мне за то, что я всегда хожу в одном и том же.

Жалуюсь тебе. Ты сочувствуешь и поддерживаешь. Ты всегда на моей стороне.

Я совершенно не логична. Кто, как не я, совсем недавно нападал на цвет твоей ветровки? Но меня ты, естественно, прощаешь.

Выпад начальницы к лучшему. Еще один кирпичик, из которых строится моя уверенность в том, что наступит в моей жизни день, когда у меня не будет ни начальниц, ни начальников. И некому будет комментировать мой внешний вид, мою одежду. Некому будет говорить мне во сколько приходить на работу и когда с нее уходить. Некому будет говорить, что и как мне делать. Некому будет решать, когда у меня выходные или отпуск.

Точнее, один такой человек все же будет – это я сама!

***

К теме одежды. Красивую одежду я, конечно же, люблю.

Как-то в магазине я вижу топ. Примеряю. Он чертовски мне идет. С большим квадратным вырезом, из полупрозрачной ткани, оттенков майских зеленых тополиных листочков. Стоит он семьсот рублей.

Чтоб было понятно, я жила в тот год примерно на две тысячи в месяц. Из них половина шла на оплату съемной квартиры.

Я его покупаю.

Приношу домой и жду вечера, чтобы показать обновку тебе.

Ты приходишь. Надеваю топ. Слегка красуюсь.

Вижу по твоим глазам, что правильно все сделала.

Мы идем гулять – такую вещь сразу надо обновить.

Ношу его потом практически не снимая.

***

Моя мама.

Она водила меня в детские магазины и уже в детсадовском возрасте разрешала мне выбирать.

Быть может, эта свобода и сформировала мой хороший вкус, способность видеть, что идет, что не идет.

До сих пор помню многие свои детские вещи. Любимые вещи.

***

Моя мама.

Которая позднее впала в депрессию и перестала покупать мне новую одежду.

Она про это просто забыла? Ей было не до этого? Не хотела видеть, что я взрослею?

– У меня было два варианта. Я шла в кружок в школьной форме и делала вид, что просто не успела сходить домой и переодеться. Или спускала на бедра детскую шерстяную коричневую плиссированную юбку, из которой я давно выросла, и закрывала ее сверху длинной кофтой.

– Может быть, моя привычка иметь мало одежды родом оттуда?

Ты все понимаешь. У нас обоих сейчас не так много денег и не так много одежды. И похожее небогатое детство.

***

Моя мама.

В юности она шила. Любовь к шитью как-то передалась и мне.

Когда проснулся мой интерес к шитью, мама раз за разом покупала мне ткань.

Довольно часто я просто ее портила, и недошитая неудачная вещь отправлялась куда-то в шкаф.

Порой у меня выходили прекрасные вещи, и к тринадцати-четырнадцати годам я снова все чаще и чаще выглядела красиво.

Я благодарна маме за это право портить ткань и так учиться ошибаться и творить.

***

Внешний мир тоже никто не отменял. Конец 80-х, начало 90-х – в стране дефицит всего, в том числе, и одежды. Бедность. Если не сказать – нищета.

На первом курсе я ходила в чьем-то старом черном зимнем пальто. Старушечьем. Неопределенного фасона. У пальто был вырван воротник. Рванину я маскировала песцовым воротником, купленным на рынке.

Когда я рассказываю об этом тебе, это вызывает у нас обоих дикий смех и слезы одновременно.

***

Ты почти по-детски удивляешься, что твоим друзьям нравятся совсем не такие девушки как тебе.

– Представляешь, Глеб влюбился, говорит мне: «Она такая красивая», а я потом ее увидел – ничего особенного.

Ну что тут скажешь? Красота в глазах смотрящего.

***

Мы часто встречаемся на территории универа. Моя пара в твоей группе часто стоит последней? Или ты просто приходишь туда, где я заканчиваю свою работу.

Идешь меня провожать до дома.

– Я сегодня уезжаю в командировку. Поезд поздно вечером.

– Я хочу тебя проводить.

Соглашаюсь. Приходим домой. Ужинаем. Быстро собираюсь. В те времена я умела кататься налегке.

– Я не могу оставить тебе ключи от квартиры, – говорю я, – она съемная.

– Я понимаю.

Мы оба знаем, что твой последний автобус в район у черта на куличках уходит в десять вечера.

Сумка совсем легкая, и мы идем на вокзал пешком. На темном перроне ты садишь меня в вагон. Окна купе выходят на другую сторону.

Ты перелезаешь под вагоном. И потом до самого отправления просто стоишь у окна и смотришь на меня. А я смотрю на тебя.

Потом ты расскажешь мне, что ночевал в моем подъезде, на моем четырнадцатом этаже, полусидя-полулежа на дурацкой батарее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.