Екатерина Шашкова
Основы человечности для чайников

© Е. Шашкова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1. Дом без окон и дверей

Знаете это дурацкое состояние, когда промозглая осень (холодно, брр), ты сидишь на бетонном парапете набережной (холодном), пялишься на воду (холодную), пьешь приторно-сладкую газировку (тоже, конечно, холодную) и изо всех сил надеешься, что река сейчас выйдет из берегов, окатит всех волной (холодной, естественно) – и каким-то чудом смоет все проблемы?

Выяснится вдруг, что никто не завалил контрольную, не ругался с училкой, не дрался с Серегой Бурановым и не толкал его так, что этот дебил приложился головой прямо о чугунную лавочку.

Не умер, к счастью. Если бы умер – фиг бы тебе дали спокойно посидеть на набережной. Но сотрясение отхватил, и кровью все вокруг залило основательно так – и лавочку, и одежду, и даже асфальт местами. И сразу вопли, крики, скорая, бабушку к директору… «Ну все, Фролова, это была последняя капля!»

Уже восьмая «последняя капля» с начала года. Но теперь, видимо, самая-самая последняя.

А этот придурок еще и телефон умудрился разбить. Серега. Когда падал.

Дорогой. Новый.

Все Ксюхины вещи стоили меньше, чем этот телефон. Даже вместе с самой Ксюхой. Особенно с Ксюхой. Потому что ее стоимость – вообще величина отрицательная. Никакой пользы, одни убытки.

И еще…

До бабушки, наверное, уже дозвонились. И до Серегиных предков тоже. И теперь они ругаются друг с другом. То есть маман Серегина ругается, она у него голосистая, как пароходная труба. А бабушка смотрит жалобно и уверяет, что обязательно все уладит и деньги за телефон вернет. А директриса снова про свою «последнюю каплю».

И так по кругу, пока все не охрипнут окончательно. Ну или пока не придут к решению, которое всех устроит. Но охрипнут наверняка быстрее.

Хотя к решению рано или поздно тоже придут, и вряд ли это решение Ксюху обрадует.

Возвращаться домой и выслушивать вердикт не хотелось. Ксюха глотнула еще газировки, посмотрела на зеленую (последнюю!) каплю, стекающую по горлышку бутылки. Язык, наверное, такой же зеленый стал. Как у змеюки, с-с-с…

Вот вылезла бы из воды огромная змеюка или сразу Ктулху какой-нибудь, и разнесли бы они весь район вместе со школой. Все бы сразу забыли и о Буранове, и о телефоне, и о контрольной.

– Ктулху фхтагн, – старательно прогудела Ксюха в недра бутылки.

– Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех… эээ… вгах’нагл фхтагн, – так же старательно выговорил за спиной мужской голос.

– А… – ответила Ксюха.

Сложно придумать что-то более осмысленное, когда ты сидишь, предаешься страданиям, а тебе вдруг в ухо Лавкрафта цитируют. Ну ладно, не в ухо, а в затылок. Но от этого ни капельки не легче!

– А?! И это все, что ты можешь сказать? Да я две недели учился эту галиматью выговаривать! – недовольно пробурчали за спиной.

– Зачем?

– Да просто по приколу. Чтобы все удивлялись.

– И что, было бы лучше, если бы я от культурного экстаза в речку грохнулась?

Ксюха все-таки обернулась.

Рядом с ней стоял… Мужик? Парень? Она не слишком хорошо умела определять возраст на глаз, но человек был явно старше нее и младше школьного историка Тимура Игоревича. То есть примерно от пятнадцати до тридцати. Дурацкий такой возраст, когда совершенно непонятно, как к этому человеку обращаться и относиться.

Одежда тоже ясности не добавляла: косуха нараспашку, под ней свитер какой-то линялый с затяжками, джинсы дырявые, кеды. В общем, примерно как сама Ксюха, только парень.

Видимо, все-таки парень, на мужика не тянет.

– Нет, в речку грохаться не надо, там мокро и холодно, – сказал он. – Давай опустим всякие церемонии и перейдем сразу к делу. Я так понял, тебе помощь нужна.

Тут любая нормальная девчонка, конечно, должна была гордо заявить, что не принимает помощь от незнакомцев, и сбежать. Мало ли что! Ксюха даже подумала об этом немножко. Совсем немножко, пару секунд. А потом решила: парень, Ктулху, нашествие инопланетян – какая разница-то? Да и что может случиться на людной набережной посреди дня? Тем более помощь ей действительно не помешала бы.

Только откуда этот странный тип знает о ее проблемах? И что потребует в уплату за их решение?!

– В чем подвох? – напрямик спросила Ксюха. – Вы вообще кто?

– Добрый фей.

– С топором?

– Со штопором. – Штопор был немедленно вытащен из кармана и предъявлен.

Очень, очень странный тип!

– А серьезно? С чего вам мне помогать? И какую помощь вы имеете в виду? И что я должна сделать в ответ? И как вас, кстати, зовут?

– Людвиг, – ответил парень на последний вопрос. – Честно! Только не смейся, а то помогать не буду.

– Паспорт покажите, – потребовала Ксюха и не засмеялась, хотя очень хотелось.

– А у меня его нет. То есть с собой нет. – Людвиг взъерошил и без того растрепанные русые волосы. – Слушай, ну хватит на меня смотреть как на врага народа. Давай поговорим как нормальные люди, посидим в тепле где-нибудь. Охота тебе тут торчать?

Ага, вот сейчас ее затащат в машину и увезут в глухой лес. И вырежут почку. Прямо в лесу. Штопором.

– Мне и здесь неплохо.

– Зато мне плохо! Я замерз!

– А нечего в такую холодрыгу в кедах ходить! – буркнула Ксюха.

Всерьез бояться Людвига почему-то никак не получалось. Как вообще можно в двадцать первом веке Людвигов бояться? Он бы еще Вольфгангом представился!

– И у меня нога болит, стоять тяжело, – угрюмо продолжил Людвиг.

На правую ногу он действительно старался не наступать. Поджимал ее, как собака – раненую лапу, разве что не поскуливал при этом.

Но вместо жалости и сочувствия Ксюха испытала любопытство: как он умудрился совершенно беззвучно подкрасться к ней со спины с такой ногой? Да даже если бы и со здоровой: вся набережная засыпана опавшими листьями, которые шуршат от любого движения. А в тот момент ничего не шуршало, это Ксюха помнила совершенно точно.

Значит, либо он врет про ногу, либо…

Второе «либо» никак не придумывалось. Не по воздуху же он к ней подлетел, в самом деле!

Ксюха поудобнее перехватила бутылку из-под «Тархуна». Стеклянную.

Нет, она не собиралась бить ею Людвига. Пока что не собиралась. Просто с бутылкой было как-то спокойнее, надежнее.

Потом Ксюха проверила сумку, убедилась, что она застегнута и перекинута через плечо. То есть не грохнется в воду от неосторожного движения и не растеряет по пути тетрадки с ручками.

Людвиг смотрел на все это спокойно и будто бы даже с улыбкой. Смешно ему, ага. Его небось не пичкали с детства лекциями о том, что никуда нельзя ходить с незнакомцами. И не драли за волосы после того, как буквально на пять минуточек заглянул в соседний двор кошку погладить.

– Куда мы пойдем? – осторожно поинтересовалась Ксюха.

– Ко мне домой.

– Нет! – ответила, кажется, раньше, чем он успел договорить.

Спрыгнула с парапета на тротуар и сделала пару шагов в сторону.

Наверное, если бы Людвиг попробовал ее задержать – преградил дорогу, схватил за руку или хотя бы подозрительно дернулся, Ксюха не выдержала бы и припустилась бегом подальше отсюда. Или, может, заорала бы. Или и то и другое одновременно. Но Людвиг стоял – и она тоже остановилась, уставилась на него настороженно.

Он все еще не выглядел опасным.

Впрочем, говорят, маньяки вообще редко выглядят опасными. Нормальными они выглядят, обычными, как все люди.

Но нормальным и обычным Людвиг тоже не выглядел. У него были странное имя, дурацкая стрижка (возможно, стрижкой это было полгода назад, а сейчас представляло собой неравномерно отросшее нечто) и тонкие обкусанные губы. И еще у него, похоже, и вправду болела нога. Он снова поджал ее, оперся о парапет, украдкой перевел дух.

– Можно в кафешку зайти, – сжалилась Ксюха.

В конце концов, ей помощь предлагают. Жизненно необходимую. Хоть и каким-то очень странным образом.

– Да у меня с деньгами не очень… В том смысле, что они вообще-то есть, но не здесь.

– В торговом центре недавно фудкорт открыли, там можно и просто так посидеть, не выгонят.

А еще там уйма народу и несколько выходов, один из которых возле туалета. Если что-то пойдет не так, можно отойти помыть руки и быстренько слинять.

– Далеко?

Он что, еще и не местный? Или придуривается?

– Не очень, минут пятнадцать пешком.

Людвиг задумчиво покусал губу. Затем, решившись, кивнул.

– Ладно, прогуляемся. Только… не против, если я тебя под руку возьму? А то из меня сегодня пешеход так себе.

Теперь задумалась Ксюха. Ненадолго.

– Если что – я буду орать и вырываться, – честно предупредила она, но руку все же подала.

Людвиг ухватился за нее, сжал чуть повыше локтя. Сказал вполголоса, словно самому себе:

– Не успеешь. – И щелкнул пальцами.

– А-а… – начала Ксюха.

И не закончила.

Потому что людная дневная набережная внезапно растворилась. Выключилась, как картинка в телевизоре. Исчезли влажный осенний воздух и шуршащие листья, деревья и река, асфальт и даже просто ощущение земли под ногами.

Не было яркой вспышки, темноты, света в конце тоннеля. Было просто странное ничто: без запахов, звуков, цвета.

Ксюха наверняка упала бы от неожиданности, но чужие пальцы все еще крепко держали ее за плечо. Недолго, пару секунд. Потом отпустили.

– …а-а, – закончила Ксюха.

То, что задумывалось как крик, в итоге оказалось чем-то средним между жалобным стоном и восхищенным вздохом. Причем ближе ко второму.

Потому что, когда Людвиг разжал руку, когда под ногами снова появилась опора, а перед глазами картинка, Ксюха обнаружила, что находится не на знакомой набережной, а в каком-то совсем-совсем другом месте.

* * *

Комната, в которой она оказалась, была квадратной. Или даже кубической: ровненькая такая, правильная – и почти пустая.

По центру одной из стен находился здоровенный камин, перед ним – ворох шкур, в углу – одинокое кресло. И все, больше никакой мебели и никакого декора. Будто кто-то решил создать в «Симсах» охотничий домик, но фантазии хватило только на деревянные стенные панели, а денег – на две двери и камин. На окна и люстру уже не хватило.

– Вот так-то лучше! – Людвиг с блаженным стоном повалился на шкуры и вытянул ноги к огню.

Ксюха осторожно поставила на пол бутылку из-под «Тархуна», мысленно досчитала до пяти – и с воплем ломанулась в ближайшую дверь.

Позднее она не раз пыталась понять, почему повела себя именно так, но всегда выходила ерунда какая-то.

То есть сначала все шло хорошо. Она, конечно, испугалась, удивилась и испытала еще целый ворох эмоций, но они были вполне понятными, человеческими. Любой испугался бы и удивился, оказавшись неизвестно где, непонятно как и в компании какого-то странного типа.

Ксюха поморгала, привыкая к смене освещения (на улице было пасмурно, но в комнате без окон – гораздо темнее), потопталась на месте, ущипнула себя (дурацкая попытка убедиться, что это не сон), глубоко вдохнула и пообещала себе сначала медленно досчитать до десяти, а уже потом задавать глупые вопросы.

Досчитать получилось только до пяти, а потом вдруг показалось, что в темноте раздался вздох. И тени какие-то странные по стене поползли. И пламя в камине вдруг взметнулось вверх и выбросило сноп искр, будто живое.

Просто показалось, ничего такого.

Но в следующее мгновение Ксюха обнаружила, что вопит и ломится в дверь.

– На себя, – подсказал Людвиг.

Дверь наконец-то поддалась, и Ксюха оказалась в ванной. Совершенно обычной, совмещенной с туалетом, как в хрущевке.

Висящее над раковиной зеркало отразило бледное испуганное лицо в обрамлении разноцветных волос – и вдруг пошло волнами. В глубинах стекла мелькнула оскаленная рожа с красными глазами, потом какие-то темные руки, больше похожие на когтистые лапы.

Это выглядело как в кино. Как в плохом кино: так же ненатурально, только мрачной музыки не хватало.

Какой-то частью мозга Ксюха прекрасно понимала, что ее просто хотят напугать. Понимала, что надо взять себя в руки, выпрямиться, рассмеяться и показать всем, что она видит глупые уловки насквозь. Но почему-то не получалось.

Точнее, почти получилось.

– Людвиг, прекрати этот цирк, – проговорила Ксюха, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Тебе нужна я сама, а не мой труп!

Зеркало разочарованно вздохнуло, моргнуло и убрало лапы, морду и прочие искажения реальности. Два настенных светильника, до этого притворявшиеся выключенными, разом вспыхнули и осветили кафель веселенькой бирюзовой расцветки, мохнатый коврик на полу и махровое полотенце, небрежно перекинутое через бортик ванны. Обстановка здесь была гораздо уютнее, чем в комнате, и даже отсутствие окон не так резало глаза, потому что кто вообще в таких местах окна делает?

Ксюха несколько секунд постояла на месте, убеждаясь, что кошмар закончился.

А потом дверь за ее спиной вдруг с грохотом захлопнулась, свет погас, зазвенело разбитое стекло, а по щеке скользнуло что-то холодное и склизкое.

«Я не боюсь!» – напомнила себе Ксюха, но все равно взвизгнула от неожиданности, шарахнулась в сторону, врезалась бедром в бортик ванны и едва не перевалилась через него внутрь.

Рот ей немедленно зажала призрачная рука. Вторая вцепилась в шею, сдавила – и едва зародившийся в груди крик оборвался на вдохе.

* * *

Говорят, дети помнят себя примерно с трех лет.

Ксюха помнила, кажется, с рождения, но урывками.

Вот первый класс, куда всех приводят родители, а ее – бабушка. В руках колючий и вонючий букет, новые туфли натирают, волосы заплетены так туго, что болит голова. Первоклашкам устраивают экскурсию по школе, рассказывают, что здесь есть даже – вау! – свой собственный бассейн. Ксюха стоит в толпе далеко от воды, но все равно слышит ее зов, плеск, журчащие переливы, видит отблески света на кафельных стенах. А потом роняет букет и в слезах выбегает из помещения.

Вот море. Потому что бабушка решила, что нелюдимой четырехлетней внучке нужно море – и там она обязательно станет, как все нормальные ребята, общительной и социализированной, будет играть в мячик, бегать наперегонки и плавать. Но Ксюха не хочет плавать. Она смотрит, как волны наползают на берег, как нежатся на мелководье прозрачные медузы, как с визгом бегут в воду дети и взрослые… и тоже бежит, но в другую сторону, да так быстро, что бабушка едва успевает перехватить, а потом что-то говорит, объясняет, доказывает. Ксюха не слышит, Ксюха ревет.

А вот самое первое воспоминание. То, чего Ксюха никак не должна помнить.

Ей год или что-то около того. В таком возрасте обычная домашняя ванна кажется огромной – как бассейн, как море. И чужие руки кажутся огромными, особенно когда сдавливают шею. Когда зажимают рот, чтобы не орала. Когда накрывают лицо и направляют его вниз, под воду, на самое дно.

Ксюхе пятнадцать. Она врезается бедром в бортик ванны, теряет равновесие и падает в воду.

Плеск, журчащие переливы, отблески света на кафельных стенах.

* * *

– Еще раз такое устроишь – я тебя спалю! – прорычал Людвиг куда-то в сторону. И совсем другим тоном почти заботливо спросил: – Эй, ты как?

Ксюхе было никак.

Ее трясло, зубы лязгали друг о друга, и она всерьез подозревала, что при попытке сказать хоть слово откусит себе язык. Из глаз текли слезы, заливались в уши, из-за этого все звуки казались приглушенными.

– Ну тихо, тихо. Все хорошо, ничего страшного не случилось. Не ушиблась? Он больше не будет, я обещаю.

– Кто? – с трудом выдавила Ксюха.

– Дом. Ну, в некотором роде. Это место.

От объяснений понятнее не стало.

Людвиг, кажется, заметил ее недоумение, поэтому поспешно добавил:

– Пойдем. Это проще показать. Встать сможешь?

Ксюха неуверенно кивнула и только тогда поняла, что сидит на полу.

На полу! Не в ванне, а рядом с ней! И никакой воды вокруг нет, только большое полотенце, которое смягчило удар, когда Ксюха приложилась бедром о бортик.

Она осторожно покосилась на зеркало – оно вело себя смирно и страшные рожи больше не показывало. И лампочки не мигали.

«Просто кошмар, – сказала себе Ксюха. – Просто дурацкий кошмар».

Людвиг помог ей подняться на ноги – бережно, будто действительно беспокоился. Будто бы и не он совсем недавно ехидно комментировал ее попытки открыть дверь.

– Ты знал, – буркнула Ксюха, решительно вытирая слезы.

– О чем?

– О том, что это произойдет. Ты даже не удивился, когда я выбежала из комнаты.

– Не удивился. Но я этого не планировал, честное слово. Знал, что ты испугаешься, оказавшись здесь… любой испугался бы. И думал, что этого будет достаточно.

– Достаточно для чего? – Говорить получалось все легче.

Истерика уже не пыталась прорваться наружу всхлипами и воплями. Не исчезла, конечно, – привычно затаилась внутри, дожидаясь, пока ее снова разбудит плеск воды.

– Для того, чтобы подкормить Дом.

Людвиг распахнул дверь – и Ксюха зажмурилась от яркого света.

Комната изменилась. Не преобразилась до неузнаваемости, не стала больше и даже не отрастила окна, но теперь с потолка свисала здоровенная люстра в форме тележного колеса, единственное кресло в углу обзавелось братом-близнецом, а между ними возник низкий деревянный столик. А еще в стене появилась третья дверь – почему-то разноцветная, а не однотонно-деревянная, как предыдущие.

И разноцветие это подозрительно напоминало радужные прядки в волосах Ксюхи: зеленого побольше, сиреневого поменьше, желтого совсем нет, а красный был когда-то красивый, но быстро смылся и стал невнятно-бурым.

– Кажется, ты ему понравилась, – прокомментировал Людвиг.

– А что за дверью? – Вопросов было множество, но этот почему-то казался самым важным (разумеется, после «Что здесь происходит?» и «Выберусь ли я отсюда живой?»).

– Понятия не имею. Давай вместе посмотрим.

Дверь открывалась внутрь легко и беззвучно. Ксюха мысленно приготовилась к чему угодно, даже к очередной порции кошмаров, но вместо этого ее ждала спальня. Самая обычная, небольшая, но уютная: кровать, письменный стол, платяной шкаф, ковролин на полу, светлые шторы на окнах.

Именно к шторам Ксюха подбежала в первую очередь, раздвинула их в стороны – и уткнулась взглядом в стену.

Дом остался верен себе и окнами обзаводиться не пожелал. Но шторы слегка светились и в задернутом виде создавали ощущение, что сквозь них пробиваются солнечные лучи.

– Что снаружи? Где мы вообще находимся? – задала Ксюха еще один важный вопрос из бесконечной вереницы.

Людвиг промолчал. Подошел к стене, погладил ее ладонью и прошептал куда-то в воздух:

– Сделай мне тоже так. Со шторами. Можешь же.

– Это же и так тебе, – не поняла Ксюха.

– Нет, это твоя комната. Ты можешь ей не пользоваться, но, если ее займу я, это будет неправильно. Дом не одобрит. Он же для тебя делал.

– Предварительно запугав до полусмерти?

– Он не виноват. Он так питается.

Из подкроватной темноты раздалось согласное урчание.

– И только попробуй сказать, что не наелся! – фыркнула Ксюха, надеясь, что неведомое существо слышит ее и понимает. – Я тебе обед из трех блюд обеспечила и двойную порцию компота.

– Прости. – Людвиг наконец отлип от стены и теперь смотрел на Ксюху почти в упор. Выглядел он при этом неожиданно серьезным и виноватым. – Я должен был предупредить. Или вообще не тащить тебя сюда. Но по-другому ты мне не поверила бы.

– Да ладно, бывает. – Ксюха пожала плечами.

Она и сейчас не слишком-то верила в происходящее, просто сил на удивление уже не осталось.

– Не ладно. Твоего страха хватило на целую комнату. Это очень много. Я не знаю, что он тебе показал и чего именно ты испугалась, но… в общем, если я могу как-то помочь… сейчас или вообще… Могу отправить тебя домой и больше не беспокоить, если хочешь. Хочешь?

Все это звучало странно. Не подозрительно, просто странно. И грустно. Как будто этот идиот наконец-то понял, что нельзя самовольно похищать людей, тащить их магией неведомо куда, а потом пугать до истерики.

А раньше не понимал. Хотя вроде бы очевидные вещи!

– Боишься, что я отвечу: «Да, верни все как было и не приближайся ко мне больше»? – не сдержалась Ксюха.

– Боюсь, – сознался Людвиг.

– Бойся сильнее! Может, еще одно кресло появится.

– Лучше кровать. У меня кровати нет, – неуверенно улыбнулся хозяин дома (хотя сам Дом, наверное, поспорил бы с таким определением).

– Можешь на моей спать, разрешаю. – Ксюха улыбнулась в ответ, но вышло коротко и криво, потому что в этот момент ее осенила совсем не веселая мысль. – Слушай, а если… Ну, если эта комната выросла из моего страха, то из чьего возникло все остальное?

– Из моего.

– И сколько времени это заняло?

Людвиг промолчал. В общем-то, ему и отвечать было необязательно. Человек, который так трепетно относится к чужим страхам, наверняка слишком многое испытал на своей шкуре. Столько, что хватило на ванную, гостиную с камином (пусть и без мебели) и…

– Что за последней дверью?

– Неважно. То есть важно, но… только мне. Никаких особых секретов, просто кое-что личное.

– Значит, кухни здесь нет?

– Нет. Как-то не сложилось.

– Жаль. – Ксюха вздохнула. – Есть хочется.

– Мне тоже.

– Надо было слушать меня и идти в кафе!

– У меня все равно денег нет. Да я бы и не дошел. – Людвиг виновато развел руками и похромал к кровати.

Плюхнулся на нее, как на диван, оперся спиной о стену, похлопал ладонью рядом с собой, приглашая присоединиться. Ксюха послушалась.

Некоторое время они сидели молча.

Потом Ксюха обнаружила, что ей жарко.

Наверное, ей давно уже было жарко в куртке и теплой толстовке, но почувствовать это удалось только сейчас, когда хаос в голове поутих. Менее хаотичным не стал, но организму хватило и этого, чтобы вспомнить, как ощущаются самые обычные вещи: голод, духота, слишком жесткая пружина матраса, лямка сумки на плече.

С ума сойти, она даже сумку до сих пор не сняла!

Ксюха покосилась на Людвига. Он тоже до сих пор сидел в верхней одежде, явно чувствовал себя неуютно, но старался лишний раз не шевелиться, чтобы не спугнуть тишину.

Пришлось шевелиться первой.

Когда на кровать поочередно легли сумка, куртка и толстовка, Людвиг наконец отмер и нерешительно спросил:

– Не уйдешь?

– Куда? Здесь даже двери нет.

– Я могу проводить. Верну туда, откуда взял, – даже моргнуть не успеешь.

– Лучше объясни, что происходит. Нормально объясни, по-человечески. Потому что я совершенно ничего не понимаю.

– Так уж и ничего? Про Дом вот сразу поняла!

– Не совсем, – смутилась Ксюха.

– Да? А мне наша беседа вполне осознанной показалась.

– Это я просто притворяюсь. Незаменимый школьный навык: в нужных местах кивать с умным видом и отвечать что-то условно уместное. А для этого понимать не обязательно.

– Ничего с моего детства не поменялось, – хмыкнул Людвиг. – Ладно, попробую объяснить. Только давай для начала познакомимся, что ли.

– То есть ты все-таки не Людвиг?

– Нет, я, как ни странно, действительно Людвиг. Просто я родился в Германии, и мама дала мне обычное немецкое имя, подходящее обычному немецкому мальчику. А вот ты так и не представилась.

– А я Ксюха. Можно Ксю. Назовешь Ксюшенькой – дам в нос без предупреждения. И не смейся, я могу!

– Верю. – Людвиг потер нос, не то закрываясь от возможного удара, не то пряча улыбку. – Почему именно так?

– Потому что Ксюшенька – это нежное создание с косичкой и в юбочке. Или даже в балетной пачке. Бабушка очень хотела меня на балет отдать. Даже записала и на первое занятие привела. А потом сказала, что ей некогда меня водить, занятия в соседнем дворе, сама доберешься, не маленькая. Ну, я и добралась. Только двери перепутала, сунулась вместо танцевального зала в спортивный, а там как раз каратисты занимались, новички. Так я к ним три месяца и ходила. Дома врала что-то, да меня не особо и спрашивали. А потом бабушка как-то раз решила меня пораньше забрать, ну и засекла. Влупила, конечно. И ни на какое карате не пустила больше.

– У тебя только бабушка? А родители где? Умерли?

Вопрос прозвучал так естественно и просто, что очень захотелось ответить «да». «Да» объяснило бы все, избавило от излишков чужого любопытства и даже ненадолго приглушило бы дурацкие страхи, но…

Ксюха потерла ногу – после столкновения с ванной там наверняка был синяк – и, осторожно подбирая слова, пробормотала:

– Живы. Но это не та тема, которую я хочу обсуждать.

– Ладно, – легко согласился Людвиг. Помолчал немного, думая о чем-то своем, и сообщил почти торжественно: – В общем, магия существует. Хотя ты, наверное, и сама уже догадалась.

Глава 2. Добрая сказка на ночь

Добиться от Людвига связной истории оказалось нелегко. Он то залипал в стенку, то расковыривал и без того дырявые джинсы, то начинал выдергивать затяжки из свитера… Но хотя бы куртку снял – уже хорошо.

Ксюха поймала себя на мысли, что хочет встать над ним, упереть руки в бока (совсем как бабушка!) и потребовать, чтобы этот дурной мальчишка переоделся в домашнее, сменил кеды на тапочки и перестал теребить в руках все подряд. Но с гардеробом, похоже, была та же проблема, что и с кухней.

Хотя самая главная проблема была все же с самим Людвигом, которому больше нравилось грызть костяшки пальцев, чем выговаривать слова.

– Можешь не рассказывать подробно, – осторожно начала Ксюха. – Просто объясни, чего ты от меня хочешь. Ты же там, на набережной, чего-то хотел.

– Помочь я тебе хотел.

– Ага. Так вот случайно шел и думал: «Кому бы помочь? О, девчонка сидит! Ей помогу!»

– Не случайно. И я тебя не на набережной заметил, а раньше, возле школы. Когда ты драться полезла.

Ну да, полезла. Зачем-то.

Глупо получилось: Ксюха вышла с уроков, расстроенная очередной двойкой по алгебре, а Серега Буранов на улице издевался над собакой. Она была большая, лохматая, серая, похожая на хаски (вроде бы только у них синие глаза бывают). Наверняка домашняя, просто потерялась, заблудилась и умудрилась запутаться задними лапами в мотке тонкой лески.

Серега дебильно хохотал и дергал за конец лески. А иногда тыкал собаку палкой, благоразумно отойдя подальше. И снимал все это на мобильник. Хаски визжала, рычала, но выбраться из ловушки не могла, как и достать обидчика.

Вот Ксюха ему и двинула.

Надо было, наверное, словами попросить. Но это же Буранов, он словами не понимает, только поржал бы и продолжил развлекаться. И тогда ударить точно не получилось бы, он же сильнее и выше. А вот если сзади и без предупреждения – тогда нормально, можно успеть убежать, пока очухается.

Удар получился чересчур сильный. Сумка с учебниками свистнула в воздухе и с размаха припечатала Серегу по затылку. Он выронил телефон, обернулся, ошалело моргнул, а потом вдруг запнулся за все ту же леску, потерял равновесие – и грохнулся прямо головой о лавочку. Почти сразу вскочил, потирая лоб, с удивлением уставился на окровавленную ладонь и осел обратно на землю. То ли от шока, то ли голова закружилась – кто теперь разберет?

Помогать ему не хотелось, а убегать было поздно: Ксюху уже заметили учителя, школьники и другие прохожие, привлеченные собачьим визгом и звуком удара.

И этот, чтоб его, Людвиг заметил тоже.

– А чего сразу не подошел?

– Когда бы я успел? Там такая толпа собралась, как будто цирк приехал.

– И я в роли главного клоуна.

– Скорее уж в роли отважного дрессировщика. Сильно тебе влетело?

– Заявление в полицию никто не написал – уже неплохо. Да и повезло, что все случилось за пределами школьной территории. Говорят, пару метров в сторону – и я бы так легко не отделалась. Так что остались мелочи всякие: пережить, когда меня дома вечером убивать будут, найти деньги, чтобы заплатить за разбитый телефон, ну и сверху на лечение Сереги добавить.

– Много?

– Не знаю. Как бабушка договорится. – Ксюха пожала плечами. – Много, наверное. Сколько там всякие айфоны стоят?

– Не дороже разбитой головы.

– Это смотря какая голова…

– Тоже верно. – Людвиг пощупал свою, словно прикидывая, во сколько ее можно оценить. Кажется, результат его не порадовал. – Но ты уж выясни как-нибудь. Я же должен знать, сколько тебе денег надо.

– Ты что, в самом деле хочешь дать мне деньги?

– Ну да.

– Просто так? За красивые глаза?

– Ты совершила хороший поступок, спасла животное. Считай, что это кармическое воздаяние.

– Это твоя собака, что ли?

– А похоже, что у меня есть собака? – хмыкнул Людвиг.

– Похоже, что у тебя вообще никого нет, – не сдержалась Ксюха.

И сразу об этом пожалела, потому что такие вещи не говорят полузнакомым людям, которые собираются помочь с деньгами.

Но Людвиг совершенно не выглядел человеком, способным помочь. Ему бы самому помощь не помешала!

– Никого у меня нет, даже собаки, – притворно всхлипнул он, явно цитируя «Малыша и Карлсона». А потом совершенно серьезным голосом добавил: – И денег тоже, честно говоря, нет. Деньги сначала раздобыть надо. И с этим ты мне поможешь.

– Та-а-ак, – протянула Ксюха.

То есть не зря она все это время чуяла какой-то подвох.

Потому что не бывает так, чтобы в критический момент появлялся добрый человек и решал все проблемы. Просто не бывает! Что-то обязательно пойдет не так: либо человек окажется недостаточно добрым, либо взамен старых проблем наплодит новых. Или и то и другое одновременно.

– А если я откажусь?

– Не откажешься, – уверенно заявил Людвиг, приобнимая Ксюху за плечо и подтягивая ближе к себе.

Она дернулась, пытаясь вырваться, но хватка оказалась крепкой.

Да и куда вырываться-то? Выхода из Дома нет, дальше ванной не сбежать. Разве что в канализацию слиться.

– Не откажешься, – повторил Людвиг. – Я видел тебя на набережной. Как ты сидела и пялилась в воду с таким лицом, будто сейчас туда сиганешь. Уже прикидывал, как вылавливать, если вдруг что.

– Зачем?

– Неприятно, знаешь ли, смотреть, как у тебя на глазах человек тонет.

– Так и не смотрел бы! Отвернулся и шел своей дорогой!

– Ксю, блин! Ты всегда такая сложная или только сегодня?

– Всегда, но иногда я сплю.

– Тогда давай сделаем вид, что ты спишь. Или хотя бы засыпаешь, а я рассказываю тебе сказку на ночь. А ты слушаешь, молчишь и не перебиваешь, пока я не закончу.

– Но потом, если я откажусь, ты меня выпускаешь и оставляешь в покое. Ты сам обещал, я за язык не тянула, – напомнила Ксюха.

– Я дам тебе время на раздумье. Пару дней.

– И за это время загнешься тут один, потому что у тебя ни денег, ни еды, ни чистых носков?

– Ксю!

– Молчу, молчу. Давай свою сказку, Оле-Лукойе.

Людвиг резко выдохнул, как будто это он, а не Ксюха собирался прыгать в ледяную воду.

Ксюха, кстати, не собиралась, тут он ошибся. Духу не хватило бы прыгнуть, от одной только мысли голова кружилась и ноги слабели. Но иногда, чувствуя себя особенно никчемной (как сегодня), она думала, что было бы неплохо туда упасть. Случайно.

Но ведь случайно – это же совсем другое дело!

– Жил-был один парень, – напевно начал Людвиг, будто и в самом деле собирался сказку рассказывать. – Не слишком добрый, не очень хороший, зато довольно крутой волшебник. Другие волшебники его не особо любили, потому что мало кто любит сильных и умных, но терпели. Долго терпели. Пока однажды парень не совершил ошибку и не натворил… В общем, натворил. Сам виноват, чего уж там.

Рука Людвига все еще сжимала ее плечо, сжимала сильно, и с каждой фразой все сильнее и сильнее. До синяков, наверное. Но сейчас был не самый лучший момент, чтобы вырываться или шипеть от боли, и Ксюха терпела. Терпела и слушала.

– Его поймали. Это было легко, он не сопротивлялся и не пытался сбежать. Наверное, в шоке был, или что-то типа. Сам не верил, что это все действительно случилось. А потом, когда поверил, уже поздно было. Его бросили в тюрьму и заблокировали ему магию. Волшебники в целом люди не самые гуманные, могли и убить сгоряча. Особенно учитывая… ну, масштаб произошедшего. Но почему-то пожалели. Или время тянули, кто их знает. Мне… ему тогда ничего не сообщали, ничего не объясняли. Иногда кормили, иногда били, а однажды недоглядели, и он удрал.

– Как? – не сдержалась Ксюха.

Она, конечно, честно собиралась молчать, но интересно же, как настоящие волшебники с заблокированной магией сбегают из настоящей магической тюрьмы.

– Расскажу, если будешь себя хорошо вести. А пока предлагаю считать, что он был очень умный и предусмотрительный. И талантливый. И везучий.

– И скромный.

– Ксю! – Людвиг явно хотел изобразить грозный рык, но все испортил внезапно вырвавшийся смешок. – Нет, скромность не входила в число его достоинств, и не могу сказать, что он от этого сильно страдал. Вообще не страдал. Очень даже гордился тем, что смог обвести всех вокруг пальца и выбраться на волю. Минут пять гордился. А потом начались проблемы, потому что герой наш оказался без документов, без денег, без еды… В общем, совершенно без ничего, даже без чистых носков, тут ты угадала. И без друзей, потому что настоящих друзей у него и раньше-то немного было, а после того, что он натворил, совсем не осталось. Только бессловесное чудище, которое питается страхами и ночными кошмарами, и случайно встреченная на улице школьница, заступившаяся за собаку. Которая, возможно, найдет в себе силы заступиться за нового знакомого.

Людвиг изобразил, кажется, самое жалобное лицо, на какое был способен: бровки домиком, печальный взгляд, скорбно поджатые губы – ну прямо как ребенок, выпрашивающий игрушку у родителей.

В детстве наверняка срабатывало.

А сейчас… Ксюха постаралась отвлечься от эмоций и оставить в голове только факты.

– То есть ты преступник. И не просто какой-то вор и мошенник, а настоящий злодей, совершивший нечто такое, что даже друзья отвернулись. И тебя наверняка ищут.

– Уже не ищут. Конечно, если случайно на улице встретят, то очень обрадуются и немедленно схватят. И в местах, где я часто бывал, наверняка следящих заклинаний понатыкали. Но целенаправленно не ищут. Доказать не могу, поверь на слово.

– Предлагаешь поверить на слово преступнику? Человеку, о котором я не знаю вообще ничего, кроме того, что он сам рассказал?

Людвиг со вздохом развел руками. Видимо, это означало «да».

– У меня есть сбережения, – добавил он. – Счет в банке заблокировали, но наличка и драгоценности остались. Припрятал в свое время на черный день, как знал, что пригодится. Одна проблема: сам их забрать не могу, меня засекут. Нужно, чтобы сходил кто-то посторонний, а в идеале – вообще не несущий в себе никакой магии.

«Значит, во мне магии нет», – отстраненно подумала Ксюха. Не то чтобы она всерьез надеялась…

Ладно, надеялась.

Надеялась с того самого момента, когда за доли секунды переместилась с набережной неизвестно куда и убедилась, что это не глюки. Надеялась украдкой, тайком, запрещая себе думать об этом и уж тем более заострять на этом внимание. Надеялась, что в один прекрасный момент Людвиг скажет: «А теперь я научу тебя парочке заклинаний». Или: «В тебе сокрыты огромные силы». Или: «Твое появление было предсказано сто лет назад».

– Совсем никакой магии? – на всякий случай уточнила она.

– Ну да. Почти все заклинания и магические вещи оставляют след, по которому человека можно вычислить. А этого нам не надо. К счастью, ты совершенно чистая, а след от перемещения в Дом развеется за пару дней. Да если и не развеется, никто не обратит внимания, он слабо фонит. С тем же успехом ты могла бы залезть в какой-нибудь подвал с привидениями. Или случайно наступить на хвост оборотню. Или в церковь сходить.

– Разве в церкви есть магия?

– Смотря в какой. Иногда бывает. Но оборотни встречаются чаще.

– Даже спрашивать не буду, сколько у нас в городе оборотней.

– Не спрашивай, все равно точно не знаю, не считал. Но не очень много: пара кланов степных волков, несколько лис, ну и так еще кое-кто по мелочи.

– А кто еще существует? Ну, кроме оборотней и привидений?

– Да почти никого, в основном вокруг обычные люди. Можешь вообще для простоты считать, что существуют только люди. Оборотни – люди с врожденным талантом к анимализму, привидения – мертвые люди.

– Вампиры?..

– М-м… Свихнувшиеся люди с анемией и аллергией на солнечный свет? – Судя по всему, это была шутка, но в каждой шутке…

– А Дом кто?

– А Дом – боггарт.

– Как в «Поттере»?

Людвиг рассеянно поморгал в ответ, потер нос и смущенно признался:

– А я его не читал. Как они там хоть выглядели-то?

– Как угодно. Они превращались в то, чего человек больше всего боится, но исчезали, если над ними посмеяться.

– Этот не исчезнет, даже если ты сюда команду КВН притащишь, – хмыкнул Людвиг. – Зато с ним можно договориться. Хотя любые соглашения с нечистью – штука крайне опасная, даже не пытайся повторять. И взгляд такой невинный не делай, я серьезно говорю. Не пытайся. Никогда. И… нет, такой взгляд тоже не делай, я все равно тебе не расскажу, в чем суть нашего договора.

– Не больно-то и хотелось. – Ксюха демонстративно зажмурилась, чтобы не выдать взглядом еще какую-нибудь мысль. – То есть Дом – нечисть?

– Злой дух. Посмертная сущность, если точнее.

– А в чем разница?

– В точности формулировок. Нечистью можно обозвать все что угодно. Это вообще не термин, а порождение человеческой фантазии. А боггарт – вполне конкретный тип нематериального существа.

Кровать ощущалась и выглядела вполне материально. И стены. И камин в большой комнате. А самой материальной, конечно, была ванна.

– Тогда почему мы чувствуем все, что вокруг? – Ксюха потерла синяк на бедре.

– Сложно объяснить. Не думаю, что кто-то точно знает, как это работает. Сам Дом – бестелесный, но, питаясь чужими страхами, он создает внутри себя подобие реальности, с которым мы можем взаимодействовать. Можно завернуться в одеяло, погреться у огня… Можно обжечься, кстати. Воду можно пить, я пробовал, не отравился. Вот с едой не рискнул бы, но ее здесь и нет. Но если смотреть снаружи, то всего этого не существует, только маленький полупрозрачный бестелесный дух.

– Злой?

– Да, не слишком добрый. Он, если ты заметила, заманивает людей и запирает их внутри кошмара. Люди начинают паниковать и истерить, потом понимают, что не могут выбраться, и паникуют с удвоенной силой, а боггарт жрет их эмоции и радуется. Дальше как повезет: может выпустить жертву, когда наестся, а может высосать до конца и выплюнуть труп.

– То есть мы сейчас внутри злого духа? Практически в желудке?

– Приятно иметь дело с умным человеком. – Людвиг улыбнулся.

Как-то очень недобро улыбнулся, и от этого похвала приобрела отчетливый язвительный оттенок.

– И как отсюда выйти?

– Без меня – никак.

– А войти?

– Аналогично.

– Почему? Ты же только что сказал, что боггарт может жрать людей просто так, обычным способом. Обычным для него. То есть если я найду его физическую оболочку, того самого условно-бестелесного духа, и он меня сожрет, я спокойно окажусь внутри без твоей помощи.

– Сперва найди. Это во-первых. А во-вторых, когда тебя жрут – это вообще-то больно. Если ты вдруг не в курсе.

– А ты откуда знаешь? На собственном опыте проверил?

– Крайне приятно иметь дело с умным человеком, но иногда утомительно. Давай ты в следующий раз список вопросов заранее сочинишь и в письменном виде принесешь, а не будешь постоянно новые на меня вываливать?

– Можно подумать, я виновата, что они постоянно появляются. Объяснял бы все подробно, я бы не спрашивала.

Людвиг, кажется, всерьез задумался над этим предложением. По крайней мере некоторое время он молчал, прикрыв глаза и машинально вытягивая из свитера очередной обрывок нитки. Потом недовольно вздохнул, помассировал больную ногу (при этом наконец-то отпустив Ксюхино плечо) и веско произнес:

– Перебьешься.

И как с ним разговаривать, спрашивается?

Да ни один нормальный человек, если у него есть хоть капелька самоуважения, не станет помогать этому придурку даже за очень большие деньги. Как минимум потому, что в существование этих денег сначала поверить надо, а Людвиг делает все для того, чтобы верить ему не хотелось. Ни в финансовом вопросе, ни в любом другом.

Ну что ему стоило с самого начала побыть вежливым и галантным? Познакомиться по-человечески, а не подкрадываться со спины? Пообщаться на тихой лавочке, а не в желудке неведомой нечисти, питающейся страхами? Разыграть красивый и достоверный спектакль, а не устраивать для новой знакомой персональную комнату ужаса и не нести потом какой-то бессвязный полусказочный бред, сбиваясь с третьего лица на первое.

В общем, Людвигу стоило бы как-то постараться не быть таким же недотепой, как сама Ксюха.

– Объясняй, что надо делать, – буркнула она, не давая себе шанса передумать.

А что еще оставалось?

Глава 3. Пойди туда, не знаю куда

В Доме связь не ловила, но стоило вернуться в привычную реальность, телефон завалило уведомлениями: пропущенные вызовы, несколько эсэмэсок и ворох сообщений во всех мессенджерах, до которых бабушка успела дотянуться. То есть почти во всех существующих мессенджерах, кроме разве что лички тик-тока и твиттера.

По содержанию все сообщения были примерно одинаковыми: требовали немедленно явиться домой, иначе небо упадет на землю, океаны выйдут из берегов, кровавый дождь прольется над калмыцкими степями, а одна дурная девчонка останется без ужина.

В реальность угрозы Ксюха не поверила, потому что утром в холодильнике стояла целая кастрюля макарон и полная сковорода котлет, нажаренных про запас. Собственно, Ксюхой и нажаренных. И вся эта куча еды чисто физически не могла никуда деться, если только бабушка в порыве чувств не выкинула. А она бы не выкинула. На котлеты у нее рука не поднялась бы.

На внучку поднялась бы, а на котлеты – нет.

И съесть она все не успела бы.

Так что отсутствие ужина никому не грозило. А вот полчаса скандала – вполне. Скандалить бабушка любила и подходила к делу вдохновенно, с полной самоотдачей, особенно если на работе день не сложился.

Да, она работала. Причем начальницей отдела, так что дни у нее не задавались частенько.

Почему-то, когда Ксюха говорила, что живет с бабушкой, все сразу представляли сморщенную старушку в платочке и с палочкой, которая еле сводит концы с концами и не может справиться с непутевой внучкой.

Иногда Ксюха думала, что лучше бы эти фантазии оказались правдой. Пусть бы они действительно экономили каждый рубль и перебивались с картошки на макароны, пусть бы никуда не ездили в отпуск и все лето торчали в городе или горбатились на даче, пусть бы вместо смартфона был старенький кнопочный мобильник… В общем, пусть бы жили как придется, только чтобы дом был действительно домом, а бабушка – действительно бабушкой. В смысле, нормальной бабушкой.

Стереотипной, а не такой, как на самом деле.

Телефон пискнул, высветив на экране новое уведомление: бабушка добралась до твиттера и выкатила в личку ворох злобных смайликов и лаконичное «Немедленно домой». Видимо, вдохновение на новые угрозы закончилось, а повторяться не хотелось.

Ксюха вздохнула и обреченно ответила: «Уже иду». Хотела еще добавить: «Я все объясню», но не стала.

Толку-то? Все равно никто ее оправдания слушать не будет, это она знала совершенно точно.

И не ошиблась.

В этот раз бабушка решила высказаться, как только внучка переступила порог:

– Ноутбук больше не увидишь.

– Он мне для учебы нужен.

Ксюха хотела по привычке зашвырнуть кеды в угол, но решила не нагнетать и без того напряженную обстановку и аккуратно поставила их в шкаф.

– Для учебы можешь пользоваться моим компьютером.

– Там пароль.

– При мне. И так, чтобы я видела монитор.

– Да ты иногда целыми днями дома не появляешься! А если мне доклад какой-нибудь срочный зададут?

– В библиотеку сходишь, не развалишься. Или поищешь все, что нужно, с телефона и перепишешь от руки. Может, хоть почерк получше станет.

Ксюха открыла рот, чтобы возразить, что некоторые учителя ругаются на рукописные рефераты, – и закрыла.

Это был тот случай, когда лучше промолчать. Не говорить о школьных требованиях, любовно настроенных под себя программах, сохраненных статьях, скачанных киношках, играх и картинках. Оплакать их можно потом, а сейчас лучше запихать обиду поглубже и стерпеть – и есть небольшой шанс, что тогда экзекуция закончится побыстрее.

Пока что бабушка даже не орала. Просто стояла посреди коридора, мешая пройти дальше. Значит, разговор еще не окончен, претензии не высказаны и Ксюха еще не прощена.

Впрочем, прощение ей, кажется, вообще никогда не светит. Она виновата по умолчанию. Просто по факту рождения. Практически первородный грех.

– Что молчишь? Язык проглотила? – прикрикнула бабушка. – И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Ксюха посмотрела.

Смотреть на бабушку ей, в общем-то, нравилось. В нормальной ситуации. Вне скандалов.

Она была совсем еще не старая. И красивая: высокая, худая, с элегантной прической, с маникюром, в строгом брючном костюме (даже не переоделась, когда пришла). По сравнению с Ксюхой она выглядела как сказочный единорог на фоне коротконогой деревенской лошадки. Прекрасный лебедь и гадкий утенок. Снежная королева и…

– Ксения!

– Ладно, – буркнула Ксюха. Кажется, молчать все же было не лучшей идеей.

– Что «ладно»?

– Ладно, я поняла. Ты куда-то запрятала мой ноут и больше мне его не отдашь.

– Ничего ты не поняла! Ты хоть представляешь, что натворила? И что мне сегодня наговорили?

– Ругались.

– Ругались? Это не просто «ругались», это… Ты представляешь, каково это все выслушивать? Да мне так стыдно перед людьми не было с того момента, как мать твоя… начудила!

«Начудила». Теперь это так называется.

Бабушка очень не любила называть некоторые вещи своими именами и подбирала такие странные эвфемизмы, что Ксюха не всегда могла догадаться об истинном значении фразы. Вот «начудила» – это что? Сбежала из дома? Накрасила губы слишком яркой помадой? Пробила в ухе третью дырку? Родила ребенка? Что-то еще?

Столько вариантов – и все правильные.

– Счастье, что никто не вызвал милицию! – с надрывом продолжила бабушка.

– Полицию, – машинально поправила Ксюха.

– И врачам сказали, что он сам споткнулся.

– Так он сам и споткнулся. О леску.

– Вот так всем и говори!

– Да это правда! Не толкала я его! Только стукнула немножко!

– Я не знаю, как с тобой быть! Что мне делать, если ты обычных человеческих слов не понимаешь? – Бабушка будто не слышала возражений. – Из дома тебя не выпускать? Везде за ручку водить, как маленькую? Голова у тебя есть вообще или она нужна только для того, чтобы лохмы в разные цвета красить? Не думаешь совершенно, даже не пытаешься! Почему у других дети как дети, а у меня – наказание ходячее? Вся в мать, никаких мозгов! И закончить, видимо, так же решила!

Скандал перешел в активную фазу.

Можно было уже ничего не делать и никак не реагировать, просто иногда кивать в такт словам и не слишком заметно думать о посторонних вещах. То есть не улыбаться.

Улыбаться Ксюху и не тянуло.

От сравнения с матерью всегда делалось не до улыбок, а бабушка, как назло, очень любила об этом говорить. И каждый раз Ксюхе хотелось забиться в угол, зажать уши и заорать: «Нет! Прекрати! Я – не она! Я не буду как она!»

– Такая же бессовестная балбеска, только о себе и думаешь! А обо мне кто подумает? А о последствиях? Хотя бы раз в жизни, прежде чем глупость сделать, мозги включила! Как ты дальше жить собираешься, я не понимаю?!

Ксюха тоже не понимала.

Действительно, как жить, если все, что она делает, – неправильно? Любой поступок, любое решение, любой выбор – ошибка (по крайней мере с точки зрения бабушки). Не та одежда, не та музыка, не те оценки.

– Глаза бы мои тебя не видели! Рожу твою бесстыжую!

«Я ведь могу просто развернуться и уйти», – подумала Ксюха. Даже покосилась на дверь, искренне надеясь, что делает это незаметно. Но в тот же момент отчетливо поняла, что никуда она не уйдет. Не потому, что пойти некуда, и не потому, что кеды обратно из шкафа доставать неудобно, а потому что… ну…

Потому что если она сейчас развернется и уйдет, то поступит в точности как мама.

И получится, что Ксюха действительно в нее. Что они одинаковые. И закончат одинаково. И значит, ничего, совершенно ничего нельзя изменить. Только разреветься от безысходности, прямо здесь, на пороге.

А еще потому, что бабушка огорчится еще сильнее, ведь на самом деле она Ксюху любит. Потому и ругается, что любит. Просто такой вот у нее способ любить.

Больше-то ей любить некого.

И как тут уйдешь?

– Бабуль, не надо. Не кричи. Я все исправлю, – осторожно вклинилась в бесконечный монолог Ксюха.

– Что ты исправишь? Себя исправишь?

– Я деньги найду. За телефон Серегин. И вообще.

– Где ты их найдешь, дармоедина?

– Заработаю.

– Кто тебя на работу возьмет, малолетку? Сиди дома! Если узнаю, что ты с какими-нибудь наркоманами связалась, с закладками или еще чем, выпорю так, что неделю сидеть не сможешь. Ясно тебе?

– Ясно.

– Что тебе ясно?

Да все ясно. Что малолетка, дармоедина и, по мнению бабушки, может запросто связаться с наркоманами. Хотя последнее вряд ли. Что она, совсем дура, что ли?

С другой стороны, Людвиг, наверное, еще хуже, чем наркоманы. Непонятнее и опаснее. А ведь связалась же на свою голову!

– Я буду вести себя прилично и сидеть дома. И ходить в школу. И не драться там… и вообще нигде. – Бабушка молчала, будто ждала еще чего-то. Не разговор, а собеседование на должность штатного телепата! – Извини? – неуверенно предположила Ксюха.

И, судя по слегка потеплевшему взгляду, угадала.

– Иди ужинать, – велела бабушка, кивая в сторону кухни. – Да стой ты! Руки помой. И переоденься.

* * *

Чат класса молчал. Очень подозрительно молчал.

Ксюха давно догадывалась, что где-то есть еще один, в который ее не позвали, но сейчас окончательно в этом убедилась. Потому что не могло такого быть, чтобы сегодняшнее событие вообще нигде не обсуждалось.

Значит, завтра все опять будут шушукаться по углам и пялиться в спину. В лицо-то, скорее всего, ничего не скажут, но все равно неприятно.

Зато в одном из мессенджеров внезапно обнаружилось сообщение от Тимура: «У тебя все в порядке? Помощь нужна?»

«Ничего страшного, уже все нормально. Спасибо», – набрала в ответ Ксюха и мысленно показала одноклассникам язык. Точнее, одноклассницам. Небось им-то Тимур в личку не пишет!

На самом деле его звали Тимур Игоревич, учителей все-таки положено величать по имени-отчеству, особенно если они взрослые, а не какие-нибудь практиканты.

А Тимур Игоревич был вполне уже взрослым, преподавал историю и обществознание, носил очки в тонкой оправе, прятал под длинными рукавами рубашек татуировки и, по мнению некоторых девчонок, походил на какого-нибудь корейского айдола. Не то чтобы во всем походил, но что-то такое восточное в его внешности проглядывало. Точно национальность определить никто не мог, а в лоб спрашивать девчонки почему-то стеснялись.

А Ксюха однажды не постеснялась и спросила. Любопытно же! И татуировки показать попросила, а то все о них только слышали.

Так и выяснилось, что ни капли он не кореец, а всего-навсего на четверть татарин и еще на четверть казах. Никакой экзотики. Зато татуировки действительно были: парные, на обоих предплечьях, как широкие браслеты со странным витым орнаментом. Красиво, но непонятно.

Ксюха решила, что узор похож на надпись на Кольце Всевластия, и следующие полчаса они обсуждали сначала фильм, а затем книгу. Потом еще что-то. И еще. Потом Тимур Игоревич между делом пожаловался, что уже не знает, куда складывать анонимные записочки от влюбленных школьниц, и спросил, нельзя ли что-то с этим сделать.

– Сжечь? – предположила Ксюха. И уточнила на всякий случай: – Я имею в виду записки, а не девчонок. Хотя их тоже иногда хочется сжечь.

– Нет, конечно, – смутился Тимур. – Сжигать никого не надо, но, может быть, ты как-то объяснишь им, что не стоит так себя вести? Во-первых, я учитель, а они ученицы. Во-вторых, я же старше вас лет на… Тебе сколько?

– Тринадцать.

– Ну вот, а мне – тридцать! Больше чем в два раза старше! И вообще, у меня девушка есть.

– Они знают. И про девушку, и где она работает. Давно уже выследили, – не стала скрывать Ксюха. – А меня они слушать не будут, я им не авторитет. Могу только хуже сделать нечаянно. Так что вы уж как-нибудь сами.

С того времени прошло года два.

Как отвадить фанаток, Тимур так и не придумал, но с Ксюхой иногда болтал на переменах и приносил ей книжки почитать.

Те же самые книжки она вполне могла скачать в интернете и читать с телефона (что зачастую и делала прямо на уроках), но обмен бумажными томиками подразумевал еще и общение, и обсуждение, и очень быстро стал той отдушиной, ради которой Ксюха вообще заставляла себя ходить в школу.

Заодно и историю полюбила. Ну а что? Она интересная, особенно если не по учебнику зубрить, а Тимура слушать и документалки смотреть, им же и посоветованные.

Зато одноклассницы Ксюху окончательно невзлюбили. Так же пылко и искренне, как не любили тимурову девушку. Только девушка была далеко и об этой нелюбви знать не знала, а Ксюха каждый день мелькала в школе. И каждый день ловила на себе злобные взгляды. И иногда отскребала жвачку со стула, прежде чем сесть за парту.

Или от джинсов, если забывала заранее проверить стул.

«Расскажешь, что на самом деле случилось?» – высветил телефон.

Прямо сейчас Ксюха хотела только одного: молча подумать, во что она ввязалась и как теперь с этим быть.

«Завтра на перемене подойду».

«Буду ждать. Выше нос!»

Ксюха послушно задрала нос к потолку, хоть Тимур не мог ее сейчас видеть. Сделала селфи в подтверждение, но так и не отправила – лицо на фото получилось такое испуганное и усталое, что никакие фильтры не спасали.

И вообще, перспективы не радовали.

Бабушка, конечно, в итоге сменила гнев на милость и сказала, что отдавать деньги за разбитый телефон можно и частями, за год управится. Ксюха подозревала, что можно и быстрее, если ноут все-таки продать, а не хранить из вредности где-нибудь у соседей или на работе. С другой стороны, кому он нужен, этот ее ноут, ему давно на металлолом пора, подвисает от каждого неловкого движения.

С третьей стороны – Людвиг. И его «Да там все просто: придешь на место, заберешь коробку, содержимое поделим».

Ксюха, конечно, всегда знала, что нельзя верить странным незнакомым личностям, особенно если они честно признаются, что сбежали из тюрьмы. Но магия… Магия – это веский аргумент! Пусть даже сама Ксюха ей не владеет, Людвиг – преступник, а Дом – стремная хтонь, питающаяся кошмарами, но как же хочется вернуться в комнату с камином или в новую спальню с разноцветной дверью!

Хочется выяснить, что такого натворил Людвиг.

Хочется узнать больше о магическом мире.

И хочется денег: отдать долг за телефон, купить новый ноут… ну и вообще. Вон бабушка давно ворчит, что к зубному надо, но каждый раз откладывает, потому что деньги на что-то другое нужны.

Значит, придется взять себя в руки и идти добывать эти самые деньги. Прямо после уроков, чего тянуть-то.

* * *

Сразу после уроков не получилось: сначала Ксюха заглянула к Тимуру и пожаловалась на жизнь, то есть рассказала о собаке и разбитом телефоне, узнала учительскую версию («Фролова совсем от рук отбилась!») и обменяла прочитанную книгу на новую.

Потом пыталась избавиться от Инги.

Инга Гаврилова была одной из тех девчонок, которые тащились по Тимуру, но училась она на год младше, поэтому остальные фанатки ее в свою тусовку не звали. Ее вообще никуда не звали, кроме школьных олимпиад, поэтому пухленькая малявка в толстых очках обычно держалась особняком и проводила свободное время уткнувшись в мобильник. Или прячась от Буранова.

Буранов в принципе считал своим долгом докопаться до всех, кто хоть сколько-то выделялся из толпы. Ксюхе от него поначалу тоже частенько прилетало, но она быстро научилась огрызаться и бить в ответ. Инга бить не умела. Она так и сказала, когда подошла:

– Я тоже вчера хотела его стукнуть, но не решилась. Не умею так, как ты.

– Да чего там уметь-то? Я же не кулаком, а сумкой. – Ксюха пожала плечами. – Извини, я тороплюсь. У тебя важное что-то или так, поболтать?

– Я ненадолго. Только сказать хотела… Я же все видела, но не полезла к нему. Испугалась. А ты такая крутая!

На мгновение Ксюха растерялась. Даже на пару мгновений.

Ощущение, что ее поступок не осуждают, а одобряют, было новым. Странным. Непривычным.

– Спасибо… – осторожно произнесла в ответ.

– Тебе спасибо. – Инга смущенно улыбнулась. – А не знаешь, что с той собакой стало?

– Понятия не имею. Убежала куда-то. Точнее, убежал, кобель же. Тебе-то он зачем?

– Ну… просто. Познакомиться хотела. Он красивый.

– Красивый, – согласилась Ксюха. – Но я не видела, куда он делся. И мне правда пора идти. Извини.

А потом, выйдя из школы, она внезапно обнаружила неподалеку того самого пса. Или очень похожего: такого же серого, лохматого, слегка припадающего на заднюю лапу, которую накануне перетянуло леской. Рассмотреть его не получилось: заметив пристальный взгляд, пес сразу же скакнул за угол и скрылся из виду.

Догонять его Ксюха не стала, только подумала, что либо это очень уж дурацкое совпадение, либо кое-кто ее совсем за идиотку держит, либо сам идиот. Не акцентировал бы внимание на больной ноге – она, может, и не догадалась бы. Или догадалась, но чуть позже. А так – очевидно же все. Особенно учитывая, что удирать из условного магического Азкабана удобнее всего в собачьем обличье.

Хотя Людвиг сказал, что «Гарри Поттера» не читал. Принести ему, что ли? Пусть просвещается!

Конечно, можно было допустить, что хромая собака и хромой человек никак не связаны, но эта версия казалась гораздо более фантастической, чем предположение, что Людвиг еще и оборотень. Тем более он сам признал, что они существуют.

Ксюха еще немного потопталась возле школы, но собака больше не появилась.

Не появилась и по пути на маршрутку. И по дороге до нужного места тоже никаким волшебным образом не возникла, поэтому Ксюха выбросила ее из головы и сосредоточилась на деле.

Пока что все шло по плану.

Минут десять шло, пока Ксюха не подняла глаза от карты в телефоне и не обнаружила перед собой забор. Кривоватый такой, явно временный, наспех собранный из здоровенных листов серой жести. И даже ворота, сейчас нараспашку открытые, были из такой же жести, слегка погнутой по краям.

А за воротами шла стройка: сновали рабочие, торчали из земли сваи, экскаватор стоял, понуро опустив ковш.

– Круто! – пробормотала Ксюха.

Со всем возможным сарказмом пробормотала, потому что на самом деле все было совсем не круто.

Людвиг описывал дом как старый, деревянный, но вполне себе существующий. К старому дому прилагался сарай – такой же старый, ветхий, но, опять же, существующий. Сейчас же перед Ксюхой не было ни того, ни другого.

И что дальше?

Можно было, наверное, вздохнуть, сфоткать забор с котлованом и принести Людвигу снимок вместо денег, но это выглядело как-то… слишком легко, наверное. И бессмысленно. И бесприбыльно (а на прибыль Ксюха, что скрывать, все же надеялась).

Она на миг представила, что задание ей дал не скрывающийся от правосудия колдун, а родная бабушка. И вот приходит она к бабушке с пустыми руками и говорит: «Нет там ничего, все снесли». А бабушка отвечает: «А спросить у тебя язык отсох, что ли? Может, они эту коробку нашли и себе оставили? Или она так и лежит где-то в земле закопанная? Взяла бы да поискала!»

Голос в голове прозвучал настолько реалистично, что Ксюха рефлекторно сжалась и втянула голову в плечи. В этой дурацкой позе ее строители и обнаружили. Точнее, один строитель, подошедший ворота закрыть.

– Здра-а-асьте, – протянула Ксюха, не дожидаясь, пока ее спровадят подальше, чтобы не мешалась. – А можно спросить? Может, вы знаете? Тут такая история… Понимаете, меня бабушка сюда послала…

Бабушка – это прекрасное оправдание и секретное оружие. Аргумент на все времена! Потому что обычно люди, заслышав это слово, представляют стереотипную старушку в платочке и иногда даже с палочкой – уж это-то Ксюха знала точно. А еще все в курсе, что стереотипная старушка в платочке (особенно если с палочкой) способна на любые странные вещи, может затребовать что угодно – и попробуй откажи, она же старенькая.

Старость надо уважать!

– У нее в какие-то незапамятные времена в этом доме друг жил, – вдохновенно продолжала Ксюха. И погромче, погромче, чтобы остальные работяги тоже заинтересовались. Пусть организуют себе внеплановый перекур, расслабятся, посмеются. Главное – внимание привлечь, а там уже как пойдет. – Ну, знаете, первая любовь, встречи под луной, записочки с признаниями… А когда им нужно было разъезжаться по разным городам, они в знак этой своей любви закопали в сарае коробку со всякими безделушками – записки те самые, открыточки, цветы засушенные. А потом бабушка отучилась и обратно вернулась, и друг этот тоже вернулся, но они после этого не особо общались, и любви уже никакой не было. Но он умер недавно – старенький совсем был, а бабушка впала в ностальгию, и вот вынь да положь ей эту коробку, срочно надо. Хотела сама сюда ехать, но куда ей, она ходит-то еле-еле! Я ей говорю: «Да там и дома-то небось никакого нет, не то что сарая, а если есть, то кто меня туда пустит?» Она расстроилась, конечно, а ей волноваться нельзя, у нее сердце… Ну и я все-таки решила съездить. На удачу. Такая вот история. Вы тут коробку не находили случайно?

Строители задумчиво переглянулись. Собралось их вокруг уже шестеро: мужики как мужики, обычные, слегка помятые, но вроде не злые. Прогонять странную девчонку они не торопились, значит, были вполне готовы к диалогу.

– Да уже, наверное, ничего не найдется, – наконец ответил один из работяг, коренастый и обстоятельный. – Все вещи бывшие хозяева вывезли, когда переезжали. А потом бульдозер подогнали да снесли эту халупу вместе с сараем. И соседнюю тоже. Все, что внутри оставалось, вместе с мусором вывезли. Стулья там какие-то были, точно видел. Ящик картошки. Пальто драное. Может, и коробки были, не помню уже.

– Так она же закопана была! Если я правильно поняла, пол у сарая был земляной, и они прямо в нем ямку вырыли. Может, если вы на том месте ничего не копали, все так внутри и сохранилось?

– Может, и сохранилось, кто его знает. – Мужики снова переглянулись, поморщили лбы, подымили друг в друга сигаретами. Со стороны выглядело так, будто они общались телепатически. И будто разум у них коллективный, один на всех, а тот крепыш, который говорил с Ксюхой, просто озвучивал общую волю. – Сарай вроде вон там стоял. Идем глянем.

От сарая осталось одно бревно и три прибитые к нему доски. Каким-то чудом они уцелели во время сноса, а потом их выдирать не стали: на бревно прикрутили умывальник, а по доскам расставили старые консервные банки, служившие пепельницами. Стройке импровизированная курилка не мешала, котлован будущего дома находился намного правее.

Ксюха обошла бывший сарай по периметру, прикидывая размеры и планировку. Ближняя к дороге стена наверняка была глухая, та, что смотрела на забор соседнего дома, тоже. Получается, дверь находилась в одной из оставшихся. А дальний от двери угол… Вряд ли под умывальником, там землю давно размыло, любой клад вынесло бы на поверхность. Значит…

– Где-то здесь, – указала Ксюха. – Если там вообще что-то сохранилось, конечно.

Земля в приглянувшемся месте выглядела самой обычной. Цельной.

После дождя она наверняка была мягкой и рыхлой, но не руками же копать. Ксюха прихватила из дома маленький металлический совочек – с его помощью бабушка пересаживала свои ненаглядные фиалки, но только сейчас осознала, как нелепо выглядит почти детская лопаточка на фоне полуметрового слоя почвы. А то и метрового.

Людвиг так и не объяснил толком, как глубоко закопал свои сокровища. Сказал: «Насколько вдохновения хватило».

Положение спас тот же разговорчивый строитель. Он не просто притащил нормальную лопату, но и всем видом являл желание ею воспользоваться.

– Как эта коробка хоть выглядела-то? И по размерам?

– Понятия не имею! – Ксюха искренне понадеялась, что у Людвига хватило мозгов не прятать деньги в какой-нибудь упаковке от принтера или кроссовок, а то вся наспех сочиненная легенда про бабушкины любовные письма пошла бы прахом. – Наверное, не очень большая и не сильно тяжелая. Бумажки же.

– Бумажки обычно как раз тяжелые. Как бы они не разложились за столько лет…

– Да в сухой-то земле что им сделается? – вмешался еще один строитель. Оказывается, он тоже умел разговаривать. – Раньше-то их крыша от дождя защищала, пока сарай целым стоял. Если грунтовыми водами не подмыло, могли долго пролежать.

– А дом давно снесли? – заинтересовалась Ксюха.

– Да года два или три назад. Думали, раньше участок застраивать начнут, но с документами что-то затянулось, вот и отложили. Ну-ка, двигайся, проверим, уцелело ли что-нибудь.

Лопата с чавканьем воткнулась в землю.

– А жильцы куда делись?

– Расселили небось. Но тут уж я не в курсе, перед нами-то никто не отчитывался.

Строитель копал осторожно, чтобы не перерубить ненароком коробку. Поэтому и звяканье из-под земли раздалось не слишком громкое. Аккуратное такое звяканье, как будто неведомое сокровище робко высунулось из-за угла и просвистело: «Псс, я тут!»

Остальные мужики оживились, зашушукались, подтянулись ближе.

Ксюха почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Неужели нашли? Или лопата просто наткнулась на какую-то железку?

В четыре руки они с общительным строителем разгребли влажную землю и вытащили наружу круглую жестяную коробку.

Легенда про бабушкину любовь затрещала по швам, но все же уцелела – жесть местами покрылась ржавыми пятнами, картинки поблекли и облупились, делая надписи едва заметными. А они выглядели очень знакомо. Почти в такой же коробке из-под датского печенья (правда, чуть менее ржавой) дома у Ксюхи хранились нитки, иголки и разноцветные пуговицы. Много-много пуговиц.

К счастью, коробка выглядела достаточно винтажно, чтобы никто не обратил внимания на хронологические нестыковки. Всех гораздо больше интересовал сам факт находки. И конечно же содержимое клада.

С последним возникли проблемы: на жестянке висел замок. Не здоровенный амбарный, а маленький такой, декоративный, диаметром всего в пару сантиметров. Легенда про бабушкину любовь взмыла ввысь, а затем со всей дури шмякнулась о землю. Потому что, с одной стороны, замок был сделан в форме сердечка. А с другой – видела Ксюха такие сердечки: их на базаре продают, а потом на мостике влюбленных вешают.

А были ли они в гипотетической бабушкиной юности – тот еще вопрос.

Строители по-прежнему не обращали внимания на поехавшую хронологию. Коренастый подергал замочек и со вздохом протянул коробку Ксюхе.

– Я б его рубанул чем-нибудь, но жалко. Вроде как чужое имущество. Так что ты хозяйка, тебе и решать, открывать или нет.

«Конечно нет!» – подумала Ксюха и, поколебавшись для вида, произнесла:

– Наверное, не стоит. Пусть уж бабушка убедится, что все на месте. Может, у нее и ключ где-нибудь припрятан, кто знает.

– Да ключ не поможет, там небось нутро проржавело все. Так что ищи сразу кусачки какие-нибудь. Ну или топориком тюкнуть можно. Или… Ну, разберешься как-нибудь. Да любой мужик рукастый разберется. А не найдешь мужика – обратно к нам приезжай. Только не завтра, у нас выходной, а тут другая бригада будет.

– Спасибо вам огромное! – Ксюха хотела пафосно прижать коробку к груди, но вовремя опомнилась. Жестянка была грязная, а куртка – почти чистая. И очень не хотелось сажать на нее пятна непонятного происхождения, а то бабушка (настоящая, а не гипотетическая) не обрадуется. – Вы меня спасли! Даже не знаю, как отблагодарить.

– Да брось, не надо никаких благодарностей, – отмахнулся лопатой строитель. – Лучше расскажи потом, что внутри-то было. Я тебе телефон дам, фотку скинешь? Любопытно же. Столько лет в земле пролежали письма.

Ксюха, конечно, пообещала. И телефон записала. И селфи со строителями сделала. И стройку пофоткала – показать Людвигу и уточнить, где его носило последние несколько лет, пока дом расселяли и сносили. И еще раз поблагодарила.

В общем, можно сказать, все прошло не так уж и плохо.

Но главное – Ксюха гнала сомнения из головы, но они возвращались и зудели, как назойливые комары, – главное, чтобы это оказалась нужная коробка. И еще главнее – чтобы Людвиг не забыл, что вечером у них встреча на набережной, и не исчез в неизвестном направлении.

А то зачем Ксюхе коробка, без Людвига-то?

Пусть даже и с деньгами.

Глава 4. Занимательная хронология

Людвиг не забыл.

Он сидел на лавочке – нахохлившийся, растрепанный и несчастный, как замерзший воробей. Все в том же растянутом свитере, драных джинсах и тонких, явно не по погоде, кедах.

К вечеру похолодало, порывистый ветер гонял по асфальту листья, обрывки бумаги, чью-то кепку и дрожащего той-терьера в цветастом комбинезончике. А еще постоянно пытался вырвать из рук Ксюхи объемистый пакет – пришлось взять его в охапку и тащить так.

Из пакета аппетитно пахло едой.

Пообедать дома Ксюха не успела – слишком торопилась, поэтому просто покидала в пластиковый контейнер котлеты с макаронами и теперь нюхала их с наслаждением (вкусно же) и с запоздалым сожалением – греть-то как? Разве только понадеяться, что Дом за прошедшие сутки кухню отрастил.

Судя по бледному виду Людвига, он либо вовсе не ложился спать, либо всю ночь смотрел самые отборные кошмары, так что, похоже, материализация кухни действительно была лишь вопросом времени. Но спрашивать напрямик Ксюха постеснялась, просто плюхнулась на лавочку рядом с этим бедолагой, кинула ему на колени пакет и велела:

– Наслаждайся!

Людвиг сглотнул. Заглянул в пакет так осторожно, словно боялся, что оттуда сейчас выпрыгнет ядовитый паук или змея какая-нибудь. Гремучая, например.

Ну а что? Удобно же, когда хвостовую погремушку за шуршанием целлофана не слышно: можно с комфортом подстерегать жертву, приманивать запахом котлет, а потом кусать за нос.

За нос Людвига, конечно, никто не укусил, но лицо у него на секунду стало такое, как будто очень даже укусили.

– Только не говори, что ты вегетарианец, – буркнула Ксюха.

И задумалась, бывают ли вообще собаки-вегетарианцы. Ну, если теория, что хромая собака и есть этот колдун-неудачник, – не последствия разыгравшейся фантазии. А как проверить-то?

– Я… не… – Людвиг снова сглотнул. – Это мне?

– Нам обоим, я тоже голодная. Но тебе больше. Ты сколько не ел-то вообще?

– Не знаю. Там же ни окон, ни часов, ничего нет. Вот я и… Спасибо!

– Да ты бери, бери, не стесняйся. Извини, что холодное, но в термосе чай горячий, с ним должно быть нормально. Или пошли домой, там поешь.

До дома Людвиг терпеть не стал, все-таки залез в пакет обеими руками и чуть ли не с головой, неловко вскрыл контейнер и вгрызся в котлету. И сразу потянулся за второй. Кажется, первую он проглотил целиком.

– Не торопись, жуй нормально, – велела Ксюха, – никто у тебя еду не отберет. По крайней мере я не отберу. Так что лучше потихоньку. А то говорят, что, если долго голодать, а потом резко объесться, вообще умереть можно.

– Я живучий, – отмахнулся Людвиг, но скорость все же убавил и челюстями задвигал. – И я недолго. Наверное. Может, пару дней.

– А как же ты на встречу не опоздал, если в Доме часов нет?

– Да я уже давно тут сижу.

– В кедах?

– В кедах… А что?

– А ну быстро пошли греться! – Ксюха вскочила с лавочки, как будто для того, чтобы переместиться в Дом, нужно было действительно куда-то идти.

Впрочем, встать в любом случае не помешало бы.

Людвиг с сожалением положил обратно в контейнер третью котлету и бережно захлопнул крышку.

– А салфетка есть?

– Там же, в пакете.

– Ксю, ты сокровище!

– Сокровище твое тоже в пакете.

– Ты вскрыла коробку?

– Вскрыла, – не стала врать Ксюха. – Хотела убедиться, что нашла именно твой клад, а не какую-то постороннюю жестянку. Но я ничего оттуда не брала, честно. Можешь пересчитать.

– Думаешь, я помню, сколько и чего там точно было? – Людвиг вытер жирные руки, швырнул салфетку в ближайшую урну и медленно, с заметным трудом поднялся. Полностью опираться на правую ногу он все еще не рисковал. – Пошли домой.

– Пошли домой, – повторила Ксюха, протягивая ладонь.

Кажется, она уже начала привыкать к перемещениям.

* * *

В Доме ничего не изменилось. По крайней мере на первый взгляд.

Новые двери не отросли, окна не прорезались, шкаф из стены не вылупился.

Ксюха скинула куртку на кресло и подсела ближе к камину. В нем потрескивали те же дрова, что и вчера, дым послушно уходил в трубу, которая никуда не вела, а искры иногда взмывали в воздух, но никогда не падали на пол. Однако от огня шло настоящее, живое тепло, и комната в отблесках пламени казалась уютной и почти родной.

Это было странно. Как может казаться родной комната, в которой ты очутился второй раз в жизни?

Но Ксюха точно знала, что может вот так кидать куртку на кресло, а сумку – на куртку, может сидеть на шкуре возле камина, может даже заснуть здесь, если захочет, а если не захочет, может лечь на кровать. Потому что у нее есть кровать. Потому что Дом сделал ей кровать.

За все пятнадцать лет своей жизни Ксюха спала на кровати только в гостиницах, когда ездила с бабушкой в отпуск. Наверное, это были не самые лучшие гостиницы и не самые удобные кровати, но все же не старый продавленный диван, стоящий дома.

Но это были чужие кровати.

На чужой кровати нельзя было свить гнездо из одеял и оставить его в таком виде на весь день, потому что бабушка сразу начинала ворчать: «Заправь постель немедленно! Что люди подумают?!»

Люди – горничные – вряд ли думали что-то особенное, убираться в номере и приводить в порядок кровати было их работой.

И Ксюха же не делала ничего плохого: не била стаканы, не пачкала полотенца, не прожигала столешницу. Она просто хотела спрятать под одеялом немножко сонного тепла, чтобы вечером нырнуть в это тепло, а не в идеальную, без единой морщинки, постель.

А здесь (дома? в Доме?) никто слова не сказал бы на все Ксюхины выкрутасы с одеялами. Почему-то она была абсолютно в этом уверена.

Но еще больше она была уверена в том, что на ночь все равно придется вернуться в тот дом, который с маленькой буквы. Потому что бабушка. Потому что так положено. Потому что… Ну она же не вся в мать, а только немножко. Генетически.

Людвиг прохромал к своей двери (за которую заглядывать было нельзя), пошуршал немного в комнате и вернулся с жестяной миской. Ксюха такие только по телевизору видела – в старых советских фильмах про ответственных советских работников, изредка заходящих в огромные советские столовые.

В миску как раз поместились остатки котлет и макароны, а сама миска отправилась в камин и встала там поверх дров.

– Не подгорит? – на всякий случай уточнила Ксюха.

– Не успеет.

Людвиг вытряхнул из пакета термос, салфетки и единственную вилку. И коробку с сокровищами, на всякий случай завернутую отдельно, чтобы ничего не выпало.

Вилке внимания досталось больше, чем коробке. Людвиг осторожно покрутил ее в руках, внимательно изучил узор, потыкал пальцем в тупые зубцы. Вздохнул.

– Что? – не поняла Ксюха.

– Да ничего, отвык просто.

– Тебе в этой вашей магической тюрьме вилок не давали, что ли? А есть как же?

– Ложкой. Или руками. Как повезет. С вилкой, наверное, проще было бы.

У Ксюхи возникло стойкое ощущение, что последнее предложение относилось не к еде. А к чему? Что было бы проще? Заколоть охранника? Нацарапать на стене завещание? Играть на зубцах, как на губной гармошке? Охотиться на тюремных тараканов?

– У вас там тараканы были?

– Я не видел.

– А сколько ты там сидел?

– Не знаю точно. Недели две-три. Я сначала не считал, а под конец запутался, – честно ответил Людвиг, принюхался и потянулся в камин за миской. Обжегся о металл, зашипел, огляделся в поисках прихватки или полотенца, не нашел, кое-как натянул на ладони длинные рукава свитера, подхватил миску и быстро переставил ее на пол. Снова принюхался, с удивлением уставился на тлеющий рукав, выругался, стянул свитер и потащил его в ванную. Заодно и обожженную руку холодной водой сполоснул.

Вернулся. Опустился на шкуры. Буркнул что-то неразборчивое.

– Очень больно? – спросила Ксюха.

– Ерунда, на мне быстро заживает, – отмахнулся Людвиг и радостно вонзил вилку в котлету. Потом спохватился и протянул ее Ксюхе. – Будешь?

– Ешь, голодающее Поволжье. Я потом, если останется. Или дома.

– Спасибо. Что бы я без тебя…

– Страдал бы. И хватит болтать с набитым ртом.

Людвиг послушно заткнулся и занялся едой. Сейчас он ел уже не так торопливо: тщательно пережевывал, облизывал губы и вилку, жмурился, наслаждаясь вкусом (хотя какой там вкус-то, особенно у макарон?), и выглядел совсем по-домашнему. Казалось, вместе со свитером он избавился от своей обычной ершистости и обнажил прятавшегося внутри милого и спокойного человека. Хотя, скорее всего, дело было не в свитере, а в голоде.

Впрочем, как выяснилось, свитер тоже кое-что скрывал.

Ксюха подсела поближе, стараясь не выдать любопытства, и уставилась на руки Людвига. На предплечья. На покрывающие их татуировки.

На первый взгляд они казались витками колючей проволоки: резкие угловатые линии, иногда заходящие друг на друга, поросшие какими-то не то шипами, не то зубцами. Никакой гармонии или эстетики, только болезненный тревожный хаос.

С трудом верилось, что кто-то в здравом уме набьет себе такое.

Людвиг, конечно, на совсем уж здравомыслящего не тянул, но все же подобное казалось слишком даже для него. Разве что в этой мешанине узоров был какой-то скрытый смысл.

– Что это значит? – не стала тянуть Ксюха.

Расскажет – хорошо, промолчит – ну и ладно, тоже не страшно. Из красноречивого молчания иногда можно вытянуть гораздо больше информации, чем из многословного объяснения.

– А, это… – Людвиг замер с недожеванной котлетой во рту. Посидел так немножко, потом проглотил ее явно через силу, без прежнего аппетита, и совершенно безжизненным тоном объяснил: – Блокировка магии.

– Ясно, – пробормотала Ксюха, хотя на самом деле ничего ясно не было.

Она-то думала, что блокировка – это какое-то заклинание, которое развеялось, как только Людвиг сбежал из тюрьмы. Потому что он же мог сейчас колдовать: перемещался в Дом и из него, превращался в собаку… или не превращался (пока не доказано).

А больше он, в общем-то, ничего и не делал.

То есть…

– И она все еще работает? Ты совсем не можешь использовать магию?

– Работает. Не могу.

До стадии принятия явно было еще далеко. Людвиг смотрел на татуировки так, будто готов был немедленно выжечь их серной кислотой или просто выгрызть из тела, если бы хоть на мгновение поверил, что это его спасет.

Но, судя по всему, не спасло бы.

Ксюхе стало неловко, потому что она явно наступила на больную мозоль. Очень свежую здоровенную кровавую мозоль, которая может лопнуть от любого прикосновения. И даже без прикосновений рано или поздно наверняка лопнет.

Но удержаться и не потыкать в эту мозоль было совершенно невозможно.

– И такой блок никак не убрать?

– Только вместе с руками. Но, знаешь, я еще не настолько отчаялся, чтобы их отрубить. Все равно без рук колдовать затруднительно.

– А как же ты попадаешь в Дом?

– А как ты домой попадаешь? – спросил Людвиг. И сам же ответил: – С помощью ключа, как любой нормальный человек.

Ксюха попыталась представить себе этот ключ.

На ее памяти Людвиг при перемещении ничего не делал, просто брал ее за руку – и мир вокруг изменялся: набережная превращалась в Дом, а Дом – в набережную. Иногда он при этом щелкал пальцами (один раз из трех). Иногда не щелкал (остальные два раза).

То есть руки у него оставались свободными.

И как это понимать?

Ключ не в руке? А где? Материален ли он? И может ли им воспользоваться кто-то еще? Например, одна девочка, начисто лишенная магических способностей.

– Покажи! – потребовала Ксюха.

– Перебьешься. И хватит на меня глазеть, ешь давай. – Людвиг подвинул в сторону Ксюхи последнюю котлету и четыре макаронины.

Он не злился, и даже не похоже было, что пытался скрыть информацию. Просто не хотел объяснять. Вместо этого он повернулся к коробке со сбережениями и откинул крышку.

Разглядывать содержимое Ксюха не стала, успела уже изучить. Да и не было там ничего эдакого. То есть было, конечно, но недостаточно для вау-эффекта: несколько пачек с деньгами (все вперемешку: и рубли, и доллары, и евро), какие-то бусы, серьги и кольца, несколько драгоценных камней в маленьком мешочке, чья-то вставная челюсть, бережно завернутая в тряпочку.

Отдельно лежала старенькая записная книжка с телефонами и подписями на немецком. Ксюха пролистала ее, но ничего толком не поняла. Ну книжка и книжка, телефоны и телефоны, чего их изучать-то?

Несколько писем на пожелтевшей бумаге, тоже на немецком.

Вроде бы. Ксюха, честно говоря, не была уверена. Немецкого она не знала, а почерк в письмах был такой, что даже русские буквы разбирались с огромным трудом.

Да, русские буквы там тоже были, в обратном адресе. Откуда – СССР, куда – DDR. ГДР то есть. Поэтому Ксюха и сделала вывод про немецкий язык. И еще про то, что письмам никак не меньше тридцати лет. Точнее было не разобрать, штамп на конверте совсем расплылся от времени.

В общем, содержимое коробки Ксюха успела изучить, а местами даже переписать и сфотографировать (вдруг пригодится), поэтому сейчас изучала самого Людвига и то, как он перебирает вещи. Письма – аккуратно, но будто бы брезгливо, деньги – небрежно, как что-то второстепенное, драгоценности – с нежностью, челюсть… Ну, как любой другой человек, нашедший чью-то вставную челюсть, – хмыкнул и отложил в сторону.

– Держи! – Людвиг вытащил из коробки стопку тысячных купюр и, не пересчитывая, протянул Ксюхе. – Хватит тебе?

– Должно хватить. Спасибо!

– Тебе спасибо за помощь. Расскажи хоть, как все прошло? Проблем не было?

– Была одна, совсем маленькая. Тот дом с сараем уже несколько лет как снесли.

Ксюха все еще следила за Людвигом. Интересно было, как он отреагирует на эту новость.

Людвиг не отреагировал почти никак. Помолчал немного, потом сказал: «Ясно» – и снова замолчал.

Ему-то точно все было ясно. А Ксюхе – не все. Так, кое-что, сущие мелочи.

Например, дом расселили года три назад, но Людвиг об этом понятия не имел, хотя по рассказам выходило, что он до тюрьмы в нем жил.

Самыми крупными российскими купюрами в коробке оказались тысячи, причем довольно старого выпуска. А ведь первые пятитысячные начали выпускать больше пятнадцати лет назад (Ксюха погуглила).

Людвиг не знал, где ближайший торговый центр, который уже десять лет, как открылся (Ксюха погуглила).

Людвиг не читал Поттера. И даже не смотрел. Ладно, это как раз можно было объяснить…

Но остальное-то?!

Сколько же ему лет? И сколько было, когда он попал в этот свой Азкабан?

По словам Людвига, он пробыл там всего несколько недель, потом сбежал. Но если бы он сбежал недавно, его бы искали по свежим следам. А он сказал, что уже не ищут, и, похоже, не врал.

Что-то не складывалось.

Ничего не складывалось!

Ксюха полезла в сумку за телефоном. Мобильники в России начали массово появляться где-то в начале двухтысячных, смартфоны – спустя еще несколько лет. Успел ли этот бедолага застать хоть что-то из них?

– На, сам посмотри. Я пофоткала там все. – Ксюха сунула смартфон Людвигу прямо в руки и сразу поняла: с таким чудом техники он еще не сталкивался. – Только не урони с непривычки, умоляю, он мне дорог как память о бесцельно прожитых годах!

– Это телефон, – со вздохом сообщил Людвиг, как будто хоть кто-то в комнате этого не знал. – Ладно, подловила. Теперь объясняй, как его включить, а то раньше они по-другому выглядели.

– Сбоку маленькая кнопка. Нажми один раз.

– Круто! А дальше? – спросил он, когда на экране высветилось требование ввести графический ключ.

Интонация была странная, нечто среднее между восторгом (вау, какая штука!) и досадой (а я ей пользоваться не умею). Причем досада, кажется, перевешивала. И не столько из-за неумения пользоваться телефоном, сколько из-за того, как быстро и легко какая-то случайная девчонка это раскусила.

Наверное, Ксюхе стоило бы гордиться собой, но почему-то не получалось.

Ну да, раскусила. Поймала с поличным. Поставила перед фактом. Практически вынудила человека раскрыть тайну.

Только скрывал он эту тайну явно не ради выгоды и не из-за любви к недомолвкам. Просто старался не вспоминать лишний раз, как о тех же татуировках.

Как сама Ксюха старалась не вспоминать (и уж точно не хотела бы рассказывать) о маме.

Ну и чем здесь гордиться?

– Твердый знак там нарисуй, прямо на экране, по точкам, не отрывая руки.

С квестом по разблокировке телефона Людвиг справился с первого раза, чем заслужил уважение. В качестве награды Ксюха решила не расспрашивать его о прошлом совсем уж нагло. По крайней мере в ближайший час. Пусть сначала с техникой наиграется!

– Почему именно твердый знак?

– Да просто так, он прикольный. Теперь открывай галерею… вон в ту кнопочку просто пальцем ткни. Ага. И листай фотки. Нет, не туда, вправо. Ой, то есть влево…

С фотогалереей Людвиг тоже разобрался довольно быстро и вскоре уже разглядывал кадры со стройки. Долго разглядывал, заодно и увеличивать картинку научился.

– Ну и ладно, – наконец выдохнул он, возвращая Ксюхе телефон. – Все равно это была съемная квартира, и никто меня там не ждал.

– А прописан ты где? – Ксюха немедленно позабыла о своем намерении не приставать с расспросами.

Потом-то вспомнила, конечно, но к этому времени Людвиг уже начал отвечать.

– У отца. Если этот старый жулик меня еще не выселил каким-нибудь образом… А это что за кнопка?

– Камера. О, сфоткай меня на шкуре рядом с камином! – Ксюха отодвинула в сторону миску с остатками еды, чтобы не портила кадр, и попыталась изобразить на лице что-то милое и расслабленное, а не как обычно. – Не любишь его?

– Камин?

– Отца.

– Терпеть не могу, и это взаимно. Не дашь мне уйти от темы, да?

– Дам, если ты попросишь. Могу вообще домой свалить, если хочешь. То есть не сама, конечно, тебе придется проводить меня в реальный мир, но… Я могу уйти, но… – Ксюха уставилась в огонь. Надо же было смотреть куда-то, кроме как на Людвига. Не котлету же взглядом буравить!

Потому что…

Ну…

Потому что на самом деле она совсем не хотела уходить!

– Вот так и замри, – скомандовал Людвиг и быстро сделал несколько снимков. – Глянь, вроде неплохо получилось. А это… ой, я что-то нажал, и оно теперь меня снимает.

– Это фронтальная камера, для селфи. Ей можно всякие автопортреты делать. И еще там встроенные фильтры есть и маски всякие, сейчас покажу. Вот, смотри! Тебе идет!

При виде своего лица с огромными анимешными глазами и мультяшным румянцем Людвиг ожидаемо заржал, а от маски с собачьими ушами торопливо отвел взгляд.

Слишком торопливо, чтобы это можно было списать на случайное совпадение.

Ксюха не собиралась спрашивать в лоб и вообще не планировала спрашивать прямо сейчас. Но любопытство внутри вибрировало и жгло, а от вопросов першило в горле, и они вылетали сами собой неудержимо, как кашель при бронхите.

– Почему ты скрываешь, что умеешь превращаться в собаку?

Людвиг, кажется, вовсе не удивился вопросу.

– Потому что я не умею превращаться в собаку, – хмыкнул он. – Ты что, волков никогда не видела?

– Разве что по телеку, в документалке, но они там были тощие и облезлые какие-то. Что, правда волк? Серьезно? Я думала, хаски!

– Кстати, во многих художественных фильмах волков именно хаски и играют. Ты в курсе?

– Никогда об этом не задумывалась, – созналась Ксюха. И немедленно выпалила очередную глупость: – А можно тебя погладить? То есть не человека, а волка? Если откажешь, я не обижусь, я все понимаю. Просто собак очень люблю, а бабушка не разрешает, вот и… Очень хочется… Извини…

– Можно, – после небольшой паузы кивнул Людвиг, – можно погладить. И можно оставаться здесь, сколько захочешь. Я даже ключ тебе дам. Но только в обмен на последнюю котлету!

Интермедия 1. Волчонок

1991 год

Людвиг Майер ничего не боялся. Он мог залезть на самое высокое дерево во дворе, дернуть за хвост злющую овчарку Юту с соседней улицы, целых десять минут просидеть в темном чулане, добежать по тонкому льду до середины озера и несколько раз топнуть там ногой, заговорить с полоумной фрау Бруннер и еще много чего. Конечно, почти все это приходилось делать тайком от мамы, но маму с ее вечной угрозой надрать уши Людвиг тоже не больно-то боялся.

Ее просто не хотелось огорчать, но это другое. Совсем другое.

А вот сама мама была жуткой трусихой: вечно волновалась, что сын поранится, обожжется или просто свернет себе шею. Но Людвиг был не только бесстрашный, но и везучий. И сообразительный. И обаятельный.

В общем, прекрасный был человек этот Людвиг Майер восьми с половиной лет от роду, только непоседливый очень.

Да и как усидеть на месте, когда вокруг столько всего интересного?

Например, в лесу!

Лес окружал деревню со всех сторон. Не сдавливал в тисках и не держал в осаде, как игрушечные солдатики вражеский замок, а просто расстилался вокруг пышным зеленым ковром.

Это был приличный, культурный лес. Через него проходило широкое шоссе и несколько дорог поменьше, а все остальное пространство занимали пешеходные тропинки с указателями. По тропинкам день-деньской гуляли бодрые пенсионеры, мамочки с колясками, влюбленные парочки и туристы, приехавшие посмотреть на развалины старинной крепости, притаившиеся неподалеку.

От крепости осталось едва ли полторы стены, да и те высотой по плечо Людвигу Майеру, но туристов это не останавливало.

Людвига тоже, поэтому развалины он облазил вдоль и поперек и знал там каждый камень. И очень удивился однажды, обнаружив рядом со стеной странную белесую дымку.

Летним солнечным днем дымка совсем не казалась страшной. Выглядела она как пар над кипящей водой – мутный сгусток без определенной формы. И без запаха. И без…

Людвиг аккуратно потыкал дымку пальцем и убедился, что на ощупь она тоже никак от обычного воздуха не отличается. Но все же было в ней что-то непонятное, притягивающее внимание. Нездешнее. Возможно, даже магическое!

Мама строго-настрого запрещала трогать без разрешения магические предметы и после ритуалов всегда прятала их в сейф, подальше от Людвига. А еще она говорила, что в непонятной ситуации надо обязательно звать ее.

Но мама была далеко, дома, в получасе ходьбы – вниз по холму и еще немножко через лес. А непонятная ситуация – прямо тут, под носом.

«Пока доберусь домой, пока объясню, в чем дело, пока мама согласится пойти со мной к развалинам, эта дымка может рассеяться!» – рассудил Людвиг Майер. И решил сделать проще: притащить непонятный сгусток воздуха домой.

Не весь, конечно. Так, маленький кусочек.

Для этого Людвиг вытащил из кармана пакет из-под пирожка. Сам пирожок он съел уже давно, но мама всегда говорила, что мусор в лесу разбрасывать нельзя, поэтому пакет пришлось запихнуть в карман, чтобы донести до ближайшей урны. Вот и пригодился!

Замахнувшись пакетом, как сачком, Людвиг поймал кусочек дымки, быстренько затянул горловину… и с удивлением уставился на пустой кулек, наполненный обычным прозрачным воздухом. А непонятная субстанция осталась висеть на месте, ничуть не уменьшившись в размерах. Даже, кажется, слегка раздалась вширь, как распушившийся перед дракой кот.

Вся она в пакет, пожалуй, не уместилась бы.

– Пылесос бы сюда! – пробормотал Людвиг.

Субстанция ощерилась, распушившись еще сильнее.

Людвиг ответил тем же. Полноценно вздыбить шерсть в человеческом облике он, конечно, не мог, но все же тряхнул головой, слегка наклонился вперед и вздернул верхнюю губу, обнажая клыки. Но зарычать не успел, потому что окружающий мир внезапно погрузился в темноту.

Темнота ощущалась странно: только что был день, солнце золотило развалины крепости, и вдруг наступила ночь, а вместо земли и травы под ногами…

Хм…

Людвиг нагнулся, пощупал и довольно быстро убедился, что трава, земля и всякие прочие мелкие камешки остались на месте. И воздух пах по-прежнему. И солнце все так же припекало макушку и правую щеку.

Но глаза видели только непроницаемую тьму. В которой вдруг начали загораться огоньки. Парные.

Парные огоньки, подозрительно напоминающие глаза.

Темнота наполнилась шорохом и приглушенным рычанием, какое могла бы издавать стая волков, окружающая одинокую жертву.

Вот только Людвиг точно знал, что в окрестностях нет чужих агрессивных волков. Да и не пахла ими темнота.

Цоканье тем временем приближалось, рычание усиливалось, и огоньки-глаза горели все ярче.

– Интересненько! – сказал Людвиг и двинулся навстречу.

Страшно ему не было. Скорее уж – страшно любопытно!

Темнота испустила разочарованный вздох, шорохи стихли, глаза поблекли.

– Эй, ну вы куда?! – возмутился Людвиг. – Давайте поговорим! Вы кто? Что вы такое? – Ответа не последовало, но по щеке словно перышком провели – не противно, скорее щекотно. Возможно, это была попытка общения. Или нет. – Ты хочешь меня напугать? – напрямую спросил Людвиг. – А зачем? Не понравилось, что я кусок тебя поймать пытался? Прости, если это тебя обидело, я больше не буду.

Темнота снова вздохнула, в этот раз скорее устало. «Как же я задолбалась висеть здесь, поджидая жертв! А когда наконец-то нашла хоть одного подходящего ребенка, он замахнулся на меня пакетом, а потом отказался бояться волков», – сквозило в этом вздохе.

Воздух посветлел, развалины, земля и лес вернулись на свои места. Сгусток тумана тоже вернулся, но теперь он выглядел бледным и потрепанным, словно попытка воздействовать на Людвига выпила из него все силы.

Его было жалко, как выброшенную игрушку или попавшую под дождь бесприютную собаку. Его хотелось пожалеть, но как жалеть клочок воздуха?

Людвиг погладил дымку рукой. Снова ничего не почувствовал, но почему-то решил, что все делает правильно. Мама учила помогать людям. И нелюдям. А непонятной сущности совершенно точно требовалась помощь.

– Как тебе помочь? Объясни. Расскажи, что случилось. Ты не можешь говорить, но умеешь насылать иллюзии. Покажи через них, и мы вместе придумаем, что делать дальше.

На некоторое время бледное облачко неподвижно зависло в воздухе, словно не веря услышанному, потом встрепенулось и будто слегка потемнело. Глаз у него не было, но Людвиг явственно ощущал вопросительный взгляд.

– Я не вру. Я правда хочу знать, что ты такое и как тебе помочь, – сказал он.

Облачко медленно, но верно наливалось свинцовой темнотой, становясь все больше похожим на грозовую тучку. Маленькую, словно мультяшную, совсем не страшную тучку.

А потом в ушах Людвига загрохотал совсем не мультяшный гром, а перед глазами возникло нечто странное.

Это была не полноценная иллюзия и не статичная картинка, скорее, поток образов и ощущений. Как отдельные кадры, выхваченные из киноленты, только не на экране, а вокруг Людвига, будто он сам находился в центре истории и был ее главным героем.

Мрачные закоулки старинной крепости. Холодные каменные полы, сквозняки, завывание ветра в каминных трубах. Полумрак и неясные тени на стенах.

Девушка в длинном тяжелом платье торопливо идет по коридору, почти бежит. Боится того, что скрывается во мраке, и не знает, что тем самым привлекает беду.

Ее ножка в изящной парчовой туфельке наступает на клочок темноты, расстелившейся по полу. Мгновение – и тьма накрывает девушку с головой.

Еще мгновение – и выплевывает обратно: насмерть перепуганную, дрожащую, с седыми прядями в волосах.

Тьма сыто урчит и отправляется на поиски новой жертвы.

Влюбленные, ищущие укромное место для встречи. Дуэлянты и забияки. Слуги. Строители. Воры. Заблудившиеся в коридорах дети.

Особенно дети. Такие любопытные, такие пугливые, такие вкусные. А главное – совершенно безобидные, ведь взрослые никогда не относятся всерьез к детским страхам.

Впрочем, взрослыми тоже можно подкрепиться.

Тьма не щадит никого.

Тьма сыта и счастлива.

Тьма не убивает. Убьешь – наешься один раз до отвала, а потом будешь голодать. Не лучше ли пить страх понемногу, пробовать разные его вкусы, подбирать меню под настроение? Не лучше ли заботиться о своих людях, как сами люди заботятся о коровах и курах?

Тьма умеет просчитывать наперед.

Тьма бережет своих людей.

Приходит он. Колдун. Смеется мерзко, говорит, что кто-то слишком обнаглел и обитатели крепости решили, что дешевле нанять мастера, чем и дальше шарахаться от каждой тени.

Колдун чертит магические символы, произносит нужные слова, и все вокруг заливает жгучим светом.

Тьма отступает, сжимается, забивается в щели меж каменных плит.

Тьма почти растворяется.

Тьма погружается в сон.

Однажды тьма просыпается и понимает, что прошли годы. Столетия.

Крепость пуста, исчезли со стен богатые гобелены, пропали золоченые подсвечники и ковровые дорожки, сквозь проломившуюся крышу падает свет.

Тьма мечется по коридорам – по тому, что осталось от коридоров, – но находит только трещины в каменной кладке да пробивающуюся сквозь них траву.

Здесь больше нет людей.

Здесь больше нет еды.

Здесь вообще ничего нет!

Тьмы тоже нет, ей негде спрятаться, нечем питаться, от нее почти ничего не осталось. Она тянет жалкие крохи страха из счастливых туристов, увлеченных историков, вездесущих корреспондентов. Иногда ей удается перекусить ребенком, отставшим от родителей.

Одинокие дети – легкая и питательная добыча.

Тьма уверена в этом.

А потом она встречает Людвига Майера восьми с половиной лет от роду, который пытается запихнуть ее в пакет.

– У меня идея! – провозгласил Людвиг Майер, как только чужие воспоминания схлынули, а в ушах перестало звенеть. – Знаешь, у меня есть мама, и она вечно всего боится. Ну, в основном за меня боится. Тебе даже не придется ее пугать, можно просто находиться рядом и иногда подпитываться ее страхами. С голоду не умрешь, а потом что-нибудь придумаем. Как тебе такой план?

Боггарт (а белесый клочок тумана был, несомненно, старым, но не слишком удачливым боггартом) заинтересованно затрепетал, но почти сразу же обмяк, повис безвольной тряпочкой. Кажется, идея пришлась ему по вкусу, только реализации что-то мешало.

– Ты не можешь покинуть пределы замка, – уверенно заявил Людвиг.

Пожалуй, он и сам не мог точно сказать, откуда взялась эта уверенность: из обрывков чужой памяти, из детских книжек о призраках, или вообще помогло случайное озарение.

Боггарт немедленно просветлел всем собой и заметался вдоль стены, показывая, где искать привязку.

Искали долго.

Точнее, с местом определились почти сразу, но потом выяснилось, что нужный предмет скрыт где-то в толще земли. Пришлось копать.

Сначала Людвиг пытался рыть яму руками, затем плюнул на предосторожность (все равно же никто не увидит!) и обернулся волком. С когтистыми лапами дело пошло бодрее, да и запахи помогали ориентироваться. Он быстро выделил нужный и теперь точно знал, что именно ищет и где оно зарыто. Не очень глубоко, к счастью.

Спустя полчаса работы Людвиг держал в руках небольшую косточку (кажется, от указательного пальца) и радовался, что боггарт не потребовал вытащить на поверхность весь скелет целиком.

Косточка отправилась в пакет, сгусток тумана, совсем разлохматившийся от волнения, нырнул туда же. И даже поместился!

Правда, пакет – невесомый, но довольно объемный – пришлось нести в руке сперва по лесным тропинкам, потом через всю деревню, но никому не было до него ни малейшего дела. Кажется, если бы Людвиг тащил с собой детскую лошадку на колесиках или кастрюлю с горячим супом, тоже никто не удивился бы, только вздохнули бы обреченно: «Опять этот непутевый мальчишка что-то затеял!»

Отсутствием чрезмерного внимания и глупых вопросов Людвиг наслаждался почти до самого дома, даже успел помечтать о том, чтобы мама тоже ничего не заметила (а лучше вообще ушла бы куда-нибудь по делам), но, свернув на родную улицу, понял, что украдкой пробраться в свою комнату не получится.

Потому что у дома стояла полицейская машина.

И скорая.

И даже пожарная, что было совсем уж странно – вокруг совершенно ничего не горело.

В другое время Людвиг был бы рад такому обилию спецтехники и непременно выпросил бы у пожарных разрешение залезть в кабину (в крайнем случае можно и без разрешения), но сейчас это… Нет, не пугало. Но настораживало.

– Здравствуйте, герр Штайн, – вежливо поздоровался Людвиг с пожилым полицейским, который жил на соседней улице, а сейчас курил, прислонившись к машине.

– Людвиг Майер, – произнес герр Штайн.

И замолчал. И все вокруг замолчали, прекратив разговоры, и разом повернулись к ним. И уставились на Людвига, словно ожидая чего-то.

– Людвиг Майер, – повторил герр Штайн.

И не сказал больше ничего. Ни «Где тебя носило, мать уже всю округу на уши поставила?!», ни «Сколько раз тебе говорили не баловаться со спичками!», ни «Ханс Раух видел, что это ты измазал краской забор фрау Бруннер!».

Вместо этого полицейский вздохнул и обвел всех взглядом, словно умоляя, чтобы кто-нибудь пришел ему на помощь. Но помогать никто не стал, все только отворачивались. Даже пожарные.

И только тогда Людвигу стало страшно. Действительно страшно.

Когда герр Штайн наконец начал говорить, Людвиг уже не слышал его слов. Только чувствовал, как лихорадочно колотится сердце, как текут по лицу слезы и как в пакете ворочается и довольно урчит сгусток тьмы.

Глава 5. Ложь во спасение

– Я нашла хозяина собаки, – с порога объявила Ксюха.

Всю дорогу домой она думала, что бы такое соврать про невесть откуда взявшиеся деньги. Варианты типа «нашла на улице», «выиграла в лотерею» и «получила за помощь от беглого колдуна-оборотня» отпадали сразу. Нужно было что-то условно правдоподобное, но сложно проверяемое и, конечно, совершенно законное.

– Какой собаки? – не поняла бабушка. Ее сейчас больше интересовала не какая-то неизвестная собака, а вполне реальная пропажа еды из холодильника. По крайней мере смотрела она на пустую полку. – А куда ты…

– Так я о том и говорю! Ты дослушай! Я на улице заметила собаку. Ту самую, которую Серега мучил, когда я его по башке долбанула. А собака красивая, хаски. Только она… он теперь хромает, поэтому я сразу и опознала, что тот самый. Но сначала он ко мне подходить не хотел, боялся. Это тут недалеко было, и я сбегала домой, взяла котлеты и приманила его. И осмотрела, пока он ел. А у него на ошейнике медальон с телефоном хозяина. Я позвонила, мужик так обрадовался, сказал, что приедет, как только сможет. Ну и пока он ехал, мы доели все котлеты. Потом я этому мужику рассказала, что случилось. Ну, всю историю с разбитым мобильником, и вообще. И он покивал так задумчиво, а потом дал мне денег. Типа за спасение собаки. За дважды спасение: что от Сереги отбила и что хозяина нашла. Короче, нам теперь есть чем отдавать долг за телефон. Вот! – И Ксюха выложила на стол пачку банкнот.

Бабушка неторопливо закрыла холодильник и перевела взгляд на деньги. Некоторое время смотрела на них, как на дохлую мышь или даже как на дохлую мышь-зомби, которая вдруг вскочила и побежала всех кусать. Но банкноты не кусались, не воняли и вообще вели себя смирно, поэтому бабушка решила их потрогать. Осторожно. Кончиком ногтя.

А потрогав, вынесла вердикт:

– Немедленно позвони этому человеку и верни деньги!

– Еще чего! – буркнула Ксюха.

Реакции бабушки она не удивилась, в очередной раз мысленно отметив, что у той какой-то совершенно иррациональный страх перед подарками судьбы. Мол, чтобы получить что-то, надо работать, страдать и превозмогать. А если вдруг что-то досталось легко и просто – это не считается и вообще не к добру.

– Я сказала – звони! Разве можно брать деньги у незнакомых людей?

– Можно. Он сам предложил.

– Взял и просто ни с того ни с сего предложил первой встречной соплячке такую сумму? Откуда они у него вообще? Может, он преступник какой! Нормальные люди так не поступают!

Ну да, нормальные страдают и превозмогают, а потом попрекают внучку каждой копейкой, потраченной на новый чехол для телефона или краску для волос.

– Хочешь сказать, нормальные люди не благодарят тех, кто им помог?

– Благодарят. Но поблагодарить – это, например, спасибо сказать, а не деньги в карман совать.

– Да почему? Разве плохо, если у человека достаточно денег, чтобы отплатить ими за помощь?

– Плохо, что ты опять не думаешь о последствиях. – Сдаваться без боя бабушка не собиралась. – Сколько раз тебе повторять: бесплатный сыр бывает только в мышеловке!

– Это не сыр, это плата за мой поступок.

– За то, что ударила человека по голове?

– За то, что спасла собаку!

Ксюха практически не врала, в этом не было смысла – зачем придумывать что-то с нуля, если хватает вполне реальных фактов?

Другое дело, что даже самые реальные факты бабушку все равно не устраивали. Пожалуй, этой упрямой женщине легче было бы поверить, что Ксюха сперла деньги из кассы соседнего магазина или ограбила дворника, получившего премию. Тогда хоть понятно было бы, из-за чего скандал.

Но бабушка раз за разом умудрялась делать проблему даже из хороших событий и добрых поступков, и этого Ксюха никак не могла понять.

– В общем, я принесла деньги, – не выдержала она, – забирай и трать. Хочешь – Серегиной матери отдай, хочешь – сапоги себе новые купи, хочешь – в помойку выбрось. Или вообще к психологу сходи – может, перестанешь уже подвох во всем видеть и орать на меня по любому поводу.

– Ах ты хамка малолетняя! – Бабушка замахнулась полотенцем, но Ксюха уже выскочила из кухни и захлопнула за собой дверь.

И в свою комнату дверь тоже захлопнула, громко и демонстративно, чтобы все слышали, как она обиделась.

Хотя на самом деле не так уж и обиделась. В конце концов, она свою бабушку уже пятнадцать лет знает и давно привыкла ко всем ее закидонам. Да и подвох во всей этой истории с деньгами действительно был, просто Ксюха не хотела о нем говорить. Не хотела, но прекрасно его осознавала и мысленно брала на себя всю ответственность за то, что может случиться дальше.

Потому что, когда серый волк поджидает девочку на лесной тропинке, нужно бежать, а не кормить его котлетами и чесать за ухом. Особенно если на прощание волк дает тебе ключ от своего логова.

* * *

Ключ выглядел как рисунок.

Собственно, это и был рисунок: Людвиг набросал его Ксюхиной ручкой в ее же тетрадке, на последней странице, и сказал, чтобы потом она этот лист вырвала и сожгла. На всякий случай. И еще сказал, что в таком виде ключ не сработает, потому что линии нужно обязательно напитать кровью. Именно ее, Ксюхиной, кровью. И тогда этот рисунок будет реагировать именно на нее, а ни на кого другого не будет.

И рисовать его надо было на каком-нибудь натуральном материале, без синтетики. На куске дерева, например. Или на камне. Впрочем, бумага тоже годилась, но больно уж хлипкой и недолговечной она казалась. Хотелось чего-то понадежнее.

Ксюха обшарила комнату и мысленно добавила в список подходящих материалов картонку и кусок кожи, оставшийся от старой куртки. Кожа, пожалуй, подходила лучше всего: и крепкая, и с собой носить удобно, даже в карман поместится. Но не сотрется ли с нее рисунок?

На чем Людвиг хранил свой ключ, Ксюха так и не выяснила, а сам он показывать не спешил. И не объяснил, как умудрялся его активировать, когда обе руки оставались свободными. А он ведь четко сказал: до ключа надо дотронуться, да еще и сосредоточиться на том, куда хочешь попасть.

Ксюха еще немного полюбовалась рисунком и попробовала повторить его на соседнем листочке, чтобы потренироваться. И, конечно, немедленно накосячила. Ключ напоминал карту метро какого-то условного города: круг и несколько линий, пересекающих его (и друг друга) в разных местах. На вид не слишком сложно, но попробуй начерти без линейки, циркуля и транспортира.

Хотя Людвиг нарисовал картинку от руки и сказал, что выверять до миллиметра ничего не надо, главное – намерение и векторы приложения силы.

В векторах Ксюха ничего не понимала, а магической силы у нее (если верить тому же Людвигу) не было вовсе, поэтому не хотелось, чтобы вся работа пошла насмарку из-за глупой мелкой ошибки. Через копирку рисунок перевести, что ли? Или трафарет сделать? Или попросить человека, у которого руки из нужного места растут?

Ему, человеку этому, можно даже не объяснять, что именно он рисует, чем и для чего. Просто заплатить и…

А если…

О!

Идея, как водится, пришла в голову внезапно и на первый взгляд показалась гениальной. А главное, отвечала абсолютно всем условиям (всем двум – про кровь и про натуральные материалы) и заодно объясняла, как запускать ключ, не касаясь его.

То есть почти наверняка объясняла.

Но ведь не сделаешь – не узнаешь!

Ксюха достала телефон и быстренько поискала цены на воплощение своего замысла. Не так уж и дорого оказалось, денег вполне хватало. Потому что бабушке она отдала не все, что получила от Людвига, себе тоже немножко про запас отложила.

А потом Людвиг еще сам добавил, сразу после того, как ключ нарисовал. Сунул Ксюхе в руку несколько тысяч и попросил:

– Слушай, раз уж ты твердо решила сюда вернуться… Купи какой-нибудь еды, а? И носки запасные.

– Ладно. А чего сам не купишь?

– Не хочу лишний раз высовываться в большой мир, мало ли на кого наткнуться можно. Да и ходить тяжеловато, особенно если на человеческих ногах.

– Очень болит? Как же ты умудрился-то? Так сильно леской передавило?

– Нет, леской просто добавило. Ничего, заживет. Не бери в голову.

Ксюха давно заметила, что фразы типа «Не бери в голову» и «Забудь об этом» обладают магическим воздействием: они въедаются в память и заставляют мысленно возвращаться к ним снова и снова. Попросить о чем-то забыть – вообще самый лучший способ сделать так, чтобы человек накрепко запомнил нужную информацию.

Жалко, учителя в школе этим способом пренебрегают, а то все бы учились исключительно на пятерки!

Кажется, Людвиг тоже не знал этого волшебного правила и искренне надеялся, что Ксюха сразу же выбросит из головы его страдания. Ага, разбежался!

В итоге она подумала, что надо зайти не только в продуктовый, но и в аптеку. Обезболивающего какого-нибудь купить, противовоспалительного… Что еще обычно в аптечке держат? Уголь активированный? Мало ли, вдруг понадобится.

– А из еды ты что любишь?

– Да я всеядный. Скоропортящееся только не бери, холодильника нет. И плиты. Пока что. Ну придумай что-нибудь! Тушенку купи, во! И ложки с вилками. И чайник обычный, не электрический. И сигареты.

– Сигареты мне не продадут, я несовершеннолетняя.

– Скажешь, что для родителей, проблем-то!

– Сразу видно, что ты во времени потерялся. Сейчас в магазинах камеры везде, их проверяют, а кассиров потом штрафуют, если они без паспорта что-то такое продадут.

– Да ладно, как-нибудь разберешься, я в тебя верю.

Верит он! Если бы Ксюха сама в себя так верила, проще было бы. А купить сигареты без паспорта – пожалуй, квест посложнее, чем раздобыть на стройке коробку с деньгами и драгоценностями.

– А какие сигареты-то?

– Не знаю… – Людвиг поворошил волосы. – Я вообще-то не курю. То есть раньше не курил.

– А тут вдруг решил начать?

– В одиночестве лучше курить, чем пить. Наверное.

Ксюха подумала, что нужно сделать что-то ободряющее, но так и не смогла решить что. Скорее всего, Людвиг и не ждал никакой поддержки, просто поделился мыслями, но от них веяло такой беспросветной тоской, что сердце сжималось.

Тени довольно урчали из углов комнаты и, кажется, облизывались.

Возможно, плита и холодильник в Доме могли появиться очень скоро.

* * *

Так и получилось, что на следующий день после школы Ксюха отправилась за продуктами. Список покупок составила заранее, как серьезный и ответственный человек. И шла ровно по этому списку, героически игнорируя соблазны типа газировки и мороженого со скидкой. Вот когда холодильник появится, тогда можно и о мороженом подумать.

Споткнулась она один раз, на кассе, когда добралась до злополучных сигарет, спрятанных в закрытом шкафу.

Одноклассники их как-то добывали, она точно знала. Но как? Тырили у родителей? Стреляли у прохожих? Просили взрослых купить?

Ксюха огляделась. Народу в магазине было немного, середина рабочего дня все-таки. Тетка с двумя мелкими детьми не выглядела как человек, к которому можно обратиться с подобной просьбой; огромный бородатый мужик с засаленными волосами не выглядел как человек, к которому вообще хотелось бы обращаться. И, как назло, никаких сонных студентов с банками энергетика. Уж они-то небось не отказали бы.

– Ищешь кого-то? – раздалось над головой.

Ксюха вздрогнула и обернулась. Пока она разглядывала покупателей, со спины к ней неслышно подкрался Тимур. Сонный и с банкой энергетика.

Не студент, конечно, но тоже сойдет!

– Тимур Игоревич, вы меня напугали! – сурово высказала учителю Ксюха. И сразу пошла в атаку: – Но я очень рада вас видеть! Спасите меня, пожалуйста! Мне очень нужны сигареты. То есть не мне, конечно, но очень надо. Поможете купить, а? Я деньги отдам.

– Ты же знаешь, что курить вредно, да?

– Так я правда не себе! Честное слово! У нас сосед ногу сломал, а он один живет, никакой родни поблизости нет. Попросил за продуктами сгонять, ну и за сигаретами заодно. Я сказала, что мне не продадут, но ему без них прямо жизнь не мила.

Тимур перевел взгляд с Ксюхи на корзину с продуктами. Та действительно вполне тянула на базовый набор еды для одинокого холостяка или какого-нибудь туриста-походника: хлеб, палка копченой колбасы, три банки тушенки, картошка, «Доширак» и дальше в том же духе. Даже чипсы, шоколад и печенье на общем фоне не очень выделялись (можно подумать, взрослые их не едят).

– Я все-таки учитель, Ксюш. Представляешь, как со стороны будет выглядеть, если люди узнают, что я своей ученице сигареты покупаю?

– А никак не будет, мы же никому не скажем. Я точно не скажу, честно-честно!

– И что мне с тобой делать? – вздохнул Тимур (но к ящику с сигаретами развернулся. Пока неосознанно, но все же!).

– Понять, простить, помочь. Три пачки, а? Ну пожа-а-алуйста!

В итоге он, конечно, согласился. У Ксюхи вообще сложилось впечатление, что Тимур и спорил-то больше для приличия. Потому что учителям не положено покупать детям сигареты. Но им, если вдуматься, вообще ничего не положено: вести с учениками задушевные разговоры, обмениваться книжками, щеголять татуировками и выкладывать в соцсети пляжные фотки.

Открытых страниц в соцсетях у Тимура вроде бы не было.

А вот тату…

– Тимур Игоревич, а что ваши татуировки означают?

– Мы же вроде в прошлый раз договорились, что это эльфийские письмена.

Он залпом выхлебал полбанки энергетика, но бодрее выглядеть не стал. Наоборот, когда они вышли из магазина на улицу, мешки под глазами сделались четче, а общая помятость – заметнее.

– Но я ведь знаю, что это не они.

– А могла бы притвориться, что не знаешь. Хотя бы в благодарность за сигареты.

– Я вам очень-очень благодарна, но любопытство сильнее.

– Да ничего они не значат, просто узор понравился, – отмахнулся Тимур. – Забудь уже про мои ошибки молодости.

– Можно подумать, сейчас вы старый.

– Сейчас я… ну, хотя бы взрослый. Наверное.

В «наверное» отчетливо звучало искреннее сомнение. Возможно, потому, что Тимур действительно не выглядел взрослым. По крайней мере правильным стереотипным взрослым. С ним можно было общаться как с ровесником. Даже лучше, потому что с одноклассниками у Ксюхи как раз не ладилось, а Тимур всегда был готов ее выслушать и понять. Или хотя бы попытаться выслушать и понять.

Именно поэтому она решилась на следующий вопрос:

– А где вы татуировки делали?

– У одного знакомого. – Тимур слегка замялся с ответом. – Но это было давно.

– А правду говорят, что несовершеннолетним без согласия родителей тату делать нельзя?

– Говорят, да. А что, тоже хочешь? Или опять для соседа спрашиваешь?

– Ну… типа того… – теперь замялась Ксюха. А потом подумала, что Тимур не дурак и все поймет правильно, и решительно выпалила: – Хочу! Очень хочу!

– Не надо. Зачем тебе кожу портить?

– А вам зачем?

– Так говорю же, ошибки молодости. – Тимур нервно потер руку через рукав. – Ты сейчас домой? Давай пакет понесу, тяжелый же. Все равно по пути.

Ксюха без колебаний протянула продукты.

Ну а что? Пусть помогает, если хочет. Или он думает таким образом от расспросов защититься? Зря, зря! Давно стоило понять: если Ксюха хочет чего-то добиться, окружающих ничто не спасет. Можно, конечно, запереть назойливую девчонку в банковском сейфе, но и это сомнительный способ, ведь рано или поздно она там умрет от голода, и тогда до всех продолжит докапываться уже ее неупокоенный дух.

Веселенькая перспектива, особенно учитывая слова Людвига о том, что призраки все-таки существуют.

Но Тимур, кажется, не собирался запирать Ксюху или отделываться от нее другими, еще менее гуманными способами (иначе что мешало ему сослаться на дела и сбежать в противоположную сторону?). Он просто хотел помолчать и спокойно допить свой энергетик.

Допил. На ходу швырнул опустевшую банку в урну – и попал, но радости ему это не добавило.

– У вас что-то случилось? – не выдержала Ксюха.

– С чего ты взяла? – Тимур натянул на лицо насквозь фальшивую улыбку, как будто это могло кого-то обмануть.

– С того, что вы выглядите так, будто по вам всю ночь маршировал отряд Росгвардии.

– Просто не выспался.

– Тимур Игоревич, врать нехорошо!

– Да не вру я. Реально не выспался.

– Потому что?..

– Фролова, ты уже задумывалась, куда после школы учиться пойдешь? Мне кажется, по тебе следственный комитет плачет. Или кто там у нас еще допросами занимается?

– Обычно, когда говорят, что мне прямая дорога в полицию, имеют в виду «за решетку».

– Они тебя плохо знают, – хмыкнул Тимур. – Без шуток, я вообще не удивлюсь, если однажды увижу тебя в форме.

– А вы от темы-то не уходите. То есть если не хотите рассказывать, так и говорите, а не увиливайте.

– Да не увиливаю я, просто не знаю, с чего начать. Так-то ничего страшного не случилось, подумаешь, с девушкой поругался. Даже не поругался, а… В общем, мы расстались. Только одноклассницам своим не говори.

– Боитесь, что они толпой ломанутся на вакантное место и поубивают друг друга?

– Боюсь, что они и меня ненароком затопчут. И Диане тоже достанется, за то, что посмела отвергнуть такого прекрасного жениха.

– Как она только могла?! Да как ее земля носит?! – с наигранным возмущением воскликнула Ксюха.

Тимур, судя по хмурому лицу, шутку не слишком оценил.

С Дианой он встречался давно, чуть ли не с института. Ксюха видела ее несколько раз – красивая девушка. Пожалуй, слишком красивая. Всегда будто только что с подиума или из салона красоты: укладка, макияж, маникюр, дорогая одежда, украшения. Она работала в какой-то частной клинике и вроде бы была там не последним человеком, но подробностями Ксюха никогда не интересовалась. Ей было вполне достаточно знания, что эта конкретная красотка – невеста Тимура, поэтому при встрече с ней надо вежливо здороваться и стараться вести себя прилично, чтобы не огорчить ненароком любимого учителя.

Но сейчас любимый учитель уже был огорчен, причем усилиями этой самой Дианы, и Ксюхино вежливо-нейтральное к ней отношение моментально сменилось на неприязнь. Пока еще легкую. Ксюха даже нашла в себе силы осторожно предположить:

– Может, помиритесь. Всякое бывает…

– Да мы особо и не ссорились. Просто так вышло… У нее свадьба через месяц.

– Как?! – вырвалось у Ксюхи, и в этот раз возмущение было натуральным. – То есть это, конечно, не мое дело, но…

«Это совершенно точно не твое дело», – сказал взгляд Тимура. Сам Тимур ничего не сказал, только вздохнул.

Ксюха вздохнула в ответ, отвернулась и пошла дальше молча.

Молчания хватило надолго, почти до подъезда. До той самой точки, где Ксюха обычно сворачивала к своему дому, а Тимур – на соседнюю улицу. В этом месте тишина вдруг стала особенно плотной, давящей, практически осязаемой, и Ксюха поняла, что если не скажет хотя бы слово, то задохнется под ее гнетом.

Тимур внезапно заговорил первым:

– Хочешь еще что-то спросить? Только не о Диане, умоляю.

– Хорошо. Подкиньте контакты татуировщика, а?

– С ума сошла?

– Нет, абсолютно серьезно спрашиваю.

– Ни за что! Даже не уговаривай!

– Я и не уговариваю. Понимаете, я все уже решила. Все равно пойду и сделаю, и никто меня не остановит. Так ведь лучше, если я пойду к хорошему проверенному мастеру, чем в какой-нибудь подпольный салон, да?

– Лучше, если ты вообще никуда не пойдешь еще года четыре.

– Три.

– Ладно, три.

– Два…

– Ксюш, мы не торгуемся.

– А я и не торгуюсь. Я прошу. По-дружески.

– Я не… – Тимур явно хотел сказать «не твой друг», но осекся.

И правильно сделал, потому что Ксюха на такое и обидеться могла. Хоть и говорят, что на правду не обижаются, и Тимур ей действительно не совсем друг – слишком уж большая разница в возрасте и социальном статусе.

Но он все же осекся.

И Ксюха не обиделась.

– Я твой учитель, – исправился Тимур.

– Я знаю. – Ксюха вздохнула. – Просто очень не хочется идти за татуировкой к каким-нибудь стремным личностям, у которых антисанитария и никаких гарантий. Я же не дура и не хочу, чтобы меня там чем-нибудь заразили или чтобы рисунок потом весь расплылся. Делать – так сразу хорошо, правда же? Или вы не согласны?

– То, что ты сейчас творишь, называется эмоциональным шантажом, и я на него не куплюсь. Не хочешь идти к сомнительным личностям, работающим без лицензии, – не ходи. Терпи до совершеннолетия.

– Если вы мне поможете, я никому не расскажу, что вы с девушкой поругались.

– Это тоже шантаж, причем уже самый обыкновенный. Где ты такого нахваталась?!

– Жизнь научила, – снова вздохнула Ксюха.

И даже не смутилась.

А чего смущаться? Она же все правильно сказала: если Тимур ей поможет, то о его ссоре с Дианой никто не узнает. А если не поможет, все равно никто не узнает. По крайней мере от Ксюхи.

Потому что нельзя недооценивать искусство правильно построенных фраз!

А искусству этому ее, между прочим, Тимур и научил. Точнее, книжки научили, которые он почитать подсовывал. Там вечно то древние мифические твари таким образом отважных героев обманывали, то отважные герои – древних тварей. Ксюха так и не определилась, кем она себя чувствует, тварью или героем. Кажется, ситуация все-таки не слишком героической получилась. Но надо же как-то выход на татуировщиков заиметь.

Тимур со вздохом вытащил телефон, недолго в него потыкал, и мобильник в Ксюхином кармане мелодично звякнул.

– Я тебе скинул телефон и адрес. Скажешь, что ты от меня. Только не говори, что ученица. Просто знакомая, ладно?

– Тимур Игоревич, вы самый лучший! – проникновенно воскликнула Ксюха.

– Я ужасный. Отвратительный. И однажды меня за это уволят. Кстати, на следующий урок с тебя доклад по реформам Столыпина. Вслух, у доски. И про домашку не забывай, буду спрашивать. И тату потом покажешь.

– Обязательно!

Или нет? Или сделать две: какую-нибудь мелочь, какую показывать не стыдно, и вторую – только для себя? Или соврать, что татуировка в таком месте, которое посторонним людям не показывают, а учителям – тем более? И кстати, а где ее действительно делать?

– Ксюш… – отвлек от рассуждений голос Тимура.

– Что?

– Не хотел затрагивать эту тему, но… Честно говоря, меня беспокоит твое поведение в последние дни.

Если бы это сказала бабушка, Ксюха просто отмахнулась бы. Бабушка, или кто угодно из взрослых, или даже кто угодно из учителей. Подумаешь, поведение их беспокоит. Других проблем в жизни нет, что ли?

Но это сказал Тимур, и Ксюха пообещала себе подумать о его словах. Когда-нибудь потом, когда будет время. Потому что в его исполнении это звучало почти как «я беспокоюсь за тебя».

Но сейчас она просто заверила:

– Все будет хорошо!

И нырнула в родной подъезд. За спиной с грохотом захлопнулась дверь.

Глава 6. Исчезновение

Сначала Ксюха заметила в Доме новую дверь.

Нет, сначала она поставила пакет с едой на пол и вытерла о джинсы вспотевшую от волнения ладонь. Во второй ладони был зажат листок с ключом: пока что просто символ, аккуратно выведенный на картонке. Ксюха нашла старую перьевую ручку и заправила ее собственной кровью: показалось, так будет удобнее рисовать, чем кисточкой. В целом получилось неплохо, но потом пришлось долго отмывать перо – кровь густела и засыхала гораздо быстрее чернил.

Ключ сработал идеально: только что Ксюха была в собственной комнате – и вот она уже в гостиной у камина, ставит пакет на пол и пытается дышать ровно, чтобы не выдать своего волнения. Получалось плохо. Сердце билось о ребра, как безумная муха о стекло, а в голове крутилась одна-единственная мысль: «Смогла! Получилось! Это не сон, я реально только что переместилась в пространстве сама, без помощи Людвига!»

Хотелось верещать от радости и прыгать на одной ножке. Хотелось немедленно рассказать всему миру, что и без врожденной магии можно делать всякие волшебные штуки. Но последнее желание Ксюха торопливо выбросила из головы, огляделась и позвала:

– Людвиг, ты где?

Никто не откликнулся.

И вот тогда Ксюха наконец-то заметила новую дверь.

Выглядела она обычно. Максимально обычно. Деревянная, выкрашенная белой краской, уже слегка пожелтевшей и облупившейся от времени, с простой металлической ручкой, она напоминала кухонную дверь в типичной старой хрущевке. Ксюха была почти уверена в том, что увидит за ней, и угадала.

То есть почти угадала.

В новой комнате стоял холодильник. Совершенно монструозный, оглушительно рычащий, напоминающий внебрачного отпрыска танка и грузовика. И, судя по надписи «ЗиЛ Москва», грузовик Ксюхе померещился не случайно. Самым забавным был провод от холодильника – он вел напрямую в стену. Не втыкался в розетку, не уходил в просверленное отверстие, а просто срастался с кафельной плиткой, будто они изначально были единым целым. Кажется, Дом не слишком хорошо понимал, откуда берется электричество.

Однако работал холодильник отлично, в этом Ксюха убедилась, сунувшись внутрь. Дверцу, правда, удалось открыть только со второй попытки – она была тяжеленной и все время норовила захлопнуться, прищемив пальцы.

Теперь в Доме была кухня.

Точнее, кусочек кухни. Потому что кроме холодильника в новой комнате больше ничего кухонного не было. Не отросло еще. И окна, конечно же, не было тоже.

Но главное – в ней не было Людвига!

И в туалете его не было. И в спальне Ксюхи.

Оставалась последняя комната, но в нее Людвиг просил не заглядывать, поэтому Ксюха просто побарабанила в дверь и немножко поорала. Ответа не дождалась.

Они не договаривались о точном времени встречи, так что теоретически Людвиг мог сейчас находиться где угодно. Видимо, где-то в реальном мире. Не привязан же он к Дому, в конце концов! Взрослый самостоятельный человек, у которого могут быть свои дела. Погуляет – и вернется.

Это нормально, все люди так делают.

Ксюха проговорила это про себя несколько раз, пытаясь угомонить нахлынувшую вдруг тревогу, но не помогло. Куда он пойдет без телефона, без документов, без нормальной одежды? Разве что в звериной шкуре опять решит побегать, но это еще опаснее: снова запутается в какой-нибудь леске, или бесприютную собаку решат поймать звероловы или зоозащитники (исключительно по доброте душевной, но от этого не легче), или в нем вообще опознают волка и вызовут МЧС. И застрелят, например!

Кошмар какой!

Да он и не планировал никуда выходить, иначе прекрасно купил бы себе продукты самостоятельно!

Кстати, продукты. Ксюха не торопясь, нарочно растягивая время, переложила все в холодильник. Немного почитала книжку на телефоне. Потом снова обежала все комнаты, кроме запретной, в тщетной надежде, что Людвиг просто спрятался. Или заснул под кроватью, мало ли. Или в обморок от голода упал (тоже, например, под кровать).

Не нашла, конечно, ни Людвига, ни указаний на то, куда он мог подеваться. Хоть бы записку оставил, зараза!

Последняя дверь интриговала и манила.

Нет, Ксюха не собиралась нарушать запрет. Ей всегда было немного смешно от сказки о Синей Бороде и от любых других сюжетов, где герои из любопытства лезут туда, куда обещали не лезть, даже если совершенно точно знают, что потом им это аукнется.

Да если бы и не знали! У каждого есть право на личную жизнь, и нельзя просто так заглядывать в чужие тетрадки, телефоны и комнаты. В чудом найденные коробки с деньгами тоже, наверное, нельзя, но надо же было убедиться, что это нужная коробка. Да и Людвиг не запрещал, кстати.

Он и в комнату соваться, строго говоря, не запрещал. Просто не хотел, чтобы кто-то туда заглядывал, как не хотел рассказывать о прошлом, ограничиваясь туманными обрывками информации. И Ксюха, приняв правила этой игры, изо всех сил держала в узде свое неуемное любопытство: задавая вопросы, была морально готова не получить ответов.

Но сейчас дело было не в любопытстве. Совсем не в нем.

Сейчас иррациональная тревога скреблась внутри, беспокойно ворочалась, колола острыми гранями неопределенности, мешала думать о посторонних вещах. Вообще мешала думать.

Ощущение было дурацкое, но Ксюха знала – оно не отступит само по себе. Не раньше, чем она убедится, что с Людвигом все в порядке, или хотя бы сделает все возможное, чтобы его найти.

Хотя второе – вряд ли. Скорей уж, когда все возможное закончится, Ксюха начнет думать о невозможном и грызть себя за то, что не способна сотворить чудо. Обычно получалось именно так.

Она подошла к двери, осторожно дотронулась до ручки. Объявила вслух:

– Я только посмотрю, нет ли там Людвига.

Дом, кажется, был не против. По крайней мере, никак не проявил свое недовольство, и Ксюха решила, что молчание – знак согласия.

Дверь открылась легко, на ней не было ни замка, ни щеколды. Точнее, снаружи не было. Снаружи она выглядела совершенно обычной деревянной дверью, такая могла вести в спальню, в библиотеку, в кладовку – куда угодно.

Изнутри же дверь оказалась металлической, из некрашеного железа с пятнами ржавчины. И пол в комнате был металлическим. И стены. И потолок. Никаких заклепок, стыков или трещин – просто темная железная коробка без окон и без…

Ксюха торопливо шагнула назад, придержав дверь, чтобы та не захлопнулась. Потому что оказаться запертой в этом металлическом гробу совсем не хотелось. Там, кажется, даже вентиляции никакой не было – густой тяжелый воздух забивал легкие, мешая сделать нормальный вдох, а низкий потолок заставлял рефлекторно вжимать голову в плечи. Не комната, а какая-то камера пыток!

Чтобы убедиться, что здесь Людвига тоже нет, Ксюхе понадобилась пара секунд, не больше. Из комнаты она не вышла, а буквально выпрыгнула и мысленно пообещала себе больше никогда туда не возвращаться. По крайней мере без очень веской причины.

После такого гостиная с камином, креслами и шкурами выглядела как рай земной: тепло, светло, уютно.

Только вот…

– Где он? – спросила Ксюха. – Куда он пошел? Можешь как-то объяснить? – Тени в углах вкрадчиво колыхнулись. Едва заметно, но вполне достаточно для того, чтобы понять: Дом услышал вопрос. Услышал, но отвечать не торопился. – Не можешь сказать или не хочешь? Или не знаешь? Но хоть что-то объясни, хоть намек дай! Если с ним что-то случится, кто тебя кормить будет? На меня даже не рассчитывай!

Из-под кресла раздалось голодное урчание. Звук был странный, в первую очередь потому, что он не слышался, а ощущался – словно легкая дрожь прокатилась по комнате.

Кормить, значит… Ну хорошо, в конце концов, иногда за информацию приходится платить.

– Тебе лишь бы пожрать, да? Ладно, жри. Достаточно будет небольшого страха или нужна настоящая паника? То есть… – Ксюха подумала, что она и так почти в панике. Хотя, казалось бы, чего волноваться? Накрутила себя, вот и лезут в голову всякие глупости. – Я нужна тебе испуганная, а не бьющаяся в истерике, так ведь? Потому что мне потом еще Людвига идти искать, и нервный срыв мне точно не поможет. Так что давай ограничимся лайт-версией.

Дом не издал ни звука, но его согласие разлилось в воздухе. Дом готовился и предвкушал.

Ксюха глубоко вздохнула и шагнула к ванной. Сжав зубы, заставила себя переступить порог. Включила воду на полную, чтобы шумела.

– Ну, волчара, я тебе это еще припомню! Я тебя научу записки оставлять и предупреждать, когда уходишь! Телефон тебе куплю! Или часы с GPS, как ребенку. Найдись только.

И выключила свет.

* * *

За последние годы Ксюха неплохо научилась контролировать свои страхи. А что делать, мыться-то надо! Это ребенок может позволить себе орать и вырываться, когда бабушка пытается намылить ему голову, а взрослая девица должна справляться сама. И Ксюха справлялась. Разве что глаза старалась не закрывать, даже если в них попадало мыло. Потому что с открытыми глазами намного проще, реальность не путается с давними воспоминаниями.

Но всякое, конечно, случалось. И лампочка в ванной перегорала, и электричество вырубалось, и просто в глазах ни с того ни с сего темнело от подступающей паники. А иногда Ксюха специально заставляла себя зажмуриться. Ненадолго, на пару секунд. Пыталась таким образом тренировать нервную систему.

Нервная система тренироваться отказывалась и исправно выдавала в ответ головокружение, тахикардию и прочие спецэффекты.

Вот и сейчас получилось так же: сердце забилось чаще, воздух застрял где-то в горле, отказываясь проталкиваться в любом направлении, ноги подкосились, и Ксюха аккуратно сползла по стенке на пол. К счастью, дело было возле двери. И к еще большему счастью – возле незапертой двери.

Ксюха кое-как толкнула себя вперед, ударилась плечом, заскользила по кафелю…

Дверь тоже заскользила – наружу. Ванную наискось перечеркнула светлая полоса.

В гостиную Ксюха не вышла, а выползла, потому что ноги все еще дрожали. И тело дрожало. И голос тоже дрожал, когда она прохрипела в пространство:

– Достаточно? И только попробуй сказать, что этого мало!

Дом ничего не сказал. Просто молча обрушил на Ксюху картинку.

Это было похоже на утренний сон в перерыве между двумя звонками будильника. Вот ты кое-как осознаешь себя в реальности, наугад шаришь рукой по тумбочке, пытаясь выключить звук, он обрывается, ты убеждаешь себя встать и даже пытаешься это сделать, а потом вдруг снова оказываешься лежащей лицом в подушку, а будильник снова звонит, потому что спросонья ты нажала не «отключить», а «отложить».

Но между этими двумя попытками проснуться мозг успевает выстроить в голове связный сюжет с персонажами, кульминацией и даже своей внутренней логикой.

Конечно, сразу же после пробуждения ты забываешь этот сон, а потом весь день пытаешься его вспомнить или хотя бы поймать то самое ощущение, когда целая жизнь уместилась в пару минут.

Сейчас произошло нечто подобное. На целую жизнь, конечно, не тянуло, но Дом каким-то чудом утрамбовал в несколько секунд уйму событий.

Вот Людвиг просыпается, рывком садится в кровати (в Ксюхиной, между прочим, ну да ладно, она же сама разрешила), пытается отдышаться после очередного кошмара. Нервно трет больную ногу, морщится, сползает на пол.

Ковыляет в ванную – медленно, придерживаясь за стену. И непонятно, то ли его спросонья так шатает, то ли нога совсем отказывается слушаться.

Долго умывается холодной водой, чуть ли не целиком голову под кран засовывает, не обращая внимания на намокшие волосы и ворот футболки.

На обратном пути замечает кухонную дверь, открывает осторожно, видит раритетный холодильник, ржет.

Ничего смешного в этом детище советского автопрома вроде как не было, но Людвиг явно поймал какие-то свои ассоциации, и не сказать чтобы веселые. Потому что смех получился нервным, немного истеричным. Так смеются от безысходности, когда понимают, что терять уже нечего, пан или пропал. И немедленно идут делать глупости.

В общем, Ксюхе смех совсем не понравился.

Еще меньше ей понравилось, что, отсмеявшись, Людвиг торопливо похромал в гостиную, разворошил добытую со стройки коробку, выудил из нее какую-то бумажку и запихал в карман. После чего накинул куртку, сунул ноги в кеды и исчез.

Видение тоже исчезло. Выключилось, как сон при пробуждении, но в отличие от сна из головы не выветрилось, хоть и слегка потускнело, перестало казаться таким реальным.

Ксюха ошарашенно потрясла головой и выругалась.

Ругаться она, правда, не очень умела. В голове словесные конструкции иногда выстраивала, но вживую их отрабатывать было не на ком, поэтому сейчас все распирающие эмоции кое-как сформулировались в одно короткое:

– Идиот блохастый!

Ну а как его еще назвать? Идиот и есть!

Погулять он пошел, видите ли! Поздней осенью! С мокрой головой! В кедах на босу ногу! В человеческом, чтоб его, облике! Воспаление легких в придачу к больной ноге захотел, что ли?

– Он мог превратиться в волка уже после перемещения. Может, у него в звериной шкуре ключ не работает, – утешила себя Ксюха, но злиться не прекратила.

И нервничать тоже. Потому что после картинки, подсунутой Домом, вопросов стало больше, чем ответов.

Во-первых, непонятно, сколько времени прошло с момента исчезновения: час, полдня, сутки? Часов здесь не было, ориентироваться по солнцу тоже не получалось, проснуться Людвиг мог когда угодно – хоть утром, хоть вечером. Но, наверное, времени все же прошло достаточно для того, чтобы забеспокоился даже Дом. А он точно беспокоился, иначе не стал бы Ксюху подсказками снабжать.

А во-вторых (и в-главных), куда этого блохастого понесло?!

Коробка с сокровищами по-прежнему стояла на журнальном столике, Людвиг не счел нужным куда-то убирать ее или прятать. Да и от кого прятать, если Ксюха уже сунула туда нос? Хотела бы что-то спереть – уже сперла бы.

Она заглянула в коробку, пытаясь понять, чего не хватает. Пропажа нашлась быстро – один из конвертов с письмом. Точнее, само письмо осталось на месте, Людвиг утащил с собой именно конверт.

Ну что ж, уже легче. Потому что если на этом конверте не был записан какой-нибудь тайный шифр (а Ксюха ничего подобного не заметила), то оставался только адрес. Точнее, один из двух адресов: немецкий или русский. И скорее – все-таки русский. Вряд ли Людвига понесло из Дома прямиком в Германию. Как бы он вообще умудрился туда попасть?

В придачу к ключу Ксюхе досталась и короткая лекция о том, как им пользоваться. И если с перемещением в Дом все обстояло просто (сконцентрироваться и коснуться рисунка), то обратный путь был чуть сложнее. Сначала требовалось представить, куда хочешь попасть. И не абстрактную точку, а вполне конкретное место, откуда ты уже перемещался. То есть знакомое не только тебе, но и Дому.

Там, в этом месте, оставался некий энергетический след, к которому прокладывался маршрут. И след этот держался не так уж и долго – неделю или две, не больше.

Грубо говоря, сам ключ никого никуда не перемещал, он лишь отправлял сигнал и задавал координаты, а все волшебные манипуляции брал на себя боггарт. Так что пользоваться этим методом могла даже лишенная магии Ксюха.

Конечно, Дом мог запросто выплюнуть человека в реальность безо всякого ключа. В то единственное место, где он сам физически находился в этот момент. Но Людвиг просил такой способ не пробовать. Сказал: «Тебе не понравится», и Ксюха предпочла поверить.

И прямо сейчас она могла отправиться либо к себе в комнату, откуда сегодня переместилась в Дом, либо на набережную, откуда ее несколько раз перемещал Людвиг.

А сам Людвиг… Успел ли он за последнее время побывать где-то, кроме набережной?

Может, и успел, но уж точно не на территории бывшей ГДР. Значит, остается Россия!

Ксюха вгляделась в адрес, с трудом разбирая поблекшие от времени буквы. Не так уж и далеко, пешком добраться можно, а дальше видно будет, что делать. Может, Людвиг сам навстречу попадется, а может, там уже и дома-то никакого нет, как в случае с сокровищем. Чего загадывать? Идти надо!

Телепортироваться на набережную оказалось несложно. Ксюха боялась, что кто-нибудь обратит внимание на девчонку, возникшую из ниоткуда, но всем было наплевать: на ближайшей лавочке судачили мамаши, рядом с воплями носились их дети, буквально в паре метров обжималась какая-то парочка – и никто из них никак не отреагировал на внезапное появление.

Наверное, это тоже была какая-то магия.

Или нет. Или люди привыкли ничего не замечать.

Мобильник с гневным пиликаньем выплюнул пачку уведомлений, накопившихся за время отсутствия в обычном мире. Ксюха привычно смахнула их в сторону.

Эх, еще бы в Доме связь ловила – и можно было бы вообще наружу не вылезать. Особенно теперь, когда холодильник появился. Забить его продуктами до отказа – и устроить каникулы на несколько дней. Отдохнуть от всего: от бабушки, от учебы, от осенней слякоти. От реальной жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.