Сергей Тарасов
Фантастические случаи и события

Цветные алмазы

Нашему геологопоисковому отряду надо было, во что бы то ни стало, найти алмазы. В этом полевом сезоне мы забрались в такую глухую пермскую тайгу, что выхода у нас просто не было – начальник нашей геологической партии пообещал, что если мы не принесем ему кристалл алмаза, то он нас не будет вывозить из тайги. Это была не пустая угроза – нам грозила зимовка в этом богом забытом суровом крае. А в тайге уже заканчивалось лето, впереди была дождливая уральская осень, нам надо было спешить, чтобы до белых мух успеть найти алмазную трубку.

Задача была вполне выполнимая – в Архангельской области уже были найдены алмазные трубки – диатремы, а геологические структуры, в которых они располагались, начинались на нашем участке. Кроме того, здесь были известны россыпи алмазов, которые разрабатывались уже давно. В них были замечательные бесцветные кристаллы, из которых гранились безукоризненные по качеству бриллианты. Все было в наших руках, требовалось только везение и удача.

Мы работали круглые сутки, потому что здесь летом были белые ночи, можно было, не особенно напрягаясь, читать газету от заката до рассвета, а уж показания приборов мы видели, как филины, в любое время суток. Наши палатки стояли на берегу таежной речки, в которой вода даже в разгар лета была холодной. Никто и не думал этим летом здесь купаться, все мечтали об Анталье, путь в которую был открыт каждому геологу, или рабочему – надо просто найти кристалл алмаза, или несколько, тогда можно было махнуть на море с полными карманами денег. Но пока нам не везло: в пробах не было даже спутников алмазов.

Вдоль нашей речки была старая лесная дорога, которая выходила на заброшенный старый Екатеринский тракт, а вела она на старую заброшенную лет пятьдесят деревню. Ей, наверное, было больше ста лет, но выглядела она так, как ее будто недавно построили. Все постройки и дома в ней были целыми, в отличном состоянии, и нигде не было даже видно трухлявого столбика. Это объяснялось просто – все было построено из кедра, на века, а фундамент домов был сложен из массивных лиственничных бревен. Даже мебель в домах была, в основном, из кедра, красноватой на взгляд древесины.

Домов в этой деревне было мало – всего двадцать дворов. Все они стояли одной улицей на поляне, вытянутой вдоль реки. Мы стояли лагерем в девяти километрах ниже по течению, но только один раз заходили в эту одинокую, внушающую почтение и уважение деревню – у нас не было времени, чтобы исследовать эти заброшенные дома,– все работа, пусть она проклята.

Лето было в этом году отличное: солнечное и теплое. Но впереди была осень, ожидались дожди, а жить в палатках без печек в такую сырую погоду было невозможно. Мы уже заканчивали центральную часть нашего участка, нам оставалась северная часть – та, на которой находилась заброшенная деревня. Работа была каторжная – после аэромагнитной сьемки надо было найти в глухой тайге все выявленные аэромагнитные аномалии, сделать на них наземную магниторазведку и пробурить в эпицентрах аномалий скважины. Буровая установка на базе трелевщика была нами оставлена в Красновишерске – она была слишком тяжела для этой глухомани, а вездеход Газ-71 сломался, когда вытаскивал эту тяжелую буровую из болота. Мы обходились ручным бурением – так называемым буром геолога. Им можно было пробурить скважину до десяти метров, а нам больше и не надо было. Единственным неудобством для этого вида бурения была необходимость постоянно доставать шнек.

При шнековом бурении порода сама должна выноситься на поверхность, но для этого надо было приводить шнек в движение мотором, как у нормальной буровой установки. Но здесь приходилось крутить шнек руками, и если не поднимать породу через десять – двадцать сантиметров, то на подъем бурового снаряда сил уже не хватало. Особенно было трудно поднять шнек, если в скважине попадался какой-то обломок горной породы, или галька. Он заклинивал буровой инструмент в скважине, и поднять его было одному рабочему трудно, почти невозможно. Поэтому мы бурили вдвоем, и доставали шнек пока успешно.

Всю горную породу из скважины мы промывали, и серый шлих отправлялся на изучение в минералогическую лабораторию. Когда я мыл шлих, то всегда смотрел, не попадется ли алмаз в пробе, или его спутники – прежде всего гранат. Но пока мне ничего интересного в шлихах не попадалось, но я надеялся, что в один прекрасный осенний день в очередном шлихе попадется алмаз, – и не просто обычный бесцветный кристалл, а цветной – розовый или голубой. Ну, может, или совсем редкий, – черного цвета. В самом начале работы я отмывал черный шлих – надеялся на то, что в нем окажется золото. Но здесь его не было совсем, и я прекратил мыть черный шлих.

Ужин был довольно поздним – часов в десять вечера, потом дежурный варил еду на следующий день, а мы отправлялись по спальным мешкам – до самого утра. После напряженного рабочего дня даже ложку было не поднять, и единственным отдыхом был сон, без снов и пробуждений.

Утром зарядил мелкий дождик и в тайгу мы не пошли – весь день работать мокрым никому не хотелось. Посоветовались после завтрака и решили, что надо сходить в деревню, выбрать себе дом, в котором можно было пожить в такую дождливую погоду. Осенние дожди здесь могли идти по неделе и больше, поэтому надо к ним всегда быть готовым. Рабочие остались в лагере – отдыхать и готовить дрова, а мы с геофизиком взяли карабин и двинулись в деревню.

Через полтора часа ходьбы мы уже подошли к первому дому. Он стоял особняком от всех, и мы, когда заметили у него полуразобранную тесовую крышу, даже не стали в него заходить. Зашли в следующий дом, осмотрели его снаружи и внутри и пошли по улице дальше, в следующий дом. Когда осмотрели дома на одной стороне улицы, перешли на другую и отправились по домам этой стороны. Каждый дом походил на предыдущий, только обстановка внутри была разной. Вся мебель была на месте, только она была самодельной, но солидной и крепкой. На кухнях были русские печки, горшки, ухваты, сковородки и прочая кухонная утварь. На подоконниках и в посудных шкафчиках стояли пустые банки, солонки и кружки. В одном доме на кухне, в небольшом ящике стола, я заметил в одной небольшой баночке крупную розовато-зеленую морскую соль – такой я лечился дома, когда стали болеть ноги. Я ее кидал в тазик с теплой водой, которая тут же становилась зеленой, ставил туда ступни своих ног.

Но потом я вдруг задумался, – какой человек мог здесь лечиться морской солью, если деревня была брошена несколько десятилетий назад? Это была единственная деревня на сотни километров в округе. Раньше, когда недалеко был старый екатерининский тракт, по которому до революции ездили ямщики и гнали каторжных, такие деревни имели право на существование, но постепенно народ отсюда уезжал и даже туристы здесь не бывали – очень она была далеко от городов. Здесь были только зоны и колонии-поселения, – самая близкая была в ста километрах. И заключенные тоже здесь не бывали. Так что здесь делала эта морская соль?

Я взял в руку эту баночку, грамм на четыреста, и внимательно посмотрел на кристаллы соли на ее дне. Соль должна быть кубической сингонии, а эти кристаллы были неправильной формы, но никак не кубики. Скорее всего, некоторые из них, особенно крупные, были похожи на тетраэдры, или пирамидки. Одни кристаллы были розовые, другие мутновато-зеленые, а более мелкие были совершенно прозрачными или серовато-голубого цвета. Я высыпал на ладонь немного этой соли и лизнул ее языком. Обычно морская соль на вкус горько- соленая, – так, что всю свою морду перекосит от такой пробы. Но никакого горько – зеленого вкуса у меня на языке не осталось – это была не соль.

Я крикнул геофизика Сашу, и, когда он подошел, я встряхнул перед ним этой банкой. Он терпеливо ждал от меня объяснений – ведь я был геолог, а он привык к своим геофизическим полям – особенно к магнитному. От него было пользы, как от козла молока, и я вздохнул, открыл свою полевую сумку, достал из нее лупу и стал изучать наиболее крупные, до сантиметра, кристаллы. У некоторых этих кристаллов были кривые грани и единственный минерал, который я помнил с такими гранями по курсу кристаллографии, был алмаз. Но это было просто невозможным – кто-то, полвека тому назад, хранил на кухне баночку, еще с цветными, алмазами.

Я сел на колченогий стул, сказал Саше, чтобы он сел тоже, а потом поинтересовался у него, как он отнесся бы, если в этой банке оказались самые настоящие алмазы. Он в ответ покрутил пальцем у виска и сказал, что это глупая шутка, и такого быть не может. Я достал из полевой сумки небольшой кристалл хрусталя, вытащил из банки кристалл побольше. У кварца, по шкале Мооса, была твердость семь, а у алмаза – десять. И если эта соль оставить царапину на кристалле хрусталя, то это не соль, а самый настоящий алмаз, да еще редкого розового цвета. Таких розовых алмазов в мире можно посчитать по пальцам одной руки. Я достал сигареты и закурил, положив хрусталь и розовый кристалл на кухонный стол. В душе не сомневался, что царапины на хрустале не будет, но черт его знает, какой минерал может быть в этой банке, может, какой-нибудь муассонит с редкой розовой окраской, или неизвестный ранее никому минерал. Надо было попробовать. Затушил аккуратно сигарету, взял розовый кристалл в одну руку и провел им по кристаллу хрусталя.

На грани хрусталя была отчетливая царапина. Я потер ее пальцем, но она не пропадала. Я показал эту царапину геофизику, и он попросил у меня сигарету, хотя не курил раньше никогда. Такую царапину мог оставить на кварце либо топаз, либо рубин, или алмаз – у всех была твердость больше, чем у кварца. Первые два не походили по форме кристаллов, значит, это был все-таки алмаз. Осталось только попробовать, как он выглядит под ультрафиолетовой лампой. Это можно было сделать только в городе. Здесь не только не было ультрафиолета, даже простого электричества.

В моей полевой сумке оказался пустой мешок для проб, я ссыпал туда содержимое этой банки и сказал Саше, чтобы он держал язык за зубами – если это были алмазы, то этот небольшой мешочек стоил бы несколько сотен миллионов зеленых рублей, а может и больше.

Эту находку следовало немедленно показать минералогам, и сказал Саше, что я поехал в город. Утром, после завтрака, я с одним рабочим отправился в зону, за сотню километров, там мы сели на узкоколейный состав с дровами и доехали до жилья. Через несколько дней я уже шел по коридору нашей геологоразведочной партии,– небритый, грязный и уставший после дороги. Начальник, когда увидел меня, застыл на месте от неожиданности, но я ему даже не дал рот открыть – достал из полевой сумки мешочек с цветными алмазами и высыпал все кристаллы ему на стол. Дальше можете сами представить, что происходило – всеобщее ликование.

Звездная солярка

Вдоль фундамента моего загородного дома выстроились пятилитровые бутылки. В них находился грушевый и яблочный сок, который я поздней осенью вытащил из овощной ямы – мне надо было спускать в нее урожай картошки, моркови, а также многочисленные банки с солеными белыми грибами, огурцами, яблочным компотом и разным вареньем. Бутылки с соком стояли на дне овощной ямы, и мне просто было некуда ступить, чтобы поставить свои заготовки и мешки с картошкой. Ругаясь и проклиная все на свете, я вытаскивал эти бутылки с соком и ставил на большой стеллаж в мастерской. Их было так много, что на стеллаж они не вошли, и мне пришлось их ставить на пол.

В прошлом году, когда давил груши и яблоки в самодельном прессе, я не знал, куда сливать полученный сок: мне варенье из черники некуда было складывать, а впереди меня ждали вишня, красная и черная смородина, белые грибы, кабачки, огурцы и компот, а стеклянных банок у меня уже не было. Кроме того, я до сих пор не выпил сок, который давил еще в позапрошлом году – совсем про него забыл зимой, когда изо всех сил пытался съесть варенье и освободить драгоценные стеклянные банки.

Выход я нашел – стал наливать грушевый сок и компот в пластиковые большие бутылки. Потом, когда осенью поспели последние груши, надо было сварить из них варенье. Это варенье я тоже сложил в эти пластиковые бутылки. Ломтики груши не хотели лезть в узкое горлышко бутылки, но я был упорным огородником и все равно их туда засунул. При варке варенья из груш получилось много сиропа и это мне нравилось – в том смысле, что его просто надо было налить в бутылки через воронку, потом поставить на долгое зимнее хранение.

Я, кстати, попробовал макать в этот сироп блинчики из кабачков, и чуть не отгрыз себе пальцы, такое вкусно у меня получилось. Но съесть двадцать литров сиропа зимой я один не смог. Сначала хотел его осенью отдать в маленькое кафе, которое открыли на первом этаже моего дома, но времени на этот благородный поступок у меня не нашлось. Потом наступила зима с трескучими морозами, повалил как из рога изобилия снег, который надо было убирать в своем загородном доме каждое утро, и сироп остался в мастерской, среди бутылок с грушевым соком и яблочным компотом.

Зимой в мастерской работать было холодно, я иногда заходил и смотрел на эти многочисленные бутыли с соком, компотом и сиропом. Их было около пятидесяти штук – почти двухсотлитровая бочка. Все их я завинтил крышками, и пока в мастерской было около ноля градусов, они стояли мирно. Но когда на улице ударили морозы под сорок градусов, они стали замерзать, и я обратил внимание, что некоторые бутылки так раздулись, что стали напоминать волейбольный мяч, – там образовался лед.

Проклиная все на свете – и сок и морозы, я стал отвинчивать на них крышки, но было уже поздно – все содержимое превратилось в лед, и он полез из бутылки наружу, на верстак и пол. Спасти мне удалось только яблочный компот – я его пил каждый день и сорок литров его поставил в сенях – чтобы не ходить за ним в мастерскую по морозу. С грушевым сиропом тоже не было проблем – он не желал замерзать при морозе, а вот с соком я намаялся. Когда зима стала кончаться, компот я уже выпил и захотел попить грушевый сок. Но он так замерз, что весь превратился в лед, и я не мог его даже попробовать. Пришлось оттаять пару бутылок в бане, но когда лед растаял и снова стал соком, его нельзя было пить – сахара в этих грушах было мало, и он был невкусным.

Сейчас, когда на улице стало по-весеннему тепло, я все бутылки с льдом вытащил на улицу и поставил вдоль фундамента дома – мне надо было вылить этот невкусный сок и выкинуть, наконец, пустые бутылки. Но лед в них таял медленно, и прошла уже неделя после того, как я их поставил под весеннее солнышко. Снег на крыше уже таял, вода тоненькой струйкой стекала в пластмассовые бочки. Этой водой было удобно стирать – она была мягкая и совершенно бесплатная. Но в огороде еще снег не таял, метровые сугробы немного опустились и многочисленные воробьи стали клевать упавшую зимой крупу, которая вытаяла из-под снега.

Это были такие неряхи – они половину своего корма просыпали из кормушки на снег и теперь скакали по нему, отыскивая хлебные крошки и крупу. Кроме воробьев, утром прибегали две голодные мышки, которые сделали себе в снежных сугробах маленькие тоннели. Но тоннели в снегу около фундамента дома, где стояли в ряд многочисленные бутылки с наполовину оттаявшим грушевым соком были большие, и я не мог понять, кто их сделал и зачем, пока не увидел ранним весенним утром их обитателей.

По утрам, после завтрака, я выходил в огород, садился под яблоней на табуретку, доставал трубку с табаком и закуривал. Пока сидел с трубкой, думал, с чего начать весенние работы в огороде, когда в нем растает снег. Работы было много, но пока снег не растает, мне не стоило даже беспокоиться. Работы сейчас не было совсем, разве что надо было вылить грушевый сок из бутылок, которые стояли у фундамента, а потом их связать и выкинуть в бак для мусора.

Я уже собрался встать и пойти в дом, когда краем глаза уловил какое-то движение у сугроба, рядом с бутылками грушевого сока. Из сугроба вылез какой-то большой мохнатый зверек грязно- белого цвета. Он напоминал бобра, или сурка, но был больше – почти как собака. Но особенно меня поразило то, что на нем был ремень и сумка. Я не шевелился, а этот зверек подкрался к шеренге бутылок и стал их по очереди исследовать, как будто что-то искал. У одной из бутылок он остановился, наклонился, и, достав из своей сумки какую-то склянку, наполнил ее грушевым соком. После чего спрятал склянку в сумку и нырнул в сугроб.

Придя в себя от изумления, я поднялся и направился к этому сугробу. Зверька не было видно, и я подумал, что все это мне померещилось. Взял в руки бутылку с грушевым соком, сначала понюхал содержимое, а потом, когда удостоверился, что это на самом деле грушевый сок, но уже прокисший, стал думать, вылить его сейчас, или сначала пойти переодеться. Когда уже решил, что надо сначала одеться потеплее, из сугроба опять появился зверек, перепоясанный ремнем, с сумкой. Только на ремне у него висел какой-то длинный серебристый предмет, а на шее находились наушники, которые он немедленно одел и подошел ко мне поближе.

В моем мозгу зазвенели слова, которые мне не принадлежали – это пытался со мной пообщаться зверек с ремнем и наушниками. Я потряс головой от звона, но через секунду он закончился, раздались слова, которые я понял. В двух словах это мохнатое чудо объяснило мне, что оно прилетело ко мне в огород с другой планеты за горючим для своего летательного аппарата, так в путешествии по нашей галактике при столкновении с метеоритами из его звездолета вытекло горючее. Он долго искал, где его найти на нашей планете, и наконец, ему улыбнулась удача: он нашел то, что искал – в моем огороде. Сок, который стоял в бутылках вдоль фундамента и был таким горючим, только ему надо его сначала подготовить – убрать из него вредные примеси и добавить катализатор.

Прослушав эту невероятную речь в моих мозгах, я спросил, что за звездолет и где он сейчас. Но он, видимо не понял, и снова полез в сугроб. Через несколько секунд он вылез обратно, протянул мне наушники, и в моей голове прозвенела просьба, чтобы я их одел. Сначала я их осмотрел со всех сторон, но потом надел и сразу спросил, что это. Мохнатый зверек понял вопрос и ответил, что это переводчик. А потом вернулся к грушевому соку – попросил отдать его весь, за небольшую плату, и согласился показать свой звездолет.

Мне не жалко было этого испортившего сока – все равно я бы его вылил. А тут мне предлагали его купить, причем весь. Это была невероятная удача, и я сразу согласился. Мохнатый покупатель звездного горючего обрадовался, нырнул в сугроб и через несколько секунд из белого снежного плена, стряхивая с себя сосульки, показался небольшой, метра три длиной, космический корабль. Он парил в воздухе несколько секунд, а потом опустился в сугроб и там застыл, как кусок льда.

Он и в самом деле напоминал лед – но очертания его корпуса были похожи на длинный сплюснутый шар, или эллипсоид. Мохнатый пилот этого красивого космического корабля вновь вылез из сугроба и протянул мне небольшую металлическую коробочку и цепочку с мерцающим кулоном малинового цвета – это была плата за звездную солярку для его космического корабля. Потом попросил меня удалиться подальше от сугроба, так как процесс очистки горючего был опасным для моего здоровья. После заправки он сразу же собрался улететь и поблагодарил меня заранее за помощь. Я отошел метров на двадцать к калитке и оттуда стал наблюдать за действиями инопланетянина.

Все происходило очень быстро – сначала из сугроба вылетел космический корабль, опустился рядом с бутылками грушевого сока, из него выбрался мохнатый пилот, волоча за собой шланг. Он засовывал его во все бутылки с соком, и все содержимое исчезало прямо на глазах. Одновременно из корпуса корабля полилась ярко-красная жидкость, и весь снег около моей теплицы стал красным – это, по-видимому, были отходы от химической реакции, которая с грушевым соком происходила в корабле.

Через минуту все было кончено – все бутылки, в которых было около ста литров грушевого сока, оказались пустыми. Мохнатый пилот помахал мне рукой, залез в корабль и он стал подниматься – сначала очень медленно, потом побыстрее, и наконец, на высоте двух метром просто растворился в воздухе.

Я снял наушники, подошел к ярко-красному сугробу, посмотрел на опустевшие бутылки и отправился на кухню – мне надо было выпить что-нибудь горячее, посмотреть на внеземные подарки и научиться ими пользоваться. Особенно меня обрадовало то обстоятельство, что мохнатый пилот оставил мне переводчик – значит, когда он будет путешествовать по звездным мирам, снова залетит ко мне на заправку.

Катер

Уральское лето, особенно в июле, это замечательная пора. На улице стояла жара: больше тридцати градусов по Цельсию, а солнце грело так, как будто ему осталось несколько последних дней погреть землю. В такую погоду можно было только отдыхать поближе к воде, или залезть в холодильник с хранящим там холодным яблочным компотом. В холодильник залезть мне не удавалось,– он был для меня слишком маленьким. В огороде и дома было так жарко, что оставаться дома было невыносимо. Оставалось только найти место, где можно было переждать жару. Раньше таким местом служил чулан, или подвальный этаж дома. Но сейчас в чулане тоже было жарко, а подвале слишком холодно и сыро.

Единственным подходящим местом для отдыха был пруд, в котором было много воды, тени на пляжах от многочисленных тополей и ветерок. Там такая жаркая погода переносилась легко. Кроме того, на пруду всегда было чем заняться: рыбалка, купание или плавание на лодке.

Захватив с собою еды и свежих зеленых яблок, я с ключами от лодки направился на лодочную станцию, где в одной гавани стояла отцовская плоскодонка. Весной мы ее с отцом просмолили, покрасили и она была готова к плаванию.

Лодка стояла на своем месте – в гавани, прикованная к пирсу железной цепью с большим замком. Гавань немного обмелела и была покрыта озерной травой, почти как лужайка в лесу. Я отпер замок, достал весла, вставил их в уключины и уселся на горячую скамейку. Медленно, чтобы не задеть лодки, ошвартованные к многочисленным маленьким пирсам, греб веслами сначала по своей гавани, потом проплыл под маленькими мостиками и подплыл к избушке, где находился сторож. Там, на проходной, была такая доска, на которую надо было повесить бирку от лодки. Потом, в конце дня, когда ставил лодку на место, я проходил через избушку, проходную и забирал бирку – до следующего плавания.

Наконец, когда я выплыл со станции, солнце уже загнало всех рыболовов и любителей позагорать в тень, или в воду. Стоял полный штиль, и вода выглядела как кусок стекла – на поверхности не было ни ряби, ни волны. Проплыв пару сотен метров вдоль берега, я завернул за мыс с гранитными глыбами и взял курс на еле видневшиеся в мареве тополя Гамаюна. Лодка плыла быстро, и когда я проплывал Малую Лавду, то подумал, почему мне не поплавать сегодня по ней. Там, в болоте, были многочисленные узкие протоки, по ним было интересно плавать на лодке, рассматривать многочисленные заводи и омуты с лилиями и кувшинками, ловить окуней, когда на пруду был ветер и большие волны мешали разглядеть поклевку рыбы.

Я повернул лодку и направил в ее единственный проход в протоки, которые дальше расползались по всему большому болоту. По ним я плавал на лодке не один раз, но не запоминал, какая протока куда ведет – это было бесполезно, так как старые зарастали, а когда дул сильный ветер и отрывал от болота куски, образовывались новые протоки. Запомнить, куда они ведут было трудным делом, но зато всегда можно было узнать, где лодка находиться – в округе, на расстоянии километра были ориентиры, и заблудиться в этом краю проток было невозможным.

Лодка плыла среди камышей по узкой протоке уже больше часа – мне было интересно узнать, можно ли по ней подплыть к острову, на котором я купался летом. Обычно я проходил к своему излюбленному месту для купания по болоту, или высаживался у берега пруда, рядом с этим островком. Хотя протоки были узкими, но достаточно глубокими – все зависело от подводного рельефа: под этими протоками и болотом были горки, их склоны и межгорные долины.

Протока стала очень узкой, я снял одно весло, а второе вытащил из уключины и стал им толкаться от болотистого берега. Впереди показалось небольшое озеро, в которое я медленно вплыл. Тут был рай для окуней и всякой рыбной мелочи, которая плавала в прозрачной воде между кувшинками и лилиями. Лодка медленно плыла по озеру, в глубине омута я заметил что-то странное – темная тень какого-то длинного предмета. Когда лодка проплывала по инерции над ним, я свесился за борт и стал его разглядывать. Вскоре мне стало ясно, что это был какой-то затопленный катер, метров десять длиной. Он был весь ржавый, а в небольшой без стекол рубке был виден штурвал.

На подобном катере я плавал на какой-то экскурсии в детстве, только не помню где. На нашем водоеме я такого не видел никогда. Плавали только моторки, рыбачьи лодки да небольшие парусные яхты. Мне стало интересно, что в рубке сохранилось, интересного и может быть, полезного для меня. Я достал из носового отсека в лодке маску, ласты и трубку. Потом опустил грузы спереди и сзади, чтобы лодку не снесло в сторону.

Вода была такая теплая, что я чувствовал себя на вершине блаженства. Подо мной была крыша рубки, и я не стал медлить – стал на нее, надел маску с трубкой, и нырнул. Под водой было тихо, красиво и таинственно. Я проплыл вдоль одного борта катера, а затем вдоль второго, и обратил свое внимание, на то, как он увяз в болоте – почти под палубу. Еще бы немного времени, год или два, и на дне осталась бы только рубка этого катера.

Сейчас палуба была хорошо видна, на ней было два люка, один из них был приоткрыт. Я вынырнул, зацепился рукой за борт своей лодки и сдвинул маску на лоб. Теплая вода сразу вылилась из нее, и я взглянул на небо. Солнце жарило по-прежнему, но на горизонте показались страшного вида тучи. Надвигалась гроза, и мне надо было поскорее заканчивать осмотр этого катера.

Я нырнул и оказался прямо у приоткрытого люка. Крышка открылась сразу, я увидел мутные очертания двигателя. Все было ясно. Там для меня не было ничего полезного, и я подплыл ко второму, закрытому люку. На крышке был замок, но я и не стал с ним возиться – достал из лодки ломик и сразу проделал в палубе дыру. Все было ржавое. Повозившись у закрытого люка, я ломиком открыл его, сорвав при этом с петель. Это был небольшой трюм. Солнце, находившееся почти в зените, осветило в воде несколько ящиков, которые находились в трюме. Я вынырнул, набрал побольше воздуха и нырнул с ломиком в глубину открытого люка. Одной рукой схватился за один ящик, а другой, с ломиком, ударил по другому.

Ящики были деревянными, и от их стенок осталось только название. Я поворочал ломиком, и с крышкой было покончено. В ящике были сложены прямоугольные небольшие бруски желтого цвета. Один из них я взял и поплыл наверх – в моих легких уже заканчивался воздух. Зацепившись за борт лодки, я бросил на дно ломик и брусок, который держал в руке. На воздухе он оказался очень тяжелым, и, упав на ломик, звякнул. Это был металл – золотой слиток. Все ящики в трюме этого катера были со слитками золота. Я взглянул на потемневшее небо и понял, что надо сматываться отсюда – если мне дорога была жизнь.

Быстро поднял груза, и поплыл по протокам. Когда выбрался из болота, первые капли дождя упали на плечи, но я не обращал на них внимания, – мне надо было до грозы доплыть до суши. Я налег изо всех сил на весла, и лодка понеслась вперед. Впереди уже были гранитные валуны, когда раздался первый гром. Лодка ткнулась носом в песок, я схватил одежду, слиток золота и нырнул под первый же громадный гранитный валун. Такой жестокой грозы мне раньше видеть не приходилось. Стало темно, и в этих сумерках хлестали потоки воды, а в поверхность пруда под непрерывные раскаты грома вонзалось множество ярко-бело синих молний. Сидя под гранитным валуном с золотым слитков в руке, я думал, что еле успел спрятаться,– меня бы погубила одна из этих молний.

Волшебные очки

Получив в одной из банков распечатку, в которой были условия по вкладу, я вышел с моим приятелем на улицу и стал ее внимательно читать. Процентная ставка была хорошей, и я решил положить в этот банк остатки моей получки, сунул лист бумаги в карман и сказал приятелю, что банк хороший, и ставка по депозиту выше, чем у банков, в которых я уже побывал. Он сразу поинтересовался, прочитал ли я строчки, которые были внизу листа. Они были напечатаны таким мелким шрифтом, что я даже не попытался этого сделать – у меня стало ухудшаться зрение, и такой мелкий шрифт мог прочитать только с лупой.

Дома я достал лупу и наконец, прочитал эти строки в нижней части листа. Там была указана эффективная ставка, которая была низкой и какое-то условие, которое мне сразу не понравилось. Открывать депозит я сразу раздумал и стал размышлять о том, что мне надо завести очки, чтобы читать такую полезную информацию. Очки я прежде не носил никогда, даже солнцезащитные, – мне не нравилось носить на носу это приспособление, – я отлично обходился без него. Кроме того, мне не нравилось беседовать с обладателями этих очков – я не видел глаз собеседника, только черные линзы очков, и постоянно думал, куда на самом деле смотрят его глаза – на меня, на других людей или окрестности. Как правило, беседа быстро кончалась или оказывалась скомканной.

Солнцезащитные очки мне попадались на каждом шагу – видимо, их постоянно теряли владельцы. Даже зимой, когда катался на лыжах, мне попадались такие очки, не говоря о лете. Я их подбирал, дома примеривал, а потом складывал на книжную полку. Они там лежали долгие годы, ждали, когда я их, наконец, одену. Но я их так и не одел, ни одной пары, хотя перед очередным летом готовился к этому событию – протирал их, мерял перед зеркалом, и клал на место – до следующей весны.

Но обычные очки мне нравились. Девушки, которые их носили, снимали их перед поцелуями, и у них без очков был такой скромный и беззащитный вид, что сердце замирало. Некоторым просто шли очки, и поэтому они носили очки с простыми стеклами. Мне нужны были очки, чтобы пользоваться ими на работе и дома. И я отправился к врачу, чтобы узнать, какие мне линзы нужны.

В поликлинике было масса народа, но я встал в очередь и терпеливо простоял в ней полчаса. С талоном к окулисту я попал только после обеда. Зашел в кабинет, меня усадили на стул, предложили сначала закрыть один глаз, прочитать буквы, а потом другой. Мой левый глаз был как у орла – я видел все буквы на этом плакате, но правым я видел только четвертую строчку.

Врач посветил мне лампочкой сначала в один глаз, потом в другой, потом достал небольшой ящик с разными линзами и стал их менять, когда я говорил ему о том, что вижу еще хуже. Процедура закончилась только тогда, когда врач мне подобрала пару линз, в которых я чувствовал себя орлом – в них я видел все, даже сквозь стену кабинета и пол, не говоря о строчках, напечатанным мелким шрифтом. Пораженным таким эффектом, я стал разглядывать пол, сквозь который увидел гардероб на первом этаже с очередью, потом уставился на стенку во врачебном кабинете, и увидел за ней пациента, в глаза которого через какое-то устройство смотрела медсестра, и светила при этом ему в зрачки лампочкой.

Врач спросила, как я чувствую, в этих линзах. Я не мог ответить, только кивнул головой, и сразу подумал, что эти волшебные линзы надо немедленно выкрасть. Снял оправу с лицами, посмотрел в окно и спросил, что это на улице случилось,– такое непонятное. Врач посмотрела в окно, и я сразу же вытащил линзы из оправы и засунул их в карман рубашки. За окном была обычная весенняя погода – светило солнце, и порхали по ветвям тополя воробьи. Девушка врач повернулась ко мне, и я тогда сказал, что у меня разболелась голова, и я должен уйти, немедленно. Потом сунул пустую оправу в ящик, поднялся и вышел из кабинета.

Дома я сел, достал интересные линзы из кармана и положил их на стол. Это на вид были обычные стекляшки, с указаниями, сколько диоптрий на каждой, и я записал их на листке бумаги. Затем вынул из солнцезащитных очков линзы и при помощи скотча прикрепил украденные линзы к пустой оправе. Надел волшебные очки и стал рассматривать все вокруг. Стены и пол не были теперь помехой: сквозь стены я мог рассматривать улицу, а сквозь пол мне виден был подвал дома и все предметы, которые в нем находились.

Я достал с полки хрусталь, берилл, аметист и пошел в подвал. Открыл дверь, за которой был земляной пол, с трубами отопления и трубой, по которой поступала вода из скважины. В одном углу подвала была небольшая ямка, куда я бросил хрусталь с аметистом и бериллом. Затем закопал их лопаткой и представил себе, что у меня в подвале находиться небольшой занорыш с драгоценными камнями, который надо увидеть через слой земли. Я надел волшебные очки, посмотрел на земляной пол и сразу их обнаружил. Хрусталь светился, как светлячок бледным холодновато-белым свечением, а берилл был как светлячок с зеленоватым оттенком. Аметист был голубовато – фиолетовым светлячком. У меня от счастья закружилась голова – теперь я мог найти любой драгоценный камень, даже не наклоняясь, не говоря о том, что мне не надо копать разведочные шурфы и канавы.

Осталось только выяснить, могу ли я в этих очках видеть благородные металлы – золото, или платину или изделия из них. Но золота и платины дома у меня не было, не было даже серебра. Надо было попросить какие-нибудь золотые сережки у соседки и попробовать найти их под слоем земли.

Но за поиски драгоценных камней можно было отправиться хоть сейчас. Я достал из книжного шкафа мои тетради и начал листать страницы, куда можно было отправиться. Нашел самое близкое от дома место – в четырех километрах находились копи, на которых раньше находили рубин, изумруды и хризолиты. Вечером я положил в рюкзак лопату, обед и мешочки для кристаллов, а утром оправился в путь. Волшебные очки в удобном кожаном футляре находились во внутреннем кармане, который я пришил к штормовке накануне вечером и я их надел уже в лесу.

Фантастика

Какая радость, когда после плотного обеда оденешься потеплее, выйдешь в огород, где тебя с топором ожидают напиленные чурки! Но еще большая радость ожидала впереди – когда через полтора часа ты втыкаешь в сосновую чурку топор и идешь домой, скидываешь свои растоптанные валенки, разматываешь портянки, стягиваешь промокший от пота свитер с майкой и идешь в баню. Там, в тазике, уже налита холодная вода, которая образовалась после растаявшего снежного сугроба, которой так приятно смыть пот, и после этого, наконец, причесаться, одеться в американские джинсы, фирменную финскую рубаху и снова сесть за компьютер, чтобы дописать незаконченный фантастический рассказ.

Раньше фантастические рассказы на Руси называли былины, или сказки. Начинались они просто – «жили – были старик со старухой», и так далее. Сейчас такое начало неактуально и не отражает действительности, впрочем, как и все последние поступки и приключения, происшедшие с героями старых былин, сказок – фактически фантастических рассказов в стиле фэнтези. Их сочиняли бабушки и а также некоторые поэты, и писатели, жившие в царстве при царе Горохе. Сейчас все изменилось.

Фантастику пишут все, кому не лень, в разных стилях и всеми доступными методами. Плагиат, по-моему, исчез совсем, или его стало очень мало – легче написать фантастику самому, перед этим прочитав на ночь глядя каталог книг с аннотациями, которые выпускают все известные крупные книжные издательства. Нам осталось совсем немного пождать, когда их начнет писать искусственный интеллект. Было бы интересно узнать, где он раздобудет темы для фантастических рассказов, ведь у него, кроме интеллекта, совсем нет мозгов и жизненного опыта.

Пока это еще не произошло, я спешу сочинить в первый раз в жизни фантастический рассказ, а потом для начала дам его прочитать моим детям и внукам, а потом издам его большим тиражом в крупном книжном издательстве и получу сказочно большой гонорар. Но пока я еще не придумал сюжет для этого рассказа и детям придется подождать, когда ко мне придет муза, или вдохновение. Ждать осталось еще немного.

Звездная печка

Грибов было уйма: всяких и разных. Я шел по осеннему тихому лесу и смотрел на заросли папоротника, под которыми прятались грузди, красноголовики и волнушки. На склоне Осиновой горы с берез и осин ветер срывал редкие желтые и красные листья. Их еще было мало, но скоро все они полетят гурьбой и покроют всю траву и шляпки грибов. Мое ведро с белыми грибами было почти уже полное, и когда я шел по лесной тропинке домой, то скорее по привычке заглядывал под папоротник в попытках еще найти гриб и ворошил осенние листья носком коротких сапог.

Впереди был подъем, а на гребне возвышенности располагалась старые карьеры, в которых сто лет назад добывали железную руду. В самом глубоком и длинном карьере сохранился мощный пласт лимонита, который постепенно разрушался, и дно карьера было усыпано глыбами железной руды. Рядом с ним были отвалы, и в них, среди глины было много черных тяжелых кусков железной руды. Однажды, когда я в прошлом году собирал здесь грибы, случайно нашел целую кучу не вывезенной железной руды. В радиусе пятьдесят метров было навалено столько больших кусков и мелких глыб руды, что было удивительно, что ее не успели, а может, не захотели, вывезти на завод, чтобы переплавить на чугун.

Вот бы эту железную руду переплавить в какой-нибудь маленькой домне или печке, тогда получилась бы целая куча железа, из которой можно понаделать всяких изделий для хозяйства – гвозди, шурупы, арматуру, листовое железо, и так далее. Но домны или печки у меня не было, и я смотрел на это безобразие с глубокой печалью – чтобы выплавить железо из этой бесплатной руды, надо было потратить уйму энергии или массу дров. Но тогда бы железо просто стало золотым. Но я в глубине души мечтал, что можно было найти какую-то маленькую печку, которую забыли инопланетяне,– когда им надо было срочно изготовить вышедшую из строя деталь своего звездолета. Они сделали эту деталь около этого карьера из железной руды, поставили ее на свой звездолет и улетели домой, на свою планету.

Весь в таких несбыточных мечтах, я спустился на дно карьера и стал, в который раз, осматривать пласт железной руды. Она вся состояла из гидроокислов железа, лимонита – но было много охры желтого и красного цвета. Ее можно было использовать как краску – рисовать картины, красить полы, доски и заборы. Охра в руде встречалась небольшими участками, и в одном таком участке ее было особенно много. У меня скоро намечался ремонт в доме,– надо было выкрасить ворота и железные листы, которыми были они покрыты. Я взял какой-то сучок и ковырнул эту охру,– просто из любопытства – узнать, много ее здесь или нет, и если ее окажется много, то можно ее набрать и сделать краску.

Мой сучок неожиданно провалился в какую-то полость, и я его выпустил от удивления – там, в пласте лимонита, было какое-то пустое пространство. Ведро с грибами я поставил подальше, чтобы не опрокинуть, потом нашел сук побольше, и стал им разрыхлять охру, в которую так неожиданно провалился сучок. Она подавалась легко, и вскоре я расчистил от нее большое отверстие, метра полтора в диаметре. Оно уходило вглубь пласта лимонита на несколько метров, и в глубине этой маленькой пещерки стояло какое-то прямоугольное приспособление, напоминавшее письменный стол, или станок.

Я протиснулся в это отверстие, согнулся, и подобрался к этому предмету поближе. Это было действительно какое-то непонятное устройство, покрытый металлом со всех сторон, а на верхней части его было отверстие четырехугольной формы – с невысокими бортиками. Эта непонятная штука напоминала небольшой письменный стол, обитый со всех сторон металлом, и он стоял на железной руде. Когда я пошатнулся, то оперся на него, и тогда он покачнулся. Вес у него оказался небольшой, я захотел его вытащить на дневной свет и там разобраться, что это такое.

Я его вытащил его из этой небольшой пещеры и поставил на дно карьера, Потом сел на глыбу железной руды, достал сигареты с зажигалкой и уставился на непонятный предмет. На одной его стороне было две больших кнопки – желтая и красная. Я закурил и попробовал нажать красную кнопку. В ответ раздалось жужжание и на столешнице открылось отверстие, вокруг которого горели красные стрелки, которые указывали на отверстие.

Я подобрал несколько камней и один за другим кинул внутрь этого ящика. Через несколько секунд внизу открылся люк, и из него выпал железный слиток. Чтобы удостовериться, что глаза мне не врут, я пнул его и очень сильно ушиб свою ногу – таким тяжелым он оказался. Я нагнулся и взял его в руки, этот небольшой кирпичик. Он весил несколько килограммов и выглядел очень солидно – как я тут же понял, он был целиком из железа. Это приспособление, вероятно, служило для выплавки из руды железа.

Чтобы удостовериться в этом, я бросил в него еще несколько кусков руды, и получил еще такой же железный кирпич. Сигарета у меня стала обжигать губы, а я так увлекся этим процессом, что забыл, что она у меня в зубах. Я выплюнул окурок и почесал затылок. Этот станок все также негромко жужжал, и я наугад нажал желтую кнопку. Жужжание сразу прекратилось, и стрелки на столешнице погасли.

Теперь я понял, что в мои руки попала печка, которая каким-то образом плавила железную руду и выдавала слитки железа в виде небольших кирпичей. Откуда берется у этой маленькой домны энергия, способная за пару секунд из железной руды выплавить чистое железо, мне было совсем непонятно и удивительно. Но я не собирался этого узнать – пока. Надо было пользоваться этой звездной печкой, пока это было возможно.

Я собрал на дне карьера побольше кусков железной руды, и за несколько минут у моих ног выстроился небольшая стопка железных кирпичей. Один я собирался забрать с собой домой, изучить его в мастерской. Потом посмотрел на мощный пласт лимонита в карьере и понял, что могу всю железную руду в карьере этим инопланетным агрегатом переплавить.

Впереди у меня было много работы, а я даже сегодня еще не обедал. Мне следовало пообедать, покурить, обдумать план действий и вечером приняться за дело. Надо было ковать железо, пока горячо. Я отправился домой, не забыв спрятать от посторонних глаз до вечера этот подарок инопланетян – звездную печку.

Пещера с оружием

В детстве по нашему поселку гуляла легенда, что в районе полуострова Гамаюн не то красногвардейцы, а может, белые, оставили целый склад с оружием. Это было, по нашему мнению, было истиной правдой, и нам оставалось лишь найти его и присвоить, чтобы стрелять из него по всему живому, что нам попадется в лесу – по белкам, сорокам, волкам и лисам, а также по нахальным зайцам, которые нам часто попадались в лесу.

Наша компания была предоставлена четырьмя юными участниками – все жили на одном переулке, дружили с детства и летом проводили в лесу и на пруду много времени. У моего закадычного друга Лехи даже сохранилась старая книжка, в которой было масса рисунков револьверов, наганов, и он утверждал, что ее отдал ему дед, старый партизан, участник гражданской войны. Он, правда, не любил разговаривать на эту тему и не оставил любимому внуку никаких сведений о местах боев, и где было спрятано оружие.

Но это нас особенно и не беспокоило – склад существовал, и нам надо было его найти. Иначе ушастые зайцы совсем перестали нас бояться – их уши вырастали за каждым кустом, и они не торопились удирать от нас, когда мы проходили мимо. Гамаюн был нам очень хорошо знаком, и там часто бывали, особенно когда отцветал дикий шиповник, и можно было смело брать удочки, червяков и идти на рыбалку за окунями, или за чебаками. Там, в сосновом бору, было много невысоких горок с гранитными глыбами на вершинах, среди которых было масса расщелин и небольших пещер, в которых мы иногда прятались от дождя. Скорее всего, в них и находилась пещера с оружием времен гражданской войны.

Теперь, когда мы выяснили, что в одной из них спрятано оружие, следовало ее как можно быстрее найти. Мы целыми днями пропадали на Гамаюне и осматривали каждую горку с гранитными валунами, залазили в каждую щель, расселину, но пока нам не везло. Я хорошо помню, как лез по длинной, темной и сырой расселине, которую нашли на склоне одной из таких горок. Она была длинной – метров десять, но я так и не долез до самого ее конца – мне было страшно.

Вскоре жаркое уральское лето закончилось, начались занятия в школе, а после школы была продленка, или надо было делать домашние уроки, и поиском склада с оружием уже некогда было заниматься. А сейчас, когда из всей нашей детской компании в живых остался только я,– некому.

Про так и не найденный в детстве склад с оружием я вспомнил, когда собирал на просеке чернику. Лес на Гамаюне остался таким же, как и был в детстве. Сосны также шумели под ветром, и эти же зайцы выскакивали на каждом шагу, словно время остановилось в этом спокойном, тихом сосновом бору. Я оторвался, наконец, от черники, и посмотрел по сторонам. Где-то рядом в гранитных валунах была расселина, которая уходила глубоко под землю, и по которой я так и не смог в детстве долезть до конца.

Я встал, разогнул спину, и шагнул в лес. Она была на месте, только сильно заросла дикой малиной. Осторожно пробравшись через эти заросли, увидел узкий проход между камнями. Это была та самая пещера, до конца которой я не добрался в детстве. Но сейчас я ничего уже не боялся, и шагнул вперед. У меня была зажигалка, и я ею изредка чиркал, когда протискивался между крупными глыбами гранита. Добрался до конца и посветил ею, – впереди, за небольшой глыбой был провал вниз. Я перелез через глыбу и проскользнул в небольшую пещеру. В ней было темно и душно.

Я посветил зажигалкой, и мерцающий огонек ее помог мне увидеть сваленные в кучу старые винтовки и какие-то деревянные ящики. В одном были винтовочные патроны, в других наганы, маузеры и револьверы. Ящиков там было много, и они были на вид тяжелые и трухлявые, поэтому я не стал смотреть их содержимое, боялся, что от моего прикосновения они могут рассыпаться. За ними были человечьи кости – видимо, это было все, что осталось от часового.

Задерживаться там я не стал – полез к выходу. Когда вылез из этой пещеры с оружием, нашел невдалеке гранитный валун и положил его на вход. Теперь сюда никто и никогда не попадет. Пусть так и остается. Я покурил над найденным, наконец, оружейным складом, и отправился собирать чернику.

Аметистовые друзы

Среди камыша и осоки невдалеке от тропинки находилась большая, высокая куча аметистовых друз. Грани кристаллов сверкали на солнце фиолетовым сиянием, искрами и моим глазам было больно смотреть на этот рукотворный костер. Большей красоты в жизни мне не приводилось встречать. Большие, великолепно ограненные сине- фиолетовые кристаллы росли вместе, они были практически одинаковыми и очень крупными – до восьми сантиметров длиной и почти такими же размерами в основаниях кристаллов. Все они были без трещин, с идеальным качеством для огранки, но гранить их было незачем – они и так, без огранки, смотрелись очень эффектно, и каждая из друз представляла собой произведение искусства. Каждая могла стоить целое состояние, – такие большие и красивые аметистовые друзы я видел только в музеях.

Такое богатство попадает в руки только раз в жизни, и мне очень повезло. Унести их домой я не мог – их было очень много, и чтобы они больше никому не попались на глаза, следовало их сначала спрятать получше, а лишь потом начать перетаскивать их домой. Они были не очень тяжелые, килограмма по два, три и размеры их были почти одинаковые: сантиметров двадцать или тридцать в поперечнике.

Я посмотрел по сторонам, оценивая окружающие места и думая лишь о том, где и как их можно спрятать – в укромное место, поближе к этой куче, чтобы недалеко было тащить. Мне надо было оперативно действовать, иначе за этим занятием меня кто-нибудь заметит и тогда все пропало. Место мне было знакомое – тут раньше я был не один раз, и сразу отмел в сторону выходы гранитных глыб на невысокой горке, которая была в ста метрах от меня. В них можно было спрятать все угодно,– в одной такой маленькой пещерке между гранитными глыбами я хранил махровую простынь и всякую мелочь, вроде сапог, в которых переходил болото. Их было неудобно тащить домой, и я прятал их каждый раз, когда уходил.

Вокруг было большое болото, с редкими тропками рыбаков. По одной из них, самой безопасной и мелкой я проходил на небольшой остров, где росли сосны и был пляж, на котором я купался в июле, когда была такая жара, что спастись от нее можно было только в воде. Воды в болоте было много, и болотные сапоги часто заливало, поэтому я раздевался, надевал на ноги туфли или старые кроссовки, а сейчас для этой цели служили старые зимние сапоги – чтобы стерня камышей и осоки не поранила мне ноги. Тропа через болото была метров триста длиной, потом я снимал их и шел на маленький пляж уже босиком. Вечером, после купания, снова их надевал, а потом прятал до следующего раза.

Таких маленьких пещер было на горке много, и в них было спрятать что угодно. Но до них было далеко – метров триста, и мне надо было найти место поближе. В болото прятать я не хотел – их потом самому было не найти, и оставалось только единственное место – в густой траве, у самого подножия горы.

Я взял несколько аметистовых друз в охапку и отправился вдоль кромки леса. Через метров сто я нашел на окраине соснового леса маленькую длинную полянку, заросшую густой травой и спрятал в нее первые три аметистовых друзы – просто положил их на землю, а сверху положил сорванную траву, которую нарвал еще раньше, по дороге. Рвать траву на этой полянке я не мог – это было неправильным. Любой внимательный человек бы сразу заметил изменения в травяном покрове, и заинтересовался бы этим.

Теперь, когда место было выбрано, я начал как челнок, сновать между кучей аметистовых друз и полянкой. Больше, чем три друзы, я унести не мог – боялся их поцарапать,– от этого их стоимость сразу бы упала в цене. Сейчас каждую друзу можно был продать за пару сотен тысяч рублей, а их было, по моим скромным подсчётам, около ста пятидесяти штук. У кристаллов аметиста была разная твердость – грани были более мягкими, а ребра их, особенно сами головки кристаллов, были тверже, и мне не хотелось, чтобы такие коллекционные образцы были с царапинами.

Я переносил их осторожно, складывал в очередную горку в траве, накрывал сверху травой и шел за следующей. Когда на полянке образовался целый ряд с кучками аметистовых друз, стал выкладывать новый ряд, в метре от предыдущего. В конце, когда перетащил все найденные аметистовые друзы, на полянке было несколько таких рядов. Чтобы все на полянке выглядело, как раньше, сорвал большую рябиновую ветку и пригладил траву, под которой были ряды с кучками драгоценных камней.

До лесной тропинки я шел задом и приглаживал примятую траву, по которой шел к этой маленькой полянке. На тропинке, которая была без травы, только с многочисленными упавшими сосновыми шишками, я выкинул эту уже не нужную рябиновую ветвь, и посмотрел издали на результаты своих трудов.

Все выглядело естественным и нормальным – на следующее утро немного помятая трава встанет, и полянка опять станет прежней, как будто по ней никто и не ходил. Можно с завтрашнего утра их переносить домой, не опасаясь, что на них кто-нибудь наткнется. Хотя здесь я практически никогда и никого не встречал за все время, когда ходил купаться. Но всегда мог какой-нибудь проныра – грибник из коллективного сада отправиться за червивыми сыроежками, надеясь найти здесь красноголовик, или белый гриб, и наткнуться на спрятанные в траве аметисты. Вероятность такого события была ничтожна, и я спокойно отправился домой.

Эти события происходили очень давно, несколько лет назад. Сегодня я ночевал в своей городской квартире, и плохо выспался – в спальне была вполне комнатная температура, градусов двадцать пять градусов, но предыдущей ночью я спал в своем загородном доме, где температура ночью была всего девятнадцать градусов. Там мне спалось под толстым ватным одеялом очень хорошо, без снов и кошмаров.

Я вспомнил свою находку и место, где спрятал аметистовые друзы, и тут же понял, что забыл их перетащить домой – видимо, тогда на меня нахлынули какие-то неотложные дела, и я сначала откладывал, а, в конце концов, забыл об найденных аметистовых друзах. О том, что они должны лежать на том месте, куда я их положил, у меня сомнения не было. Надо было идти за ними. Но сейчас только кончился февраль, снега в лесу было по пояс. Приходиться немного подождать – месяца два, когда снег растает, и тогда можно было отправиться на маленькую полянку, разыскать эти ряды с кучками аметистовых друз и закончить, наконец, это дело.

За завтраком я дал себе в этом клятву, так как не люблю бросать уже начатые, неоконченные дела, но тут же начал вспоминать, куда же я спрятал золотые слитки. Я этого не помнил, и это стало для меня ударом. Весь оставшийся день я мучился, пытался вспомнить, но так и не смог. В моей памяти лишь остались лишь форма этих золотых слитков – они были неправильной формы, напоминали диски, или золотые небольшие кляксы на ярко-зеленой траве. Но куда я их спрятал, об этом моя память молчит. Может, когда-то позже я это вспомню, как сейчас вспомнил про аметистовые друзы? Я на это очень надеюсь.

Сонное месторождение

Склоны большого горного хребта были усыпаны свежим снегом, из которого то тут, то там торчали маленькие ели. С ними у меня вечно были проблемы. Разогнавшись по склону горы на своих широких лыжах, с радиометром в руках вместо лыжных палок, я ехал вниз, и тут они неожиданно вырастали предо мной, как чертики из табакерки. Приходилось тормозить, когда они появлялись прямо перед тобой, но, как правило, уже было поздно, и доезжал я до этого маленького леса уже на своей заднице.

Издали, со склона, они казались обычными елками, но на самом деле были настоящими елями, только маленькими ростом. Постоянные ветра не давали им расти в высоту, и она у них была всего метра два. Росли они мелкими группами по пять – десять деревьев, тесно смыкая свои кроны, и через этот маленький лес размерами в несколько квадратных метров было невозможно пройти, так много было переплетающих веток. Хоть они были всего два метра в высоту, стволы у них были мощными и толстыми. Когда здесь случались снегопады, их вообще не было видно – один большой одинокий сугроб, из которого торчала вершинка ели, или несколько.

Я ехал мимо этих коварных елей с работы – на одном из склонов невысокого горного хребта обнаружилось рудопроявление урана, которое надо было хоть чуть-чуть вскрыть шурфом, чтобы посмотреть на урановую руду. Шурф был заложен несколько дней назад, и каждый день я его углублял.

В конце концов, мне надоело выкидывать из него снег, и пришлось сделать маленький штрек ниже по склону, а устье шурфа закрыть листом железа, чтобы снег даже и не думал падать на урановую руду.

В шурфе было тепло, и я копал вниз и вширь, пока не получилась небольшой грот, посредине которого торчала большая шишка урановой руды. Основание этой большой урановой шишки было широким, и, очищая лопатой забой шурфа, я с удивлением обнаружил, что руда видна не только в забое, а ее кусочек был еще в одной стенке шурфа. Из-за любопытства я копнул эту стенку, еще раз, и потом в азарте работы у меня получился небольшой штрек, дно которого было выстлано рудой. В конце его руда исчезала. Во всяком случае, на стенке ее не было видно. Пришлось выяснять, куда она делась, и пробить небольшой шурф на дне этого штрека.

Копалась темно-коричневая глина легко, и скоро я выяснил, что руда не кончилась, она просто сместилась на несколько десятков сантиметров вниз и после этого снова начала подниматься.

Когда горные работы подошли к концу, то в результате их у меня получилось два грота, в которых торчали две урановые шишки из массивной руды. Первый был маленьким, а второй побольше – почти три метра в диаметре. В последнем гроте был заложен новый шурф глубиной до восьми метров.

Хоть в этом подземелье было тепло, и даже уютно, всегда сохранялась угроза обвала, Пришла пора поставить начальство в известность, привезти образцы руды и пробы – на анализ. Радиометр и концентрометр не могли ничего сказать – они просто зашкаливали.

На этом месте я в очередной раз проснулся. В реальном мире никогда не копал эти шурфы и штреки, и все, даже урановая руда в шурфах, мне снилась. Сон повторялся уже в третий, или в четвертый раз, и лишь менялись маленькие детали и подробности работы. Но главное не менялось – даже контуры этого подземелья с урановой рудой. Склон этого хребта был мне знакомым, и я после пробуждения начинал вспоминать, где это место находиться. Но так и не мог вспомнить. Знакомое до боли место, но я не знаю до сих пор, где это.

Страшное место

Дни летели один за другим, и мы обошли все, что было рядом, все легкие маршруты. Остались только несколько, которые были далеко и безо всяких дорог, по которым к ним можно было поближе подьехать. На них стали отправлять меня,– я был самым опытным, и везучим геологом и удача меня не покидала. Даже, когда мне не удавалось отыскать приличную аномалию, в пробах, которые я отбирал из обнажений в эти дни, оказывались большие концентрации полезных химических элементов – серебра, золота и редких металлов.

Один из маршрутов мне запомнился на всю жизнь. Оставив машину с водителем на лесной поляне, среди глухой тайги, мы с рабочим отправились по небольшой лесной просеке вглубь леса. Наступила осень, лениво падали листья, в лесу было тепло, тихо и мирно. Мы с рабочим добрались до места, где начинались песчаники и надеялись на находку этой породы с минералами урана. Но треск в наушниках был тихим и монотонным. Впереди, судя по карте, нас ждал заболоченный участок леса. Прошедшее лето было жарким, и высушило в нем всю воду. В русле маленького пересохшего ручья, который нам составил компанию,– мы шли по его руслу, были видны многочисленные окатанные обломки и глыбы песчаника. Из некоторых я брал небольшие образцы.

Когда начали идти по узкой визирке, через это болото, крики и пение птиц оборвались, и мы двигались в полной тишине среди похожих друг на друга березок и осин. Даже комары и мошка пропали. У меня появилось ощущение, что попали в какое-то опасное место, в котором нас, кроме беды, ничего не ждет. Солнце скрылось в какой-то серой пелене, и мы брели вдвоем с рабочим в сумерках. Тишина давила на уши, и я невольно стал оглядываться на каждом шагу, ожидая внезапного появления медведя, или какого-то еще зверя. Если бы вдруг выскочил медведь, или какое-то сказочное чудовище, я бы не удивился этому. На одной из осин сбоку от визирки висел старый, весь в ржавчине дорожный знак, с красным восклицательным знаком. Я его понял, как сигнал опасности, поданным нам кем-то, кто побывал тут до нас.

Мне надо было пройти по этой заболоченной межгорной низине километра три, чтобы потом можно было с уверенностью сказать, что здесь и не пахнет ураном. Но слишком страшным казался мне этот заболоченный лес. Я верил в свою интуицию, и доверял ей всегда. Мне не следовало испытывать терпение из-за встречи с чем-то странным и страшным. А эта заболоченная низина с одинаковыми березами и осинами на меня наводила ужас. Висела в воздухе какая – то постоянная нам угроза. Мы с рабочим, молодым пареньком после школы, прошли по этому странному месту в ускоренном темпе всего километра два, и я не выдержал, повернул назад.

Мы вернулись назад, к началу высохшего болота. Там светило солнце, пели многочисленные лесные птицы, и не чувствовалось никакой опасности. Было время обеда. Пообедав, поспешили к машине, которую оставили в лесу. На месте, где мы ее оставили, машины не было. Отыскали ее на соседней поляне, метрах в трехстах дальше. Водителя так заклевала мошка, что он нашел место, где гулял ветерок, и переехал туда.

Вернулись домой на базу вечером, усталые, но целые и невредимые. Чему я был очень рад. Такого странного и страшного места я не встречал раньше, и был рад, что наш маршрут закончился благополучно.

Даже сейчас, когда я пишу этот рассказ, мне вспоминается каждая минута, которую я провел в этом странном и страшном месте, и по моей коже ползут мурашки. Мне кажется, что я тогда благополучно сбежал от какой-то беды, которая меня ждала этом высохшем болоте.

Золотой колодец

Мне крупно повезло в жизни, – у меня не только были папа и мама, а еще были деды по отцу и матери и целых две бабушки. Дед и бабушка по матери жили в Таганроге, и мама нас с Левой, моим братом, брала с собой, когда ездила повидать своих родителей. Мы с Левой тогда были маленькими. Я, по-моему, только начал ходить в школу, а Лева был младше меня на целых четыре года, и можно представить, какой он тогда был, шпингалет.

Но это не мешало ему лазить со мной по шелковице и есть там красивые, вкусные ягоды. Дед Михаил нас прогонял с крыши и с этого дерева, но мы с Левой все равно туда залазили, позже, – очень уж вкусные были эти фиолетовые ягоды, только они марали наши губы и руки в синий цвет. Хорошее и счастливое было время, для нас обоих, и там мы не скучали. Если вдруг соседи занимались постройкой сарая, то мы тут же оказались рядом и помогали месить ногами саман для кирпичей. Но больше всего мы любили ходить на Азовское море, к которому спускались по длинной лестнице, предварительно посмотрев на солнечные часы перед лестницей.

Мы шли на пляж по городу, по его солнечным улицам, на которых росли жердели. Они падали на землю, и нам можно было их собирать и съедать, тут же, не откладывая это в долгий ящик. Море было всегда теплое, и мы с Левой плескались везде, и на мелководье, и в местах поглубже. Однажды меня потащило течение, и какой-то мужик меня вытащил из воды – уже было глубоко, я не доставал до дня, и барахтался из последних сил.

После купания в море мы ели вареники с вишнями, холодную сметану, которую для нас доставала из большого погреба баба Дуня и мамины сестры – тетя Аня и тетя Рая. Во второй половине дома жила двоюродная мамина сестра, и перед входом рос на длинных лозах настоящий виноград, на больших его кистях было много темно-красных вкусных виноградин. После такого отдыха мы возвращались домой – на суровый, прохладный Урал и вспоминали Азовское море еще долго.

Дед Федор и бабушка Нюра жили в одном доме с нашими родителями. Бабушка пекла такие замечательные оладьи с манкой, просто пальчики оближешь. После я никогда не пробовал такие оладьи, – у меня сложилось впечатление, что кроме нее никто не умел печь такие вкусные оладушки. Дед был настоящий дед. Он стоял на воротах, когда мы играли около дома в футбол, кормил свиней, когда их держал в сарае у дома, и помогал мне выковывать заготовку для охотничьего ножа, когда я уходил на лекции в институт. Правда, лезвие оказалось немного штопором, но я потом отдал его Лехе, моему другу детства, и он на прессе его выпрямил. Этот нож у меня отобрал лейтенант милиции, и мне его до сих пор жалко. Когда я задерживался в институте, дед шел за меня дежурить в магазин, в котором я работал сторожем. Его там все уже знали.

Мы с ним ходили вместе за грибами, и я срезал грибы, которые он прошел, не заметив, и потом хвастался ему очередным обабком, который он прошел. Он воевал на японской войне, и я как-то выпросил у него солдатский кожаный ремень, у которого была пряжка, как у офицерского. Этот замечательный ремень заметила местная шпана, в одном походе, и пыталась его у меня отобрать, но мне было жалко его терять, и я достал сначала один нож, из кармана штормовки, а когда все охотники за моим ремнем отступили, второй – побольше, он висел в ножнах на этом ремне.

После смерти деда бабушка ушла жить к моей двоюродной тетке, которая жила по соседству, и вскоре умерла. За несколько лет до смерти она позвала меня и отдала мне клочок бумаги, на котором было что-то написано ее рукой. Я торопился в институт, и только на следующее утро прочитал эту записку. Она до сих пор лежит у меня в синей папке, где я храню, как плюшкин, всякие институтские шпаргалки, геологические карты, которые я составил, старые письма от девушек, свои грамоты, приглашения на свадьбы, билеты в кино, геологические задания и всякую дорогую для меня рукописную мелочь.

В этой бабушкиной записке было написано, что в колодце, рядом с ее деревней в Кировской области, разбойники спрятали золотые украшения, кресты, монеты,– после того как они обокрали церковь. Глубина колодца составляла десять – двенадцать метров. Разбойников потом всех убили, а золото так и не нашли. Об этом ей было известно со слов ее бабушки, которая и показала ей этот колодец.

Сейчас я, наверное, нашел бы время для поиска этого золотого колодца, несмотря на то, что в записке не было ни координат золотого колодца, ни названия деревни, в которой жила бабушка. По самым скромным моим подсчётам, разбойников убили в середине восемнадцатого века – это было лет двести тому назад, и при помощи геофизических приборов можно было попытаться найти этот колодец. На это надо было только время и удачу.

Но тогда, когда бабушка дала мне эту свою записку, у меня не было времени, чтобы заняться кладоискательством. Лекции в институте и работа сторожем отнимала все мое время, и когда я прочитал записку, подумал, что это бесполезное занятие, поиски этого золотого колодца. Я положил записку в синюю папку, где и обнаружил ее на днях, спустя тридцать лет после смерти бабушки.

Пусть тот, кому удастся найти это золото, поставит свечку моим прабабушке и бабушке, которые хранили эту тайну до самой смерти и передали ее мне – ленивому внуку.

Месторождение рубинов

В нескольких километрах от дома, на берегу Визовского пруда, находится старый карьер, в котором после войны добывали мрамор белого цвета. Он был очень большой,– метров триста длиной, и глубокий – почти двадцать метров. Мрамор для флюса в нем добывали взрывными работами, – добавляли его в железосодержащую шихту, перед тем ее плавить в домнах Визовского завода, – таким образом очищали металл от вредных примесей, вроде окиси серы и фосфора. Сейчас месторождения бурого железняка уже не используют для плавки железа, а карьеры по его добычи встречаются в уральских лесах часто. Один из них находиться прямо за поселковым магазином, рядом с родительским домом, где я провел свое детство.

В горном институте я внимательно читал геологическую литературу, посвященную драгоценным камням, и всегда старался применить эти знания на практике. Для меня было приятно найти кристалл там, где он обязательно должен быть, судя по геологии. Это было у меня вроде хобби. Такие увлечения на время пропадают, уступая новым, но спустя некоторое время возвращаются.

Так, между лекциями и курсовыми в горном институте, я с интересом прочитал про коренные месторождения рубинов. Сейчас их в экономическом плане выгодно добывать из россыпей, но туда они попадают из своих коренных месторождений. Одно такое коренное месторождение было связано с контактов гранитов и мраморов. Неподалеку от родительского дома были и мрамора и граниты, и я надеялся, что когда-нибудь найду их контакт, на котором окажутся самые настоящие красные рубины.

В библиотеке Белинского, в краеведческом отделе, я нашел упоминание о таких находках – в пределах Евгение-Максимилиановских копей, про которые я не только слышал, но и ходил на некоторые из них еще в школе. В детстве мне в руки попала одна занятная книжка, в которой была описана экскурсия школьников по этим копям. В ней школьников водили по отвалам, в которых они находили много красивых, больших по размерам кристаллов граната, пушкинита и сфена. Мне тоже были нужны эти красивые большие кристаллы, и я как-то наведывался на эти копи. Но удалось найти копи с гранатами на горе Медвежка и пушкинитовую копь на горе Пуп, – копи на других горах я не нашел.

Гранаты и пушкинит я нашел, но они оказались мелкими, а крупных кристаллов мне не попалось, ни тогда в юности, ни позже, когда я уже учился в горном институте. Мне было немного досадно, что самые большие и красивые кристаллы достались школьникам, про которых было написано в этой старой, зачитанном детской книжке, а не мне.

В одном ручье около подножия горы Пуп, я случайно обнаружил старый старательский ковш, которым обычно старатели мыли золото. Судя по геологии, там не должно быть золота, следовательно, им мыли драгоценные камни, например, рубины. Попробовать самому намыть что-то интересное мне тогда не хватило времени, а найденный мною старательский ковш потом где-то пропал, и я оставил на время попытки найти рубины, большие кристаллы граната и пушкинита.

Спустя почти пятьдесят лет мне попалось интервью одного из писателей этой книжки, и мне было интересно узнать, что находка таких крупных кристаллов было выдумкой авторов книги, такой литературный прием. На самом деле гранат, пушкинит и сфен были мелкими, но для пущего эффекта они сделали на своих страницах их большими, прозрачными и красивыми. Вот и верь после этого людям.

Сейчас, когда за плечами года проведенные в геологии, и опыт в подобных поисках, я обязательно разыщу рубины. Где их найти я совершенно точно знаю, жду только окончания зимы, и тогда с лопатой наперевес отправлюсь их добывать. Накопаю целый мешок и буду ими любоваться, один.

Старая избушка на куриных ножках

День угасал прямо на моих глазах. Солнце уже почти зашло, и большие размытые тени от елей и сосен лежали на лыжне, по которой я ехал домой. Мне надо было поторопиться, иначе предстояло ехать при свете звезд, или луны по морозному бесконечному лесу. Я ехал очень быстро, из всех оставшихся сил толкаясь палками, и не глядел по сторонам, только на лыжню. Несмотря на мороз, мне было жарко в одной тельняшке под старенькой энцефалиткой. Небольшая, уже пустая сумка для еды колотилась по ножнам с большим охотничьим ножом.

Я забрался на невысокую горку, достал сигареты и решил передохнуть и отдышаться, перед долгим спуском в болотистую пойму таежной речки. За ней я мог себя чувствовать в полной безопасности, – там были знакомые с раннего детства места, по которым можно проехать и в темноте. Но сначала надо было благополучно переехать через речку – в ней уже были промоины, и в сумерках можно было запросто в них провалиться. Речка была неглубокой, и утонуть в ней я не боялся – просто продолжать бег на мокрых лыжах было невозможно.

Лыжня, по которой я ехал, на вершине раздваивалась: одна спускалась к речке, а вторая вела вглубь сумрачного леса. Что и кому понадобилось в этом медвежьем углу, мне не было известно, но стало интересно, я бросил докуренную сигарету и решил узнать, куда она вела, эта натоптанная лыжня. Спустя насколько минут я заехал по ней в густой ельник, за которым начиналось высохшее болото с сухими елками и многочисленными кочками, покрытыми снегом. Лыжня свернула к небольшому бугру и там, видимо заканчивалась – вряд ли незнакомые лыжники решили пройти по кочковатому болоту, где каждый шаг мог привести к поломке лыж.

Я подъехал к бугру, где было все утоптано, и дальше была обычная тропинка, которую уже припорошить снегом. Она привела меня на маленькую полянку, окруженную со всех сторон высокими елями. На ней было костровище и рогулины, на которых обычно готовили обед, или кипятили чай, а за ним старая избушка с дверью, припертой колом. Я снял лыжи, палки и убрал кол. Дверца сразу отворилась, словно приглашая мне зайти. На полянке под сенью высоченных, раскидистых елей уже царили сумерки, и чтобы разобрать, что там было, в избушке, я срезал с молодой березки бересту и зажег ее перед входом, затем с факелом ступил через порог.

Слева от входа был очаг с камнями, на стенках висели поварешки, эмалированные кружки и несколько закопченных кастрюль. Справа находились широкие нары, сделанные из толстых сосновых столов, слегка обтесанных топором. Они были установлены на толстых чурках и довольно высоко над земляным полом. На стенке предо мной висел небольшой кухонный шкафчик, и когда я его открыл, то понял, что сегодня вечером я не умру с голоду: там была заварка, хлеб, луковица, соль, банка с сахаром, несколько пакетиков супа и несколько банок со сгущенным молоком.

Я посмотрел на свои часы, и понял, что сегодня уже поздно добираться домой – надо было переночевать здесь, а утром доехать до речки и при свете дня перебраться через опасные промоины, в которые мог в темноте провалиться. Вышел на улицу, и стал искать дрова для ночевки. Около костра была небольшая поленница, и я стал выбирать из нее сухие поленья, отбрасывая в сторону еловые поленья – от них было много искр, а я не собирался сгореть ночью в этой избушке. Набрал охапку березовых поленьев и занес их внутрь. Стены у очага были обиты листами железа, а в потолке было небольшое отверстие, для выхода дыма.

Я зажег несколько березовых поленьев, и когда береста загорелась, внутри стало светло и тепло. Можно было приготовить ужин – я здорово проголодался. В один котелок и большую кастрюлю набрал снега, и когда он растаял, добавил туда еще снега из кастрюли, которую я плотно набил снегом. С водой для ужина и завтрака было покончено, и когда вода закипела, я налил в кружку кипятка, а в котелок вытряхнул содержимого пакетика с супом. Пока он варился, открыл банку со сгущенным молоком и налил его в кружку с кипятком.

Через десять минут я уже с аппетитом ужинал. Хлеб, который я отогрел, был вкусным, суп тоже, а молоко горячим и очень сладким. В избушке стало очень тепло, и я снял энцефалитку и спортивную шапку. Березовые поленья горели ровным и ясным пламенем, я пододвинул к ним большие камни очага, чтобы они нагрелись, как следуют. Они них будет еще долго тепло, а я не собирался засыпать и просыпаться от холода. После плотного и горячего ужина меня стало клонить в сон, но засыпать было еще рано. Надо было еще покурить, и осмотреть пространство под нарами.

Под нарами было много места, и почти все оно было заставлено всякой ерундой – пустыми ведрами, ящиками, черенками для лопат и какими-то брезентовыми свертками. Я вытащил один и развернул. В нем оказались одеяла. Очень кстати, улыбнулся я про себя, и тут же развернул одно из них. Оно оказалось большим и теплым на вид, и я кинул его на нары. В следующем были горняцкие каски с фонариками. Я задумался, зачем они тут оказались. Им место в строящем метро, или в шахтах, но не в старой избушке под елками. Осмотреть большую часть прилегающую к стене пространства под нарами мне мешали ведра и инструмент – лопаты, кайло и ломики. Пришлось поступить проще – я попробовал одно из бревен на нарах – оно шевелилось, и тогда я сдвинул его в сторону.

Оказывается, что все барахло под нарами было сложено у прохода. За ним, у стенки, не было ничего, кроме земляного пола. А у стенки стояла простая заслонка, какой закрывают русскую печку, когда в ней остаются угли. У меня дома была русская печка, в которой иногда пекла пироги моя бабушка. Но здесь печки не было. Зачем тогда понадобилась заслонка? Я залез за ответом на этот вопрос на нары, взял ручку от заслонки, отодвинул ее в сторону. За ней было большая дыра, и из нее пахнуло сыростью и тайной. Лезть в нее ночью без фонарика было неудобно и рискованно, и я оставил эту дыру на утро, когда рассветет.

Положив бревно на место, я запихал все под нары, завернулся в одеяло, лег на нары поближе к догорающему костру и уснул. Ночью мне снились странные сны, но ни один я так и не запомнил. Проснулся от холода. Дрова все прогорели, угли погасли, и в избушке было холодно. На улице оказалось светло, – наступило серое морозное утро. Пощелкивая зубами от холода, я вышел из избушки и пошел за дровами.

Когда развел в очаге костер и вскипятил чай, я сел с горячей кружкой перед огнем и закурил первую утреннюю сигарету. Надо было выяснить, что за дыра была под нарами, и потом, надо было надевать лыжи и двигать домой – наверное, мои родители уже меня потеряли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.