Мейв Бинчи
Зажги свечу

Maeve Binchy

LIGHT A PENNY CANDLE

Copyright © Maeve Binchy, 1982

All rights reserved

© О. И. Василенко, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Коронерский суд выглядел скучно и заурядно: ни судей, увенчанных париками и возвышающихся над залом, ни места для обвиняемого, ни полицейского в форме, вызывающего следующего свидетеля. Больше похоже на обычный офис: застекленные шкафы с книгами, на полу линолеум, причем явно погрызенный в углу.

За стенами суда жизнь шла своим чередом. На них никто не обращал внимания. Мимо проезжали автобусы. Мужчина в такси читал газету и даже глаз не поднял, когда на улицу из здания суда вышли несколько мужчин и две женщины в черном.

Они в любом случае надели бы черное, ведь сегодняшнее мероприятие требовало официального стиля в одежде. Эшлинг была в черном бархатном блейзере поверх серого платья, и этот наряд еще сильнее подчеркивал ее рыжие волосы. Элизабет надела черное пальто на выход, купленное за полцены на январской распродаже два года назад. Продавщица тогда сказала, что это единственная действительно стоящая вещь во всем магазине, и добавила: «В таком пальто можно пойти куда угодно!» Элизабет понравились эти слова.

Хотя остальному миру до них не было дела, мужчины возле здания суда наблюдали за женщинами. Элизабет, прикрывая глаза рукой, завернула за угол и вышла на ступеньки, ведущие на улицу. Там уже стояла Эшлинг. Они смотрели друг на друга очень долго, может быть несколько секунд, но и секунды могут тянуться целую вечность…

Часть первая
1940–1945

Глава 1

Дочитав библиотечную книгу, Вайолет резко захлопнула ее. Еще одна неуверенная в себе, нервная героиня с куриными мозгами по уши влюбилась в опытного сердцееда, заглушающего ее протесты поцелуями и проявляющего свою страсть множеством милых способов. Он устроит им побег, или свадьбу, или эмиграцию в собственное поместье в Южной Америке. Героине не придется и пальцем пошевелить: никаких тебе стояний в очередях в турагентстве, в билетной кассе, в паспортном столе. А вот Вайолет вынуждена все делать сама. Она только что вернулась домой, потратив все утро на беготню по магазинам в попытках купить что-нибудь дефицитное. Другие женщины, похоже, делали это с удовольствием, будто играли в «найди наперсток»: «я скажу тебе, где взять хлеб, если ты скажешь мне, где купила морковку».

Вайолет заходила в школу, но разговор с мисс Джеймс результатов не дал. Мисс Джеймс вовсе не собиралась организовывать эвакуацию для своих учеников. У всех родителей имелись друзья или родственники в деревне, поэтому вариант вывезти весь класс для продолжения образования куда-нибудь в безопасное место, где не падают бомбы и полно здоровой деревенской еды, даже не рассматривался. Мисс Джеймс довольно кисло заявила, что у мистера и миссис Уайт наверняка есть друзья за пределами Лондона. Вайолет вдруг задумалась, а есть ли у нее вообще друзья хоть где-нибудь, в городе или в деревне, и разозлилась на мисс Джеймс, заставившую осознать возможность отрицательного ответа. С родней Джорджа в Сомерсете, возле Уэльса, они давно не общались. О да, конечно, она читала душещипательные истории про воссоединение давно потерянных родственников ради эвакуации детей, но вряд ли их семья станет героями одной из них.

У самой Вайолет родни практически не осталось. Отец и его вторая жена жили в Ливерпуле, и с ними она так давно в ссоре, что о примирении и мечтать не стоило. Ведь тогда пришлось бы вскрыть старую рану, извлечь обиды на поверхность и простить. Все произошло так давно, что почти забылось, и не стоит ворошить прошлое.

Элизабет такая застенчивая и неуверенная в себе девочка, что в эвакуации ей будет нелегко. Унаследовала отцовскую неуклюжесть, с сожалением подумала Вайолет. Казалось, что Элизабет всегда ожидает худшего. Впрочем, возможно, так лучше, чем ожидать много, а получить мало. Может быть, Элизабет и Джордж везунчики: если изначально быть настроенным на поражение, конфликты и вторые роли, то неудача не становится неприятной неожиданностью, когда случается.

Обсуждать вопрос с Джорджем смысла не имело. В последнее время Джордж мог говорить только о том, что ж это за страна такая, в которой принимают на военную службу человека без мозгов и отказывают такому, как Джордж, способному внести весомый вклад. И без того противно, что какие-то пустоголовые молокососы считаются хорошими работниками в банке, получают продвижение и благосклонность начальства и даже покупают машины, но теперь, когда над страной нависла угроза и нация в опасности, Джорджу заявляют, что некоторые отрасли исключительно важны – и банки в том числе.

На медосмотре у него не обнаружили смертельных заболеваний, нашли всего лишь мелкие: плоскостопие, хрипы в легких, проблемы с носовыми пазухами, варикоз и легкую одностороннюю тугоухость. В ответ на предложение отдать жизнь за отечество Джорджа осыпали оскорблениями.

Время от времени на Вайолет снова накатывала знакомая волна привязанности к мужу и тоже хотелось злиться за такое к нему отношение, но в основном она считала, что большей частью виноват он сам: не в том, что глуховат и болен варикозом, а в том, что разочарован отказом. Сам напросился, что называется.

В общем, вопрос, что делать с Элизабет, Вайолет придется решать самостоятельно. Как и многие другие вопросы.

Вайолет встала и внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале. Вполне приятное лицо: здоровый цвет кожи, в полном согласии с рекомендациями в журналах, светлые волосы натуральной блондинки. А фигурка у нее всегда была хороша. Даже до того, как пришлось затянуть пояса и проявить патриотизм из-за этой ужасной войны, Вайолет следила за питанием. Почему же тогда в лице нет живости? Какое-то оно совершенно потухшее. И ничем не примечательное.

«Еще бы ему не потухнуть!» – подумала Вайолет с внезапно накатившей обидой. Если бы кому-нибудь еще выпало такое же невезение по всем фронтам, то у кого угодно лицо выглядело бы ничуть не лучше. Парень, говоривший ей, что у нее фиолетовые глаза, в полном соответствии с ее именем, оказался мошенником и надул всех в округе. Молодой человек, твердивший, что она должна стать профессиональной певицей, на самом деле хотел, чтобы она пела для него в ванне, пока он наливает ей шампанское. Молодой энергичный банкир, который рассказывал ей, как они вместе поднимутся на самый верх лондонского общества, как все будут знать ее имя и завидовать ее удачливому мужу, теперь уже с плоскостопием и варикозом, ковырялся в зубах и бездельничал в местном отделении банка, где и просидит всю оставшуюся жизнь.

Все оказалось совсем не так, сплошная скука. Все было ужасно несправедливо и совершенно ничем не примечательно. Неудивительно, что ее лицо не выделялось на фоне других лиц.

Она посмотрела на книгу. Под прозрачной библиотечной обложкой покоритель женских сердец, с хлыстом в руке, прислонился к сучковатому стволу старой яблони. Сажать надо авторов за такие романы, подумала Вайолет.

* * *

Элизабет медленно брела из школы домой. Мисс Джеймс сказала, что мама заходила кое-что обсудить и что не надо волноваться, ничего страшного не случилось. Элизабет посмотрела на нее с сомнением. Да нет же, заверила мисс Джеймс, мама Элизабет приходила только для того, чтобы поговорить, что будет, когда все дети уедут из города в тихие места на море или на фермы. Но Элизабет не проведешь, она поняла: произойдет что-то страшное, что-то, о чем родители безуспешно пытались шутить, а сами говорили с ужасом, словно про пытки какие-то.

Услышав это слово впервые, Элизабет спутала его с «вакцинацией»: такое же длинное и вызывает ощущение опасности. Отец засмеялся и обнял ее, мама тоже улыбнулась. Нет, объяснили родители, эвакуация – это когда отправляют в деревню, чтобы падающие бомбы не навредили детям. Элизабет не понимала, почему родители не могут поехать в деревню вместе с ней. Отец ответил, что ему нужно ходить на работу в банк, а мама всхлипнула – и внезапно короткое веселье, вызванное перепутанными словами, закончилось. Отец сказал, что мама может поехать в деревню, ведь ей не надо ходить на работу. Мама в ответ заявила, что если бы она ходила на работу, то ей не пришлось бы оставаться никем целых пятнадцать лет.

Отговорившись уроками, Элизабет сбежала от них, но на самом деле достала старую куклу и принялась распарывать ее, стежок за стежком, заливаясь слезами и размышляя, что она могла бы сделать, чтобы снова заставить родителей улыбнуться, и что такого она натворила, раз они постоянно злятся.

А сегодня в ее сердце поселился еще один страх: кажется, мама из-за чего-то поругалась с мисс Джеймс. Мама и раньше считала мисс Джеймс глупой, поскольку та заставляла учеников петь детские песенки. «Здоровые девчонки десяти лет от роду поют дурацкие малышовые песенки!» – заявила мама, и мисс Джеймс вежливо ей ответила, но петь уже как-то расхотелось…

Элизабет не могла предсказать, когда мама будет счастлива. Иногда она бывала счастлива целыми днями. Однажды они ходили в мюзик-холл, где мама встретила старого знакомого, который сказал, что она когда-то пела лучше, чем любая певица в Лондоне. Отец слегка разозлился, но мама так радовалась, что даже предложила купить на ужин рыбу с жареной картошкой, и он тоже повеселел. Мама редко предлагала купить рыбу с картошкой, как делали в других семьях. А дома она готовила рыбу маленькими кусочками с кучей косточек, и есть приходилось странными ножами, которые даже и не ножи вовсе. Мама обожала эти ножи. Их подарили им с отцом на свадьбу, и она предупредила всех, что при мытье посуды ручки ножей нельзя опускать в воду. Элизабет не любила приготовленную матерью рыбу, костлявую, посыпанную сверху петрушкой, но радовалась такому ужину, потому что при виде ножей мама всегда приходила в хорошее настроение.

Порой, вернувшись домой после уроков, Элизабет заставала маму поющей, что всегда оказывалось поистине счастливым знамением. Еще бывало, что мама приходила в комнату к Элизабет, садилась на кровать, гладила тонкие светлые волосы дочери и говорила о своем детстве и о том, как читала книги про мужчин, совершающих героические подвиги ради прекрасных женщин, а иногда рассказывала смешные истории про монахинь в необычной монастырской школе, где все были католиками и верили в самые невероятные вещи, но маме разрешали гулять во время уроков по религии, а потому все было просто удивительно.

Вот только никогда не знаешь, обрадуется мама чему-нибудь или нет.

Сегодня мама писала письмо, что случалось нечасто. Элизабет подумала, что в письме может быть жалоба. Хоть бы не на мисс Джеймс!

– Мама, ты занята? – спросила Элизабет, настороженно подойдя поближе.

– Мм… – пробормотала Вайолет.

Худенькая десятилетняя девочка стояла около стола; ее короткие светлые, почти белые, волосы стягивал ободок, но, когда Элизабет нервничала, как сейчас, маленькие прядки выбивались и торчали, словно шипы. Ее лицо было одновременно белым и красным: вокруг носа и глаз бледным, а щеки горели алым.

– Я собираюсь отправить тебя к Эйлин, – сообщила мама.

Имя Эйлин Элизабет знала по рождественским открыткам, а еще по маленьким дешевым игрушкам на день рождения. В прошлом году мама сказала, что лучше бы Эйлин перестала слать ей подарки, сколько можно уже, ведь у самой Эйлин куча детей, где тут упомнить, кто из них когда родился?

– Другого выбора нет, – добавила мама.

На глаза Элизабет навернулись слезы. Если бы только знать, что можно сделать, чтобы остаться! Вот если бы ей повезло быть одной из тех девочек, кого родители не отсылают из города, или если бы они поехали вместе с ней.

– Ты поедешь со мной? – спросила Элизабет, пристально изучая ковер на полу.

– Господи, милая, нет, конечно!

– Ну может быть…

– Элизабет, не глупи! Я никак не могу поехать с тобой к О’Коннорам. Они в Ирландии живут! Ну кто поедет в Ирландию? Об этом и речи быть не может.

* * *

В четверг всегда царила суматоха, потому что фермеры, приезжающие на рынок, приходили с целыми списками покупок. Шон нанял глуповатого мальчишку по имени Джемми, чтобы помогал выносить товары со двора.

Эшлинг и Имон, увернувшись от бестолковых попыток Пегги схватить их и не обращая внимания на ее вопли, ворвались в лавку. Шон раздраженно вытер пыльной рукой вспотевший лоб. Ведь тысячу раз говорил, чтобы по четвергам детишки не мешались под ногами в лавке!

– Папаня, где маманя? Где маманя? – кричала Эшлинг.

– Где маманя? Где маманя? – вторил ей Имон.

Пегги вела себя ничуть не лучше: бежала за ними и хихикала.

– Эй вы, сорванцы, подите сюда! Вот ужо я тебя, Эшлинг, поймаю да шкуру-то спущу! Вам папаня сколько раз говорил, что запрет вас, если будете бегать в лавку по четвергам!

Фермеры, люди занятые и ненавидевшие тратить время на что бы то ни было, кроме сделок и обсуждений скотины, хохотали над представлением. Растрепанная Пегги, в грязном фартуке со следами по меньшей мере двадцати поданных трапез, наслаждалась устроенной шумихой. Шон беспомощно наблюдал, как она мечется туда-сюда, забавляясь погоней даже больше, чем дети, а заодно задорно подмигивая фермерам, всем своим видом намекая, что они могут вернуться и найти ее после закрытия рынка, когда выпитое в пабах пиво превратит их в могучих мужиков.

Восхищенный Джемми стоял с разинутым ртом, держа в руках доски, которые следовало погрузить в прицеп.

– Джемми, так тебя и растак, вытащи доски на улицу и поди сюда! – заревел Шон. – Майкл, не обращай внимания на этот балаган! С ними я потом разберусь. Так сколько тебе нужно для штукатурки? Ты сразу все сараи делать будешь? Нет, разумеется, не все, слишком много, чтобы браться за все сразу.

Эйлин услышала шум и выбежала из своего маленького кабинетика в лавку. Однажды Шон-младший заметил, что ее кабинет, отделанный красным деревом и со стеклянными окнами со всех сторон, похож на кафедру священника, отгороженную стенами, и ей бы в лавке проповеди читать, а не бухгалтерские книги заполнять. Однако если бы Эйлин не заполняла бухгалтерские книги, то не было бы ни лавки, ни дома, ни такой роскоши, как Пегги и Джемми, который за несколько шиллингов, заработанных по четвергам, вновь вернул себе уважение семьи.

Взбудораженных детей и раскрасневшуюся Пегги Эйлин встретила с каменным лицом. Подхватив каждого ребенка чуть ниже плеча, чтобы уж точно не ускользнул, она твердо выставила их из лавки. Одного взгляда хозяйки хватило, чтобы Пегги, растеряв бо́льшую часть бойкости, опустила глаза и последовала за ней. Шон вздохнул с облегчением и вернулся к делам, с которыми умел управляться.

Пока она тащила их по ступенькам дома на площади, детишки пищали и вырывались, но Эйлин оставалась непреклонной.

– Пегги, завари, пожалуйста, чай, – холодно произнесла она.

– Маманя, мы просто хотели показать тебе письмо!

– На нем мужчина нарисован.

– После обеда почтальон принес.

– И сказал, что оно из Англии…

– А нарисованный мужчина – это английский король.

Эйлин, пропустив объяснения мимо ушей, усадила детей на стулья в гостиной и сама села напротив:

– Я уже миллион раз говорила вам, чтобы по четвергам, в рыночный день, вы в лавку носа не казали! А теперь отец сидит и ждет, когда я вернусь, чтобы заняться счетами и внести в данные в бухгалтерские книги для фермеров. Вы родителей совсем не слушаете? Эшлинг, ты уже большая, взрослая девочка в твои-то десять лет! Ты меня вообще слышишь?

Эшлинг не слышала ни слова, она хотела, чтобы мать прочитала письмо, которое, наверное, пришло от английского короля, потому что так сказал почтальон.

– Эшлинг, ты что, оглохла?! – закричала Эйлин и, поняв, что толку нет, шлепнула обоих по голым ногам. Сильно шлепнула. Оба заревели. От их рева проснулась Ниам и тоже заплакала в кроватке в углу гостиной.

– Я просто хотела отдать тебе письмо! – выла Эшлинг. – Ненавижу тебя, ненавижу!

– И я, и я тебя ненавижу! – вторил Имон.

– Тогда можете сидеть тут и ненавидеть меня, – направившись к двери, решительно заявила Эйлин.

Она старалась не повышать голоса, поскольку малыш Донал наверняка сидит в постели и прислушивается к каждому звуку. От одной мысли о его встревоженном личике сердце Эйлин сжалось, и она бросилась наверх. Если она повидает его, скажет ему что-нибудь ободряющее, то он улыбнется и снова примется за книжку, а иначе прижмется носом к окну спальни, напряженно наблюдая, как она возвращается из дома в лавку.

Эйлин осторожно заглянула в дверь, прекрасно зная, что он не спит:

– Зайчонок, ты бы поспал.

– Что там за крики? – спросил он.

– Твои нахальные братец с сестричкой с воплями вломились в лавку в четверг, вот и все, – ответила она, поправляя одеяло.

– Они уже попросили прощения? – с надеждой спросил Донал.

– Пока нет.

– И что теперь с ними будет?

– Да ничего страшного, – сказала она и утешила его поцелуем.

Когда Эйлин вернулась в гостиную, Эшлинг и Имон все еще были настроены бунтовать.

– Пегги звала нас пить чай, но мы не пошли, – заявила Эшлинг.

– Как хотите. Можете сидеть здесь сколько угодно. Вот до ночи и сидите. Потому что за такое поведение вы сегодня лимонада не получите.

Брат и сестра остолбенели от разочарования, не поверив своим ушам. Каждый четверг, набрав кучу заказов и набив кассу наличными, Шон О’Коннор брал жену и детей к Махерам. Махеры держали лавку одежды и паб, где было тихо, никаких фермеров, притопавших в грязных сапогах, чтобы скрепить заключенные сделки кружкой пива. Эйлин, в компании с миссис Махер, любила рассматривать новые жакеты и кофты. Шону-младшему и Морин нравилось сидеть на высоких табуретах, читая объявления, развешенные над барной стойкой, и притворяться взрослыми. Эшлинг и Имон обожали красный лимонад с пузырьками, которые били в нос, а мистер Махер угощал их глазированным печеньем, и отец ворчал, что они избалованные. У Махеров недавно окотилась кошка, и в прошлый четверг котята еще были слепые, а на этой неделе с ними впервые можно будет поиграть. А теперь вдруг все отменяется…

– Маманя, пожалуйста, ну пожалуйста, я буду хорошо себя вести, обещаю…

– Ты же меня ненавидишь?

– Я понарошку сказал, – с надеждой в голосе признался Имон.

– Да разве можно ненавидеть собственную мать! – добавила Эшлинг.

– Я так и думала, – сказала Эйлин. – Именно поэтому я и удивилась, что вы оба совершенно забыли о запрете приходить в лавку.

Эйлин сдалась. Час, проведенный у Махеров с отмытыми и благопристойными детьми, которые тихонько играют с кошками, кроликами или птичками, был единственным временем за всю неделю, когда Шон мог по-настоящему расслабиться.

– Я залила чайные пакетики кипятком, – робко сказала Пегги.

– Налей мне, пожалуйста, большую кружку. Проследи, чтобы эти двое сидели в гостиной, и успокой малышку.

Глотнув чая, Эйлин положила письмо в карман и вернулась в лавку. Возможность открыть конверт выдалась только через час.

Вечером, у Махеров, Эйлин передала письмо Шону.

– У меня глаза устали, все расплывается, – сказал он. – Да и как такое читать, тут словно пьяный паук паутину наплел.

– Это рукописные буквы, дурень. Монахини в школе Святого Марка учили нас так писать. Вайолет вот помнит, а я все забыла.

– Да потому что Вайолет делать больше нечего, – проворчал Шон. – Она там как сыр в масле катается.

– Так было до войны, – возразила Эйлин.

– Да уж, – буркнул Шон в свою кружку с пивом. – Мужика ее забрали? Небось офицер в банке работал, и все такое. Именно так Британская империя и проворачивает свои делишки. Хорошую работу и должности получают те, у кого есть правильный акцент.

– Нет, Джорджа в армию не взяли, проблему какую-то нашли. Точно не знаю, но он не прошел медкомиссию.

– Ну так кто ж добровольно пойдет в окопы, если можно в банке штаны протирать.

– Шон, речь идет об Элизабет, дочке Вайолет. Всех детей отсылают из Лондона из-за бомбежек… Ты же читал в газетах. Вайолет спрашивает, можем ли мы принять ее на время?

– А мы тут при чем? Они же детей не в Ирландию вывозят, у нас своя страна. Они не могут заставить нас вступить в свою поганую войну, отправляя к нам стариков и детей… Мало им всего, что они тут натворили?

– Шон, да послушай же! – разозлилась Эйлин. – Вайолет спрашивает, можно ли отправить к нам Элизабет на несколько месяцев. Ее маленькая школа закрывается, потому что всех детей эвакуировали. У Джорджа и Вайолет есть родня, но они… они просят нас позаботиться о дочке. Что скажешь?

– Скажу, что они, как обычно, что хотят, то и вытворяют, вся эта Британская империя! Если от тебя им никакой пользы, то им и дела до тебя нет, ни письма не напишут, ни открытки на Рождество не пришлют. А теперь, когда они ввязались в дурацкую войну, вот теперь они к нам подлизываются. Я так думаю.

– Да при чем тут Британская империя! Мы с Вайолет школьные подруги. Она не из тех, кто любит писать письма, даже это письмо такое неуклюжее, ну не знаю, сплошь скобки и точки с запятыми. Она не привыкла писать по двадцать-тридцать писем в день, как я. Дело вообще не в этом. Дело в том, согласишься ли ты принять девочку?

– Дело не в этом, а в том, что у нее хватает наглости спрашивать такое!

– Мне ответить отказом? Написать ей, что, извини, мы не можем. И по какой же причине? Поскольку Шон заявляет, что у Британской империи руки в крови, так, что ли?

– Ну чего ты завелась…

– Я не завелась. Я тоже вымоталась за сегодня, как и ты. Хорошо. Конечно, я думаю, что Вайолет ведет себя нагло. Конечно, мне обидно, что у нее нет на меня времени и пишет она мне только тогда, когда ей что-то от меня нужно. Тут и так все понятно. Вопрос в том, примем ли мы ребенка? Девочка – ровесница Эшлинг, она не объявляла войну Германии, не вторгалась в Ирландию, не нападала на де Валеру[1], и все такое прочее. Ей всего десять лет! Она, наверное, лежит там по ночам и ждет, когда на нее упадет бомба и разорвет ее на кусочки. Ну так что, примем мы ее?

Шон смотрел на жену в полном изумлении. В кои-то веки Эйлин разразилась целой речью. А уж дождаться, чтобы она признала обиду на свою драгоценную школьную подругу…

– А тебе с ней не слишком много хлопот прибавится? – спросил он.

– Нет, она даже может стать подружкой для Эшлинг. Да и много ли надо, чтобы прокормить одного ребенка, когда у нас их уже столько?

Шон заказал себе еще кружку пива, портвейн для Эйлин и лимонад детям. Посмотрел на жену, приодетую в белую блузку с брошкой и стянувшую темно-рыжие волосы гребешками по бокам. А ведь красавица, подумал он, и надежный товарищ во всех делах. Те, кто видел ее в темно-синем костюме в кабинете, занятую счетами растущего бизнеса, вряд ли мог себе представить, какова она на самом деле: страстная жена – Шон всегда удивлялся, с какой готовностью она отвечала ему, – и любящая мать. Его взгляд потеплел. Такая щедрая душа, готова быть матерью не только собственным детям.

– Пусть приезжает. Хоть такой малостью попытаемся уберечь дитя от всего этого безумия вокруг, – объявил он.

Эйлин похлопала его по руке, в редком порыве прилюдного проявления чувств.

* * *

Письмо от Эйлин пришло так быстро, что в нем наверняка был отказ. По опыту Вайолет, те, кто собирался найти отговорки для обоснования своих действий, всегда писали быстро и много. Вздохнув, она подняла конверт с коврика у двери.

– Похоже, нам все-таки придется нажать на родственников твоего отца, – сказала она, возвратившись к столу.

– То есть она отказала? – спросила Элизабет. – Прочитай письмо, а вдруг она согласилась.

– Не разговаривай с набитым ртом! Элизабет, пожалуйста, возьми салфетку и постарайся вести себя подобающе, – рассеянно ответила Вайолет, разрезая ножом конверт.

Джордж уже ушел на работу, и завтракали они вдвоем. Вайолет считала, что отступление от правил приличия – это путь к падению, а потому тосты со срезанной корочкой подавались в фарфоровом держателе для тостов, а каждому члену семьи полагалось собственное кольцо для салфетки, куда следовало положить свернутую салфетку после еды.

Элизабет чуть не лопнула от нетерпения, ожидая, пока Вайолет прочтет новости. Да что ж такое, в самом деле! Мама произносила отдельные фразы вслух, а потом переходила на бормотание:

– Дорогая Вайолет… очень рада получить от тебя весточку… хм… мм… сильно переживаю за тебя, Джорджа и Элизабет… хм… мм… здесь многие думают, что нам следует тоже вступить в войну… сделаем все возможное… дети безумно рады и взволнованы…

Элизабет знала, что придется подождать. Она скрутила салфетку в тугой шарик, размышляя, что бы ей хотелось услышать. Хорошо бы не пришлось плыть через море в другую страну, где, по мнению отца, так же опасно, как в Лондоне, а мама считает, что ехать туда можно только в том случае, если больше совсем деваться некуда. Ей придется жить в ужасном свинарнике с десятками детей, в городе, полном какашек животных и пьяниц, – таким мама запомнила Килгаррет. Элизабет не хотела жить в каком-то грязном месте, которое не нравится маме, но ведь мама сказала, что лучше всего поехать туда. Возможно, теперь все не так плохо. Мама побывала там много лет назад, задолго до того, как вышла замуж за отца. И говорила, что больше никогда туда не вернется. Непонятно, как Эйлин способна там оставаться.

Однако выбора нет: либо ехать в то опасное и грязное место, либо новые проблемы и волнения в попытках разыскать родню отца.

После долгой паузы, прочитав две страницы, Вайолет сказала:

– Они примут тебя.

Лицо Элизабет залилось краской и побледнело одновременно. Вайолет терпеть не могла, когда дочь так вспыхивала из-за пустяков.

– Когда я должна поехать?

– Когда мы решим. Конечно, потребуется время. Нужно собрать вещи, спросить Эйлин про учебники… и что вообще тебе взять с собой. Она много написала про то, как они рады тебя принять, но почти ничего полезного не сообщила, никаких советов, что именно привезти и что тебе там понадобится. Кстати, вот записка для тебя…

Элизабет взяла листочек. Впервые в жизни она получила письмо от кого-то и читала медленно, впитывая каждое слово.

Дорогая Элизабет,

мы очень рады, что твоя мама посылает тебя к нам ненадолго, и надеемся, что здесь ты будешь счастлива. Килгаррет сильно отличается от Лондона, но все здесь ждут тебя и надеются, что ты будешь чувствовать себя как дома. Ты будешь жить в одной комнате с Эшлинг. Ей, как и тебе, десять лет, между вами всего неделя разницы, и мы уверены, что вы подружитесь. Сестра Мэри в школе говорит, что ты, наверное, знаешь больше, чем весь класс, вместе взятый. Привози с собой любые игрушки и книги, какие захочешь, у нас много места.

Мы ждем тебя с нетерпением.

Тетушка Эйлин

В нижней части листа, расчерченной линиями, чтобы буквы не выбивались из ряда, была еще одна записка:

Дорогая Элизабет,

я освободила для тебя все полки в левой части комнаты, половину платяного шкафа и половину туалетного столика. Ты должна непременно успеть приехать на день рождения Имона, будет праздник. У Махеров есть невероятно милые котята, у них открылись глазки. Маманя возьмет одного на двоих, для нас с тобой.

Пока,

Эшлинг

– Котенок для нас! – воскликнула Элизабет с сияющими глазами.

– И ни слова про оплату школы, школьную форму и прочее, – отозвалась Вайолет.

* * *

Кашель Донала усилился, но доктор Линч сказал, что волноваться не стоит. Нужно просто держать его в тепле, никаких сквозняков, но много свежего воздуха. Эйлин ломала голову, каким образом можно соблюсти все три условия одновременно.

Новость о девочке из Англии неимоверно взволновала Донала.

– Когда она приедет? – спрашивал он по сто раз на дню.

– Она будет моей подружкой, а не твоей! – заявляла Эшлинг.

– Маманя сказала, что она будет подружкой для всех, – хмурился он.

– Да, но прежде всего моей! В конце концов, она же мне написала!

Тут уж никак не поспоришь. Эшлинг пришло письмо, которое она перечитала вслух несколько раз. Элизабет впервые в жизни написала настоящее письмо, и звучало оно весьма официально: в нем были такие слова, как «благодарность» и «признательность».

– Похоже, в их школах детей учат гораздо лучше, – прочитав письмо, заметила Эйлин.

– А чему удивляться? Столько богатства у других награбили! – проворчал Шон.

Дело было в субботу, за ланчем. Шон пришел домой поесть бекона с капустой. В субботу лавка закрывалась в половине второго, а после ланча Шон собирал заказы на заднем дворе, но там хотя бы никто ему не докучал, и не приходилось бегать туда-сюда каждый раз, когда хлопала дверь и звякал дверной колокольчик.

– Надеюсь, ты не будешь говорить подобные вещи при ребенке, – сказала Эйлин. – Мало того что ей придется уехать из дома, так еще ты будешь про ее страну гадости говорить!

– К тому же это неправда! – встрял Шон-младший.

– Еще как правда! – возразил отец. – Но твоя мать права. Когда девочка приедет, нам всем лучше попридержать язык и не говорить того, что думаем. Малышка не виновата.

– Мне не нужно скрывать свои мысли, – заявил Шон-младший. – Я не из тех, кто все время бухтит и ругает британцев.

Шон положил нож и вилку и наставил указующий перст на сына. Эйлин тут же вмешалась:

– Пожалуйста, послушайте меня. Я хочу сказать, что приезд девочки может быть возможностью для нашей семьи улучшить свои манеры за столом. А то вы, как поросята, разливаете еду на скатерть и разговариваете с набитым ртом.

– Поросята не разговаривают с набитым ртом! – не согласился Имон.

Донал засмеялся, и Ниам тоже загукала в коляске возле стола.

– Я уверена, что она посчитает нас ужасно невоспитанными, – сказала Эшлинг, чем удивила мать, не ожидавшую получить такую поддержку. – Мы все говорим одновременно, и никто никого не слушает, – добавила она неодобрительным тоном, настолько похожим на учительницу, что все засмеялись. Эшлинг не поняла причины веселья и разозлилась. – Чего смешного? Чего ржете?

– Они смеются, потому что так и есть, – ответил сидевший рядом с ней Донал.

Эшлинг перестала злиться и тоже рассмеялась.

* * *

На вокзал следовало приехать заранее, чтобы найти надежного человека, который сможет присмотреть за Элизабет во время путешествия. Сначала планировалось, что Вайолет будет сопровождать дочь до паромной переправы в Холихеде, но тогда ей пришлось бы возвращаться обратно, а из-за нехватки топлива и задержек поезда тащились часами, да и билеты недешево обойдутся, а в такие тяжелые времена не стоит выбрасывать деньги на ветер…

Джордж задумался, нужно ли будет заплатить О’Коннорам за проживание у них Элизабет, но Вайолет сказала нет. В Англии эвакуированные жили в приемных семьях бесплатно, что считалось помощью в войне. Джордж напомнил ей, что Ирландия в войне не участвует. Вайолет хмыкнула и заявила, что, вообще-то, они должны бы принять участие, и еще как должны бы, но в любом случае принцип остается тем же. Она дала Элизабет пять фунтов и велела потратить их с умом.

На вокзале Юстон Вайолет осмотрелась в поисках женщин среднего возраста и респектабельного вида, которым можно было бы доверить девочку. Требовалось найти кого-нибудь, кто путешествует в одиночку, иначе женщина могла бы заболтаться со спутниками и забыть про подопечную. Несколько попыток оказались неудачными. Одна женщина ехала только до Кру, другая ждала своего друга, третья кашляла так, что Элизабет наверняка подхватила бы от нее какую-нибудь заразу. Наконец Вайолет остановила свой выбор на женщине с палочкой, предложив ей услуги Элизабет в качестве посыльной и помощницы с багажом. Довольная такими условиями, женщина пообещала доставить Элизабет в руки молодого человека по имени Шон О’Коннор на пристани в Дун-Лэаре. Женщина устроилась в уголочке, сказав, что не будет мешать прощанию с родителями.

Мама чмокнула Элизабет в щечку и велела быть хорошей девочкой, чтобы не доставлять миссис О’Коннор лишних хлопот. Отец сухо попрощался. Элизабет посмотрела на него снизу вверх.

– До свидания, папа, – совсем по-взрослому произнесла она.

Отец наклонился, обнял ее и долго держал в объятиях. Элизабет вцепилась в него, обхватив руками за шею, но, посмотрев на мать, заметила первые признаки нетерпения и разжала руки.

– Пиши нам почаще и подробно рассказывай, как живешь, – сказал отец.

– Да, но не вздумай просить у Эйлин бумагу и марки, они денег стоят.

– У меня есть деньги! Целых пять фунтов! – воскликнула Элизабет.

– Тише! Не кричи на всю станцию! Так и ограбить могут, – предупредила Вайолет.

Лицо Элизабет снова пошло белыми и красными пятнами, сердце застучало, и тут она услышала, как хлопнули двери поезда.

– Все будет хорошо! – воскликнула она.

– Умница, – ответила мама.

– Не плачь, ты ведь уже большая девочка, – сказал отец.

По щекам Элизабет скатились слезы.

– Она и не думала плакать, пока ты не напомнил! – упрекнула Вайолет. – Смотри, до чего ты ее довел!

Поезд тронулся, и среди толпы машущих на перроне людей мама с папой оставались неподвижны, словно статуи. Элизабет тряхнула головой, смахивая слезы, и, когда в глазах прояснилось, увидела, как родители стоят, крепко прижимая локти к бокам, словно боятся прикоснуться друг к другу.

Глава 2

Донал хотел знать, что произошло с братьями и сестрами Элизабет: их всех убили?

– Не болтай глупостей! – заявила Пегги. – Никого не убили.

– Тогда где же они? Почему не приедут?

Донал чувствовал себя обделенным, потому что Эшлинг решительно присвоила себе все права на гостью: только и слышно «моей подруге Элизабет это не понравится» и «когда приедет моя подруга Элизабет». Донал надеялся, что есть еще тайный запас братьев и сестер, которых можно забрать себе.

– Она единственный ребенок в семье, – объяснила Пегги.

– Так не бывает! – возмутился Донал. – У всех есть братья и сестры. Что с ними случилось?

Эйлин не удалось вызвать подобный энтузиазм у остальных членов семьи: лишь Эшлинг и Донал с нетерпением ждали гостью. Шон-младший в принципе не обращал внимания на чье-то присутствие или отсутствие в доме. Морин сказала, что и с одной-то Эшлинг проблем хватает, а если еще и вторая такая же появится… Имон заявил, что не собирается мыться из-за какой-то девчонки, которую он в жизни не видел, и вообще, он и так уже чистый. У Ниам резался зубик, она капризничала и ревела до посинения. У самой Эйлин не хватало времени переживать еще и за гостью. Судя по чопорному письму и кратким, невнятным рассказам Вайолет о дочери, девочка привыкла к более утонченному образу жизни. Оставалось надеяться, что она не окажется пугливой барышней, которая боится рот открыть. Иначе привезти ее из-под лондонских бомбежек в суматошный дом О’Конноров будет все равно что бросить ребенка из огня да в полымя. Еще не известно, что хуже.

В любом случае благодаря девочке Эйлин и Вайолет могли бы снова сблизиться после стольких лет. Эйлин усердно старалась поддерживать связь с подругой, часто писала письма, подробно рассказывала про жизнь в Килгаррете и отправляла подарочки на день рождения единственной дочери Вайолет, но в ответ та лишь время от времени присылала открытки.

Эйлин было безумно жаль потерять те близкие отношения, которые когда-то возникли между ними в католической школе. В то время они обе оказались там по ошибке: семья Вайолет (совершенно напрасно) думала, что католическая школа может сделать из девочки юную леди, а семья Эйлин считала, что качество образования в католической школе в Англии наверняка гораздо выше, чем на родине.

Эйлин обрадовалась шансу, что подруга снова вернется в ее жизнь. Возможно, через год или два, когда закончится эта ужасная война, Вайолет и Джордж приедут погостить, остановятся в гостинице Доннелли на другой стороне площади и поблагодарят Эйлин от всего сердца за то, что на щеки их дочери вернулся румянец. Старая дружба вновь расцветет, и у Эйлин будет с кем вспомнить те давно прошедшие дни в школе Святого Марка, о которых она не могла больше ни с кем поговорить. Все местные заявили, что она зазнайка уже только потому, что вообще училась в английской школе.

Было бы неплохо самой поехать на пристань, чтобы встретить девочку в Дун-Лэаре, или в Кингстауне, как сказали бы некоторые, чтобы позлить Шона.

Провести денек в Дублине и развеяться, вместо того чтобы пялиться в счета и бухгалтерские книги. С пристани можно доехать на трамвае до центра города, показать Элизабет достопримечательности и, может, наконец-то подняться на колонну Нельсона, где она так ни разу и не побывала. Эх, размечталась… Она не сможет поехать, и забирать гостью придется Шону-младшему.

Парень себе места найти не может и постоянно ругается с отцом по любому поводу, так что ему пойдет на пользу уехать на денек и не появляться в лавке. Во вторник после работы он может сесть на вечерний автобус. Остановится у кузины, которая держит маленький пансион в Дун-Лэаре. Полдюжины яиц хватит, чтобы отблагодарить ее за возможность переночевать на диване в гостиной. Надо строго-настрого наказать ему быть на причале еще до того, как пришвартуется паром, чтобы Элизабет не испугалась, что ее никто не встречает. Он должен будет найти светловолосую девочку десяти лет в зеленом пальто, с коричневой сумкой на плече и с коричневым чемоданом в руках. Ее надо поприветствовать, назвать себя и накормить бармбрэком[2] с оранжадом, пока они будут ждать на остановке. И ни в коем случае не мешкать, а то опоздают на автобус.

Эйлин знала, что у Шона не было ни малейшего интереса ехать за какой-то девчонкой, но возможность повстречать группу парней, собирающихся записаться в британскую армию, как случилось в прошлую поездку в Дублин, приведет его в восторг.

Эйлин договорилась с Махерами, что заберет котенка после обеда в день приезда Элизабет. Если что-то пойдет не так, то будет чем отвлечь всех от гостьи. Кроме того, ожидая приезда Элизабет, все будут думать еще и о черно-белом пушистом комочке, чье появление наверняка вызовет восторг.

* * *

Миссис Мориарти оказалась очень доброй и поделилась с Элизабет едой. Они вместе ели зеленый горошек прямо из банки.

– Не знала, что горошек можно есть холодным, – сказала Элизабет.

По сравнению с этим ее припасы выглядели скромно: шесть маленьких аккуратных сэндвичей со срезанной корочкой, причем три с маленькими кусочками сыра и три с еще меньшими кусочками помидоров. А также яблоко и две печеньки, завернутые в белую бумагу, и даже бумажная салфетка прилагалась.

– Мама сказала, что это мне на ужин и на завтрак, но, пожалуйста, возьмите себе сэндвич в благодарность за горошек, – не по-детски серьезно произнесла Элизабет.

Миссис Мориарти попробовала сэндвич:

– Очень вкусно! Как же тебе повезло, что мамочка делает для тебя такие вкусные сэндвичи!

– Вообще-то, я сама приготовила, но мама все упаковала, – ответила Элизабет.

Миссис Мориарти рассказала, что едет домой в графство Лимерик, к сыну с его стукнутой на всю голову женушкой. В Англии она жила с тех пор, как овдовела, и полюбила огромный Лондон всем сердцем. Работала в овощной лавке, все к ней прекрасно относились, но теперь, когда ее разбил артрит и началась война, и все такое, сын с невесткой стали усиленно звать ее домой, что миссис Мориарти совсем не нравилось. Когда война закончится и можно будет вернуться, то все в лавке будут думать, что она сбежала, и перестанут считать ее своей. Но что поделать, сын и его несносная женушка писали каждую неделю и даже приехали в Лондон, чтобы уговаривать ее. Все соседи на их улице считали ее сына с невесткой бессердечными, так как оставили мать под бомбами, поэтому сын потребовал, чтобы она вернулась домой.

Элизабет согласилась, что нелегко ехать куда-то, где тебе не хочется быть, и, пока миссис Мориарти вылавливала из банки последние горошины, рассказала о маминых друзьях О’Коннорах, которые живут в грязном городишке, в неряшливом доме на площади, куда приходят животные и оставляют там какашки. Миссис Мориарти задумчиво заметила, что, возможно, Элизабет не стоит переживать заранее и говорить всем про грязный город только потому, что мама так сказала. Лучше подождать и увидеть собственными глазами. Элизабет покраснела и ответила, что никогда бы даже не заикнулась про такое в доме миссис О’Коннор, а поделилась только с миссис Мориарти по-дружески после истории про ужасную невестку…

Они съели банку сгущенки, чтобы скрепить договор о сохранении тайны, и Элизабет уснула, положив голову на плечо миссис Мориарти, и даже не шевельнулась, пока их всех не разбудили и не вывели в холодную ночь в Холихеде, где грузчики кричали что-то на валлийском. Вокруг пассажиров, ожидавших посадки на почтовый паром, царила суматоха.

– В Ирландии тоже так говорят? – встревожилась Элизабет.

Она чувствовала себя в высшей степени неуютно, когда окружающие смеялись и кричали на непонятном языке. Мама наверняка сказала бы про них что-нибудь весьма неодобрительное. Элизабет попыталась представить, что именно, но так и не смогла.

– Нет, – ответила миссис Мориарти, – в Ирландии говорят на английском. Мы выбросили все хорошее, что имели, включая наш язык и обычаи.

– И включая свекровей, – добавила Элизабет.

– Точно! – засмеялась миссис Мориарти. – Если уж они свекровей начали обратно возвращать, то одному Господу известно, что еще они решат восстановить.

Она оперлась на плечо Элизабет, когда очередь пассажиров начала медленно втягиваться на огромный паром, величественно возвышающийся над пристанью в темноте.

* * *

Шон терпеть не мог людей вроде миссис Мориарти, которые берут тебя под локоток и шепчут на ушко что-нибудь по секрету, как будто вы оба это знаете, а все остальные не в курсе дела. Он слегка отстранился от нее, когда она начала шепотом рассказывать, что малышка очень устала и плохо себя чувствует после путешествия и что мать наболтала ей всяких глупостей, поэтому не стоит принимать близко к сердцу все, что говорит девочка.

– Кажется, вам кто-то машет, – наконец сказал Шон, пытаясь поскорее отделаться от старухи.

– Маманя, маманя, мы здесь! – кричали мужчина и женщина средних лет.

Элизабет впервые после встречи с Шоном подняла глаза и внимательно посмотрела на невестку миссис Мориарти, напряженно улыбающуюся от уха до уха.

– С головой у нее вроде все в порядке, – задумчиво заметила Элизабет. – Наверное, ушибы уже зажили.

Шон предложил девочке бармбрэк и лимонад, пока они шли на остановку под первыми лучами утреннего солнца.

– Маманя велела покормить тебя, если ты проголодаешься, – заявил он без всяких церемоний.

– Мне обязательно нужно это съесть? – спросила она.

Шон посмотрел на ее лицо, которое было белее волос, на покрасневшие глаза и тощие, как спички, ноги. Сплошное недоразумение, а не девчонка.

– Не обязательно. Просто маманя хотела тебе угодить. Я и сам съем, обожаю бармбрэк, – ответил он, чувствуя внезапно накатившую преданность матери.

– Я вовсе не хотела…

– Не важно.

Он развернул пакет, достал два огромных ломтя хлеба с изюмом с толстым слоем сливочного масла между ними и впился в них зубами.

– Это пирожное? – спросила Элизабет.

– Это бармбрэк! Я ж тебе предложил, а ты сказала, что не хочешь.

– Я не знала, что такое бармбрэк.

– Так спросила бы! – Шон подивился, что за ребенок такой, даже бармбрэк в глаза не видела.

– Я не подумала спросить…

Они молча дошли до остановки автобуса на Брей. С тяжелым чемоданом в руке и сумкой через плечо Элизабет выглядела как настоящая сирота.

Мысли Шона все крутились вокруг парня, с которым он познакомился вчера вечером в пансионе. Терри было семнадцать, слишком мало для призыва, но он сказал, что всегда можно соврать, будто свидетельство о рождении сгорело во время пожара на таможне[3]. Все равно Терри уплыл обратным рейсом на том же пароме, на котором приехала Элизабет. Он доберется до ближайшего призывного пункта и через пару недель уже наденет форму. Шон так ему завидовал, что всю ночь не мог глаз сомкнуть. Терри рассказывал про своих друзей, которые уехали месяц назад: им хорошо платят, тренируют, обучают владению оружием и всему остальному, а скоро их отправят на материк, но только не вздумай никому проболтаться! Терри тоже работал на своего отца на маленькой ферме и знал, каково это, когда тебе не дают повзрослеть, когда маманя спрашивает, ходил ли ты на исповедь, а папаня говорит, что ты должен помогать матери по хозяйству. Ну что за жизнь! И никакого шанса надеть военную форму…

– А какую форму носит твой папаня? – внезапно спросил Шон.

Бледное личико Элизабет залилось краской, словно ей дали пощечину и на щеках остались следы.

– Он… ну… он… понимаешь, его не взяли на войну, он остался дома.

– Как не взяли?

Шон, которому и так не было дела до свалившейся на них девчонки, и вовсе потерял к ней интерес, ведь она даже про войну ничего рассказать не может.

– Кажется, ему пришлось остаться в банке… потому что… – На лице Элизабет отражалась напряженная работа мысли в попытках честно объяснить то, чего она и сама не понимала, но знала, что именно поэтому мама и папа недовольны друг другом. – Потому что они не берут пожилых мужчин с больными легкими, – наконец выдала она.

Шон безучастно посмотрел на нее, снова занятый мыслями о Терри и возможности попасть в армию.

– Тебе не надо в уборную, пока автобус не пришел? – вдруг спросил он.

За все десять лет жизни Элизабет впервые слышала столь прямой вопрос на такую деликатную тему.

– Э-э-э… да, – ответила она.

Шон кивнул в сторону общественных туалетов:

– Вон туда, только побыстрее, автобус придет через пять минут.

Элизабет засеменила к двум низеньким постройкам. Однако на них не оказалось знакомых указателей «Дамы» и «Джентльмены». Было весьма непросто воспользоваться общественными удобствами в Лондоне под руководством мамы, настаивавшей на использовании кучи туалетной бумаги на сиденье, чтобы не подхватить с него какую-нибудь инфекцию, а здесь проблема и вовсе выглядела неразрешимой. На дверях вместо внятных надписей красовались только какие-то буквы: на одной – MNA, на другой – FIR[4].

Элизабет задумалась. Потом посмотрела на Шона. Он и так считал ее глупой, а что будет, если она побежит обратно спрашивать, какой туалет ей выбрать? Надо подумать как следует. «Мужчина» начинается с «М», так что «MNA», должно быть, мужской, тогда «FIR» – женский.

Она храбро вошла в дверь с табличкой «FIR». Спиной к ней стояли четверо мужчин. Стенку они, что ли, красят? Или ремонтируют что-то? Элизабет застыла, не решаясь пройти мимо них к женской уборной.

Один из мужчин – старик, почти без зубов, в кепке, надетой задом наперед, – повернулся, и, к ужасу Элизабет, его брюки оказались расстегнуты.

– А ну, девчушка, беги домой и не будь такой смелой! – закричал он.

Остальные мужчины обернулись.

– Давай-давай, иди отсюда! Еще насмотришься, когда подрастешь! – крикнул молодой человек, и все засмеялись.

Красная как рак, с выскакивающим из груди сердцем, Элизабет примчалась к Шону, который вопил, чтобы она поторопилась, автобус уже подъезжает.

– Боже правый, ты что, в мужской туалет попала? – спросил он еще до того, как она успела хотя бы слово вымолвить, и тут же предупредил: – Мамане говорить не вздумай, а то она с тебя шкуру спустит.

И тут же закинул коричневый чемодан Элизабет на крышу автобуса.

– На нем же написано «Килмейнем» вместо «Уиклоу», это не тот автобус!

– Господь мой и Пресвятая Дева! Да залезай ты уже! – не выдержал Шон.

Тут и с обычной-то десятилеткой ездить намучаешься, а у этой еще и с головой не в порядке.

Как только автобус тронулся, полил дождь. Дорога шла мимо зеленых полей, и каждое окружала темно-зеленая изгородь. Элизабет пялилась в окно, сдерживая слезы. А также изо всех сил старалась дотерпеть до остановки, где будет уборная и кто-нибудь объяснит ей, что означают те буквы. Казалось, что со времени отъезда из Лондона прошли недели, но она с изумлением осознала, что на самом деле путешествие заняло меньше суток.

* * *

Эйлин ушла из лавки заранее, на случай если автобус прибудет раньше обычного. Она хотела убедиться, что наверняка будет дома, чтобы встретить девочку, а то Пегги будет визжать, Эшлинг рта не раскроет, Имон будет задираться, Донал нести что-то невразумительное… Ничего себе начало новой жизни в другой стране!

Эйлин пригладила юбку и заправила выбившиеся прядки. Интересно, как Вайолет выглядит теперь? У нее всегда были тонкие волосы и молочно-белое лицо. Наверное, девчушка такая же – в отличие от покрытых веснушками О’Конноров.

Стол накрыли тщательнее обычного. Эйлин заставила поменять заляпанную пятнами скатерть. Такое явное поднятие привычных стандартов разозлило Пегги.

Примчалась Эшлинг:

– Маманя, раз ты дома, давай пойдем к Махерам и заберем котенка прямо сейчас, до того как она приедет!

– У нее есть имя, ее зовут Элизабет! – одернула ее Эйлин. – И нет, котенок для вас обеих, забирать будете вместе.

– Я знаю, – неубедительно отозвалась Эшлинг.

За ее спиной появился Имон.

– Каждая получит по две лапки! – захихикал он. – Две тебе и две ей!

– Я возьму передние, – задумчиво сказала Эшлинг.

– Так нечестно, тогда ей достанется только попа! – Имон фыркнул от собственной дерзости.

– Не говори «попа», а то маманя тебе ремня даст, – парировала Эшлинг, осторожно косясь на мать: как бы и самой ремня не получить.

Эйлин пропустила перепалку мимо ушей:

– Эшлинг, иди сюда, я тебя расчешу, а то ты вся растрепанная. Стой спокойно!

Щетка всегда лежала на каминной полке, рядом с часами, и использовалась только в субботу вечером для еженедельной пытки. Морин и Эшлинг ее ненавидели и старались улизнуть. Мальчишки обычно могли рассчитывать на заступничество отца.

– Эйлин, хватит уже их прихорашивать, – говорил он. – Мужики они или кто? Нормальная у них прическа, оставь их в покое.

Однако за длинноволосых кудрявых дочерей он никогда не заступался.

Эшлинг ерзала и сопротивлялась.

– Хуже, чем собираться на мессу! – пожаловалась она.

– Не смей говорить гадости про мессу, это грех! – заявил Имон, довольный, что поймал ее на грехе, равном собственному. – Маманя, она сказала, что ненавидит собираться на мессу.

– Нет, она сказала, что ненавидит причесываться. Эшлинг никогда не скажет ничего плохого про священную мессу, правда, Эшлинг?

– Конечно, маманя, – подтвердила Эшлинг, опустив глаза.

Имон остался недоволен. Обычно после любого намека на оскорбление Господа на голову виновного обрушивалось суровое возмездие.

Пегги все еще была не в духе, чувствуя, что времена изменились в худшую сторону.

– Может, я схожу за Доналом? Он очень хочет быть внизу, когда та приедет, и он знает, что камин горит. И он не хочет, чтобы та подумала, будто он…

– Пегги, у Элизабет Уайт есть имя, ее зовут Элизабет, а не «та». Ты меня услышала?

– Да-да, конечно, я знаю, – заволновалась Пегги.

Эйлин наконец отложила щетку:

– Я сама схожу за Доналом.

Она пошла к лестнице, но по пути машинально посмотрела в окно. Должно быть, автобус из Дублина только что подъехал. От гостиницы Доннелли, около которой он останавливался каждый день, через площадь тянулись люди. А вот и Шон, идет впереди, раздраженно пинает камушки. Ее взрослый, неугомонный красавчик-сын явно чем-то озабочен и недоволен. Как это часто бывало, сердце Эйлин дрогнуло от беспокойства за него.

Позади Шона, волоча свой тяжелый чемодан, ковыляла бледная маленькая девочка. Она оказалась ниже ростом и более тощей, чем Эшлинг, а волосы такие светлые, словно их нет вообще. Зеленый цвет пальто только сильнее подчеркивал бледность и изможденность лица. На голове была школьная шляпка с завязками под подбородком, а одна из перчаток, пришитая к рукаву на резинке, болталась на ветру.

Там, на площади Килгаррета, с огромными глазищами на белом, как простыня, лице, была Элизабет.

Как и ожидала Эйлин, Эшлинг внезапно засмущалась и потеряла дар речи.

– Нет, маманя, ты ее встречай, – сказала она.

– Она уже здесь? Как она выглядит? – закричал Имон и, подлетев к окну, увидел маленькую фигурку.

– Это вон та, что ли? – изумился он.

Эшлинг, недовольная, что ее новую подругу критикуют еще до того, как она сама ее увидела, подошла к окну, но там никого не было. Элизабет с чемоданом уже вошла в дом.

– Хозяйка, она здесь, Донал открыл ей дверь! – раздался вопль Пегги. – Он сам поднялся с постели, а мы и не заметили…

Эйлин слетела по ступенькам на первый этаж. На фоне залитого светом огромного дверного проема темнела хрупкая фигурка дочери Вайолет. Донал помог ей затащить чемодан в прихожую и уставился на гостью в восхищении: в доме появился кто-то новенький!

– Из-за твоего приезда берут котенка, – сообщил он.

Эйлин бросилась к Элизабет с распростертыми объятиями:

– Иди скорее сюда, расскажи, как ты добралась в такую даль!

Вблизи глаза Элизабет казались еще огромнее.

– Я описалась, – сказала она. – Простите, пожалуйста…

Эйлин крепче прижала к себе костлявое тельце:

– Ерунда, малышка, сейчас все исправим.

– Какой ужас! У меня пальто промокло и в ботинки затекло. Мне так стыдно, миссис О’Коннор! Я не… я не знаю… я не смогла… – рыдала Элизабет.

– Деточка, послушай меня, в этом доме постоянно кто-то писается. Пойдем со мной наверх. Сюда! – Эйлин погладила тонкие волосы Элизабет, убрала ее руки от глаз и смахнула ей слезы. – Все хорошо, теперь ты дома, целая и невредимая. Пойдем со мной.

В дверях появился Шон:

– Здорово, маманя! Я тут в Дублине одного парня встретил, его Терри зовут…

Эйлин обернулась к нему:

– Отнеси наверх чемодан, дубина ты безмозглая! А ну бегом! Слышать не желаю, кого ты там встретил! Не мог девочке чемодан донести! Как можно так обращаться с больным ребенком! Тебе мозгов не хватило спросить ее про уборную?

– Я спросил! – Шон пришел в ярость от несправедливых обвинений. – Я показал ей, а она… она в мужской туалет пошла!

– Такой здоровый и такой дурной! – продолжала Эйлин, не замечая, как в глазах сына растет недоумение и наворачиваются слезы ярости.

Поджав губы, он взял чемодан и понес его наверх. Открыл дверь комнаты Эшлинг и швырнул чемодан на кровать. Так и знал, что от новой девчонки ничего хорошего ждать не придется! Так оно и вышло.

Эйлин понадобилось всего десять минут, чтобы привести Элизабет в порядок перед первой трапезой в ее новом доме. Чемодан быстро распаковали в поисках чистой одежды. Все остальное разбросали по кровати в таком беспорядке, который был просто немыслим в Лондоне. Мама так никогда не делала. Мама бы ушла, оставив Элизабет разбираться самостоятельно, но миссис О’Коннор такое явно и в голову не пришло.

– Снимай мокрую одежку, мы все бросим в стирку. Ну вот, молодец, а теперь иди в ванную. Быстренько помойся, и будешь чистенькая. А вот это я повешу. Ну давай же иди!

Миссис О’Коннор, похоже, ожидала, что Элизабет пойдет по коридору в одной майке, с полотенцем в руках. Что, в самом деле? Элизабет никогда не покидала свою спальню, не надев хотя бы халат…

– Можно мне, пожалуйста… – Элизабет неуверенно ткнула в направлении чемодана.

– Что, зайка?

– Мой… мой халатик… – Элизабет залилась румянцем.

– А, конечно! Забавная ты малышка, у тебя даже халатик есть.

А потом деваться будет некуда, думала Элизабет, идя по коридору. Придется познакомиться со всем семейством. Если они все такие, как тот мальчишка, который ее встретил, то это просто кошмар. Хотя миссис О’Коннор, пожалуй, очень даже ничего. Не такая, как мама, и вообще не похожа на чью-то маму, но с ней легко.

Ванная оказалась огромной, гораздо больше, чем дома. Местами штукатурка осыпалась, а водонагревательная колонка над ванной вся покрылась ржавчиной. Множество мочалок валялись, брошенные кое-как, а не аккуратно развешенные на крючках. Стояли две кружки, заполненные зубными щетками. Интересно, как О’Конноры разбираются, где чья.

В дверь постучали. Элизабет на мгновение вцепилась в раковину. Все хорошо. Теперь она снова чистая, пришла в себя и проголодалась. После путешествия слегка подташнивает, но определенно хочется есть. Она храбро отперла дверь и вышла. Эйлин взяла дочку Вайолет за руку и повела в столовую.

Донал сидел у камина, завернутый в одеяло, которое принесла ему Пегги. Увидев гостью, он тут же подпрыгнул, и одеяло чуть не улетело в камин. Имон играл с двумя фарфоровыми собачками, притворяясь, что они гавкают друг на друга. Шон-младший угрюмо уставился в окно. Морин, как и было велено, появилась к ланчу и пристально изучала свой носик в зеркальце. Пегги ходила кругами, не зная, надо ли подавать суп или подождать указаний хозяйки. Хозяин дома, одетый по-домашнему, в одной рубашке, читал газету. Эшлинг что-то яростно рисовала в альбоме и едва подняла взгляд, когда дверь открылась.

– Это Элизабет, и кто-нибудь уберите одеяло! – на одном дыхании произнесла Эйлин.

Имон метнулся к камину и спас одеяло от огня. Шон отложил газету.

– Добро пожаловать в наш дом, деточка, – сказал он и торжественно пожал руку Элизабет.

Морин кивнула, Имон хихикнул. Ниам в кроватке загукала. Шон-младший даже не обернулся, разглядывая площадь, где автобус, нагруженный новыми пассажирами, опять отправлялся в путь.

– Эшлинг, чем ты там занята? – сердито спросила Эйлин. – Подойди сюда и поздоровайся с Элизабет!

– Я делала плакат! – ответила Эшлинг, расплываясь в улыбке от уха до уха. – На нашу дверь повесим, это очень важно!

Она с гордостью показала Элизабет лист бумаги, на котором большими неровными буквами было написано:

ЭШЛИНГ И ЭЛИЗАБЕТ. СТУЧИТЕ. ВХОД ЗАПРЕЩЕН

– Да больно нужно к вам входить! – буркнул Имон.

– Никто и не собирался, – поддержала Морин.

– Все равно пусть висит! Так будет лучше, – заявила Эшлинг, поглядывая на Элизабет в поисках поддержки. Момент был серьезный.

– Так будет лучше, – подтвердила Элизабет и взяла листок. – «Эшлинг и Элизабет. Стучите. Вход запрещен». Здорово!

Глава 3

Эйлин села писать письмо Вайолет. Как ни странно, с появлением в доме Элизабет Вайолет стала не ближе, а скорее дальше. Девочка провела здесь уже три дня, и каждый раз, когда к ней кто-нибудь обращался, ее личико заливалось краской от усилий ответить вежливо, но зачастую слова выходили неподходящие. Если бы Эйлин не знала, чья она дочка, то подумала бы, что Элизабет сирота и воспитывалась в приюте.

– Как бы мне объяснить про сестру Бонавентуру? – задумалась Эйлин.

– Что? – Шон, вытянувший ноги у камина так, что огонь едва не поджаривал пятки, зашуршал газетой.

– Ты же знаешь, от Вайолет письма не дождешься. Она, может, только через месяц ответит, а у нас проблемы будут.

– Хм… – рассеянно отозвался Шон; Вайолет его мало интересовала.

– Конечно, много лет назад, когда мы учились в школе Святого Марка, Элизабет не ходила на уроки религии. Мы тогда наблюдали за ней в окно, как она гуляет вокруг поля для хоккея на траве.

– Ну и?.. – пробурчал Шон.

Шон-младший сидел у окна. Теперь он постоянно сидел у окна, словно надеялся увидеть за ним какую-то другую жизнь, по крайней мере так казалось Эйлин.

– Сына, а ты что думаешь? – обратилась она к нему.

Он не слышал, о чем говорили родители, но, по его мнению, Элизабет должна ходить на уроки катехизиса, или что там они проходят в школе. Она и так не такая, как все, зачем еще больше выделять ее среди остальных?

Эйлин собиралась уже с ним согласиться, но тут Шон-старший отбросил газету и заявил, что англичане атеисты и больше всего на свете боятся господства Римской католической церкви. Не стоит давать им дополнительные основания для жалоб.

– Похоже, как обычно, мне придется решать все самой, – вздохнула Эйлин, берясь за ручку.

Дорогая сестра Бонавентура,

я посоветовалась с родителями Элизабет. Они оба благочестивые англикане и предпочли бы, чтобы Элизабет читала свою Библию во время уроков по религии. Они очень благодарны монастырю за такую возможность.

Она прочитала письмо вслух, и мужчины засмеялись.

– Надеюсь, Господь меня простит, – вздохнула Эйлин.

– А я надеюсь, что удастся найти ей Библию, ну… ту самую, которую она должна будет читать, – сказал Шон-младший, и все дружно расхохотались.

* * *

После бесконечных споров между Эшлинг, Имоном и Доналом котенка нарекли Моникой. Элизабет в обсуждении не участвовала. Когда разногласия достигли предела, Эшлинг повернулась к ней и спросила, как звали ее лучшую подругу в английской школе.

– У меня не было лучшей подруги, – заикаясь, ответила испуганная Элизабет.

– Но кто-то же тебе нравился больше всех? – не унималась Эшлинг.

– В школе… хм… мисс Джеймс, – честно ответила Элизабет.

– Нельзя же назвать котенка мисс Джеймс! – снова попыталась Эшлинг. – Кто сидел за партой рядом с тобой?

– Моника…

– Моника! – воскликнула Эшлинг. – Отлично! Так и назовем!

– Моника, Моника, Моника, – повторили все трое.

Никто из них не знал никого с таким именем. Элизабет слегка огорчилась. Ей никогда не нравилась Моника Харт. Она все время командовала и смеялась над Элизабет, а иногда щипала, чтобы заставить подпрыгнуть. Лучше бы милого пушистого котеночка назвали как-нибудь по-другому. Нормальным кошачьим именем, как пишут в книжках, вроде Черныш или Мурзик, однако О’Конноры почему-то выбирали только из человеческих имен. Прежде чем остановиться на Монике, они не могли определиться между Оливером и Шеймусом.

Теперь требовалось обеспечить Монике светлое будущее. Эшлинг собиралась крестить котенка, но Эйлин вовремя появилась, чтобы пресечь церемонию.

– Господь ведь не отправит Монику в чистилище? – настойчиво допытывалась Эшлинг.

– Нет конечно! – ответила Эйлин, которая частенько уставала заполнять пробелы, появлявшиеся в религиозном образовании после ежедневных уроков религии в школе.

– Что такое чистилище? – испуганно спросила Элизабет, поскольку слово звучало как-то страшновато.

– Это место, где полно мертвых младенцев, которых не успели крестить, – ответила Эшлинг.

– Кошек в чистилище нет! – авторитетно заявила Эйлин и заметила, что от упоминания места, полного мертвых младенцев, глазищи на бледном личике Элизабет округлились и потемнели.

Когда в монастыре сестры Мэри и Бонавентура рассказывали про мертвых младенцев, отправленных в чистилище, потому что они не получили освящающую благодать при крещении и не могут предстать перед лицом Господа, все звучало вполне естественно, но становилось чем-то жутким и странным при попытках объяснить подобные вещи Элизабет, которая ничего не понимала в католических правилах.

– Но все же на картинках никогда не рисуют котят в раю, – заметил Имон, пытаясь подлить масла в огонь.

– Они на другой стороне, – не растерялась Эйлин и, заметив растущее недоумение на всех лицах, добавила: – Вы же знаете, это та часть рая, которую не показывают на картинах, где собраны все животные и птицы и прочие создания, которых любил святой Франциск.

Эйлин невольно задумалась, всем ли родителям приходится рассказывать детям столь дикие истории про религию и одобряет ли это Господь.

* * *

Вайолет с нетерпением вскрыла конверт. Без Элизабет в доме стало невероятно пусто. Она уже позабыла постоянное раздражение, которое вызывало у нее личико дочери, идущее красными и белыми пятнами одновременно, словно краски, смешанные на палитре. Вайолет надеялась, что Элизабет будет не слишком стесняться среди наверняка плохо воспитанных детишек в Килгаррете. Надо было ее предупредить, чтобы спрятала деньги в надежное место или отдала их Эйлин на хранение, а то вдруг тамошние буйные мальчишки и девчонки отнимут.

Из конверта выпали два листочка. Вайолет сначала взяла письмо от Элизабет, написанное на разлинованном листе. Линий нарисовали куда больше, чем требовалось.

Дорогие мама и папа,

у меня все хорошо, и я надеюсь, что у вас тоже все хорошо. У нас новый котенок по имени Моника, его взяли для меня и Эшлинг. Имону мы его не дадим, но Донал может с ним поиграть. И не «Эшли», а именно «Эшлинг», такое ирландское имя. На следующей неделе я пойду в школу. Тетушка Эйлин попросила большую Библию у каких-то знакомых протестантов, и я буду брать ее в школу и читать, пока остальные читают про Деву Марию и святых. Пегги каждый вечер рассказывает нам истории.

Целую,

Элизабет

Вайолет накрыла волна разочарования. Не такого она ожидала! Что еще за Пегги? Какая такая Библия, котенок и Дева Мария? Что за ерунда про Эшлинг?

Вайолет перечитала письмо. Пожалуй, Элизабет там счастлива и не сидит без дела, что уже хорошо. Но ведь ничего не спросила о доме и даже не намекнула, что скучает по родителям. Впрочем, раньше у нее не было надобности писать домой, так что это всего лишь второе в ее жизни письмо.

Вздохнув, Вайолет развернула другой листок. Обычно Эйлин писала так длинно и витиевато, что приходилось бегло проглядывать абзацы, но теперь Вайолет впитывала каждое слово. К сожалению, Эйлин решила не вдаваться в подробности.

Моя дорогая Вайолет,

просто хотела сообщить тебе, что мы все рады приезду Элизабет. Она славная девочка, очень кроткая и услужливая. Хотелось бы думать, что ей не слишком тяжело уживаться с нашими буйными отпрысками. Она была чересчур бледная и уставшая после долгого путешествия, но уже заметно повеселела, хорошо кушает и резво скачет. Я подумала, что ты не хотела бы, чтобы она посещала уроки религии, поэтому договорилась с одним из клиентов Шона и взяла у него Библию. Он принадлежит к Церкви Ирландии, так что версия авторизованная, я проверяла.

Мы постараемся, чтобы она писала тебе каждую неделю и сама бросала письма в почтовый ящик, так что она сможет написать все, что хочет, поэтому не думай, будто это исходит от нас. То же самое относится к твоим письмам: никто, кроме самой Элизабет, их не прочитает.

Я надеюсь, что у вас все хорошо. Мы часто думаем о вас в эти тяжелые времена.

Твоя Эйлин

Что имела в виду Эйлин под «Элизабет резво скачет»? Элизабет никогда не скакала! И что за ерунда с Библиями, авторизованными версиями и всем остальным? Ирландцы и впрямь помешаны на религии!

Вайолет положила письма на столик в прихожей, чтобы Джордж их нашел, надела платок и пошла отстаивать очереди в магазинах.

* * *

В лавке от Шона-младшего толку было гораздо меньше обычного, и терпение отца подходило к концу. Эйлин еще помнила времена, когда они предвкушали, как сын будет помогать родителям, чего и сам Шон-младший ждал с особым нетерпением. Он умолял позволить ему оставить школу в пятнадцать лет, после получения свидетельства о неполном среднем образовании, но родители ничего и слышать не хотели. От старшего сына в семье требовалось сдать выпускные экзамены и показать образованность О’Конноров.

Экзамены уже закончились, на днях станут известны результаты, но долгожданного счастья они так и не принесли, да и помощь в семейном бизнесе взрослым мужчиной его не сделала. Шон-младший ходил угрюмый и вспыхивал по поводу и без повода.

– Да ладно, оставь его в покое, – порой говорила Эйлин мужу за ужином, когда сын снова начинал жаловаться по поводу работы. – Ты же видишь, парень переживает из-за результатов экзаменов.

– Можно подумать, с какой-то бумажкой от него будет больше пользы в лавке! – ворчал Шон-старший. – Если он ее и получит, то только еще сильнее зазнается!

Шон-младший, обиженный внезапным и несправедливым отсутствием интереса к его успехам в учебе, не мог удержаться:

– Ведь ты сам все последние годы заставлял меня вкалывать в лавке, как негра на плантации! И говорил, что это самое важное в жизни, разве нет?

– Не смей говорить со мной таким тоном! – возмущался хозяин дома.

– Тогда я с тобой и вовсе разговаривать не стану! – взбрыкивал наследник, с грохотом отодвигал стул и хлопал дверью. Потом хлопала входная дверь, и он появлялся на площади, шел в библиотеку и часами сидел там, читая газеты в поисках любой информации о том, что происходит на войне.

Седьмого сентября Шону-младшему исполнялось семнадцать. Эйлин хорошо помнила год, когда он родился. Все еще шла гражданская война, и она писала Вайолет о своих надеждах, что сын вырастет в стране, где больше никогда не будет войны. Эйлин забыла, что ответила Вайолет – и ответила ли вообще. А сейчас те надежды сбылись каким-то странным образом: сын вырос, его страна не воюет, однако именно в этом-то и проблема…

Возможно, стоит пышно отпраздновать его день рождения. Как раз школа начнется, и праздник поможет малышке Элизабет легче пережить начало учебы.

Эйлин все больше привязывалась к странной девчушке. Она была более утонченная, изящная, не такая грубая и неотесанная, как дети О’Конноров. Казалось, что на нее лег тот лоск, который школа Святого Марка тщетно пыталась наложить на Вайолет и Эйлин. Элизабет такая предупредительная в отличие от ее собственных детей, что Эйлин даже позавидовала. Ну почему не удалось передать эту воспитанность своим отпрыскам? Только Доналу досталось чуточку, и то потому, что с его хрупким здоровьем он не мог носиться по дому, толкаться, орать и хватать.

Да, праздник определенно мог бы поднять настроение смурному сыну. Может, наконец перестанет ходить набыченный, а Шон-старший слегка оттает, глядя на свечки на торте. Эйлин принялась составлять список необходимого, но вдруг почувствовала острый укол вины: в Англии сейчас детям не до дней рождения и тортиков. Потом ее отпустило. Может, Шон приведет несколько друзей из школы: мальчишку Мюррея или кого-нибудь из Хили, или с кем он сейчас дружит. Странно, что она не знает его друзей. Когда-то он постоянно приводил их домой.

Когда Шон вернется из библиотеки и полезет в холодильник за чем-нибудь мясным, надо будет поговорить с ним про день рождения. Праздник бы всех развеселил.

Наступило седьмое сентября. Донала отправили в школу одного. Он не хотел, чтобы его сопровождали ни старшие сестры, ни мама. Он побежал, перебирая тонкими ножками, хрупкий, как листочек, по сравнению с плотными сорванцами, которые уже задорно мутузили друг друга во дворе школы для мальчиков. Потом Эйлин, широко улыбаясь, отвела в школу Эшлинг и Элизабет, стараясь не замечать испуганного взгляда Элизабет при виде огромной статуи, указывающей своим перстом на открытое сердце[5].

Вернувшись домой, Эйлин застала врасплох Пегги, которая делала вид, что отбивается от бесстыдных приставаний почтальона Джонни О’Хары. Джонни пил чай и ел сэндвич из содового хлеба с беконом, что разозлило Эйлин куда больше, чем заигрывания с Пегги. Ведь говорила же, что бекон на завтрак – это уж слишком жирно, а тут им еще и почтальона кормят!

Эйлин выхватила конверт из рук онемевшего почтальона, отмахнулась от протестов и извинений Пегги и отрывисто попросила отнести Ниам в кроватку.

В письме сообщалось, что Шон провалил выпускные экзамены.

Она решила, что прежде всего следует рассказать мужу. Но оказалось, что Имон уже был в школе, когда зачитывали список, и, узнав новости, помчался в лавку. Потом Эйлин услышала по радио, что начался массированный налет на Лондон и люди прячутся в подземке, чтобы уберечься от бомб и падающих зданий. Затем из школы передали, что Элизабет заболела и ее отправили домой вместе с Эшлинг.

Когда Эйлин наконец присела, чтобы выдохнуть от суматошного дня, она вдруг сообразила, что месячные не приходили с середины июля, а значит, скорее всего, она снова беременна. В ее-то сорок лет.

Через пару недель большинство проблем, как обычно бывает, сами по себе рассосались. Большинство, но отнюдь не все.

По сравнению с летом Донал в школе окреп и повеселел. Приходя домой, он говорил про друзей и истории, которые им рассказывала сестра Морин. И о планах на рождественскую пьесу, где он будет играть ангела.

Элизабет уже не выглядела такой испуганной и не пряталась за Эшлинг. В свою очередь Эшлинг была неимоверно довольна и горда новой ответственностью: это даже лучше, чем иметь сестру, и почти так же здорово, как иметь лучшую подругу. В своем классе она теперь вызывала огромный интерес. Еще бы, ведь у нее есть беженка-протестантка из Англии и котенок по имени Моника!

Пегги так раскаивалась из-за почтальона, что решила искупить вину. Она отдраила полы, не дожидаясь указаний, и даже навела порядок в шкафчиках на кухне, откопав там совершенно неожиданные вещи.

Шон-младший оправился от разочарования в проваленных экзаменах. В конце концов, не он один провалился. Братья в монастыре не могли понять, как так получилось, хотя один из них шепнул Эйлин, что, похоже, у некоторых парней головы забиты чепухой, вроде поездки в Англию, чтобы пойти воевать, и поэтому они не уделяли должного внимания учебе.

Шон О’Коннор пережил провал старшего сына спокойнее, чем надеялась Эйлин. Они поговорили по-мужски, отец сказал, что жизнь полна неудач и проблем и что в истории Ирландии один кризис всегда следовал за другим – и со всеми они справлялись. Он установил Шону зарплату и часы работы в лавке, а также заказал для него стильный палевый пиджак, что сразу же сделало его респектабельным молодым человеком.

Из Лондона новости приходили неутешительные. Каждую ночь случался налет. Каждую ночь станции подземки были забиты людьми. Говорили, что началась новая волна эвакуации из Лондона, хотя уезжало куда меньше народу, чем в прошлом году. Джордж и Вайолет написали, что у них все хорошо. Они отнесли кровати в подвал и обложили стены матрасами и ватными одеялами. Эйлин содрогалась от одной мысли о том, что там творится, но постаралась объяснить все Элизабет так, чтобы происходящее выглядело игрой. Однако Элизабет сильно сомневалась, что ее родители способны играть во что бы то ни было.

У Эйлин снова начались месячные, прежде чем она рассказала о задержке кому-то еще. Четыре вечера подряд она принимала очень горячие ванны и выпивала стакан джина. Надо ведь как-то расслабляться после целого дня работы! Тут не в чем признаваться отцу Кенни на исповеди. Это ж не грех какой-то, а всего лишь то, что делают женщины, чтобы привести себя в норму, когда переутомились.

* * *

Морин насмотрелась фотографий, на которых медсестры склонялись над ранеными, держали за руки храбрых молодых людей, а попутно ставили градусники, замеряли пульс и делали прочие необходимые вещи, без которых на войне никак не обойтись. Она принялась писать в Дублин с вопросами про подготовку медсестер, думая, что там вероятность найти раненых молодых людей, нуждающихся в заботе, гораздо выше, чем в местной больнице, куда они ходили навестить больную бабушку, что случалось каждую зиму, или когда Донала лечили от астмы.

Иногда Шон-младший обсуждал с ней вопросы карьеры и будущего, чему Морин безумно радовалась. Значит, она уже совсем взрослая, раз старший брат с ней про такие вещи разговаривает.

Шон пытался убедить ее выучиться на сестру милосердия, и тогда они могли бы уехать вместе. Родители будут меньше ругаться, если они оба заявят, что пойти на войну – это отличная возможность. Осознав, что отец не считает, что Британия сражается на стороне чести и совести, Шон изменил тактику и начал обсуждать чисто практические преимущества:

– Ну где еще получишь такой шанс? Одно только жалованье чего стоит! А еще они обучают, дают навыки для разных профессий. Когда я уволюсь из армии, то буду много чего уметь… Такую квалификацию больше нигде не получишь! Разве ты не слышал, что в армии уже есть ребята из Дублина, у них и образования-то толком нет, и ничего, все у них прекрасно, учатся, профессии получают…

Впрочем, толку от новой тактики было ничуть не больше, чем от разговоров про долг и желание защищать свою страну. Только теперь они с отцом спорили про что-то реальное, а не ругались из-за политических взглядов и доктрин, в которых Шон-младший все равно ничего не понимал и потому всегда проигрывал.

– А вот скажи-ка мне, почему мы должны им хоть чем-то помогать, а тем более отдавать за них жизни наших ребят? Пусть сами воюют. Что они для нас сделали, кроме как терзали и унижали целых восемьсот лет? И ушли отсюда только тогда, когда деваться стало уже совсем некуда. Еще и оставили нас в таком положении… половина страны все еще не отошла от гражданской войны, а четверть нашей территории до сих пор в их руках! Вот когда они отдадут нам север, который наш по праву, когда выплатят компенсации за все, что натворили, вот тогда я подумаю, а стоит ли воевать за них…

* * *

Морин с подружкой Берной Линч пробовали разные прически, а оказавшись за пределами дома, красили губы и пудрились. Шестнадцатилетние в Килгаррете отчаянно скучали: никаких развлечений для молодежи, и все вокруг с подозрением за ними наблюдают, будто они условно осужденные! И так продолжается с шестнадцати до двадцати или даже дольше, если не повезло к тому времени найти себе подходящую пару для чинных прогулок.

Пойти в городе некуда. Морин и Берна имели слишком высокий статус, чтобы ходить на местные танцульки, где собирались посыльные и служанки. Пегги туда бегала в субботу вечером, но упорно не желала рассказать, что там и как. Танцульки не для таких, как Берна и Морин, твердила она. Даже если им удастся туда попасть, то им не понравится.

Социальное положение девушек не позволяло им ни опуститься до разудалых потных танцев, ни подняться до тенниса и вечеринок в особняках. В семьях Уэст, Грей и Кент были молодые люди возраста Морин и Берны, но познакомиться с ними не удавалось: они учились в интернатах в Дублине и приезжали домой только на каникулы поездом на станцию в трех милях от города, а иногда на автобусе на остановку на площади, одетые в блейзеры, нагруженные чемоданами и с клюшками для лакросса наперевес. Их восторженно встречали родственники на больших автомобилях, но они никогда не участвовали в жизни города.

Берна, как дочь доктора, могла бы претендовать на равный с ними социальный статус, если бы не пристрастие ее отца к алкоголю. Весь город знал, но помалкивал, так что Берне ничего не светило. Жаль такую славную девочку, не повезло ей с отцом. Доктор он, конечно, хороший, но склонен всех сторониться и якшаться со всяким сбродом. Потом он оказывался в санатории в Дублине, после чего месяцев восемь к выпивке не прикасался.

В монастырской школе подруги скучали, считая одноклассниц глупыми и недалекими. Время тянулось невыносимо медленно в ожидании, когда Морин позвонят из больницы и позовут на собеседование и когда Берна уедет в колледж для секретарей в Дублине. Поэтому они развлекали себя прическами и косметикой и надеялись, что до отъезда в Дублин сумеют получить кое-какой опыт, чтобы там их не посчитали деревенскими дурами.

* * *

В этом году учеба у Имона не заладилась. Он предвкушал возвращение в школу, потому что теперь ему уже одиннадцать, он большой и сильный парень, способный постоять за себя. Но вышло все по-другому: ему постоянно доставалось по рукам от брата Джона.

– Внимательнее, юный Имон О’Коннор! Не хватало еще, чтобы ты тоже провалил экзамены, как твой старший брат!

Даже брат Кевин, один из добрейших среди братьев, никогда никого не ругавший, теперь цеплялся к нему и читал нравоучения:

– Послушай меня, Имон, будь хорошим мальчиком. Помни, что в следующем году, после первого причастия, если будет на то воля Божья, малыш Донал тоже перейдет к нам в школу. А он здоровьем слабоват, тебе придется о нем позаботиться и за ним присматривать.

Дома было ничуть не лучше. С Пегги не поиграешь. Она вечно что-то моет и нервно оглядывается, словно они с маманей поссорились. Когда же они успели поссориться? Ничего не понять.

У Ниам начали резаться зубки, и, боже правый, как же она орет! Вся покраснеет, разинет рот, и слюни во все стороны. Фу, смотреть невозможно! А они берут ее на руки и кудахчут над ней. Подумаешь, зубы режутся! У него тоже зубы выпали, а потом выросли, но никто вокруг него так не скакал.

Папаня не в духе, они с Шоном ругаются по поводу и без. Маманя расстраивается и отворачивается. Каждый вечер она слишком усталая, чтобы поговорить с ним о школе или еще о чем-нибудь. Даже от Морин никакого толку, вечно пропадает у Берны.

Хуже всего с Эшлинг. Она совсем испортилась, хотя раньше с ней и поиграть можно было. Девчонка, конечно, еще и сеструха, но всего на год моложе, так что пойдет. Однако после приезда Элизабет к Эшлинг вообще не подступиться. Они вместе возвращаются из школы, выпивают по стакану молока с куском содового пирога и уходят к себе в комнату, забирая котенка. Вот ведь имечко ему придумали, Моника! Заберутся наверх и хлопнут дверью с дурацкой табличкой. Эшлинг и Элизабет. Элизабет и Эшлинг. Фу, аж тошнит!

Глава 4

Эшлинг весьма серьезно отнеслась к ответственности за Элизабет. Не каждому в десять лет доверяют приглядеть за иностранкой! Конечно, за это полагались и некоторые бонусы, например красотка Моника с белой мордочкой, мурчавшая, как трактор, и готовая бесконечно бегать за веревочками и резиновыми мячиками. Кроме того, всегда можно много чего избежать под предлогом помощи Элизабет: теперь больше не приходилось помогать убирать со стола или заниматься стиркой, когда Пегги брала полдня выходных. А в школе можно отговориться от дополнительных домашних заданий.

– Сестра, я на самом деле не могу, мне нужно показать Элизабет, как все правильно делать. Честное слово, сестра!

Эшлинг считала, что хорошо справляется со своими обязанностями. День ото дня Элизабет становилась все увереннее в себе, все реже выглядела испуганной и перестала извиняться через слово. Правда, она по-прежнему держалась отстраненно, не особо много рассказывала о себе и не делилась секретами, хотя Эшлинг пыталась выжать из нее ответы на самые разные вопросы.

– Расскажи мне про школу. Про Монику, ту, другую Монику.

– Да чего тут рассказывать, – отвечала Элизабет.

– Я же тебе все рассказываю! И ты тоже расскажи.

– Ну, ее зовут Моника Харт. Мы сидели за одной партой, вот и все.

– Все? – Эшлинг была не просто разочарована, ей казалось, что Элизабет наверняка что-то скрывает. Стопудово еще что-то есть!

Или вот про дни рождения. Что делала Элизабет, кто к ним приходил, что ей дарили?

В мае, когда Элизабет исполнилось десять, ей подарили кардиган и коробку красок.

Нет, больше ничего не подарили. И никак не праздновали. Да, некоторые девочки в школе праздновали свой день рождения. Нет, Моника Харт не праздновала. По кому она больше всего скучает? Пожалуй, по мисс Джеймс. Мисс Джеймс очень хорошая. Лучше сестры Мэри? Ну, они разные. В чем-то лучше, потому что не монахиня, а обычный человек. Да, она больше всего скучает по мисс Джеймс.

– Не считая твоих мамы и папы, – добавила Эшлинг для ясности.

– Конечно! Ты ведь про школу спросила. Конечно, я скучаю по маме и папе.

Эшлинг стала включать родителей Элизабет в свои молитвы:

– Господь, благослови меня и благослови маманю и папаню, и Пегги, и Шона, и Морин, и Имона, и Донала, и Ниам, и сестру Мэри, и всех в Килгаррете, и всех в Уиклоу, и всех в Ирландии и во всем мире. Господь, благослови Элизабет и сохрани ее родителей, тетушку Вайолет и дядюшку Джорджа, целыми и невредимыми, несмотря на все, что происходит в Лондоне.

Слыша слова молитвы, доносившиеся с постели Эшлинг, Элизабет сначала благодарила ее, но Эшлинг объяснила, что говорит не с ней, а только с Господом.

Иногда Элизабет задумывалась, что сказала бы мама, если бы Эшлинг подбежала к ней и назвала тетушкой Вайолет. Мама наверняка подумала бы, что Эшлинг и все О’Конноры ужасно невоспитанные. Разумеется, так оно и есть, но Элизабет все же надеялась, что мама пока не приедет повидаться, а то ведь может и забрать ее отсюда. Мама терпеть не могла грязь, а временами дом действительно выглядел как свинарник.

Ванную никто никогда не убирал, на кухне повсюду были остатки еды, причем их не накрывали красивыми крышками для продуктов, как делала мама. И она никогда бы не поняла, как можно сидеть за столом, если скатерть вся в пятнах, если ни у кого нет своего кольца для салфеток, если упавшую на пол еду могут просто поднять и съесть. Мама гостила здесь много лет назад и помнила только про грязь. Элизабет боялась, что с тех пор все еще больше заросло грязью.

Всего за несколько недель Элизабет стала ярой защитницей своего нового дома и не вытерпела бы маминой критики или пренебрежительных замечаний отца по поводу образа жизни О’Конноров. Когда на днях сестра Мэри поправила Эшлинг во время урока, Элизабет вспыхнула и залилась краской.

– Дитя, сядь прямо и убери с лица свою рыжую гриву. Ты слышишь меня, Эшлинг О’Коннор? Не появляйся завтра в классе с растрепанными волосами.

Элизабет стало обидно за Эшлинг. Ее красивые волосы обозвали гривой! Ничего себе оскорбление! Мисс Джеймс никогда бы не сказала ничего подобного о внешнем виде своей ученицы. Так просто не принято. Странно, что Эшлинг пропустила все мимо ушей, тряхнула челкой, хихикнула, глядя на Элизабет, а когда сестра Мэри отвернулась, то скорчила ей такую рожу, что все девочки в классе зажали рот руками, чтобы не издать ни звука.

Родители остальных учениц имели небольшой бизнес в Килгаррете или фермы в его окрестностях. Здесь все совсем не так, как дома. Почти ни у кого отец не уходил на работу в другое место, чтобы вернуться домой вечером. Банк в городе был, но, похоже, в нем работали всего два человека в отличие от папиного банка. Как-то Эйлин рассказала Элизабет об этом, когда говорила о множестве разных вещей, которые могли напомнить ей дом.

Ученики в монастырской школе отнеслись к Элизабет как к некой диковине, но она вела себя так тихо и застенчиво, что они быстро потеряли к ней интерес. Элизабет не любила привлекать к себе внимание, поэтому вздохнула с облегчением.

От Эшлинг в качестве самозваного оруженосца было больше вреда, чем пользы. Когда девочки спрашивали Элизабет про другую школу, Эшлинг отвечала за нее:

– Она и сама толком не знает, школу разбомбили во время налетов. Все умерли и лежат под обломками…

Иногда после таких разговоров Элизабет пыталась протестовать:

– Эшлинг, не надо так говорить. Я не думаю, что школу разбомбили… Это неправда.

– А вдруг правда? – легкомысленно отвечала Эшлинг. – В любом случае ты почти совсем ничего не рассказываешь о жизни в Лондоне, и все в недоумении. Так что пусть хотя бы отговорка будет.

Разве она мало рассказывает? Возможно. Мама никогда не поощряла бесконечную болтовню без начала и конца, а Эшлинг, Имон и Донал именно так рассказывали про свои дела. Мама никогда не интересовалась другими девочками в школе и начинала скучать, даже если говорить про мисс Джеймс. А тут все совсем по-другому…

Элизабет не ожидала, что одноклассницы так озаботятся ее душой. Им объяснили, что новенькая – протестантка, поэтому вместо катехизиса будет читать свою Библию. Позеленев от зависти к человеку, которому не нужно каждый вечер мучиться с пятью сложными вопросами катехизиса, девочки принялись доставать Элизабет вопросами про ее путь к Господу.

– Ты ведь в церковь не ходишь, даже в вашу протестантскую, – говорила Джоанни Мюррей.

– Ну… я… Тетушка Эйлин сказала, что будет меня отводить… но, понимаешь, это немного другое…

– Разве тебе не надо ходить хоть в какую-то церковь, хотя бы в протестантскую? – Джоанни любила во всем докопаться до сути.

– Я думаю, нужно, если можешь.

– Тогда почему ты не ходишь? Церковь рядом с домом! Ближе, чем наша, нам туда на горку тащиться. Каждое воскресенье и по праздникам хочешь не хочешь, а иди! Иначе в ад попадешь. Разве тебя в ад не отправят?

Эшлинг обычно приходила на помощь:

– С ней все по-другому. Она не получила дар веры.

Такой ответ удовлетворил большинство, однако некоторые не унимались:

– Дар веры состоит в том, чтобы услышать про Господа, а она услышала от нас сейчас.

Такому аргументу трудно что-то противопоставить, но Эшлинг выкрутилась:

– Сестра Мэри сказала, что мать настоятельница знает, что Элизабет не ходит в церковь, и говорит, что в ее разновидности протестантской веры так можно делать. Не все протестанты ходят в церковь. – Увидев сомнение в глазах слушателей, Эшлинг победно заявила: – В конце концов, мы не знаем, крестили ли ее.

– Ты некрещеная? – Джоанни Мюррей уставилась на Элизабет, словно на прокаженную. – Да нет же, тебя ведь наверняка крестили, верно?

Элизабет замялась.

– Так крестили или нет? – Эшлинг потеряла терпение и забыла, что должна быть на стороне Элизабет.

Честное слово, временами от нее совсем толку не добьешься! Как можно не знать, крестили тебя или нет?

– У меня есть крестильная рубашка. – Элизабет вспомнила, что как-то видела ее в коробке, переложенную слоями бумаги и пропахшую шариками от моли.

На этом вопрос вроде бы решился, – стало быть, она крещеная. Теперь возникала запутанная проблема: как крещеная христианка, должна ли Элизабет ходить в какую-то церковь? Эшлинг растерялась, но быстро нашлась:

– Мы не знаем, крестили ли ее по всем правилам. А если не по правилам, то не считается!

– Мы могли бы сами ее покрестить, – предложила Джоанни Мюррей. – Всего-то полить водичкой и одновременно сказать нужные слова[6].

Элизабет стала озираться, как кролик, загнанный в угол, и уставилась на Эшлинг с немой мольбой о спасении. Эшлинг на помощь не пришла.

– Не сейчас, сначала она должна пройти обучение. Мы должны обучить ее католической вере. Крестить будем на перемене в раздевалке.

– И как долго мы будем ее обучать?

Всем не терпелось поучаствовать в крещении. Впервые в жизни они видели человека, который, возможно, был некрещеным.

– Она наверняка полна первородного греха! – ужаснулась одна из девочек. – И если умрет сейчас, то попадет в чистилище.

– Лучше уж в чистилище, чем в ад, верно? Если мы покрестим ее прямо сейчас, а она потом не будет знать, что делать, то может попасть в ад! Пусть пока так побудет, пока не выучит правила, – настаивала Эшлинг.

– Но сколько же мы будем ее учить?

Все, включая Элизабет, посмотрели на Эшлинг как на авторитет. Возможно, и десяти минут хватит. В делах веры сказать сложно.

– Я думаю, понадобится полгода, – ответила Эшлинг, и разочарованные девочки открыли было рот, но Эшлинг выдвинула железные аргументы: – Она наверняка ни слова из катехизиса не знает, ни единого слова! Нет смысла ее крестить, пока она не выучит все так же хорошо, как мы. Просто ей не повезло, что ее неправильно крестили в детстве.

– А может, все-таки правильно? – робко вставила Элизабет без особой надежды.

– Стопудово неправильно! – заявила Эшлинг.

– Наверное, не сказали нужные слова, когда поливали водой, – глубокомысленно заметила Джоанни. – А это очень важно!

* * *

Приближалось Рождество, первое для Элизабет в Килгаррете. Она заметно окрепла с тех пор, как впервые испуганно ступила на площадь города. Юбка даже начала слегка жать в талии, а бледное лицо заметно округлилось и перестало напоминать фарфоровую статуэтку. Голос тоже стал громче. Теперь можно было понять, дома она или нет.

Каждую неделю Элизабет писала домой, Эйлин добавляла записку от себя и давала конверт. Ни одна из них не знала, почему ответы приходили так редко: то ли из-за ужасного хаоса во время Блица[7], то ли просто Вайолет, как обычно, не горела особым желанием писать.

Газеты пестрели новостями про налеты. Чрезвычайная ситуация, как это продолжали называть в Ирландии, приняла весьма серьезный оборот. В среднем на Лондон падало двести тон бомб в час. Одну ночь в октябре бомбили так сильно, что невозможно представить, как люди продолжали жить в городе в таких условиях.

Эйлин неоднократно звала Вайолет в Килгаррет и одновременно молилась про себя, чтобы та не приехала. Не сейчас, когда Шон-младший постоянно ругается с отцом, когда они еще не отремонтировали дом, а она не вбила хоть какие-то правила приличия в собственный выводок. Она не представляла, насколько неотесанны все О’Конноры, пока не увидела собственными глазами изысканные манеры и учтивость Элизабет. Девочка вставала, когда взрослый входил в комнату, и предлагала свой стул, и придерживала двери. Эйлин вздохнула. Чтобы кто-нибудь из ее отпрысков слез со стула из вежливости, надо не меньше чем бомбу взорвать.

Когда Элизабет захотела ходить на мессу по воскресеньям, посчитав это одним из способов влиться в семью, Эйлин не стала задавать вопросы. Таким образом, в субботу вечером Элизабет присоединилась к ритуалу проверки чистоты башмаков и носков, к приготовлению беретов, шляпок, перчаток и молитвенников, к мытью головы и шеи и к стрижке ногтей. Воскресенье было тем единственным днем недели, когда Шон и Эйлин О’Коннор могли увидеть какой-то смысл в ежедневной работе на износ: пятеро сияющих детишек на мессе являлись своего рода вознаграждением за труды.

Элизабет безуспешно пыталась вспомнить, как ходят в церковь дома. Мама говорила, что мистер и миссис Флинт очень набожны, но Элизабет понятия не имела, что ради посещения церкви нужно приложить столько усилий! Требовалось постирать кучу одежды, начистить башмаки, а потом целые толпы приходят в здание, где ты всех знаешь.

В начале декабря в церкви поставили рождественский вертеп: скульптуры в человеческий рост изображали Святое семейство, а в ясли положили настоящую солому. После мессы Эшлинг подходила к вертепу и бросала монетку в большую кружку для пожертвований, покрытую натеками воска. За одно пенни можно было зажечь свечу и поставить ее рядом с уже горящими свечками – и тогда твое желание непременно исполнится.

– А у того, кто не получил дара веры, желание тоже исполнится? – однажды шепотом спросила Элизабет; ей безумно хотелось, чтобы пришло длинное радостное письмо от мамы и папы.

Эшлинг задумалась.

– Вряд ли. Нет, никогда не слышала, чтобы так делали. Лучше не трать деньги понапрасну, купи на них сладости в лавке Манганов.

По опыту Элизабет Рождество всегда оказывалось разочарованием: его столько ждут, столько о нем говорят, а когда оно наступает, то вечно кто-то недоволен или на что-то жалуется, а ты делаешь вид, что не замечаешь. В прошлом году родители постоянно обсуждали талоны на продукты и как теперь прожить. Элизабет думала, что Рождество с О’Коннорами наверняка будет идеальным. Впервые в жизни она ожидала праздничную сказку, как в книжках.

Долгие недели все занимались подготовкой подарков друг другу, и вопль «Не входить!» раздавался всякий раз, когда в комнату кто-нибудь неожиданно врывался.

К удивлению Элизабет, Эшлинг искренне верила в Санта-Клауса. Пару раз Элизабет пыталась подтолкнуть ее к сомнениям:

– Тебе не кажется, что подарки может приносить не Санта-Клаус, а кто-нибудь еще?

– Не говори глупостей! – возмущалась Эшлинг. – Кто еще может принести подарки?

В вертепе она зажгла несколько свечек с просьбой к Господу напомнить Санта-Клаусу о ее желаниях.

За четыре месяца, проведенные в семье О’Коннор, Элизабет заметно изменилась. Когда-то она бы ничего не сказала и просто понадеялась бы, что все будет хорошо, но теперь чувствовала в себе силы вмешаться.

– Тетушка Эйлин?..

– Да, зайка? – Эйлин, как обычно по субботам, заполняла большую книгу домашних счетов.

– Простите, если лезу не в свое дело, но… вы знаете, Эшлинг молится Святому семейству в церкви и просит их напомнить Санта-Клаусу, что хочет велосипед… ну… вы же понимаете… я подумала, что будет лучше, чтобы вы знали на случай, если Эшлинг вам ничего не скажет.

Эйлин нежно притянула девочку к себе:

– Очень хорошо, что ты со мной поделилась!

– Я не к тому, что прошу вас купить ей такую дорогую вещь. Просто Эшлинг свято верит, что свои желания для Санта-Клауса нужно держать в секрете, и может вам не признаться.

– Хорошо, я запомню все, что ты сказала, – торжественно пообещала Эйлин. – А теперь давай беги поиграй.

Канун Рождества был похож на субботний вечер, когда нужно начистить башмаки и вымыть шею, и на рождественскую пьесу в школе, когда все сходят с ума от предвкушения. Даже взрослые, вроде Морин и ее подруги Берны, хихикали, а Шон-младший сиял от счастья и заворачивал подарки.

Ночью Элизабет услышала, как открывается дверь, и озабоченно покосилась на Эшлинг, но рыжая копна волос на подушке не пошевелилась. Сквозь прикрытые веки Элизабет увидела, как дядюшка Шон ставит возле кровати дочери велосипед, завернутый в упаковочную бумагу и украшенный веточками остролиста. И вдруг такой же подарок поставили и возле постели Элизабет! Глаза обожгло слезами. О’Конноры такие добрые, она никогда в жизни не сумеет отплатить им за доброту! В следующем письме надо непременно постараться объяснить маме, как искренне они заботятся о ней. Лишь бы удалось найти слова, которые не разозлят маму и не будут выглядеть как критика.

Утром Элизабет разбудили вопли восхищения. Эшлинг, прямо в пижаме, торопливо разворачивала подарок. Когда Элизабет села на кровати, раскрасневшаяся от радости Эшлинг набросилась на нее с объятиями. Элизабет заставила себя обнять подругу в ответ, хотя такое случилось впервые, а все непривычное заставляло ее нервничать. До этого самым тесным телесным контактом было, когда они шли под ручку из школы. Теперь же Элизабет захлестнуло неведомое море любви и восторга, в котором она чуть не утонула.

Не успела она опомниться, как по всему дому раздались вопли, трубные возгласы, повизгивания, а потом громогласный окрик:

– Чтобы все спустились через две минуты, иначе отшлепаю! И на праздник не посмотрю!

Еще не рассвело, когда они уже поднимались на горку к церкви, попутно здороваясь со всеми и поздравляя всех с Рождеством. Несколько человек спросили Элизабет, что положил Санта-Клаус в ее носок, а доктор Линч, отец Берны, ущипнул за щеку:

– Правда ведь, что ирландское Рождество лучше английского?

Его жена сердито потянула доктора за рукав.

На завтрак приготовили сосиски и яйца, на стол положили бумажные салфетки. Ниам сидела на высоком стульчике и агукала на всех. Воздух пронизывало едва сдерживаемое нетерпение, потому что после завтрака будет раздача подарков возле камина. Ночью Санта-Клаус принес крупные вещи, а теперь каждый получит подарочек от остальных. Потом Эшлинг и Элизабет пойдут на площадь кататься на велосипедах. Морин будет красоваться в новом жакете с подобранным к нему по цвету беретом. Имон пойдет хвастаться футбольным мячом и бутсами, а Донал – новеньким самокатом. А потом все вернутся домой, и на стол поставят огромного гуся, который уже томился в печи.

Все охали и ахали над подарками: подушечки для иголок; закладки для книг; тарелка, расписанная под пепельницу для папани; аккуратно собранное из бусин ожерелье. Но самое большое восхищение вызвали подарки от Морин: красивое мыло для мамани, настоящий мужской шарф для папани, большие браслеты с цветным стеклом для Эшлинг и Элизабет, фонарь для велосипеда Имону, смешная меховая шапка Доналу и даже погремушка для Ниам. Старшему брату Морин подарила две парные щетки для волос, прямо как у джентльменов на картинках, а Пегги получила блестящую брошку.

Морин попросила быть последней в очереди для раздачи подарков, так что все завершилось на самой радостной ноте. Все были так благодарны Морин и заняты разглядыванием полученного, что никто, кроме Элизабет, не заметил, как нервно переглянулись тетушка Эйлин и дядюшка Шон. Элизабет не поняла, что стряслось, но, похоже, они увидели в происходящем некую скрытую беду. Что бы то ни было, дядюшка Шон, очевидно, решил предоставить тетушке Эйлин возможность разобраться с проблемой. Элизабет почувствовала, как лицо заливается краской от тревоги.

– Ладно, а теперь все уберите за собой, бумагу сложите в коробку, бечевку – туда, и ничего не потеряйте! – скомандовала Эйлин. – Давайте-ка все на площадь, да-да, Шон, и ты тоже, пойди разомнись! Донал, конечно, тебе тоже можно, только оденься потеплее. Нет, оставь свою меховую шапку, вот так, молодец!

За несколько минут Эйлин очистила комнату от людей и подарков. Сердце Элизабет выскакивало из груди, так как явно происходило что-то странное. Она пошла на кухню вместе с Пегги и стала помогать сворачивать упаковочную бумагу. Пегги жаловалась на кучу работы по приготовлению еды и отсутствие всякой помощи от кого бы то ни было, но на самом деле просто ворчала себе под нос, не ожидая ответа.

Из соседней комнаты отчетливо доносились голоса:

– Нет, Морин, садись. Садись, говорю!

– Маманя, я не понимаю, в чем дело?

– Морин, где ты взяла деньги на подарки? Где?

– Маманя, да что такое? Я откладывала карманные деньги, как и все остальные… А где бы еще я их взяла?

– Морин, не держи нас за дураков! Посмотри на все эти вещи, они стоят целое состояние! – вмешался отец. – Мыло, которое ты подарила матери… Я сам видел его в аптеке по цене пятнадцать шиллингов!

– Но, папаня, я не…

– Просто скажи нам, дочка, где ты взяла деньги? Мы с отцом хотим знать. Быстро рассказывай и не порти праздник всем остальным.

– Маманя, я никогда не брала у тебя деньги, можешь проверить, я ни пенни не взяла…

– Шон, у меня не было недостачи в кассе.

– Папаня, я не лазила по твоим карманам…

– Морин, тебе дают шиллинг в неделю на карманные расходы, а ты накупила всего на много фунтов! Разве ты не понимаешь, что мы с матерью очень переживаем?

– Это такую благодарность я получаю за красивые рождественские подарки? – расплакалась Морин. – Вы… вы обвиняете меня, что я украла у вас деньги?

– Вариантов всего два: либо ты украла у нас деньги, либо… украла вещи в лавках, – озвучила свои подозрения Эйлин дрожащим голосом.

– Я их купила! – настаивала Морин.

– Боже правый, да одни только щетки, которые ты подарила Шону, стоят больше двух фунтов! – взревел отец. – Ты не выйдешь из комнаты, пока не признаешься. Рождество не Рождество, я все равно вытрясу из тебя правду! Не думай, что твои родители – идиоты. Купила она, конечно, так я и поверил!

– Отец прав, рано или поздно тебе придется нам все рассказать. Лучше скажи прямо сейчас.

– Я купила подарки на Рождество, чтобы вас порадовать, что еще я могу сказать?

– Тогда я сейчас пойду домой к Линчам и посмотрю, что им подарила Берна. Может, вы с ней соучастники, и она выложит то, что ты сказать не хочешь!

– Нет! – завопила Морин. – Нет, папаня, пожалуйста, не надо!

Послышались всхлипывания Эйлин, Морин заохала и зарыдала, к ней присоединилась мать. Раздались громкие звуки шлепков, перевернутый стул грохнулся на пол. Тетушка Эйлин умоляла дядюшку Шона быть помягче:

– Оставь ее, Шон, оставь ее, пока не успокоишься.

– Я должен успокоиться?! Обокрала чуть не все лавки в городе! Шлялась по ним с этой оторвой, дочкой Линчей! Пять лавок, пять семей, с которыми мы вели дела годами, а эта паршивка взяла и обокрала их! Господи Иисусе, да как тут успокоиться?! Когда лавки откроются, ты пойдешь в каждую из них и вернешь все вещи, слышала меня? И Линчам я тоже все расскажу, имей в виду. Чтобы не оставались в неведении о том, какая парочка воров разгуливает у нас по городу…

Раздался новый удар, за которым последовал вопль. Элизабет и Пегги испуганно переглянулись.

– Не обращай внимания, – прошептала Пегги. – Не следует совать нос в чужие дела. Лучше держать уши закрытыми и рот на замке.

– Я знаю, – ответила Элизабет. – Но ведь теперь Рождество будет испорчено…

– Ничего подобного! – заверила Пегги. – У нас будет отличное Рождество!

– Папаня, нет, нельзя так бить девчонок! Перестань! Папаня, хватит!

– Уйди, Шон! Я тебя не звал, тут я и сам разберусь!

– Папаня, нельзя так бить Морин! Маманя, да останови же его, он ее по голове стукнул! Хватит, папаня, перестань, ты ее убьешь!

Элизабет выскочила из кухни и схватила свой новенький велосипед. Она накручивала круги по площади, стараясь высушить ветром набухшие в глазах слезы. Не хотела, чтобы остальные заметили и стали расспрашивать, что случилось. Теперь уже не стоит и надеяться, что все соберутся вместе за столом с жареным гусем в центре. Тетушка Эйлин, наверное, ушла к себе в спальню, а Шон сбежал из дому после ссоры с отцом. Шон-старший возьмет ключи и уйдет в лавку, а Морин… только небесам известно, что будет с Морин. Как всегда, Рождество обернулось бедой. И это так несправедливо!

На площади все жившие по соседству дети катались на велосипедах и самокатах, а также рассказывали чудесные истории: как Мартин Райан увидел в камине ногу Санта-Клауса, уходившего через трубу, а Майра Кеннеди слышала колокольчики оленей. Эшлинг уже научилась разным трюкам на новом велосипеде и, широко раскинув руки, носилась вокруг остановки автобуса, а рыжие волосы развевались на ветру. Увидев Элизабет, она подкатила к ней:

– Ты чего такая расстроенная?

– Да нет, все нормально.

– Ты думаешь про свою семью и чувствуешь себя одиноко? – Эшлинг иногда вспоминала, что подруга хотя и временно, но практически сирота, и начинала проявлять заботу.

– Ну, немножко, – соврала Элизабет.

– Теперь у тебя есть наша семья, и у нас будет прекрасное Рождество! – заявила Эшлинг.

Тут Эйлин вышла на крыльцо и позвала их домой:

– Эй, зайки мои, быстро мыть руки, обед готов!

Она снова выглядит вполне спокойно, подумала Элизабет и слегка повеселела, потому что тоже была одной из заек. Имон, Донал и Эшлинг нехотя собрали подарки и попрощались с друзьями. Наскоро сполоснули руки и дружно вытерли их одним мокрым полотенцем. Стол уже накрыли, между тарелками лежали рождественские хлопушки. Пока все рассаживались, тетушка Эйлин как бы между делом сказала:

– Кстати, с некоторыми подарками вышло недоразумение. Верните Морин все, что она вам подарила. Получилась небольшая путаница с ценами, она с ними разберется.

Послышалось ворчание, Имон потребовал гарантий, что получит велосипедный фонарь обратно, и на этом все закончилось. Катастрофы не произошло. Морин и Шон сидели с явно красными глазами, но никто им ничего не сказал, и они взрывали хлопушки вместе со всеми остальными.

После обеда завели граммофон для танцев. Танцевали все, кроме Имона, который отказался заниматься такими глупостями, зато вызвался заводить граммофон, чем очень помог.

Наблюдая, как дядюшка Шон танцует вальс с Морин и как она положила голову ему на грудь и расплакалась, Элизабет подумала, что никогда в жизни не поймет странное семейство О’Коннор.

* * *

Когда начался новый семестр в школе, погода стояла холодная, и сестра Мэри была не в духе. У нее сильно мерзли руки, пальцы распухли и побагровели, и она постоянно носила варежки, а еще надсадно кашляла. Донал снова стал задыхаться, поэтому Эйлин держала его дома.

Морин сходила в каждую лавку, где «купила» подарки. На глазах матери она все вернула, объяснив, что захватила их по ошибке, когда делала покупки на Рождество. Нигде ей и слова дурного не сказали. Как только пылающая от стыда Морин выходила за дверь, владельцы заверяли Эйлин, что заводилой была эта оторва Берна Линч, такой девчонки свет еще не видывал. Конечно, сложно сказать, кто виноват, ее несчастная мать настрадалась с доктором. А бедняжка Морин уже достаточно наказана тем, что ей пришлось прийти в лавку, и не стоит так переживать, все в порядке.

Шон-старший узнал в монастыре, во сколько у Морин заканчиваются занятия, и велел ей быть дома не позже чем через пятнадцать минут. Сначала она должна зайти в лавку и показаться ему, а потом пусть идет домой и учит уроки. Берне Линч вход в их дом отныне заказан, а Морин запрещено ходить к ней.

Шон-младший прочитал в газетах, что в Англии парни от шестнадцати до восемнадцати могут поступить в учебный авиационный корпус, и предъявил эту новость отцу как доказательство, что в семнадцать лет он уже может считаться мужчиной. Отец ответил, что ему наплевать, если Британская империя вытащит своих четырехлеток из яслей и сделает солдатами, но его сын, как и любой ирландец, имеющий хоть какую-то гордость, не пойдет сражаться на стороне Британии, которая снова пытается завоевать весь мир.

Эшлинг, раздраженная попытками монахинь сделать ее более ответственной и заставить больше учиться, решила организовать крещение Элизабет, чтобы внести оживление в нудную учебу. Датой выбрали второе февраля, Сретение Господне. Эшлинг хватило ума держать свою затею в тайне. Остальные девочки тоже понимали, что болтать не стоит.

Крещение состоялось на каменном полу в раздевалке для девочек младших классов. Конечно, это не так здорово, как река Иордан, где крестили Иисуса, согласно картине, висящей в коридоре. Воду из четырех фонтанчиков святой воды набрали в школьную кружку. Джоанни Мюррей и Эшлинг записали слова обряда на листочке, чтобы наверняка не забыть. Это, по мнению Элизабет, добавляло происходящему важности и волшебства. Она встала на колени, и перед всем классом Джоанни и Эшлинг полили ее водой и торжественно произнесли:

– Я крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!

Воцарилось молчание, потом все захлопали.

Элизабет встала. Ее светлые волосы облепили лицо, одежда на плечах промокла насквозь. Элизабет не хотела стряхивать воду, ведь та была не простой, а святой.

– Спасибо! – сказала Элизабет и сжала руку Эшлинг.

– Теперь тебе будет гораздо легче! – Эшлинг приобняла ее в ответ.

* * *

От мамы неделями не было писем. Тетушка Эйлин говорила, что во всем виновата почта:

– Твоя мама постоянно пишет тебе, но в Лондоне такое творится, что они могут много дней подряд не забирать письма из почтового ящика.

Потом она стала говорить, что мама занята на работе:

– Она наверняка сильно устает, мы ведь даже не знаем, как им там тяжело живется.

Сразу после Рождества Вайолет написала, что подала заявку добровольцем в WAAF[8], но они такие странные, набирают только незамужних, или бездетных, или тех, кто моложе тридцати. Очень глупо с их стороны, ведь от Вайолет было бы куда больше пользы, чем от глупых девчонок, которые только и думают что о помаде и красивом мундире. С армией и флотом, очевидно, та же история, поэтому Вайолет не собирается больше предлагать свою помощь. Она и так настрадалась на той добровольной работе, что уже делает.

Элизабет не поняла, что означали буквы WAAF, но внезапно нашла помощника в Шоне-младшем. Он читал письма вместе с ней и объяснил, что WAAF – это, конечно, не настоящие военно-воздушные силы, но все равно лучшее, что может быть доступно для женщины. Мама Элизабет будет носить форму, проходить обучение, и у нее каждый день будут проверять обмундирование. Элизабет не могла поверить, что такое возможно. Чтобы мама надела форму, как у полицейского или кондуктора? Мама всегда носила юбки и жакеты. Разве она когда-нибудь сменит их на такую грубую одежду?

Шон рассказывал Элизабет про Лондон больше, чем она узнавала из писем матери. Он говорил, что женская добровольная служба – это не просто женщины, которые заняты благотворительностью, как думала тетушка Эйлин. Они не пекут пирожные и не пьют утром кофе, а выходят на улицы, ищут тела среди развалин, кормят и одевают бедняков. Он показывал статьи в газетах про эвакуацию и приемные семьи для детей. Некоторые семьи оказались настолько бедными и так плохо следили за детьми, что дети спали на полу и заросли вшами. Женщины-добровольцы, в жизни не видевшие такой нищеты, должны помогать таким детям.

Шон рассуждал о героизме с горящими глазами. Элизабет не стала говорить ему, что уж кто-кто, а ее мама никогда в жизни не станет заниматься столь низменными делами, как выведение вшей. Было так непривычно и неожиданно слушать поток его красноречия, что Элизабет молчала, чувствуя себя польщенной.

Шон-старший начинал ворчать, когда слышал от сына подобные истории:

– В этой стране, знаешь ли, тоже многие занимаются благотворительностью…

А рассказы про обучение женщин военному делу его насмешили.

– Да у нас были женщины-солдаты задолго до Британии! Как ты думаешь, чем занималась графиня Маркевич?[9]

Когда Шон-младший стал рассказывать Элизабет, как мальчишки его возраста и даже моложе вступали в армию – сотни мальчишек в день, тысячи за несколько недель, Шон-старший окончательно потерял терпение:

– Господи Иисусе, я бы вздохнул с облегчением, если бы ты сам наконец вступил в армию! А не расписывал бы здесь, какие они там все герои!

Эйлин, занятая штопкой очередной вещи из огромного мешка возле ее кресла, подняла глаза и попыталась предупредить ссору:

– Шон, да оставь ты парня в покое! Он всего лишь хвалит людей, которые стараются защитить свою страну. Разве мы бы не поступили точно так же? Хвала Господу, что нам не приходится этого делать. Вот и все, что он имел в виду.

– Надеюсь, он имел в виду именно это! – ответил Шон.

* * *

В первый день мая сестра Бонавентура прошлась по всем классам в монастыре, чтобы проверить алтари Девы Марии, которой посвящался месяц май. Украсить алтарь перед Ее статуей – это проявление любви и дочернего уважения к нашей Небесной Матери. Те, кто жил в деревне, принесли колокольчики и примулы, повсюду постелили свежие белые салфетки и поставили чистые вазочки. Сестра Бонавентура осталась очень довольна результатами проверки. Когда она выходила из класса, милая англичанка-беженка, жившая в семье О’Коннор, открыла для нее двери.

– Дитя, ты здесь уже обжилась?

– Да, сестра, – ответила девочка, покрываясь румянцем от смущения.

Сестра Бонавентура потрепала ее по голове и с удовольствием подумала, что появление в школе ребенка-протестанта никаких проблем не вызвало. Хорошо, что она согласилась.

* * *

В первый день мая Эйлин получила письмо от Вайолет, в котором лежала десятишиллинговая купюра: деньги на подарки для Элизабет и Эшлинг, которые родились с разницей всего в десять дней.

Эйлин с грустью подумала, что каждый год посылала дочке Вайолет какой-нибудь подарочек, и вот впервые Вайолет вспомнила про Эшлинг. Должно быть, благодаря письмам Элизабет. Оставалось надеяться, что она не просила мать о подарке слишком прямо.

Здесь ничего не возможно купить, так что, пожалуйста, купи что-нибудь сама, – написала Вайолет. – В Лондоне полный хаос. Я рада, что меня не взяли в WAAF, теперь приняли закон, запрещающий оттуда увольняться… как и мужчины, женщины будут служить до окончания войны. Всех заставили зарегистрироваться для мобилизации. Меня могут отправить куда-нибудь в неимоверную глушь, на военный завод за городом. Джордж служит в ARP[10] и по ночам дежурит.

Похоже, он и его сослуживцы воспринимают службу как игру и ведут себя как мальчишки. Иногда он приводит к завтраку каких-то ужасных, совершенно невоспитанных типов.

На этой неделе норму сыра по карточкам урезали до одной унции… Только представь себе, одна унция на неделю! Одежды ни у кого нет, мы живем как нищие, потому что все в дефиците.

С твоей стороны было очень великодушно согласиться присмотреть за нашей Элизабет. И благодаря тебе она так часто нам пишет. У тебя наверняка много уходит на марки, так что я не обижусь, если она будет писать пореже. Джордж тоже благодарен тебе и невероятно впечатлен тем, что ты взяла к себе совершенно чужую девочку. Впрочем, он не понимает, что такое кровное братство школы Святого Марка и через что нам пришлось пройти.

Еще раз спасибо тебе, дорогая.

Твоя Вайолет

Да уж, как обычно, вспомнила кровное братство, чтобы облегчить свою совесть, и даже не подумала об открытке или письме для дочки. Эйлин знала, что на этом вопрос с днем рождения Элизабет закрыт. Единственной дочери Вайолет исполняется одиннадцать лет в чужой стране, а из дома ни слова поздравлений не прислали.

* * *

В первый день мая молодая сестра Хелен, учительница Донала, написала записку его матери. Мальчик заливался краской, сильно волновался и начинал задыхаться, когда ему задавали вопрос. Возможно, его астма не до конца излечена? Не следует ли снова поговорить с доктором? А вдруг что-то в классной комнате спровоцировало приступ? Сестра Хелен упомянула, что малыш очень любознательный и так печально видеть, что приступы удушья мешают ему учиться. Запечатав письмо в конверт, она положила его в сумку Донала.

– Сестра, вы про меня написали? – покраснел он.

– Донал, про тебя я ничего плохого не сказала. Я написала твоей маме, что ты один из самых прилежных мальчиков в классе.

Довольный Донал еще сильнее залился краской и прикусил губу от восторга.

* * *

В первый день мая Морин получила письмо из больницы в Дублине: если она удовлетворительно сдаст экзамены, то сможет поступить на учебу. Морин написала Берне Линч записку, поскольку встречаться им запретили. Однако Берна уже нашла себе новых друзей и ничего не ответила. Морин решила, что ей все равно. Следующие шесть недель она будет пахать как лошадь, чтобы успешно сдать экзамены.

А еще в первый день мая Эшлинг и Элизабет пришли после школы в лавку к отцу, чтобы попросить его зайти домой на минутку, маманя хочет с ним поговорить.

– Ну и как я пойду домой? – сердито спросил Шон. – В лавке кто останется? Мой сын-балбес, видимо, решил, что слишком хорош для такой работы. Я его с ланча не видел…

– Маманя велела привести тебя во что бы то ни стало! – заявила Эшлинг, открывая заднюю дверь.

– Она заболела, что ли? – разозлился Шон.

Он отпихнул Эшлинг, и та отпрянула в сторону.

– Нет, дядюшка Шон, она не заболела, сидит за своим столом в гостиной, но сказала, что это важно.

– Тогда передайте ей, что, раз это так важно, она может прийти сюда сама! – прорычал он.

– Она сказала «во что бы то ни стало»! – пропищала Эшлинг.

Шон одним движением стянул с себя палевый пиджак, снял с гвоздя куртку и вышел за дверь, бросив через плечо:

– Вы двое, а ну брысь оттуда! Мне и так забот хватает, еще сломаете там что-нибудь!

Он повесил на дверь табличку «Вернусь через пять минут». Джемми, его единственный помощник на сегодня, тупо посмотрел на хозяина. Джемми и в голову не пришло, что его могут оставить приглядеть за лавкой. Он вышел на улицу и стал терпеливо ждать.

Девчонки тоже заторопились домой и пришли как раз вовремя, чтобы услышать новости: Шон-младший уехал в Дублин дневным автобусом. Вечером он сядет на паром в Холихед. Он заявил мамане, что если они попытаются его вернуть, то он снова сбежит. Они не могут запретить ему делать то, чего хотят все, – воевать!

– Да пусть катится! – взревел Шон. – Скатертью дорога! Пусть проваливает ко всем чертям и вечно горит в аду!

Глава 5

Элизабет, сама не зная почему, не стала писать матери об отъезде Шона. Рассказывать о несчастьях и ссорах в доме О’Конноров казалось как-то нечестно, словно сплетни разносить. В любом случае она не знала бы, что написать. При всем желании тому, кто не жил здесь, не объяснишь, каково это. Как дядюшка Шон стал три или четыре вечера в неделю уходить к Махерам и возвращаться домой очень поздно, хлопая дверями и напевая «The Soldier’s Song»[11].

А бывало, что все шло тихо и мирно, но стоило кому-нибудь упомянуть войну, или карточки, или нападение Германии на Россию, и на лице дядюшки Шона появлялась гримаса, похожая на смех, но он не смеялся, а издавал какие-то жуткие звуки. И говорил что-то вроде: «Ну конечно, у союзников теперь никаких проблем! Ведь на их стороне воюет бравый Шон О’Коннор из Килгаррета! Он уже настоящий вояка, ему осенью целых восемнадцать лет исполнится! Уж он-то поможет генералам с военной стратегией…»

От Шона-младшего не пришло ни весточки. Постепенно Эйлин перестала выглядывать в окно в надежде увидеть, как он выходит из автобуса. Пегги уже не ставила на стол тарелку для Шона и даже вынесла его стул из столовой. Комната Шона потихоньку превратилась в кладовку: туда стали складывать все ненужное. Однажды Пегги назвала ее кладовкой, и в тот же день Эйлин навела там порядок, убрала вещи в другие места и во всеуслышание заявила, что это комната Шона, о чем всем следовало бы помнить.

Впрочем, вскоре там снова образовалась кладовка. Никто больше не спрашивал, есть ли весточки. Элизабет попросила тетушку Эйлин не устраивать для нее день рождения, ведь дома его никогда не праздновали. Тетушка Эйлин обняла ее и заплакала, уткнувшись лицом в тонкие светлые волосы.

– Ты такая славная девчушка, – повторяла она. – Ты и вправду такая славная…

А день рождения Эшлинг, через десять дней, твердо решили отпраздновать. Прошло уже ровно четыре недели с отъезда Шона. Эшлинг сказала отцу, что пригласит шесть девочек из класса на чай, маманя разрешила. Будут игры и торт. Если он собирается им все испортить и будет вести себя, как отец Берны Линч на одном из ее дней рождения, если он заставит их за него краснеть, то пусть лучше уходит к Махерам пораньше и не возвращается, пока праздник не закончится.

Услышав такой ультиматум, Элизабет задрожала, но оказалось, что Эшлинг правильно сделала. Дядюшка Шон продолжал язвить и смеяться тем ужасным смехом, но перестал кричать и хлопать дверями, и от него больше не несло тем запахом, который ударял в нос, если входить к Махерам через заднюю дверь.

К тому времени, когда Морин получила аттестат, все более-менее вернулось на круги своя, чтобы можно было устроить настоящий семейный праздник. Замечания Шона о том, что теперь Морин старшая в семье, пропускали мимо ушей. Даже Донал ничего не сказал, хотя обычно понимал все буквально и цеплялся к любому неверному слову. Все семейство О’Коннор отправилось в Дублин, чтобы помочь Морин обустроиться на новом месте, – все, кроме Пегги и Ниам. Перед отъездом Эйлин надавала Пегги столько указаний и предупреждений, что Шон не выдержал и рассмеялся:

– Ты ее просто по рукам и ногам связала, она же шагу ступить не сможет!

– Ты ведь знаешь, какая она бестолочь! – неосмотрительно вырвалось у Эйлин. – Если я не застращаю ее гневом Господним, она перекувыркается с половиной Килгаррета. У нас и так забот полон рот, не хватало еще, чтобы Пегги к весне в подоле принесла!

Последнее замечание весьма озадачило Эшлинг и Элизабет.

В Дублин они поехали в кузове грузовика, где были установлены сиденья. Донал сидел в кабине вместе с папаней и мистером Мориарти, который согласился их подвезти. Тому требовалось съездить в Дублин за лекарствами для аптеки, поэтому бензин он получил без проблем. В Ирландии тоже ввели карточную систему, но все же попроще, чем в Лондоне, где даже молоко и яйца выдавали по карточкам, как писала дочери Вайолет. Мама теперь работала бухгалтером на военном заводе и не могла сказать, где именно, на случай если немцы прочитают письмо, прилетят и сбросят бомбы на завод. Жаль, что нельзя показать письмо Шону, он бы очень обрадовался таким новостям.

Грузовик, спотыкаясь на кочках, покатился по дороге из Уиклоу, а справа засинело море.

– Вон там твой дом, Элизабет, – сказала Эйлин и, заметив, что девочка никак не отреагировала, поспешно добавила: – Я имею в виду, твой настоящий дом.

На этот раз Элизабет улыбнулась.

Миссис Мориарти, тепло укутанная, сидела в кузове вместе с двумя дочерями, которые ехали поступать в ту же больницу. Сегодня вечером обе семьи отправят трех дочерей в школу медсестер и познакомятся с монахинями, которые там преподают. Затем Мориарти поедут к родственникам в Блэкрок, а О’Конноры останутся в Дун-Лэаре в пансионе, на котором неплохо зарабатывала двоюродная сестра Эйлин Гретта. О’Конноры везли с собой яйца, масло, ветчину и курицу – более чем достаточно, чтобы оплатить одну ночевку для шестерых в двух комнатах. Гретта пришла в восторг от деревенской еды и не единожды намекала, что они даже могли бы продавать ей продукты и получать неплохую прибыль, поскольку многие, кто уезжал на пароме, очень хотели бы провезти немного лишнего через пролив. Говорили, что тушки больших индеек провозят в Англию, завернув в одеяло и баюкая, под видом младенцев: таможенники не особо хотели совать нос в свертки с младенцами.

Эйлин не хотела связываться с торговлей на черном рынке, но была рада оплатить проживание продуктами.

Больница, где будет учиться Морин, выглядела весьма неприветливо. Элизабет подумала, что это страшное место, а Эшлинг сказала, что там хуже, чем в школе. Но им велели перестать сутулиться, а также вести себя прилично и не привлекать внимания окружающих.

Все принялись прощаться. Морин получила наказ писать домой каждую неделю. Эйлин выдала ей одиннадцать конвертов с марками, которых должно хватить до рождественских каникул. Сестры Мориарти тоже попрощались. Донал уже чуть не плакал. Имон хотел сбежать оттуда поскорее. Шон закончил прощание на официальной ноте:

– Всегда тяжело отпускать из гнезда первого птенчика, но такова жизнь.

Монахиням и всем остальным эта фраза понравилась, и они потихоньку зашевелились.

– Да, это наша первая дочка, улетающая из гнезда, – твердо заявила Эйлин монахине, которая отвечала за студенческое общежитие.

Все наконец вышли и стали рассаживаться на свои места в грузовике.

Миссис Мориарти плакала и сморкалась в платок. Элизабет вдруг наклонилась к ней:

– У вас, случайно, нет родни в Корке?

От столь неожиданного вопроса слезы тут же высохли.

– Нет… А почему ты спрашиваешь?

– Ну… просто… примерно год назад, по дороге сюда, я познакомилась в поезде с другой миссис Мориарти, которая ехала в Корк к сыну и невестке… Я впервые слышала такую фамилию… вот и подумала, раз в Ирландии чуть ли не все друг другу родственники… – Элизабет запнулась, и все уставились на нее, ведь раньше она ничего подобного не говорила.

– Теперь ты разговариваешь совсем как мы! – засмеялась Эшлинг.

– Боже правый, придется выбить это из тебя побыстрее, прежде чем война закончится! – воскликнула Эйлин.

* * *

Вайолет встала с постели как раз в тот момент, когда стукнула входная дверь: Джордж вернулся с ночной смены. Все еще сонная, она натянула сиреневый халат, причесалась и пошлепала вниз, чтобы поставить чайник.

– Как прошла ночь? – спросила она.

Муж выглядел изможденным и очень старым. Лет на пятнадцать старше своих сорока двух.

– Нормально, – ответил он.

– В каком смысле? В смысле, что ты отвечал за тушение и пожаров не случилось или пожары начались и ты их потушил?

– Да нет, я в убежище дежурил, – устало сказал он.

– И что ты там делал-то? – Вайолет прислонилась к раковине. – Ты никогда не рассказываешь, что происходит на этих ваших дежурствах.

– Ну, мы ведь с тобой были в убежищах. А дежурные в них следят за порядком.

– То есть просто заводят и выводят людей?

– Примерно так…

– Как проводники в поезде? – В ее голосе проскользнула высокая нотка разочарования.

– Тут гораздо опаснее! – обиделся он.

Вайолет внезапно обмякла и посмотрела на мужа с искренней заботой: старый, уставший мужчина, только что вернувшийся из ночного ада. Он мог бы остаться в их собственном убежище – в подвале, с которым раньше не знали, что делать, а теперь выложили матрасами и подушками. А он, в каске и с фонариком, две ночи в неделю водит вверх-вниз по лестницам людей, у которых нет своего убежища, и пытается выглядеть уверенным и спокойным.

В глазах Вайолет набухли слезы и покатились по щекам. Джордж устало поднял голову и подался к ней:

– Вайолет, что с тобой? Я что-то не так сказал? – (Ее плечи затряслись.) – Да я ж ничего такого не говорил вроде…

– Как глупо… как же все глупо!.. Если бы кто-нибудь с небес смотрел на этот убогий домишко в этой глупой убогой жизни, что бы он сказал? Ты всю ночь не спал, я почти не спала. А кто-то убит. Ни еды, ни отдыха, ты должен ходить в свой дурацкий банк, я должна ездить на чертов завод: на двух автобусах туда, на двух обратно, четыре раза отстоять в очередях… И ради чего?! – За ее спиной засвистел чайник, но Вайолет даже не заметила. – Джордж, зачем мы все это делаем, в чем смысл? Потом ведь ничего не будет. После войны лучше не станет…

– Ну как же… после войны…

– Да, после войны. Что такого хорошего будет тогда?

– Элизабет вернется, – просто ответил он.

– Да! – Вайолет перестала плакать. – Да, это было бы неплохо.

Джордж встал, выключил чайник и не торопясь заварил чай.

Вайолет вытерла слезы:

– Я сегодня же напишу Элизабет. Наверное, прямо в обеденный перерыв на работе.

* * *

Эшлинг и Элизабет стали старшими в семье. Эйлин даже предложила каждой по отдельной комнате, ведь Морин будет приезжать только на каникулы. Комната Шона, даже превращенная в кладовку, в предложении не упоминалась. Но девочки не хотели ничего менять и находили все новые отговорки. То у Морин в комнате слишком темно, чтобы делать уроки. То она на этаж выше и слишком далеко от ванной. Эшлинг вбила последний гвоздь, когда в приступе заботы о сестре сказала, что Морин загрустила бы от мысли, что у нее больше нет своей комнаты, куда она может вернуться.

Эйлин отступилась. Будет неплохо иметь гостевую спальню на случай, если кто-нибудь приедет. Она годами надеялась, что Вайолет сможет погостить у них, ведь однажды она приезжала… до того, как вышла замуж. Правда, ничего хорошего из ее приезда не вышло. Возможно, потому, что Шон был младенцем, а юная Вайолет, под влиянием оживленной лондонской атмосферы двадцатых годов, хотела развлекаться на всю катушку. Никто никогда не говорил вслух, что визит оказался неудачным, но в глубине души Эйлин иногда хотелось, чтобы он тогда не состоялся.

А теперь? Теперь-то, конечно, для Вайолет и Джорджа все будет лучше, чем кошмар в Британии: длинные очереди, черный рынок, бесконечное ожидание по ночам, когда с неба посыплются бомбы… Пожалуй, нужно им написать и предложить приехать…

* * *

Элизабет сильно расстроилась, узнав, что тетушка Эйлин пригласила маму в Килгаррет. Лучше бы не приглашала! Вспомнив, как мама говорила, что там невероятно грязно, как с отвращением морщила нос, рассказывая о привычках в доме О’Конноров, Элизабет чуть не потеряла сознание. Если мама и правда приедет, то Элизабет придется метаться между ней и тетушкой Эйлин. Как в старые времена, когда мисс Джеймс что-то говорила, а мама неправильно ее понимала, а потом мама что-то говорила, и мисс Джеймс обижалась.

В доме О’Конноров не дулись, размышляя, что имел в виду другой, а просто задавали вопросы и даже орали, а частенько и руку поднимали. У Элизабет сердце упало от одной мысли, как может отреагировать мама, увидев, как тетушка Эйлин забирает у Имона еду, которую ему не следовало брать. Мама придет в ужас от Ниам, ковыляющей с развязанными подгузниками, от покрытой пятнами пижамы Донала, который разгуливал в ней по всему дому, а не только в своей комнате. А уж что мама подумает о Пегги и станет ли когда-нибудь есть ее стряпню, страшно себе даже представить.

Господь услышал молитвы, произнесенные стоя на коленях в ванной. Элизабет не хотела, чтобы Эшлинг знала, о чем она просит. Вайолет написала, что они никак не смогут приехать. Она очень завидовала ирландцам, которые едят масло, сливки и мясо. Звучит прямо как рай на земле. В письме почти не было благодарностей за приглашение, а больше рассуждений о том, что в Килгаррете живется куда лучше, чем в Лондоне.

Эйлин показала письмо Шону:

– Теперь нельзя сказать, что Вайолет смотрит на нас сверху вниз. Она считает, что здесь рай по сравнению с тем, что у них там творится.

– Ну так и напиши ей, что Ирландии не приходится страдать, так как Ирландия не пошла по пути Британской империи, не играет мускулами и не сражается с другими народами Европы, а занимается собственными делами.

Разумеется, ничего подобного Эйлин писать не собиралась. Она вернулась к письму Вайолет. В нем, в отличие от предыдущих редких и кратких писем, Элизабет посвящалось куда больше пары строчек.

Она, наверное, сильно выросла. Дети вытягиваются в возрасте от десяти до одиннадцати. На работе одна женщина спросила, есть ли у меня дети, и не поверила, когда я ответила, что у меня дочь одиннадцати лет. Я объяснила, что вышла замуж только в двадцать восемь, и она снова не поверила. Сказала, что я не похожа на человека, у которого есть дети. Вдруг, прямо посреди рабочего дня, мне стало так одиноко, что я расплакалась. В последнее время я часто плачу. Говорят, это война и нервы, и советуют пить успокоительные, все их пьют, но толку от них никакого. Я часто вспоминаю Элизабет по ночам. Хорошо, что она здорова и далеко от бомбежек. Иногда, после трудного дня, я начинаю думать, зачем мы столько всего учили в школе. Сейчас это не имеет никакого смысла. Зачем мне навыки домоводства, когда нет нормального дома? А уроки истории… Нам никогда не говорили, что война продолжается бесконечно…

Письма от Морин приходили каждую неделю. Иногда на них красовались кляксы, а строчки ползли в разные стороны, но Шон и Эйлин не обращали внимания на такие вещи и радостно зачитывали их вслух для всей семьи. Нора Мориарти ведет себя глупо и скучает по дому, а у ее сестры Уны, которая на одиннадцать месяцев моложе, все хорошо. Им втроем позволили вернуться поздно, и они пошли в кино на О’Коннелл-стрит, но именно в тот вечер проектор сломался, сеанс задержали на полчаса, и пришлось идти домой, не узнав, чем все закончилось. Ужасно много возни с тем, чтобы правильно заправить постель! Дома кровати заправляют неправильно, не должно быть уголков. Сестра Маргарет просто дьявол во плоти, зато сестра-наставница такая красивая и плывет словно лебедь, а не ходит, как обычные люди. Они втроем приедут на автобусе за день до Рождества. Морин уже предвкушала, как будет целыми днями отсыпаться.

* * *

В тот день, когда японцы разбомбили Пёрл-Харбор, доктор Линч ушел в очередной загул. К войне это никакого отношения не имело, он и узнал-то о бомбардировке только пять дней спустя, когда полиция обнаружила его в пабе для моряков в Корке. На сей раз возвращение домой оказалось менее пристойным и незаметным, чем раньше. Доктора Линча бесцеремонно усадили в полицейскую машину, направлявшуюся в Дублин, затем пересадили в другую, которая направлялась в Уиклоу. Семье сообщили о его приезде. Полицейские просто оставили его на площади. Официально ему не предъявили обвинения и не арестовали, к тому же он ругался на них всю дорогу до Килгаррета. Доктор слегка протрезвел, но ему отчаянно требовалось снова выпить. Он орал, что знает их служебные номера и их всех разжалуют за такое.

Линч был не брит и без пальто, которое потерялось где-то во время веселого путешествия в Корк. На площади его мутный взгляд остановился на доме О’Конноров. Чертова семейка! Осмелились оскорбить столь уважаемого человека, как доктор Линч, когда запретили своей рыжей соплячке общаться с Берной! По щекам потекли слезы жалости к себе. Какой-то безграмотный и безмозглый Шон О’Коннор, с его грязной лавкой и складом стройматериалов и с целым выводком несносных детей, набрался наглости запретить Берне появляться в их доме! Посмел извиняться от ее имени за то, что, между прочим, так и не было доказано!

Доктор Линч медленно поднялся на крыльцо. Пегги открыла дверь и испуганно отшатнулась, когда он устремился к лестнице. Донал, прибежавший узнать, кто пришел, столкнулся с ним на площадке между кухней и гостиной:

– Доктор Линч!

– Да. А ты кто? Который из паршивцев Шона О’Коннора? Ты в пижаме. Болен? Ну-ка, малец, скажи, ты болеешь?

Прижатый к стене Донал уставился на него круглыми глазами:

– Меня зовут Донал. Мне семь лет. У меня астма, но не сильная, со временем пройдет.

– Кто тебе это сказал?

– Все так говорят. Маманя говорит.

– Что может знать твоя маманя? Она вообще водила тебя к врачу или воображает, что сама врач?

Услышав громкий разговор, Эшлинг и Элизабет ринулись на защиту Донала.

– Так что, врач она? – ревел доктор Линч.

– Беги в лавку и позови маманю, – прошипела Эшлинг.

Испуганная Элизабет попыталась незаметно проскользнуть вниз по лестнице.

– А ты еще кто?

От небритого мужчины противно воняло.

– Я тут в гостях. – Элизабет постаралась держаться от него как можно дальше.

Она не стала надевать пальто, хотя на улице стоял мороз.

– Ну надо же, О’Конноры приглашают кого-то в гости! Это кто ж у нее отец? Герцог? Дочка врача недостаточно хороша для Шона О’Коннора!

– Ее отец работает в банке в Англии, – объяснил Донал.

Доктор Линч уставился на него:

– Парень, да у тебя не просто легкая астма, ты свистишь, как закипающий чайник. Как жаль, что твоя мать никогда не водила тебя к врачу! Не нравится мне, как ты дышишь…

Лицо Эшлинг моментально вспыхнуло.

– С Доналом все в порядке! Легкая астма, только и всего, в плохую погоду ему становится хуже. И маманя водила его к врачу, к доктору Макмахону. В больницу. И сделала все, что нужно. Вы не правы. И вообще, вы не настоящий доктор.

– Эшлинг, ты чего… – Донал испуганно посмотрел на нее.

Не слишком ли далеко она зашла? Разве можно говорить такие вещи?

Доктор Линч выпрямился. Эшлинг лихорадочно соображала, понимая, что нельзя останавливаться. Надо осадить этого гадкого доктора, иначе Донал поверит, что у него страшная болезнь. Она вдохнула поглубже и обняла брата за плечи:

– Я знаю, что говорю! Мои родители вас не одобряют, доктор Линч. На вас нельзя положиться. Поэтому никто из нас не обращается к вам, если заболеет. Мы сразу идем к доктору Макмахону!

Эшлинг не слышала, как мать легкими шагами взбегает по ступенькам, обеспокоенная отрывистым сообщением Элизабет.

– Доктор Линч… Эшлинг…

Эйлин увидела, как Донал в панике наблюдает за перепалкой между встрепанным и небритым доктором и раскрасневшейся, дрожащей от злости Эшлинг.

– Ну я тебе сейчас покажу, наглая девчонка! – Доктор пошел прямо на нее.

Стоявший в углу Донал попытался закричать, но послышался только тонкий писк:

– Она вовсе не хотела…

– Хотела! – заорала Эшлинг. – Нельзя заявляться сюда небритым и грязным и пугать Донала, рассказывая, как он болен! У него всего лишь легкая астма, понятно? Все про это знают, все…

Эйлин вмешалась, подойдя к Эшлинг и положив руку на ее дрожащее плечо.

– Ну же, Мэтью, немедленно иди домой, – спокойно сказала она. – Если захочешь нас навестить, то возвращайся, когда придешь в себя. Не понимаю, зачем ты пришел и ведешь себя как ребенок. Давай-ка иди домой.

От ее голоса Донал расслабился. Маманя обращалась с доктором как с капризным малышом.

– А вот и наша чванливая Эйлин О’Коннор! – съязвил доктор, оглядываясь на нее. – Слишком хороша для этого городишки… в Англии училась… И что получила в результате? Разваливающийся дом с облезлым фасадом, покрытого грязью муженька в сарае и толпу детишек, один другого необузданнее…

– Наши дети лучшие в городе, – ответила Эйлин. – Ты сам уйдешь или мне послать за твоей женой?

– Лучшие в городе! – захохотал он. – Этот вскоре окажется на кладбище. Морин ты отослала, пока она не навлекла позора на все семейство. А что там насчет славного юноши, марширующего в британской форме?

Эйлин выдавила из себя смешок. Звук собственного смеха ее приободрил, и вторая попытка почти перешла в громогласный хохот.

– Боже правый, Мэтью Линч, вот уж правду говорят про пьяниц! Наплетете столько, что никакой писатель не придумает! Давай-ка выметайся отсюда, пока не пришел Шон и не выпер тебя!

Она вытерла выступившие слезы, словно происходящее выглядело весьма забавно. Дети смотрели на нее с открытым ртом. Даже Пегги с Ниам на руках, застывшая в дверном проеме, улыбнулась, сама не зная чему.

Примолкший и неожиданно побежденный, доктор развернулся и пошел к выходу. Смех Эйлин его почему-то невероятно злил. Он ведь чистую правду сказал, так почему же она смеется?

Дверь хлопнула, и Эйлин опустилась на ступеньки, все еще продолжая смеяться. Дети осторожно подошли к ней, и Пегги осмелилась войти в комнату. Когда доктор вышел из дома, Эйлин подскочила к окну:

– Вы только посмотрите на этого клоуна! Пошел в кабак пропустить пару рюмок и набраться храбрости, чтобы встретиться лицом к лицу с женой. Боже, нет ничего хуже пьяницы! Девочки, что бы вы ни делали в жизни, запомните, и ты тоже, Пегги, и ты, Ниам, крошка моя, бога ради, никогда не выходите замуж за алкоголика…

Донал обиделся, что его не упомянули.

– Он что, не понимает, что говорит? Ему и правда нельзя верить? – встревоженно спросил он.

– В таком состоянии у него вместо мозгов картофельное пюре! Вот же дурачок!

Нанесенные оскорбления жгли сердце Эйлин, как раскаленное железо, но она одолела доктора, сумела выставить его идиотом. Если просто обсмеять всю его болтовню, то не придется уверять Донала, что его здоровье в порядке.

Доктор поднял газету со скамейки возле остановки и что-то прокричал в сторону Эйлин. Сквозь закрытое окно она не расслышала.

– Он что-то еще говорит, – сказала Пегги.

– Он наверняка еще много чего наговорит! – Эйлин бросило в дрожь. – Пегги, раз уж я дома, завари-ка нам чай.

– Он все на газету показывает, – заметил Донал.

– Пойдемте отсюда, уже почти стемнело, пора закрывать шторы.

Пегги ускакала на кухню, и Эйлин слегка приоткрыла окно.

– Теперь тебе крышка! Америка вступила в войну! Твой самоуверенный мальчишка пойдет на фронт! Будет еще хуже, а не лучше! Ты двоих сыновей потеряешь, старая курица! Твой вояка скоро станет пушечным мясом!

Эйлин быстро закрыла окно и присоединилась к остальным, собравшимся у камина.

– Маманя, что он говорит? – все еще переживал Донал.

– Да что он может сказать? Продолжает ругаться и нести чепуху. Он даже не вспомнит, какой нынче день недели, ему лишь бы языком трепать.

Конечно, она не единственная на свете мать, которой не известно, жив ее сын или мертв, но от этого не легче. Эйлин, сама не зная почему, притворялась, что получала весточки от сына. Когда какой-нибудь доброжелательный или просто любопытный знакомый интересовался, не было ли писем от Шона из Англии, она радостно кивала и отвечала, что да, с ним все хорошо, иногда присылает пару строчек, но при этом поглядывала в направлении, откуда мог появиться муж. Собеседник думал, что сын поругался с отцом и писал матери тайно. Каким-то логическим вывертом Эйлин пришла к выводу, что так будет правильнее.

Иногда она подумывала спросить у Вайолет, как можно найти мальчика, который собрался пойти в армию и пропал. Как закрутить бюрократическую машину, чтобы вернуть сына назад? Показать его свидетельство о рождении? Доказать, что он не является британским гражданином и не достиг совершеннолетия?

Она осознавала, что никогда такого не сделает, но все равно оставался соблазн найти сына – хотя бы для того, чтобы знать, куда ему писать. Он мог бы отправлять письма на адрес аптеки. В отличие от большинства жителей Килгаррета, Мориарти можно доверить секрет.

Эйлин где-то читала, что Армия спасения помогает в поиске пропавших людей, но обратиться в подобную организацию означает признать непоправимость случившегося. Пока ничего не делаешь, а только продолжаешь надеяться, все выглядит не так плохо: Шон не сбежал из дома, не потерялся, он скоро напишет…

Она читала газету и пыталась понять из новостей, взяли Шона в армию или он все еще слишком молод для военной службы. Она прилежно изучала, что сказал Стаффорд Криппс[12], что сказал Черчилль, и Бивербрук[13], и Гарольд Николсон[14], но ни один из них не говорил, что случилось с ирландскими ребятами, которые уплыли через пролив Святого Георга на войну.

В газетах войну всегда называли чрезвычайной ситуацией, что звучало не так страшно. Эйлин следила за всеми событиями: от боевых действий, перекинувшихся на Дальний Восток, до насущных дел ближе к дому. Она читала о мерах жесткой экономии и не могла поверить, что луковицы настолько поднялись в цене, что стали предлагаться в качестве лотерейных призов.

Эйлин изучала новости в одиночестве и не обсуждала их с Шоном, хотя и не скрывала своего интереса.

* * *

Письмо от Шона-младшего, пришедшее спустя десять месяцев после его отъезда, застигло ее врасплох. Оно пришло из Ливерпуля и было очень кратким. Шон признался, что вообще не хотел писать, по крайней мере до тех пор, пока не поступит на службу по-настоящему, так, что его оттуда уже не забрать. Но одна женщина, маманя его друга, очень добра к нему и говорит, что он должен написать хотя бы слово, поскольку его маманя сильно переживает. Он ей сказал, что у мамани есть о ком переживать дома, но маманя Джерри, миссис Спаркс, настаивает, что он должен написать. Ну и вот. У него все хорошо, он познакомился с кучей отличных ребят. До сентября он перебивался на разных работах, так как у него спросили, сколько ему лет, и не брали в армию, пока не исполнилось восемнадцать. Он отправил в Ирландию письмо с просьбой прислать его свидетельство о рождении. И получил в таможне копию. Сейчас он в военной части, проходит базовую подготовку. Это невероятно интересно. Он часто проводит время с Джерри Спарксом, они стали друзьями, а маманя Джерри ужасно добрая и хорошо готовила до войны, а сейчас ничего не купишь.

Он не писал, что скучает, ни о чем не спрашивал, ничего не объяснял и не просил его понять. Почерк был отвратительный, а грамматика и правописание ничуть не лучше. Как же так, подумала Эйлин, он ведь столько лет проучился у братьев в монастыре. Вспомнила, как они с Шоном всегда считали сына очень умным, потому что он старший, но письмо явно написал человек, едва владевший грамотой. Эйлин снова и снова перечитывала про свидетельство о рождении и таможню и про базовую подготовку, а по щекам медленно катились слезы.

Эйлин никому не сказала про письмо. Она хранила его в сумочке, а потом к нему добавилось второе, затем и третье. В ноябре, когда взяли Эль-Аламейн, пришло четвертое.

В ответ Эйлин писала беззаботные письма, тщательно их вычитывая перед отправкой, чтобы не пропустить ни намека на беспокойство или жалобу. Она даже находила для него какие-то забавные моменты, например: как в лавку забралась коза и посшибала все коробки; как Морин, приехав на каникулы из школы медсестер, решила потренироваться в перевязках и так перетянула Имону руки, что они надолго онемели; как Эшлинг, Элизабет и младшая дочка Мюрреев написали и сыграли пьесу, которая должна была быть серьезной и вдохновляющей историей про святую Бернадетту, а получилась такая комедия, что зрители животы надорвали. Она посылала приветы маме Джерри Спаркса и жалела, что не может передать ей посылку. Но если когда-нибудь Шон приедет домой в отпуск, то она обязательно пошлет с ним пару куриц, немного масла и яиц.

Спасательный конец, связывающий ее с сыном, был тонким, как паутинка, и Эйлин боялась его порвать. Даже рассказать кому-нибудь о письмах могло быть опасно…

* * *

Шон-старший знал про письма, но никогда не упоминал о них. В лавке он стал более молчалив. Работал так же усердно, как всегда, но меньше улыбался и не тратил времени на болтовню в ярмарочный день. Иногда, наблюдая, как он наклоняется, стараясь поберечь спину, Эйлин чувствовала прилив жалости к мужу. С начала войны уголь стало почти невозможно купить, поэтому приходилось пользоваться торфом, который заполнил не только сараи, но и все свободное место, даже помещения над лавкой, где раньше хранились метлы, корзины для картошки, коробки с фитилями и колпаками для керосиновых ламп, щетки для извести и краски. Эйлин казалось, что она насквозь пропиталась торфяным дымом, который вырывался клубами из камина и покрывал все вокруг пеплом.

Шон выглядел старше своих сорока лет. Возможно, ему просто не повезло во всем: живет в сельской местности, но не ведет здоровую жизнь сельчанина; стал отцом шестерых детей, но не может надеяться, что старший сын унаследует семейное дело и станет гордостью отца. Всегда энергичный и амбициозный, Шон прилежно откладывал каждое пенни, чтобы купить этот дом как раз в год заключения Англо-ирландского договора[15].

Так символично получилось: новая страна, новый бизнес. И вот двадцать лет спустя их сын ушел воевать за ту самую страну, против которой они тогда сражались… А сам Шон, для которого собственное дело стало воплощением мечты всей его жизни, копался на холоде во дворе в поисках запасных плугов среди груд дорожных знаков. Шел дождь, а он без шапки. Эйлин, накинув на голову мешок, вышла из своего стеклянного кабинета, чтобы помочь мужу. Пока Шон пытался найти нужные железки, она придерживала огромные черно-желтые дорожные указатели, снятые на время войны, чтобы запутать армию вторжения.

– Как-нибудь мы непременно наведем здесь порядок, – сказал он, и благодарность прозвучала не в словах, а в голосе.

– Конечно наведем! – отозвалась Эйлин и подумала, знает ли он и хочет ли знать, что этой весной его сын воюет в Северной Африке.

Получение повестки привело Шона-младшего в такой восторг, что даже Джерри Спаркс добавил несколько слов к его письму. Они с Джерри отправились к месту службы вместе. Эйлин так и не поняла, читал ли Шон письма сына. Она часто оставляла сумочку открытой, чтобы они оказались на виду, но непохоже, что к ним кто-то прикасался в ее отсутствие, и Шон никогда не упоминал о них.

* * *

Проведя в начальной школе еще один год после первого причастия, Донал в конце концов перешел в школу для мальчиков при мужском монастыре. Мальчики обычно не оставались в начальной школе до восьми лет, но сестра Морин в приватной беседе убедила Эйлин, что вполне разумно дать Доналу еще один год, прежде чем ему придется столкнуться с драчливыми и задиристыми сорванцами. За год, возможно, его приступы астмы ослабнут, а он станет более уверенным в себе. Эйлин была бы счастлива, если бы Донал учился у добродушной сестры Морин хоть до конца жизни, и охотно согласилась. Однако все же пришел день, когда ее хрупкий мальчик стал приходить домой в порванной одежде, с затравленным взглядом и сжатыми губами. «Я упал», – говорил он, и так каждый день. Имон замучился его защищать.

– Понимаешь, маманя, – объяснял Имон, – мальчишки задирают Донала, потому что ему почти девять, а им всего восемь, и они слишком сильные. Мне приходится давать им по ушам, и тогда другие мальчишки пристают ко мне, почему это я бью восьмилеток, ведь мне уже четырнадцать. Поэтому у меня опять порвано пальто.

Однажды Эшлинг и Элизабет ехали на велосипедах из школы и заметили кучку наглых задир из школы для мальчиков. Умудренные опытом в свои тринадцать, они бы не стали связываться, но на обочине кто-то лежал. Девочки из любопытства притормозили, чтобы посмотреть, в чем дело, и тут же узнали разноцветный шарф Донала, который для него связала Пегги из остатков пряжи. Пегги обожала заворачивать Донала в шарф каждое утро и вертела его, как юлу, пока он не оказывался замотан как минимум в три слоя.

Эшлинг и Элизабет бросили велосипеды прямо посреди дороги и подбежали к Доналу. Мальчишки вокруг выглядели испуганными.

– Да не, он просто притворяется, – пробормотал один.

– Ты на глаза его посмотри, – отозвался другой.

Донал лежал на обочине, глотая ртом воздух и размахивая руками. Шарф валялся в грязи, одним концом все еще цепляясь за верхнюю пуговицу пальто Донала. Эшлинг мгновенно упала рядом с ним на колени и принялась повторять не раз виденные в подобной ситуации действия матери: одним движением расстегнула брату пальто и рубашку и подняла его голову.

– Спокойно, Донал, не торопись, торопиться некуда. Медленно-медленно. Не сопротивляйся, – тихонько говорила она.

Элизабет опустилась на колени с другой стороны, помогая поддерживать Донала. Светлые волосы упали ей на глаза, фильдеперсовые чулки промокли и порвались на коленках, а про перевернутый велосипед она даже не вспомнила.

– Сейчас ты вздохнешь, давай-ка, вдох-выдох, вдох-выдох. Ну вот, молодец, у тебя снова все получается… – Эшлинг встала и угрожающе посмотрела на семерых мальчишек, которые испугались внезапного появления девчонок не меньше, чем закатившихся глаз Донала.

– Мы ничего не сделали! – воскликнул один из них.

– Совсем ничего! Мы просто играли, пальцем его не тронули! – загалдели остальные, стараясь снять с себя вину и не желая быть втянутыми в подобное происшествие.

– А теперь послушайте меня! – заорала Эшлинг и переглянулась с Элизабет; они поняли друг друга без слов, и Элизабет, обнимая Донала, наклонилась поближе к его холодному уху и принялась что-то нашептывать. – Я вас всех по именам знаю. Каждого! Сегодня вечером маманя и папаня придут в школу и расскажут брату Кевину, кто тут был, и брату Томасу с братом Джоном тоже. Всем расскажут. И братья с вами разберутся. Вы же знаете, что у Донала астма. Вы так убить его могли! Если бы мы не проезжали мимо, вас бы в тюрьму засадили! Как малолетних убийц! Вы его ударили, сбили с ног…

– Да мы только шарф с него стянули!

– А он почти задохнулся! Ничего хуже и не придумаешь! Вы помешали ему дышать, у него воздух в легкие не поступал. Ты, Джонни Уолш, тупой придурок, ты чуть не убил его! Если Доналу плохо, то это ты виноват!

– Она их просто пугает, – шептала Элизабет на ухо Доналу. – Это все неправда на самом деле, но ты только посмотри на них!

Донал посмотрел. Мальчишки и правда выглядели испуганными до смерти.

– Что ты несешь… – заскулил Джонни Уолш.

– Так ты еще и трус! Трусливый убийца! Я не стану молчать и не позволю вам легко отделаться за убийство мальчика с больным сердцем и астмой! – Эшлинг почуяла вкус власти и наслаждалась им.

– Все нормально у тебя с сердцем, – заверила Донала Элизабет. – Она понарошку говорит!

Семеро мальчишек, стоявшие под дождем в сгущающихся сумерках, окаменели от ужаса.

– Да он старше нас! На четырнадцать месяцев старше меня… – начал Эдди Мориарти, побледневший от страха при мысли, что с ним будет, если родители узнают о случившемся.

– Да, старше, так и Джемми в нашей лавке тоже тебя старше, и слепой Пэдди Хики, но их же вы не мучаете, придурки безмозглые! – заорала Эшлинг.

– И что ты собираешься делать? – испуганно спросил Джонни Уолш.

Эшлинг задумалась.

– Подняли наши велосипеды, быстро! – скомандовала она. – Подняли и отвезли обратно в город. Джонни, Эдди и ты, Майкл, пойдете в лавку к моему отцу и расскажете ему, что произошло. И пообещаете, что с сегодняшнего дня вы будете присматривать за Доналом. Не надо говорить про его сердце, просто скажите, что Донал упал, а вы семеро будете о нем заботиться и защищать его, пока его астма не пройдет.

Предложение выглядело более чем соблазнительно, но Джонни хотел убедиться, что их не заманивают в ловушку:

– И что мы должны сказать твоему отцу?

– Что вы позаботитесь, чтобы Донал оставался цел и невредим. И вам всем лучше как следует помолиться, чтобы сердце Донала не остановилось сегодня ночью!

Эшлинг с величественным видом, словно возглавляла крестный ход, повела мальчишек в город, на площадь. Элизабет и Донал шли следом. Донала снова укутали в шарф по самый нос, а потому никто не видел, как он ухмыляется. Элизабет держала его за руку, а другой рукой прикрывала свое лицо.

И это происшествие стало единственным развлечением в невероятно длинном и скучном семестре. Эшлинг казалось, что он никогда не закончится. Она вела себя настолько дерзко, насколько осмеливалась, чтобы совсем уж не переходить границы, и вообще забросила учебу. Ее оценки покатились по наклонной, и за три недели она опустилась с седьмого места в классе до восемнадцатого.

Элизабет удавалось стабильно держаться на десятом или одиннадцатом, что считалось неплохим достижением для ребенка, который никогда не изучал основы. В школе подозревали, что за пределами ирландского монастыря практически ничему не учили и только очень усердный ученик из неирландской, некатолической школы мог показать достаточно хорошие результаты.

Теперь Элизабет приходила и на уроки по религии. Как-то глупо сидеть в библиотеке и читать Библию с кучей непонятных слов, когда можно послушать чудесные истории о призраках и ангелах, о грехах и о том, как Иисус заботился о матери…

В классе шли тревожившие Элизабет разговоры про ее обращение в католицизм. Некоторые полагали, что для нее следовало бы организовать первое причастие, чтобы дать ей возможность покаяться во всех грехах и получить отпущение на исповеди.

– У меня не так уж много грехов, – невинно заметила Элизабет однажды, и одноклассницы пришли в ужас.

Вот еще, она погрязла в грехе, как и все остальные, но Элизабет особенно, потому что на ней оставался и первородный грех.

– Разве первородный грех не смывается крещением? – возразила Элизабет.

Ее крестили уже четыре раза, поскольку по поводу первого, проведенного в раздевалке, возникли сомнения, – возможно, воду лили не совсем одновременно с произнесением слов. Затем пошли долгие и ожесточенные споры по поводу языка, на котором должно производиться крещение. Некоторые считали, что мирянам следует использовать не латынь, а английский, потому что они на нем говорят…

Не сговариваясь, все держали в тайне обращение Элизабет в католическую веру. Почему-то у всех было ощущение, что, хотя монахини призывали идти и обращать все расы и народы и жертвовать карманные деньги на обращение маленьких чернокожих деток, к крещению Элизабет могло быть другое отношение. Боялись также, что если ее родители в Англии узнают, то могут возникнуть проблемы.

* * *

Элизабет казалось, что письма от мамы приходят не просто из другой страны, а с какой-то другой планеты. Она радовалась, что мама пишет чаще и что в письмах не только список указаний типа «принимай лекарство, надевай перчатки, всем говори спасибо». Время шло, война продолжалась, но мама даже повеселела, хотя и продолжала жаловаться. Мыла не было, по карточкам выдавали всего три унции в месяц. Представь себе, как можно вести нормальную здоровую жизнь с тремя унциями мыла на месяц! Белого хлеба тоже не было, мама уже забыла его вкус. У нее появились друзья на военном заводе, где она работала, и она часто оставалась ночевать у Лили, потому что домой слишком долго добираться, да и приятно иметь подругу, с которой можно вместе посмеяться в столь нелегкое время. Мама изменила прическу и стала укладывать волосы модными «победными бросками». Поначалу это выглядело смешно, но все сказали, что ей идет. Пару раз она даже написала, что скучает по Элизабет. И в конце письма всегда выражала надежду, что Элизабет здорова и счастлива и что уже скоро сможет приехать домой и они снова будут жить нормальной жизнью.

Про папу мама рассказывала очень мало. И, получив в письме фунтовую банкноту в качестве подарка на день рождения накануне своего четырнадцатилетия, Элизабет в смятении осознала, что мама уже несколько месяцев вообще не упоминала папу.

Эйлин сидела за рабочим столом, когда вошла Элизабет.

– Вы заняты? – спросила она.

– Нет, не занята, – ответила она, улыбнулась и пододвинула стул.

Никто из ее семейства и не подумал бы задать такой вопрос, они решили бы, что мама всегда готова их выслушать, им помочь, что-то для них сделать.

На столе Эйлин стояла коробка из-под обуви, полная счетов из магазинов и неоплаченных счетов, которые следовало отослать с личным письмом. Нельзя посылать жесткие напоминания на бланке фермеру, ведь тот может обидеться и поехать за покупками в другой город. У нее было письмо от миссис Спаркс из Ливерпуля, уже выученное наизусть. Неуклюжая короткая записка от одинокой вдовы, чей сын уехал далеко от дома, а в матери Шона она видела союзницу. Миссис Спаркс писала о своем одиночестве и надеждах на скорое возвращение сыновей, а также тревожилась из-за отсутствия весточек в течение шести недель и спрашивала, не получала ли миссис О’Коннор писем от Шона. У нее было письмо к врачу в Дублине, и нужно было запланировать день, когда можно отвезти Донала на прием. У нее была записка от сестры Маргарет, где говорилось, что малышке Ниам пора в школу, ведь ей почти пять, и можно привести ее к концу этого семестра, чтобы она привыкла и чувствовала себя увереннее, когда пойдет учиться в сентябре. И кстати, разве не благословение Господне, что Донал так хорошо освоился в школе для мальчиков? Все говорят, что самые отчаянные хулиганы не пристают к нему, а защищают его. Неисповедимы пути Господни! У нее было письмо от Морин, в котором дочь написала, что хотела бы попросить у папани три фунта на шикарное платье для танцев и она выплатит их из карманных денег, которые ей полагаются на летних каникулах. У нее было письмо из приюта округа, в котором говорилось, что состояние отца Шона быстро ухудшается и он очень хочет с ними повидаться, но может их не узнать, однако все время повторяет, что хочет видеть сына и его семейство.

– Нет, малышка, я не занята, – повторила Эйлин.

– Я даже не знаю, как сказать, но… вы понимаете, а может ли быть так, что… что мой папа умер?

– Умер? Господи спаси, да с чего ты взяла, зайка?! Как тебе только в голову такое пришло?

Элизабет достала большой конверт с наклейкой «Мамины письма», куда складывала все ее письма, больше пятидесяти, помечая каждое датой получения. Она разложила их все по порядку и взяла одно, полученное в августе 1943 года.

– Тут мама в последний раз упоминала папу. Сказала, что он возмущен тем, что женщины бастуют, требуя равной оплаты с мужчинами, и что нельзя так делать, поскольку идет война. А потом ни слова. Даже на Рождество. Она не передает от него приветы, ничего не рассказывает о его службе в ARP… – Глаза Элизабет наполнились слезами. – Как вы думаете, может быть, что-то случилось и она не хочет меня расстраивать?

Эйлин прижала девочку к себе и обрушила на нее поток утешений. Нет, конечно же нет, этого не может быть, с ним все хорошо, иначе они бы уже знали, не могли бы не знать, просто в Англии сейчас все так поменялось, у мамы есть работа, в ее жизни много чего происходит, она просто забывает писать про домашние дела. А мужчины совершенно не умеют писать письма. Вот посмотри на дядюшку Шона, он ведь так переживает за Морин, как она там в Дублине, но разве он хоть раз ей написал? Ни разу! А иногда люди просто не упоминают о чем-то постоянно. В конце концов, в своих письмах Шону Эйлин тоже редко упоминает его отца…

Тайна вырвалась наружу…

– Вы пишете Шону? Ой, я не знала… И где он сейчас?

– В Африке. У него все хорошо, он нашел себе отличного друга, англичанина по имени Джерри Спаркс. Он часто спрашивает про тебя… Ладно, давай вернемся к тебе и твоим переживаниям. На твой день рождения мы позвоним твоим родителям. Завтра вечером пойдем и позвоним. И даже прямо сегодня закажем разговор на три минуты на завтра. И ты сможешь сама сказать, что им звонит их взрослая четырнадцатилетняя дочка. Договорились?

– Но звонить же, наверное, очень дорого? – заволновалась Элизабет.

– И вовсе не дорого, это ведь на день рождения!

– Спасибо вам большое! – воскликнула Элизабет, вытирая глаза тыльной стороной ладони, а нос – рукавом.

– Элизабет, вот только…

– Я знаю, тетушка Эйлин. Письма к Шону – это ваше дело, я никому не скажу.

* * *

В следующем письме говорилось, что Шон и Джерри отправились из Африки в Италию, высадились в Анцио и уже далеко продвинулись вглубь страны.

Шон писал, что Италия прекрасна и местами похожа на графство Уиклоу. Теперь его восторги поутихли, и он хотел бы, чтобы война закончилась. Хорошо, что дома все в порядке. Миссис Спаркс писала, что после налетов Ливерпуль просто не узнать. Так странно думать, что в Ирландии все по-прежнему. Возможно, им с Джерри доведется повидать Рим. Подумать только, он так много слышал от братьев про Священный город, а теперь сможет увидеть его своими глазами! Он рассказывал Джерри про Рим, но тот и понятия не имел про Ватикан и собор Святого Петра. Из Рима Шон пообещал написать настоящее письмо, которое можно будет отнести брату Джону, чтобы показать, что в Священный город можно попасть и без аттестата!

Армия союзников вошла в Священный город, но Шон и Джерри туда не попали. Минное поле на итальянских холмах, так похожих на графство Уиклоу, лишило обеих ног Джерри Спаркса в возрасте двадцати одного года, а в двадцати ярдах от него убило его друга Шона О’Коннора из Килгаррета, которому оставалось еще целых четыре месяца до двадцать первого дня рождения.

Рядовой О’Коннор в качестве адреса указал домик в Ливерпуле, где его письма получала Эми Спаркс. Она сидела в темной кухне и думала про единственного сына. Снова и снова перечитывала телеграмму, удивляясь, что она вызывает так мало эмоций. Потом она собралась с духом, чтобы сказать матери друга Джерри, что Шон О’Коннор не вернется в Килгаррет.

* * *

В лавке раздался телефонный звонок, и Эйлин сняла трубку. Она выслушала миссис Спаркс, не проронив ни единой слезинки. Спокойно подождала, пока женщина, которую она в жизни не видела, перестанет рыдать в трубку. Тихим голосом выразила соболезнования по поводу ранения Джерри, хорошо, что он поправится. Согласилась, что мгновенная смерть – благословение для Шона, но здорово, что миссис Спаркс сможет позаботиться о Джерри.

– Вы такая необыкновенная женщина, – заливалась слезами Эми Спаркс. – Шон всегда говорил, «у меня знатная маманя». Он так и говорил про вас, «знатная».

– Он не имел в виду английское значение, вроде «знатная дама», – объяснила Эйлин. – Я училась в школе в Англии, я помню, что у вас это слово используется по-другому.

– Если вы когда-нибудь приедете навестить свою старую школу, то можете заглянуть ко мне в гости. Если бы вы приехали, то, возможно, увидели бы Джерри, когда его привезут домой… – В ее голосе ясно звучала тоска. – У вас-то нет ограничений на поездки.

Эйлин не раздумывала ни секунды:

– Я скоро приеду. Если Джерри возвращается через неделю, то я тоже приеду.

Эми Спаркс ахнула в трубку:

– Если бы были похороны для Шона, то я бы тоже приехала…

Потом Эйлин и сама не могла понять, почему никому ничего не говорила целых четыре дня. Как ни в чем не бывало она продолжала заниматься повседневными делами, вкладываясь в них с почти сверхчеловеческим усердием, словно играла сама с собой в игру, где правило гласило «плакать нельзя!». Если дать себе волю и расплакаться, то Шону будет хуже. Она должна быть сильной. В противном случае какой смысл в том, что он уехал в то кошмарное место, где его разорвало на кусочки? Если домашние будут лить по нему слезы, то жизнь Шона окажется бессмысленной.

Эйлин действовала очень четко и планомерно: составила список дел для Пегги, договорилась, что Имон поможет в лавке; заставила Донала пообещать, что он будет отдыхать и тепло одеваться; получила разрешение для Морин приехать в Дун-Лэаре и встретиться с ней в гостинице.

А потом рассказала всем, почему уезжает.

С Шоном-старшим она поговорила солнечным июньским вечером. Села на перевернутую бочку и сказала ему, что их сын погиб. Рассказала про Джерри, как он остался без ног и как его мать позвонила, про пейзажи в Италии и что ребята направлялись в Рим. Временами, когда Шон пытался осмыслить услышанное, тишину нарушал только шум из лавки.

Они ни разу не прикоснулись друг к другу, не обнялись, когда Эйлин рассказывала, как в Ливерпуль пришла телеграмма и прочие подробности про могилу. Она говорила совсем как Эми Спаркс тогда, отрывистыми фразами про то, что все случилось мгновенно и Шон наверняка ничего не почувствовал.

Затем она замолчала и стала слушать. По-прежнему сидя на перевернутой бочке, она слушала, как Шон сначала орал и ругался, а потом рыдал и бормотал что-то неразборчивое в большой голубой платок. Она ждала, пока рыдания не стихли и не сменились вздохами.

– Хочешь, я поеду с тобой в Ливерпуль? – спросил он. – Это ведь что-то вроде паломничества? Вместо похорон?

Эйлин посмотрела на него с благодарностью. В конце концов он все понял.

– Нет, он бы предпочел, чтобы ты остался дома.

Потом она созвала всех детей и сообщила им, что их брат погиб. Она тщательно подбирала слова: «умиротворенный», «рай», «то, чего он хотел», «храбрый», «сильный» и «гордый». Затем она сказала, что они очень помогут и ей, и Шону, если будут сильными.

По щекам Элизабет текли слезы, а Эшлинг никак не могла поверить. Быть такого не может… Да как же так… Какая несправедливость… А может… А если… Потом у нее закончились слова, и она плакала на плече Элизабет, а та гладила ее по голове и говорила, что они должны быть стойкими. Имон, с мокрыми глазами и покрасневшим лицом, бросился обратно в лавку. Донал стал спорить, что Шон не может быть счастлив в раю, он же туда не собирался, черт побери! Это проклятые немцы и итальянцы его туда отправили! Он впервые в жизни произнес «черт побери».

Морин услышала новость в холодном холле гостиницы в Дун-Лэаре и расплакалась как ребенок, покачиваясь взад-вперед в объятиях Эйлин, пока не вышла хозяйка и не попросила их пойти в менее публичное место. Они ходили туда-сюда по пристани два часа, пока Морин плакала и думала про все, что Шон уже никогда не сделает.

Потом началось паломничество.

Все было как в тумане. Обломки зданий на улицах Ливерпуля, светомаскировка, очереди у каждого магазина. Поездка в госпиталь, где плакал Джерри. Эйлин проявила невероятную стойкость и улыбнулась. Она попросила молодого священника с ирландским акцентом отслужить мессу по Шону. Заупокойная служба проходила в семь утра, и Эми Спаркс тоже пришла. Эйлин надела черную шляпку и черные перчатки и принесла букет цветов, чтобы оставить его в церкви: лучшее, что нашлось вместо венка.

Но на пароме обратно в Ирландию она заплакала и даже не смахивала текущие по щекам слезы, которые промочили ее пальто, пока она сидела и смотрела на темное море и плакала от бессмысленности всего. Потом, не переставая плакать, она подошла к леерному ограждению и схватилась за поручень. Другие пассажиры видели, как ночной ветер сорвал с нее шляпу, поднял в воздух, стукнул о палубу и унес в море, но красивая женщина в черном пальто не заметила пропажу. Она что-то повторяла вполголоса, снова и снова. Наверное, молилась.

Часть вторая
1945–1954

Глава 6

Вайолет так и не поняла, почему они согласились, чтобы Элизабет закончила летний семестр в монастырской школе и пропустила День победы в Европе! Пропустила все празднование, включение освещения, снятие светонепроницаемых штор и дикое ликование, когда американские солдаты пускались в пляс с проходившими мимо девушками, когда обезумевшие от счастья толпы со слезами на глазах маршировали туда-сюда по Риджент-стрит и вокруг Пикадилли под рев клаксонов и пели во всю глотку «Bless ‘Em All».

Она чувствовала себя чужой на всеобщем празднике. Вместо мужа с вещмешком, вернувшегося домой с победой и рассказами о выигранных сражениях, у нее был Джордж, ставший еще более мрачным и раздраженным. Он бормотал себе под нос про парней с медалями и нашивками, вернувшихся на гражданку, где их восхваляют и продвигают. У нее не было дочери, которую можно гордо прижать к себе, как делали другие женщины. Некого обнять с наказом на всю жизнь запомнить этот день. Ее дочь сдавала какой-то экзамен и пела в каком-то концерте, держа в руках икону Девы Марии, и поэтому не могла приехать, пока не закончится семестр. Во всяком случае, так Вайолет поняла написанное Эйлин. Оставалось надеяться, что они правильно поступили, отослав Элизабет на столь долгий срок.

Работа на военном заводе закончилась, появилась возможность устроиться на табачную фабрику. Из-за невероятной нехватки сигарет фабрика работала в три смены, что просто неслыханно. Однако Вайолет не хотела связываться. Одно дело выполнять важные военные задачи, которые должны быть сделаны, и совсем другое – набивать сигареты вместе с сотнями других работниц. Некоторые девушки с военного завода сказали, что готовы на все, лишь бы не сидеть дома целыми днями и не стоять в бесконечных очередях, но Вайолет так не думала. Она столько лет уезжала на автобусе рано утром и возвращалась поздно вечером, стояла на остановках в любую погоду, склонялась над столом, чтобы лучше видеть, что вполне заслужила отдых.

В любом случае ее пятнадцатилетняя дочь скоро будет дома.

Друг Вайолет, мистер Элтон, сказал, что надо себя немножко баловать. Гарри Элтон инстинктивно знал, каково женщинам после долгой войны. Они чувствуют себя серыми, тусклыми и поблекшими, поэтому им нужно… гм… немного удовольствий. Мистер Элтон замечательно умел добывать забавные подарочки, вроде маленьких пакетиков сахара или нескольких унций шерсти для вязания. Вайолет слегка забеспокоилась, когда он подарил ей четыре пары шелковых чулок. Приняв шелковые чулки в качестве подарка, следовало бы чем-то отплатить, хотя бы какой-то мелочью. Однако Гарри Элтон рассмеялся и сказал, что ему достаточно ее улыбки. Элизабет взяла чулки и объяснила Джорджу, что это премия, которую выдали всем на заводе.

Первого мая добровольцев в ARP предупредили, что через месяц их служба заканчивается, но Джордж не хотел ничего заканчивать и с парочкой таких же, как он, продолжал ходить на свой пост и в медпункт. Они неодобрительно качали головой, обсуждая ситуацию. Что за безответственное решение закрывать подземку на ночь! А если снова налет? Разве можно доверять немцам? Как вообще можно кому-то доверять на войне! Джордж переживал так долго и ворчал так часто, что Вайолет задумалась: а нет ли смысла в его словах? В конце концов, ведь он же дежурил на улицах ночью. Возможно, он и впрямь знает, что говорит.

– Эти старые пни, я не имею в виду вашего мужа, они просто не хотят верить, что все закончилось, – сказал Гарри Элтон. – Им невыносимо думать, что они уже не маленькие оловянные божки в маленьких оловянных шлемах. Им страшно себе представить, что все уже позади, а впереди счастье и смех…

После бесед с Гарри Элтоном Вайолет всегда становилось легче. Он часто появлялся на военном заводе. Сначала устанавливал радио и репродукторы, чтобы работники могли слушать «Музыку во время работы»[16].

Потом занимался организацией транспортировки. У него вечно были какие-то новые и всегда разные обязанности. В отличие от Джорджа, который постоянно ругал солдат, Гарри Элтон слова дурного не сказал про храбрых парней на фронте, не жаловался, не искал оправданий, почему он сам не в окопах, а просто следил за ходом военных действий, словно болельщик за успехами местной футбольной команды. Рядом с Гарри Элтоном у всех поднималось настроение, и Вайолет радовалась, что он проявляет к ней столько внимания.

* * *

На вокзале Юстон царила такая суматоха, что на мгновение Элизабет забеспокоилась, не случилось ли чего. Почему столько народу сбежалось? Потом она вспомнила, что в Кру видела то же самое, и на больших железнодорожных станциях всегда так. Вокруг встречались и прощались. Группка людей провожала молодоженов, уезжающих в свадебное путешествие. Невеста, в шляпке набекрень, изо всех сил махала провожающим, пока не скрылась из виду вместе с поездом. Элизабет остановилась и перехватила чемоданы. Она любила наблюдать за свадьбами. Они с Эшлинг ходили в церковь, чтобы поглазеть на невест и обсудить их (обычно с неодобрением). Однако ни одна из тех невест не выглядела так заурядно, как эта девушка в темно-синем саржевом костюме и красно-синей шляпке.

Шагая по платформе, Элизабет глазела по сторонам, чтобы отвлечься. Ей было страшно. Она боялась, что родители, несмотря на слова в письмах, не хотят ее возвращения. Боялась, что не найдет что сказать при встрече. Боялась, что и сказать-то будет нечего.

Жизнь в Лондоне тоже пугала. В Килгаррете крутили новости, где показывали налеты на Лондон, но реальность превзошла все ее ожидания. Создавалось впечатление, что город полностью разрушен. Из окна поезда, особенно когда он едва полз на подъезде к Юстону, Элизабет видела, что целые кварталы домов стояли с заколоченными крест-накрест окнами. Дважды попались надписи «Осторожно! Неразорвавшаяся бомба», при виде которых у нее начало колотиться сердце, но две девочки из Бирмингема спокойно объяснили ей, что это ерунда, просто городские службы еще не расчистили завалы.

Вместе с толпой приехавших пассажиров Элизабет шла по платформе, пытаясь угадать, где будет мама. Будет стоять среди встречающих возле ограждения или залезет на тележку для багажа и будет смотреть сверху? Может, она опоздала? А вдруг мамы нет, тогда что делать? Ехать самой в Кларенс-Гарденс? Или подождать? Пожалуй, надо немного подождать, а там видно будет.

Элизабет улыбнулась: что за глупости в голову лезут! Улыбка разъехалась еще шире при мысли о том, что сказала бы тетушка Эйлин. Бедняжка Элизабет, ты вечно переживаешь о тысяче проблем задолго до того, как хотя бы одна возникнет на горизонте! И добавила бы, что идеальное состояние ума находится где-то посередине между Эшлинг и Элизабет, ведь Эшлинг никогда не видит проблем и обязанностей, даже утонув в них по уши. Идеальное состояние ума… Какая смешная фраза!

Улыбающаяся Элизабет встретилась взглядом с женщиной, которая улыбнулась ей в ответ. Женщина намного моложе, чем помнила Элизабет, с блестящими светлыми волосами, в элегантном костюме и маленькой шляпке с тремя перьями, с ярко-красной помадой, махала руками и звала:

– Элизабет! Элизабет!

Мама!

От мамы приятно пахло, и, когда они неловко обнялись, пудра с маминых щек осталась на щеках Элизабет.

– Мама, ты выглядишь такой молодой, словно рекламная картинка!.. – выпалила Элизабет, когда к ней вернулся дар речи. – Я думала, ты изменилась…

Вайолет хотела сказать, что глазам своим не верит, видя перед собой взрослую дочь: высокую девушку с талией и грудью вместо дрожащей десятилетки… Но, растерявшись от комплимента, рассмеялась и ляпнула первое, что пришло в голову, – к сожалению, это оказалась критика:

– Дорогая, ну что за глупости! И что они сделали с твоими прелестными волосами? Обрезали их ножом и вилкой? Прежде всего нужно будет заняться твоей прической!

Она взяла у Элизабет один из чемоданов, и они зашагали по улице под июньским солнцем. Повсюду были расклеены предвыборные плакаты Черчилля и Эттли[17], пытавшихся склонить избирателей на свою сторону.

Элизабет с любопытством их рассматривала. В Килгаррете развешивали только объявления о танцах, ярмарках или паломничестве. Никаких тебе инструкций «держать рот на замке».

– Мама, посмотри, – хихикнула она, указывая на большой плакат.

Вайолет подняла взгляд, не понимая, что случилось.

– «Держи рот на замке». Это игра слов… – безразлично отозвалась она.

Элизабет заметила также надписи «Действительно ли тебе нужно ехать?» и «Бездумная болтовня стоит жизней». Одни ветер сорвал и разбросал обрывки, другие были совсем новенькими. Вайолет их уже тысячу раз видела, а вот Элизабет могла бы часами их читать, а уж как бы они с Эшлинг повеселились! Запоминали бы фразы и цитировали их друг другу. Сердце кольнула боль, когда Элизабет осознала, что теперь она будет спать в комнате одна и не сможет поболтать с Эшлинг.

На улице возле вокзала уже начали восстанавливать здания, но вокруг все еще лежали груды мусора. Кучи обломков по обеим сторонам дороги рассказали о бомбежках куда красноречивее, чем сотня писем или кинохроника. Раньше тут стояли дома и офисы, а теперь бесформенные остатки зданий выпирали из щебня, дверные коробки торчали в пустоте, без стен.

Всю дорогу до автобусной остановки мама спокойно шла мимо развалин, иногда посмеиваясь, что было признаком нетерпения.

Когда они влезли в автобус и Элизабет принялась высматривать женщину-кондуктора, мама сказала:

– Отец очень рад твоему возвращению домой и купил яйца чаек[18], по одному шиллингу и три пенса за каждое. Сегодня вечером мы приготовим из них торжественный ужин. А один мой хороший друг, мистер Элтон, достал для нас настоящий торт – с сахаром и маслом.

Элизабет смотрела на мать с восторгом: она больше похожа на девушку, на Морин и ее подружек, чем на тетушку Эйлин. И выглядит просто превосходно! Темно-зеленый жакет в военном стиле, с широкими плечами и ремнем, подчеркивал невероятно тонкую талию.

Элизабет потрогала свои волосы. Неделю назад ее подстригла Мэйси О’Райли, которая держала в Килгаррете парикмахерскую под названием «Ла белла». Туда ходили только самые заядлые модницы, но тетушка Эйлин сказала, что перед возвращением домой Элизабет нужно навести красоту. И пусть стрижка стоила весьма недешево, но нельзя же отправить девочку домой в совершенно растрепанном виде! Эшлинг, встряхивая гривой рыжих кудрей, слонялась по парикмахерской, громко рассуждая, что сделали бы красотки из журналов, если бы им не повезло родиться с таким жутким цветом волос, как у нее. Это был еще один веселый и одновременно грустный день, когда возвращение домой уже маячило на горизонте. Эшлинг дважды сказала, что, может быть, Элизабет стоит остаться жить в Ирландии и забыть про Лондон. Тетушка Эйлин разозлилась и ответила, что это очень детское и эгоистичное предложение и она не желает больше слышать ничего такого.

Элизабет смотрела в окно. Повсюду стояли очереди, многие люди носили форму. Везде толпы народу. Она подумала про Килгаррет. Возможно, тетушка Эйлин прямо сейчас пишет ей письмо. Она говорила, что какое-то время будет писать каждую неделю, ведь Эшлинг только наобещает, но на самом деле так и не соберется. Тетушка Эйлин не дала обещания приехать в Лондон, но сказала, что подумает.

– Девочка моя, когда ты вернешься, твое мнение может полностью измениться, – предупредила она. – Я не имею в виду, что ты не захочешь видеть меня и остальных, просто там совсем другая жизнь. Вспомни-ка, ты ведь сама не сильно расстроилась, когда твоя мама не приехала к нам. Некоторые вещи в жизни лучше держать раздельно.

Мама улыбнулась ей и внезапно сказала:

– Ты даже представить себе не можешь, как здорово, что ты дома! Война длилась так долго. Нелегко было пропустить все те годы, когда ты росла. Но ты уже повзрослела и стала невероятно хорошенькой. Надеюсь, я все правильно сделала… Я всегда на это надеялась.

– Мне там очень, очень нравилось! Там другая жизнь, но они все ужасно добрые, все до единого…

– Я знаю, ты постоянно писала про них. Кстати, ты отлично пишешь письма. Мы с отцом были в восторге!

– Как папа? – стиснув кулаки так, что костяшки побелели, спросила Элизабет.

– С ним все в порядке, разумеется. Разве я не сказала, что он купил яйца чаек? Он уже давным-давно ждет не дождется твоего возвращения.

Вайолет снова рассмеялась, и у Элизабет камень с души упал. Мама смеялась без злости: похоже, отец не вызывал у нее раздражения. Элизабет на радостях стиснула мамину руку:

– Как здорово вернуться домой!

* * *

Джордж уже три месяца разглядывал пятнадцатилетних девочек и думал, будет ли Элизабет похожа на юную мисс Эллисон, какой та была два года назад. Мисс Эллисон уже исполнилось семнадцать, она приходила в банк с отцом. А может, Элизабет похожа на маленьких принцесс? Хоть бы она не набралась ирландских привычек. Ирландцы такие ненадежные. Судя по тому, как безответственно они отнеслись к войне, в чем их сурово упрекал мистер Черчилль, и как развернулись на черном рынке, провозя контрабанду, они те еще хитрецы и жулики. Лучше бы Элизабет туда не уезжала!

Конечно, она часто писала, и друзья Вайолет действительно очень хорошо к ней относились. Невероятно щедрые люди, учитывая уровень их дохода и количество детей. Вот только все это уж слишком затянулось, у него украли возможность смотреть, как растет его ребенок. Теперь-то она уже взрослая девушка, со всеми женскими глупостями, будет болтать про звезд кино и косметику. И он никогда не сможет поговорить с ней, что-то ей показать, объяснить, как оно устроено. Она не придет к нему за советом и не будет думать, что он все знает, как это обычно бывает между дочерью и отцом.

Война у всех что-то украла. Его жену она тоже украла. Вайолет все равно, жив он или мертв. Она почти никогда с ним не спорит, но словно живет на какой-то другой планете. Как будто не замечая его присутствия. Вот что сделала война с такими, как Вайолет: лишила их нормальной семьи, забрала ощущение дома. Вайолет даже не готовила и не гордилась тем, что достала в магазинах, как другие женщины. В банке только и разговоров про карточки и дефицит, а еще шутили: если вы остановитесь на улице поболтать с другом, то люди тут же подумают, что это очередь, и начнут выстраиваться за вами.

А Вайолет едва обращала внимание на такие вещи. Она читала романы и иногда встречалась с друзьями с военного завода. Она сильно похудела – кожа да кости, подумал Джордж.

– Миссис Симпсон всегда говорила, что невозможно быть слишком худой или слишком богатой, – смеялась Вайолет, если он упоминал про ее худобу.

Даже ради возвращения Элизабет она ничего особенного готовить не собиралась. Если бы ему вчера не удалось выбраться с работы и выстоять очередь за яйцами чаек, пришлось бы, как обычно, есть омлет из яичного порошка или солонину из банки.

Он надеялся, что Элизабет не будет вести себя отстраненно или слишком много хихикать. Надеялся, что она будет рада его видеть, захочет с ним поговорить, будет спрашивать его мнение. Он хотел бы рассказать ей о войне по-настоящему, а не так, как ее видели ирландцы. Хотел показать ей карты мира и сделанные им схемы, где армии обозначены разными цветами. Она бы спрашивала его про тактику и стратегию, а он бы с задумчивым видом делился с ней своим обоснованным мнением.

Щелкнула калитка. Они пришли! Вайолет несла один чемодан, а высокая девушка с сияющими на солнце светлыми волосами – другой. Он смущенно кашлянул, открывая входную дверь. Его дочь оказалась высокой незнакомой блондинкой.

Тетушка Эйлин говорила, что после возвращения домой может показаться, будто Кларенс-Гарденс стал меньше, так со всеми случается. Когда ты маленький, то место кажется огромным. Элизабет тогда рассмеялась и сказала, что прекрасно помнит свой дом: сине-бежевый ковер, тумбочку в прихожей, гостиную с маленькими угловыми шкафчиками, где стояли всякие безделушки. В гостиной обычно сидела мама, писала письма или читала после обеда, а всей семьей там собирались только по особым случаям.

У Элизабет возникло странное чувство: сам дом меньше не стал, а лестница и расстояние от нее до входной двери определенно уменьшились. Раньше ей казалось, что прихожая довольно большая, а на самом деле там едва развернешься. Она небрежно повесила свое коричневое пальто на крючок и решила быстренько осмотреться.

Папа вошел на кухню раньше ее. Он суетился, брался за вещи, перебирал их, словно старуха, что совсем не похоже на отца. Он чувствовал себя неловко, как будто не дочь приехала, а гости пришли. Впрочем, в каком-то смысле она и правда была здесь гостьей.

– Так-так-так! – повторял он, потирая руки. – Так-так-так!

– Папа, я безумно рада вернуться домой, – сказала Элизабет.

– Господи! – счастливо улыбнулся он.

– Ты скучал по мне? В доме, наверное, было как-то пусто… то есть, я хотела сказать, одиноко и тихо. Тихо без меня.

Она запиналась, выбирая слова, знала, что не следовало говорить «пусто», но не понимала почему.

– Конечно же, я все время скучал по тебе! Когда ребенок растет в другой стране… это… очень странно… очень непривычно…

– Да… – Элизабет хотелось, чтобы отец перестал говорить штампами. – Я часто писала вам письма.

– Да-да, но это не одно и то же!

Он пытался быть с ней вежливым, пытался сказать, как сильно тосковал по ней, а прозвучало так, словно он выражал недовольство.

– Я ведь не виновата, что началась война! – засмеялась Элизабет.

– Нет, конечно нет! Ты замечательная девочка, ни разу ни на что не пожаловалась… и такие жизнерадостные письма присылала, – торопливо сказал он.

– Папа, ты мне ни одного письма не написал, а я так ждала.

– Да не умею я писать. В этом доме письмами занимается твоя мама.

Как так может быть, что он не умеет писать письма? – подумала Элизабет. Разве его не учили вместе со всеми остальными? Но вслух она ничего не сказала.

– Было так странно, когда ты уехала… – Отец с трудом подбирал слова. – Донельзя странно. А теперь ты вернулась, и это тоже странно.

Отец буквально озвучил мысли Элизабет, но лучше бы он подобрал какое-нибудь другое слово вместо «странно».

– Да уж, придется вам заново привыкать к моему присутствию! – пошутила она, надеясь заставить его улыбнуться столь взрослому замечанию, однако он, похоже, не заметил шутливых ноток в ее голосе.

Кажется, ему отчаянно хотелось ей угодить. Он махнул в сторону духовки с таким размахом, что обвел рукой всю кухню.

– У нас сегодня особое угощение… ужин в твою честь… – сказал он.

В маленькой прихожей Вайолет аккуратно перевешивала пальто дочери за петельку, которой Элизабет практически никогда не пользовалась с самой покупки пальто. О’Конноры не имели привычки вешать одежду на плечики или за петельку.

«Здесь все по-прежнему!» – удивлялась Элизабет. Она подумала, не купили ли родители новую плиту, поменьше, но нет, плита выглядела точно так же, как раньше. В окно виднелся изменившийся сад с остатками их семейного бомбоубежища… Мама как-то писала об этом… Элизабет прошла в гостиную. Там пахло холодом и затхлостью. Мамин письменный столик все еще стоял на своем месте, но, похоже, лежавшие на нем коробки никогда не убирали. В комнате чувствовалась сырость, и Элизабет слегка передернуло. Накидки и салфеточки на темно-красном диване и стульях выглядели скомканными. Казалось, что комнатой давно не пользуются.

– Может, выпьем здесь чая в честь твоего приезда? – предложил стоявший за спиной отец, которому до смерти хотелось сделать дочке приятное и который ужасно боялся, что ей что-нибудь не понравится.

Элизабет снова передернуло.

– Ох, папа, ради бога, нет! Давай вернемся на кухню, там и так роскошно.

– Да какое там роскошно… – начал отец.

– Когда ирландцы говорят «роскошно», на самом деле они имеют в виду «хорошо», – ответила Элизабет, выводя его обратно на кухню.

– А что они говорят, если и правда хотят сказать «роскошно»? – спросила появившаяся Вайолет.

– Думаю, тоже говорят «роскошно», – ответила Элизабет, и все засмеялись, и она почувствовала себя дома.

* * *

В Лондоне оказалось столько всего нового, столько всего, что нужно узнать и запомнить. Конечно, Вайолет писала про карточки на еду и баллы на одежду и про бесконечные очереди, но реальность выглядела столь неприглядной и убогой, что руки опускались. Шестнадцать баллов за это, два за то, а потом, когда разобрался с баллами и карточками и выстоял бесконечные очереди, выяснялось, что все равно ничего нет. «Ждем новые поставки, – говорили Элизабет и по привычке добавляли: – Ну вы же понимаете, война…»

– Помнишь Монику Харт? – спросила Вайолет. – Она с тобой вместе училась.

– Помню! – засмеялась Элизабет. – Мы с Эшлинг назвали ее именем котенка. Он теперь вырос в огромную черную кошку, и Ниам считает себя ее хозяйкой, но долгое время она была только для меня и Эшлинг…

Вайолет заметила мечтательную нотку в голосе дочери, когда та произносила все эти странные ирландские имена. Элизабет никогда не говорила, что скучает по О’Коннорам, и не намекала, что чувствует себя одиноко, но Вайолет понимала: после дома, полного домочадцев, куда еще и половина города забегает по всяким делам, возвращение в дом, где целыми днями стоит тишина, должно быть огромным шоком.

– Харты теперь живут неподалеку, – сообщила Вайолет. – Я иногда вижу, как Моника катается на велосипеде. Возможно, вы могли бы подружиться. Тебе пошло бы на пользу завести подругу.

– Да, – без всякого энтузиазма согласилась Элизабет.

– Тебе ведь скоро в школу. Моника учится в гимназии и может рассказать про нее, подсказать что-то…

– Как пожелаешь, – ответила Элизабет.

Ей не особо хотелось снова общаться с Моникой, которая уж слишком любила командовать и щипалась на уроках мисс Джеймс. Говорят, мисс Джеймс лежит в больнице, у нее нервный срыв из-за войны. Мама встретила кого-то, кто навещал ее, и узнала, что мисс Джеймс курила сигарету, плела корзинку и отказывалась разговаривать.

– Хорошо, – деловито произнесла Вайолет.

Элизабет уже пять дней пробыла дома. Ничем особенным не занималась, читала, писала бесконечное письмо в Ирландию и ни на что не жаловалась. Терпеливо стояла в очередях и, разобравшись с карточками и баллами, очень помогала с покупками. Но Вайолет хотела обеспечить ей более-менее нормальную жизнь, чтобы дочь не чувствовала себя гостьей в собственном доме.

Моника теперь перестала командовать направо и налево и не пыталась щипать Элизабет. Придя на чай, она вела себя учтиво и больше молчала. Пришлось Элизабет поддерживать разговор. Вайолет, решив, что все в порядке, надела шляпку и собралась уходить:

– Поболтайте вдвоем о старых временах, а мне надо встретить кое-кого с завода. Поедем прокатимся на машине.

– У работниц на военном заводе есть машина? – с любопытством спросила Моника.

– О, в наше время у работниц много что есть! – хохотнула Вайолет и скрылась за дверью.

– Твоя мама прямо как кинозвезда! – восхитилась Моника.

– Да, вроде того, – пожала плечами Элизабет и вдруг вспомнила, как однажды сказала Эшлинг, что ее маманя лучшая в мире, такая сильная, а Эшлинг тоже пожала плечами; наверное, люди не ценят собственных мам по-настоящему.

– А твоя мама какая? – спросила она у Моники.

– Нормальная, – невразумительно отозвалась та.

Элизабет вздохнула. Как же трудно поддерживать разговор! Тетушка Эйлин точно знала бы, что нужно сказать, а Эшлинг было бы все равно, она просто болтала бы о своем, счастливая и довольная, а Моника пусть сама решает, общаться или нет. Элизабет же не умела ни того ни другого.

– Ты марки собираешь? – в отчаянии ляпнула она.

– Нет, – покачала головой Моника.

– И я нет…

Почему-то это показалось столь забавным, что они обе расхохотались и чуть не лопнули от смеха.

Моника обожала ходить в кино, знала жизнь звезд в мельчайших подробностях, и ей не терпелось рассказать Элизабет обо всем, что та пропустила.

– Ну конечно, ты ведь уезжала так далеко, – снисходительно произнесла она, словно из-за пяти лет, проведенных в Ирландии, Элизабет и вправду упустила возможность быть причастной к жизни Голливуда.

Моника не теряла времени на Ширли Темпл, которая недавно впервые поцеловалась на экране, что вызвало немалую шумиху. Пусть взрослые охают и ахают над Ширли Темпл, а Моника предпочитала Дину Дурбин, Хеди Ламарр, Лану Тёрнер и Аву Гарднер, восхищалась Джуди Гарленд и Бетт Дэвис, хотя и не собиралась им подражать. Она знала все про их браки, романы и от кого какой ребенок родился.

Моника предложила Элизабет сделать прическу, как у Вероники Лейк, чтобы закрывала лицо, но ничего не вышло: копна светлых, почти белых волос выглядела странно и неряшливо.

Изучая фотографию Кларка Гейбла, Элизабет задумалась, каково было бы с ним целоваться. Будут ли усики щекотать нос, не захочется ли чихнуть?

– Думаю, целоваться с Гейблом то же самое, что целоваться с любым усатым мужчиной, – резонно заметила Моника.

– Да, пожалуй, – вяло согласилась Элизабет.

Она совершенно не разбиралась в кино, а теперь выяснилось, что еще и в теме поцелуев ничего не смыслит.

Единственное, в чем она имела превосходство, – это возвращение из страны с молочными реками и кисельными берегами, где можно есть вволю и никто не стоит в очередях.

– Расскажи еще раз, что они едят по воскресеньям! – умоляла Моника.

Элизабет описывала воскресный обед: суп и домашний содовый хлеб, потом вареная курица с белым соусом и вареный бекон, картофель в мундире, капуста, сваренная вместе с беконом и потому очень вкусная. А еще яблочный тарт со сливками. Иногда они пили красный лимонад, а иногда – молоко. Моника зачарованно слушала, глотая слюнки, представляя себе подобное изобилие.

– А чай! Расскажи про их чай!

Порой Элизабет предпочла бы поменьше говорить о еде, потому что такие разговоры только напоминали о том, чего они лишены в Англии. Она рассказала о яблочном пироге, который испекла Пегги, и о том, что он похож на обычный хлеб, но с кусочками яблок и сахара внутри теста, и о кровяной колбасе, которую клали на хлеб.

– У О’Конноров наверняка хорошие связи! – с завистью воскликнула Моника.

– Нет у них никаких связей… Просто там не было войны.

– Как это не было? Война везде была! Разве тот же Эннискиллен не в Ирландии?

– Да, но в другой части Ирландии. Война шла на севере, а не там, где я жила. Поэтому меня туда и отправили.

– Ты много всякого классного упустила из-за того, что туда уехала. – Моника сменила тему. – Здесь ты могла бы увидеть самых разных известных людей… Они постоянно ездили в разные места, чтобы поддержать боевой дух. Я даже один раз поговорила с Сарой Черчилль. Ты ведь знаешь Сару Черчилль? Она известная актриса. У нее шикарные рыжие волосы!

У Элизабет кольнуло сердце, когда она подумала, как загорелись бы глаза Эшлинг, если бы кто-нибудь при ней назвал рыжие волосы шикарными. Эх, как было бы здорово, если бы можно было легко передать на бумаге то, что чувствуешь! Письма Элизабет к Эшлинг казались такими скучными, а письма Эшлинг звучали легкомысленно и беззаботно. Если бы не тетушка Эйлин, то Элизабет подумала бы, что в Килгаррете про нее все забыли.

* * *

Вайолет пришла в голову мысль послать О’Коннорам какой-нибудь подарок в благодарность за все, что они сделали для Элизабет, и она решила обсудить идею с Джорджем.

– Ты ведь сама сказала, что они и не заметят еще одного едока за столом, – проворчал тот. – В любом случае, где нам сейчас взять какой-нибудь приличный, по-твоему мнению, подарок?

Вайолет задумалась.

– Ты же знаешь, они ей ни в чем не отказывали. Велосипед купили, а когда она уезжала, то велели его продать и деньги оставить себе, ведь это ее собственный велосипед. Они и одежду ей покупали, нижнее белье и все остальное.

– Я думал, мы отправляли деньги на одежду.

– Конечно, но недостаточно! Эйлин всегда писала, что купила на присланные деньги новое зимнее пальто, но Элизабет рассказывает, что получала все то же самое, что и дети О’Конноров. Шон давал им всем деньги на кино и прочие карманные расходы. Я немного переживаю, что мы могли отнестись к затратам слишком беспечно.

– Разве ты не написала им письмо с благодарностями? – недовольно спросил Джордж.

– Написала-то написала… но ведь они столько сил вложили в Элизабет. Она такая взрослая стала, а ни капельки не изменилась. Я говорила тебе, что она будет учиться в одном классе с шестнадцатилетними? В учебе она далеко опережает наши ожидания.

– Она много читала, – согласился довольный Джордж. – Вчера она мне рассказывала, что ночью они с Эшлинг читали Уилки Коллинза вслух по очереди, потому что фонарик был один на двоих. – Он рассмеялся, представив себе эту сцену.

Вайолет тоже улыбнулась:

– Я не думаю, что Элизабет чувствует себя одиноко, но было бы хорошо поддерживать отношения с О’Коннорами. Проблема в том, что здесь мы ничего не можем для них купить, а они могут. Интересно, понимают ли они это?

– Ну так напиши им еще раз и скажи, что, когда отменят карточки, мы отправим им подарок в знак благодарности.

– Нужно будет как-то очень тактично подобрать слова… – задумчиво пробормотала Вайолет. – Эйлин ведь невероятно гордая и упрямая. Не желает ни от кого зависеть, поэтому с ней нужно обращаться осторожно, чтобы не обидеть.

– Элизабет к ней сильно привязана. А вот о ее муже почти ничего не говорит, – заметил Джордж.

– Скорее всего, он постоянно занят и мало появляется дома. Он всегда много работал. Довольно неотесан, но умеет добиться своего.

– В отличие от некоторых, надо полагать…

Вайолет посмотрела на мужа:

– Джордж, дорогой, я вовсе не собиралась сравнивать тебя с ним. Ты тоже можешь добиться всего, чего хочешь… и того, чего мы хотим. Честное слово, я не это имела в виду. Ты же знаешь…

Удивленный и довольный, Джордж невнятно промычал что-то и ушел. Вайолет решила, что посоветуется с мистером Элтоном. Гарри всегда точно знал, что следует делать, у него чутье на такие вещи.

* * *

Когда они встретились в субботу, чтобы выпить по бокалу вина у реки, Гарри действительно ободрил Вайолет своими рассуждениями.

– Давай посмотрим на это как на серьезную государственную проблему! – засмеялся он.

Гарри был в восторге от поражения Уинстона Черчилля на выборах месяц назад. Победившие лейбористы заявили, что построят пять миллионов домов. Именно такие люди и должны быть у власти! Гарри, как всегда, смотрел на все жизнерадостно.

– Пожалеть Черчилля? Вот еще! Нам нужен был этот старый хрыч, чтобы напугать немцев, а теперь нам нужны дома и рабочие места.

Он всегда внимательно выслушивал Вайолет и, что бы она ни говорила, считал ее слова достойными обсуждения. Гарри Элтон никогда не ворчал. Наверное, он и ворчать-то не умел.

* * *

Классы мало напоминали монастырскую школу: школьные доски гораздо больше размером и лучше качеством, на стенах висели хорошие карты, зато нигде ни статуй, ни картин со сценами из Священного Писания, ни маленьких алтарей Святейшего Сердца и Цветочка Иисуса[19], за которыми ухаживала бы назначенная на неделю ученица.

Элизабет казалось странным, что уроки не начинаются с молитвы. Она по привычке вставала перед началом урока, а потом быстро садилась со смущенным видом.

– Они что, правда молились перед каждым уроком? – не могла поверить Моника.

– Ну да, просто короткая молитва.

– Даже перед математикой и историей?

– Конечно. Всего лишь краткая «Аве Мария» с намерением.

– С каким именно намерением? – Моника сгорала от любопытства.

– О выздоровлении больной монахини, например, или о счастливой смерти, или об обращении Китая в христианство… – Элизабет чувствовала полную беспомощность, пытаясь объяснить порядки в монастыре.

В длинных школьных коридорах, выкрашенных в грязно-бежевый цвет, пахло мелом и дезинфекцией, и они сильно отличались от наполненных ароматами благовоний коридоров вокруг капеллы в монастыре, куда Элизабет с Эшлинг заходили почти каждый день и молились, чтобы сегодня сестра не спросила про сочинение по истории или чтобы они знали ответ, если придет епископ и задаст вопрос из катехизиса.

– А кто из вас лучше учился, ты или Эшлинг? – как-то спросила Моника по дороге из школы.

Ей до смерти хотелось получить разрешение на поездку в Вест-Энд, чтобы поглазеть на толпы и на королевскую семью, посещающую Королевское варьете, представление в котором состоится впервые за последние семь лет. Мама Моники сказала, что отпустит ее, только если она будет лучше учиться, поэтому Моника всерьез озаботилась успеваемостью.

– Эшлинг гораздо способнее, но она… даже не знаю… монахини говорили, что она ленивая или безответственная. Я думаю, ей просто слишком скучно учиться, жаль тратить время на уроки, есть ведь куда более веселые вещи…

– А оценки она получала более высокие, чем ты? – Монику дико раздражали успехи Элизабет в школе.

Годы, проведенные в чужой стране, не ухудшили успеваемость Элизабет, а, наоборот, позволили ей вырваться далеко вперед. Терпеливая работа сестры Катерины на уроках математики не прошла даром, а результаты еженедельных контрольных по географии и грамматике были одними из лучших в классе. История и французский немного хромали, но, похоже, Элизабет считала, что если есть домашняя работа, то ее нужно сделать, а если задали выучить стих, то просто берешь и учишь…

– Если бы Эшлинг захотела, то стала бы первой по всем предметам. Иногда мы с ней договаривались, что если она сделает все уроки, то я организую нам полуночный пир. Только я могла это сделать, поскольку тетушка Эйлин не возражала, когда я приходила на кухню за едой, а Эшлинг всегда подозревала в шалостях.

Угрюмая Моника шла по улице, пиная кучки опавших листьев в канаву.

– Интересно, как мама определит, что я лучше учусь. Я и так уже знаю больше, чем она. Как же она поймет, что я стараюсь…

– А ты попробуй показать ей, что усердно работаешь. Пусть она увидит, что ты чаще сидишь над учебниками, а не с журналами и ежегодниками про кино. Тогда она поймет, что ты стараешься.

– Какая же ты хитрая, Элизабет Уайт! – расхохоталась Моника. – Я всегда думала, что ты хороша в учебе, а ты только притворяешься…

Элизабет не расстроилась:

– Нет, я и правда усердно учусь, чем тут еще заниматься… В Килгаррете я старалась, так как не хотела подвести тетушку Эйлин. А вот Эшлинг – да, постоянно притворялась, что учится, и ей все сходило с рук… На самом деле она любит посмеяться.

– Что ж тут плохого? Многие любят посмеяться, – уныло заметила Моника.

Элизабет внезапно вспомнила маму, как она откидывает голову, когда смеется, и какой молоденькой и счастливой выглядит в такие моменты. В последнее время она стала чаще смеяться. А Эшлинг совершенно не ценит все то, что делает тетушка Эйлин, ни капельки не ценит. Забавно, что часто люди получают не ту маму. Или не ту дочку…

* * *

В декабре объявили хорошие новости: содержание говядины в сосисках увеличат с тридцати семи до сорока процентов.

– Как-то маловато, – заметила Элизабет во время традиционной субботней прогулки с отцом.

– Попробовала бы ты сосиски в самый разгар мер экономии! – отозвался отец, обожавший рассказывать дочери про то, чего она не знала.

По субботам они гуляли вдвоем по городу, и Джордж показывал места попадания бомб, подлежащие сносу здания и улицы, пострадавшие от бомбежек. Целый перечень скорби, горя и потерь. Истории о старом Чарли, о мистере таком-то и мистере сяком-то. Никаких воспоминаний о смешном, ничего забавного не случалось. Ничего героического не происходило тоже в отличие от воспоминаний дядюшки Шона, в которых мужчины были могучими, а парни – храбрыми. Никаких рассказов про доброту, как люди помогали друг другу, о чем всегда вспоминала тетушка Эйлин… Отец всегда говорил только про поражение, упущенные возможности и неверно понятые благие поступки.

– Должно быть, ужасные были времена, папаня, – сказала Элизабет, когда они возвращались домой.

На улице стемнело, и хотелось выпить чашку горячего бульона на теплой кухне. Мама, наверное, тоже вернулась. По субботам она встречалась с друзьями с военного завода, а они с папой уходили гулять. Или с папаней. Иногда Элизабет называла его «папаня», как дети О’Конноров звали дядюшку Шона, и, похоже, отцу понравилось. О’Конноры визжали от смеха, когда Элизабет говорила «мама» и «папа», и передразнивали «Мапа! Пама!», словно находили такую форму обращения чудно́й.

Однако Элизабет никогда бы не смогла назвать Вайолет маманей или мамашей. Так можно обращаться к пухлым женщинам постарше. Вайолет можно называть только «мама», и никак иначе.

– Может, мама уже дома, – произнесла Элизабет, пытаясь развеселить отца, который потемнел лицом, рассказывая очередную мрачную историю.

– Нет, мамы не будет. Она пошла на вечер встречи для всех работников военного завода… ну или что-то в этом роде. В отеле. Сказала, что не будет тратить время на возвращение домой, пойдет прямо туда.

– Понятно, – произнесла Элизабет.

Она не особо возражала, так как собиралась почитать книжку, а когда по радио будут передавать «Театр субботним вечером», сделать тосты с сардинами и какао. Утром мама постирала белье, оно все еще сушится возле камина, и они с отцом тоже посидят у камина, чтобы согреться.

– Можем в шашки поиграть, – предложил отец.

Шашки наводили на Элизабет скуку. Лучше бы отец в шахматы играть научился! Вот только он говорил, что шахматы и бридж для умников, и она никак не могла его убедить, что ей понадобилось всего полчаса, чтобы понять фигуры и их ходы, а там уже до конца жизни не забудешь. Элизабет играла с Эшлинг, но той не хватало терпения, чтобы продумывать стратегию и планы, а потому она просто безжалостно разменивала фигуры, пока у них обеих на доске почти ничего не оставалось. Иногда Элизабет играла с Доналом – по доброте душевной, поскольку играл он очень плохо. Все время ставил себя в невыгодное положение, сам того не замечая. И все же она играла с ним, чтобы доставить ему удовольствие. А теперь она играла с отцом в шашки, чтобы доставить удовольствие отцу. Наверное, увидев Элизабет за игрой в шашки с отцом, тетушка Эйлин потрепала бы ее по голове и сказала, что она замечательная девочка.

Сегодняшняя радиопьеса оказалась на историческую тему, и отец заявил, что терпеть не может эту притворную манеру поведения и архаизмы, поэтому, когда они съели сардины, он достал шашки.

– Будем играть черными по очереди? – озабоченно спросил он.

– Папа, а ты не возражаешь, что мама уходит на вечеринки с мистером Элтоном и остальными людьми с завода?

– А почему я должен возражать? – удивился отец. – Против чего здесь возражать? Она же не на свидания ходит с мистером Элтоном… Они все собираются на встречу.

– Я знаю, папа, но маме только это и нравится. Разве ты не хотел бы, чтобы она оставалась дома и проводила время с нами?

– Господи, Элизабет, что ты такое говоришь? Конечно, маме нравится быть дома с нами, она всего лишь пошла сегодня на вечеринку. Всего одна вечеринка, а ты говоришь, что ее вечно не бывает дома.

Элизабет опустила взгляд. Она чувствовала, что зашла слишком далеко, но отступать теперь тоже ни к чему хорошему не приведет. Отец будет спрашивать, что она имела в виду, и будет снова и снова повторять утешительные избитые фразы, как будто повторение сделает их правдой.

– Мама, как и все остальные, имеет право отдохнуть. Она очень усердно работала во время войны. Разумеется, ей нравится встречаться с друзьями и вспоминать былые времена…

Элизабет стиснула зубы:

– Папа, ты знаешь, что я имею в виду. Ты не мог не заметить, что мама мыслями наполовину не здесь. На самом деле она не думает о нас с тобой. Нет, папа, так оно и есть. Мы с тобой ужасно скучные. Маме с нами тоскливо, мы не смеемся и не шутим. Я все время читаю книжки, а ты – газеты. Когда она с нами разговаривает, я отвечаю: «Что ты сказала?» – а ты: «Что?» Нам нужно… ну… не знаю, как-то поживее быть.

Элизабет замолчала, и отец тоже молчал, а его лицо слегка подергивалось, словно он собирался заговорить, но боялся расплакаться.

Господи, только бы он не заплакал! Пожалуйста, Господь всемилостивый, лишь бы я не заставила его плакать!

– Гм… ну… хм… – мялся отец.

«Боже, пожалуйста, я больше никогда не заговорю об этом! – взмолилась Элизабет. Мне безумно жаль, Господи!» Она представила себе статую Святейшего Сердца в Килгаррете. Эшлинг частенько закрывала перед ней глаза и просила: «Пожалуйста, всемилостивое Святейшее Сердце, я дам тебе что угодно, лишь бы сегодня в школе не было контрольной!»

– Ты права, я ужасно скучный человек. Всю жизнь таким был. Но твоя мама всегда это знала. Я не обманывал ее. Она хочет надежности и безопасную гавань, а еще хочет смеяться и… того, что ты называешь оживленностью. Так что каждый человек такой, какой есть… Некоторые усердно работают, обеспечивают семью, и с ними надежно, а кто-то создает оживление и веселит. Мир так устроен. Ты понимаешь?

– Да, папа, – прошептала Элизабет, – я понимаю.

– Тут не за что извиняться, – продолжал отец, не заметив, что она не просила извинения. – Ты права во всем, что сказала. Нужно быть честным. Ты очень хорошая девочка, Элизабет. Для нас с матерью ты большая радость. Мы часто говорим, как нам повезло, что у нас такая ответственная дочь. Не думай, что мы тебя недооцениваем.

В его голосе проскользнул намек на шмыганье носом, и Элизабет решила, что пора перевести разговор на другую тему.

– Да ну, не такая уж я замечательная, – сказала она. – Давай в этот раз я сыграю черными.

* * *

На Рождество все члены семьи О’Коннор прислали Элизабет подарки, а еще в посылке лежал берет, связанный Пегги, религиозные картинки от четырех сестер-монахинь, календарь от сестры Катерины и полдюжины открыток от других жителей города.

Элизабет с изумлением разворачивала каждый подарок:

– Мама, посмотри, это от Имона! Представляешь, Имон подписал открытку и подарил две заколки с бабочками! Смотри, какие красивые заколки, с ума сойти просто! Как ты думаешь, он сам их купил или попросил миссис Макаллистер? Нет, он бы такого не сделал. Наверное, тетушка Эйлин купила их.

Вайолет сидела за столом, помогая дочери открывать пакеты, развязывать бечевку и складывать оберточную бумагу.

– Какие безвкусные заколки… но очень мило с его стороны. Имон, это тот хрупкий мальчик, который болеет?

– Нет, болеет Донал, а Имон – старший сын… ну… то есть теперь он старший… Я тебе говорила, ему почти семнадцать, и он будет работать в лавке с дядюшкой Шоном…

Каждая открытка была подписана, а Эшлинг приложила письмо на шести страницах, которое Элизабет сунула в карман, чтобы прочитать позже.

– Как будто сплошь картинки из Библии! – воскликнула Вайолет, перебирая открытки.

– Понимаешь, там именно такое Рождество… вертепы, фигурки Святого семейства… там такое повсюду.

Иногда в сердце Элизабет шевелилось чувство вины за столь легкую потерю веры после возвращения в Англию. Она попыталась найти католическую церковь поблизости, сходила туда, но в ней было холодно, сыро и очень неуютно. Впрочем, она была уверена, что Господь – и класс Эшлинг в школе – поймет ее и сочтет такой проступок временной оплошностью. Позже Элизабет обязательно вернется к вере!

– А это что? – (Из пачки выпала открытка с детскими каракулями.) – О, это от Ниам! Ей шесть лет, она такая миленькая! Мама, а после меня ты не могла иметь детей или просто не хотела? Или не получалось?

– Что за вопросы ты задаешь, девочка моя… Ну… были осложнения, и поэтому у тебя не могло быть сестры.

– Но ты ведь не перестала спать в одной постели с отцом? Я имею в виду, вы все еще… э-э-э… – Элизабет нерешительно замолчала.

Вайолет оторопела:

– Эйлин писала мне, что… гм… объяснила все… как оно в жизни устроено, вам с Эшлинг одновременно… И по ее мнению, ты поняла суть. Однако теперь я не уверена…

– Чего же я не понимаю? – Элизабет охватило любопытство.

– Я не против откровенности, но есть вещи, про которые не спрашивают. О них не принято говорить. Это личное и касается только двоих. Эйлин ведь тебе не рассказывала, чем она занимается.

– Тетушка Эйлин совсем другое дело! – ляпнула Элизабет. – Я имею в виду, все знают, что они с дядюшкой Шоном все равно любят друг друга. Несмотря на все, что они могут наговорить, они явно сильно привязаны друг к другу… – Она заметила выражение лица матери и осеклась; Вайолет промолчала. – Мама, что я такого сказала? – до слез расстроилась Элизабет.

– Ничего такого. – Вайолет встала. – Ничего особенного ты не сказала. Кстати, в Килгаррете хоть знают, что, вообще-то, у нас была война и мы не можем посылать им подарки… – Ее голос дрогнул.

– Конечно знают! – ответила Элизабет.

Пять недель назад она уже отправила письмо тетушке Эйлин, вложила в него кучу подписанных рождественских открыток и четыре фунта на покупку подарков у миссис Макаллистер.

– Тогда ладно, – деловито произнесла Вайолет.

– Мама, я вовсе не…

– Милая, собери здесь все и положи на место, хорошо? – Вайолет вышла из комнаты с видом актрисы, которую жестоко обидели, но она не хочет этого показать.

Дорогая Элизабет,

я должна бы написать тебе пожелания счастливого Рождества, а мне еще никогда в жизни не было так тошно. Маманя говорит, что мне нужно рассказать тебе все наши новости, но, честно говоря, и рассказывать-то не о чем. Здесь невероятно скучно, а я жутко выгляжу, просто уродина, и ничего тут не поделаешь, а все остальные ходят злые как собаки. Сестра Катерина вообще дьявол во плоти. Я знаю, ты не любишь, когда я говорю про нее плохо, она очень хорошо к тебе относилась, потому что ты понимала всякие заумные штуки, про поезда, приходящие на станцию и платформу длиной в полмили… Но вот честно, она меня достала, и у нее на меня точно зуб.

Она пришла в лавку. В лавку! Монахиня пришла аж из монастыря, чтобы поговорить с маманей на работе. И сказала мамане и папане, что меня отчислят, так как я отвлекаю остальных и плохо на них влияю. И мне дают последний шанс.

Что за несправедливость! Кое-кто другой отвлекает класс на ее уроках куда больше, чем я. Просто она меня давно терпеть не может, а еще я слишком заметная из-за цвета волос. Если бы только ты была здесь… Тебе удавалось заставить их не воспринимать все так серьезно. Она сказала, что в качестве одолжения мне дадут последний шанс и оставят на следующий семестр в школе, но будут пристально за мной наблюдать. Куда еще пристальнее? С меня и так глаз не спускают!

Если бы только ты могла приехать на Рождество и развеселить нас. Когда ты жила с нами, мы столько не ругались. А может быть, мы продолжали бы ругаться, даже если бы ты вернулась. Хотя я так не думаю. Когда эта злюка-сестра Катерина ушла, маманя сказала, что у тебя правильное отношение к работе, ты просто берешь и прилежно делаешь то, что велено. Я так не могу. Хотела бы я быть прилежной, но какой в этом смысл? Все равно толку не будет.

Морин встречается с этим дурачком Бренданом Дейли, ты его помнишь. Они живут на той ферме, где огромный разваливающийся амбар, мимо которого мы проезжали на велосипедах по дороге в школу, если ехать вдоль реки. Мы еще говорили, что там от фермы один амбар и остался. Короче, он работал в какой-то продовольственной конторе в Дублине, познакомился с Морин на танцах, а теперь они встречаются. Представляешь, уехать в Дублин, зажить самостоятельной жизнью и встретить кого-то из Килгаррета! Мы с Джоанни решили, что когда уедем отсюда, то всех будем первым делом спрашивать: «Ты, случайно, не из Килгаррета?» Тогда точно не влюбимся в кого-нибудь из местных.

Морин стала такая глупая, все время хихикает и называет его «мой Брендан». Если бы ты ее слышала, померла бы со смеху! Папаня спросил ее, получит ли она колечко на Рождество, а она разозлилась, заявила, что ей уже двадцать один год и она может делать что вздумается. Папаня сказал, что всего лишь задал вопрос из вежливости, а Морин ушла, заливаясь слезами, и маманя велела папане быть с ней полегче, так как Морин, очевидно, надеется получить колечко, но не осмеливается говорить нам на случай, если ее надежды не оправдаются.

Ты только представь, что выходишь замуж за Брендана Дейли с его противными торчащими зубами! И спишь с ним в одной постели, и на всю жизнь к нему привязана.

Джоанни над ними потешается и постоянно называет Брендана моим зятем, а когда мы едем в школу, спрашивает, будем ли проезжать мимо амбара нашей родни. Знаешь, Джоанни теперь такая прикольная, она бы тебе понравилась больше, чем в прошлом семестре, с ней веселее стало.

Так забавно читать в твоих письмах про Монику, я всегда думаю про кошку. Никогда не слышала ни про какую другую Монику. Когда ты написала, что ходила на «Короткую встречу»[20] с Моникой, я на мгновение подумала, что ты взяла с собой кошку в кинотеатр! Я тоже посмотрела этот фильм, у нас его привозили на три вечера пару недель назад. Все, кроме меня, рыдали. А я подумала, что они дураки, раз не уехали вместе. Я имею в виду, что в Англии они могли бы так поступить, можно ведь развестись и все такое, религия не запрещает. Зачем же им было оставаться с ужасными мужьями/женами? Разве что ради сценария.

Я так мамане и сказала, а она заявила, что мне еще нужно многое узнать про верность, и про компромиссы, и про умение держать данное слово. Что бы я ни сказала и ни сделала, во всем получается, что мне еще учиться и учиться!

Я вся покрылась жуткими прыщами, на лбу и на подбородке. Джоанни говорит, их почти не видно, но, когда я спросила Имона, он ответил, что они как маяки: если кто-то потерялся, то по красным отсветам на моем лице сумеет найти дорогу домой.

Может, у тебя есть хотя бы одна хорошая новость, которая бы меня порадовала? Например, что ты приезжаешь погостить или вовсе к нам жить переедешь. Ну или что мне делать с этой полоумной сестрой Катериной, чтобы она от меня отвязалась?

Счастливого Рождества тебе и твоим родным. Мы просто в шоке от той фотографии, где ты с мамой. Маманя поставила ее на туалетный столик в спальне. Твоя мама выглядит как королева красоты. Как вы с ней нынче уживаетесь? Наверное, очень странно вернуться домой, а там совсем другая, новая мама.

Люблю, целую, обнимаю,

твоя ужасно несчастная Эшлинг

Прямо перед Рождеством мама свалилась с гриппом. Приходил врач, сказал, что ей нужно лучше есть, а то у нее только кожа да кости остались. Элизабет с отцом попытались описать, чем мама обычно питается каждый день: ни хлеба, ни картошки, ни пудингов она не ела, а только клевала то одно, то другое. И выглядела жутко бледной и безучастной.

– Простите, что доставляю вам столько хлопот, – повторяла она.

Элизабет с отцом по-своему готовились к Рождеству: делали бумажные украшения и красивые карточки с именами для праздничного стола, собирали зеленые веточки остролиста и плюща, читали новые рецепты зимних пуншей. А теперь мама заболела, и все труды насмарку. Она отказалась от предложения поставить ее кровать в гостиной – в единственной комнате, где горел камин.

– Ни за что на свете! – слабым голосом заявила она. – В гостиную ставят кровати только инвалидов и стариков! Я останусь здесь, пока не поправлюсь.

Элизабет предложила прочистить дымоход в спальне и зажечь камин, но мама и слышать ничего не хотела. Лежа в постели в варежках и с двумя бутылками горячей воды, с разметавшимися по подушке тонкими волосами, она ни на что не жаловалась и утверждала, что чувствует себя нормально.

Отец понятия не имел, как совладать с происходящим. В спальне он стоял рядом, заламывая руки, и спрашивал: «Вайолет, что мы можем для тебя сделать?» – таким тихим голосом, словно жена была при смерти, и это, разумеется, выводило ее из себя. Внизу он бессвязно ругал все подряд: от нынешних модных диет до военного дефицита и маминых встреч с друзьями с военного завода, которые довели ее до простуды.

Мама Моники научила Элизабет варить бульоны и горячие напитки, а также делать холодные компрессы так, чтобы не утопить пациента и не залить всю постель водой. Накануне Рождества доктор заверил их, что опасности воспаления легких нет, просто понадобится постепенное восстановление сил, чтобы мама снова стала прежней. Чрезвычайно обрадованная таким известием, Элизабет потеряла терпение с отцом, продолжавшим ворчать и бурчать про всезнаек-врачей, которые на самом деле ни черта не знают.

– Папа, ты когда-нибудь хоть что-то хорошее в жизни видишь? Как насчет света в конце тоннеля? – не выдержала она.

– Нет, не вижу.

– Да как так вообще можно жить!

– Согласно моему опыту свет в конце тоннеля обычно гаснет…

Элизабет варила бульон из говядины и вспоминала прошлое Рождество. Как она шагала в морозной темноте раннего утра к мессе, кричала поздравления знакомым и предвкушала наступающий день. Крошка Ниам упала и разодрала коленку. Все забегали вокруг нее, вытирали кровь чистыми платками, отнесли ее под фонарь, чтобы осмотреть рану, а Ниам орала как резаная больше от испуга, чем от боли.

– Ниам, ради всего святого, хватит реветь! – рявкнула Эшлинг. – Нога у тебя не отвалится. Не порть Рождество.

– Невозможно испортить Рождество, – ответил ей Донал.

Эйлин взяла на руки тяжеленную пятилетнюю дочь.

– Шон, перевяжи ей коленку! – деловито скомандовала она. – Бедняжка Ниам получила рану. Но Донал прав, это не испортит Рождество, ничто не может испортить Рождество!

В исхудавшей маминой руке суповая ложка казалась большой и тяжелой.

– Милая, мне так жаль, что я испортила вам Рождество, – сказала мама Элизабет, сидевшей на страже и следившей, чтобы та выпила весь бульон.

– Невозможно испортить Рождество, – эхом откликнулась Элизабет.

Вайолет посмотрела на дочь. В ее лице не было и намека на иронию. На первом этаже Джордж шумно пыхтел, раздувая огонь в сырых дровах, которые никак не хотели гореть.

По бледным щекам Вайолет покатились слезы.

– Какой кошмар! – зарыдала она. – Все должно было быть совсем по-другому! А получилось черт-те что…

– Мама, все будет хорошо! – Элизабет растерялась, увидев, как сотрясаются мамины плечи, и ногой прикрыла дверь спальни, чтобы отец не услышал, а то если прибежит, то еще хуже будет.

– Нет, все вышло очень плохо. Ни в чем нет никакого смысла. Мне безумно жаль, но я не знаю, что еще я могла бы сделать… Я старалась изо всех сил, но я просто плохая хозяйка… Ненавижу вылизывать дом и готовить неизвестно для кого…

– Как же неизвестно, мама, для нас ведь! – воскликнула Элизабет. – И мы тебе невероятно благодарны, а когда ты поправишься, то будем помогать тебе еще больше. Я говорила папе, что нам следует больше тебе помогать…

Вайолет смотрела на нее глазами, полными слез:

– Ты все еще не понимаешь, ты никогда не поймешь… Боже, какой невыносимый кошмар!..

Мама отвернулась, и Элизабет решила, что не стоит заставлять ее допивать бульон. Она посидела еще немного, но мама больше ничего не сказала. Ее дыхание выровнялось, и она уснула. Или притворилась, что спит. Элизабет тихонько вышла из спальни.

Отец, похожий на огромного нетерпеливого пса, стоял на коленях возле камина и тщетно махал газетой в надежде раздуть пламя.

– Как она? – прошептал он.

– Хорошо, – запнулась Элизабет. – Уснула.

Она пошла на кухню, где уже был накрыт стол для праздничного ужина. На именных карточках нарисованные снегири держали в клювиках вырезанный из бумаги остролист, три самодельные фигурки Санта-Клауса поддерживали свернутые салфетки, по столу разложены зеленые веточки и плющ. Элизабет села и уставилась на тарелку с консервированной солониной и тремя кусочками курицы, за которой она четыре часа отстояла в очереди.

Готовя рождественский обед, она чувствовала себя на все пятьдесят.

Дорогая Эшлинг,

я собиралась написать, но у меня все так запутанно и ужасно, что только про свои проблемы и думаю. Сначала про тебя… помнишь, как тебе спускали все с рук, когда ты притворялась, что занимаешься делом? Если раньше получалось, то почему бы не попробовать снова? Или, может, стоит поговорить с сестрой Катериной и заключить мир? Ну или сделать то, что они хотят, и на пару семестров забыть про все, кроме учебы? Тогда ты станешь первой в классе, все будут в восторге и оставят тебя в покое.

Боюсь, первый вариант не сработает. Может, мы теперь слишком взрослые, чтобы нам хоть что-то спускали с рук, а может, монахини переживают за результаты экзаменов. На твоем месте я бы договорилась со старушкой Катериной. Честное слово, она хорошая, хотя ты никогда в это не верила. Она гораздо старше других монахинь и очень одинока. Она живет ради учеников и была бы счастлива, если бы ты поговорила с ней начистоту. Правда, я не думаю, что ты захочешь. Тогда остается только последний вариант: выложиться до предела, как говорят. Посмотри на это как на состязание: ты им покажешь, ты им докажешь, как они в тебе ошибаются! Я действительно думаю, что ты способна переплюнуть весь класс. Моника (не кошка!) спрашивала про тебя, и я сказала ей, что ты способнее всех в нашей лондонской школе, а она не верит, считает, что я такая умная. А я не умная, я просто затыкаю уши и зубрю.

Пожалуйста, держи меня в курсе развития событий. Было бы так здорово, если бы ты писала каждый день. Хотела бы я писать каждый день… Иногда прошлое кажется таким далеким, но, когда я читала про Морин и Брендана Дейли (конечно, я помню его, он такой противный), все снова всплывает в памяти. Морин уже помолвлена? Они и правда теперь ваши родственники? Пожалуй, нам следует быть предельно вежливыми и не говорить про них ничего плохого, а то вдруг Морин выйдет замуж в их семью. Не могу поверить, что он ей нравится! Морин могла бы заполучить любого парня!

Я все болтаю про Морин, чтобы отложить следующую часть.

Дома просто тихий ужас. На Рождество мама слегла и не вставала с постели десять дней. У нее был бронхит и грипп, она совсем ослабела и походила на призрака. И все время о чем-то переживала. Мне кажется, она собирается от нас уйти. Только, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не говори тетушке Эйлин! Может, я ошибаюсь, и она просто очень сильно болела. Но она постоянно извинялась за то, что все получилось не так, как следовало, как будто чему-то пришел конец.

Я думаю, что отец тоже все знает, но не признается. Когда я предлагаю что-нибудь сделать вместе, что-нибудь веселое, чтобы порадовать маму, он спрашивает: какой в этом смысл? Ты не представляешь, какой кошмар здесь творится. Они ходят по дому и извиняются, если оказались в одной комнате. Нет, не смейся, так оно и есть на самом деле. В Килгаррете подобное и вообразить невозможно, там все всегда бегают из комнаты в комнату, но здесь нас всего трое, и я сижу с книжкой и делаю вид, что не обращаю на них внимания.

Ты не могла бы помолиться, чтобы все разрешилось благополучно? Ты, наверное, уже поняла, что я как бы отказалась от католической веры. Не знаю, действительно ли я когда-нибудь считалась католичкой, ведь ты запрещала мне ходить на исповедь и причастие, но теперь и того не осталось. Пожалуйста, помолись, чтобы мама не ушла к мистеру Элтону, и попроси всех в школе помолиться с намерением. Я знаю, ты никому не скажешь. Мистер Элтон невероятно милый, именно он снял ту дурацкую фотку, подарок для вас. Он вечно смеется и шутит. А теперь, когда мама чувствует себя лучше, она часто с ним видится, и я боюсь, что они собираются быть вместе. Порой, приходя из школы, я вижу на столе записку от мамы о том, что она может вернуться поздно. А мне страшно, что когда-нибудь там будет написано еще что-нибудь.

Возможно, я ошибаюсь. Помнишь, как мы все думали, что Имон утонул в реке, а он просто пошел домой другой дорогой? Вот примерно такой у меня страх.

Твоя Элизабет

Гарри сказал, что из вранья ничего хорошего не выйдет. И нет ничего плохого в том, чтобы влюбиться, и теперь Вайолет пора перестать их обманывать и все им рассказать. Она должна прямо и честно признаться Джорджу и объяснить все Элизабет. Объяснить, что нет причин для обид и обвинений.

Ах, если бы все было так просто! Жена Гарри, давно исчезнувшая из поля зрения, жила где-то на западе Англии с новым мужем и не представляла проблем. Детей у Гарри нет. Он только обрадуется, если Элизабет захочет с ними жить. Он собирался открыть новый бизнес, и на втором этаже над помещением будет их квартира, где вполне хватит места для девочки.

Вайолет решила признаться за день до шестнадцатого дня рождения Элизабет и знала, что муж и дочь это предчувствовали. Майское солнце ярким пятном горело на поверхности стола и на беспокойных руках Вайолет, которые никак не находили себе места, пока она говорила.

Отец молчал. Просто сидел, опустив голову.

– Джордж, прошу тебя, скажи что-нибудь! – взмолилась Вайолет.

– Что тут скажешь? Ты ведь уже все решила.

– Папа, не дай ей уйти, скажи что-нибудь, покажи маме, что ты хочешь, чтобы она осталась, – умоляла Элизабет.

– Мама и так знает, что я хочу, чтобы она осталась.

– Папа, не будь таким слабаком! Сделай что-нибудь!

Джордж поднял голову:

– Почему именно я слабак? Почему именно я должен что-то говорить и делать? В чем я виноват? Я, как все, тянул свою лямку. И вот до чего дошло.

– Но, Джордж, нам нужно поговорить, обсудить, как поступить, как действовать дальше.

– Делай что хочешь.

Элизабет встала:

– Если вы хотите обсуждать дальнейшие действия, как на войне, то я вам тут только помешаю. Я пойду наверх и спущусь, когда вы закончите.

Джордж тоже встал:

– Что тут обсуждать? Вайолет, ты можешь делать что хочешь и поступать как вздумается. Я полагаю, ты хочешь развод, но ты же не предлагаешь мне дать для него основания?

– Нет, конечно…

– Прекрасно, тогда, как только все будет готово, найди поверенного, чтобы написать письмо…

– Но, Джордж…

– О чем тут еще разговаривать? Я пойду прогуляюсь. Вернусь к чаю.

– Но, папа, ты не можешь просто уйти, какая прогулка, вы ведь ничего не решили…

– Джордж, а что насчет Элизабет? Что мы будем делать? Ты… я имею в виду…

– Элизабет уже взрослая девочка, ей почти шестнадцать. Она может уйти с тобой, или остаться здесь, или жить на два дома… Я полагаю, у вас будет дом? Твой друг ведь не думает, что ты будешь жить с ним в его фургоне? – Джордж дошел до входной двери. – Я вернусь к чаю, – повторил он и закрыл за собой дверь.

Вайолет и Элизабет переглянулись.

– Жаль, что папа такой слабак. Он тебя немного побаивается, вот в чем дело, – сказала Элизабет.

Вайолет открыла рот, но горло перехватило под наплывом эмоций. Она подошла к дочери и взяла ее за руку:

– Ты меня понимаешь?

– Да, мама, кажется, понимаю, – вздохнула Элизабет. – Это ужасно, но я думаю, что понимаю. И не переживай так. Если причина твоего ухода к мистеру Элтону в том, чтобы дышать полной грудью, радоваться жизни и все такое, то какой смысл чувствовать себя виноватой и несчастной?

– Я ведь не за тридевять земель уезжаю! Тут совсем рядом. Ты будешь ко мне приходить? Гарри хочет, чтобы ты приходила, и я тоже. Очень хочу.

– Нет, мама, я не могу. Кто-то ведь должен позаботиться о папе. Если я буду приходить к тебе часто, то я… – Голос Элизабет дрогнул.

– Что, милая? – Вайолет смотрела на нее, пытаясь помочь найти слова.

– Я… я просто подумала, может, все так получилось, потому что я уехала? Если бы я осталась здесь во время войны, может, вы с отцом чувствовали бы себя семьей? У вас было бы что-то общее, что связывало вас…

– Бедная моя девочка! – Вайолет обняла дочь, прижала к себе и покачала в объятиях, зарывшись лицом в ее светлые волосы. – Милая, все эти бессмысленные годы, когда мы с твоим отцом делали вид, будто живем как нормальные люди, ты была единственным, что придавало жизни смысл. Ты – единственное, что хоть как-то оправдывает все ошибки, которые мы совершили за семнадцать лет, и Джордж тоже так думает. Если ты начнешь винить себя, то это станет последней каплей.

Мама сидела и говорила еще целый час про одиночество и возраст, про страх сойти в могилу, так и не почувствовав вкус жизни. Говорила про войну и бомбежки, про людей, начинавших жизнь заново. Неловко упомянула, что Джордж может найти хорошую женщину, которая будет разделять его интересы. А потом, к ужасу Элизабет, пошла наверх собирать вещи.

– Мама, ты уходишь прямо сейчас! – закричала Элизабет.

– Милая, ты же не думаешь, что я приготовлю ужин и буду разговаривать с твоим отцом как ни в чем не бывало после того, как призналась ему в измене и желании уйти?

– Нет, конечно не думаю…

Глава 7

…Да ладно, хватит извиняться за кляксы и кривые строчки и как ты не можешь подобрать слова. Просто скажи что-нибудь! Ведь ты всегда говорила мне: самое главное – сказать хоть что-нибудь, а не ждать, пока будешь точно знать, что говорить, думая, что так будет правильно. Теперь я следую твоему совету. Ну так и ты тоже следуй!

Ты представить себе не можешь, что здесь творится. Если бы ты могла вообразить хотя бы капельку происходящего, то потеряла бы дар речи. Спасибо, что пишешь мне и надеешься, что, возможно, они еще как-то помирятся, но все совсем не так. Это ничуть не похоже на то, как дядюшка Шон и тетушка Эйлин кричат друг на друга, так как они ругаются максимум один вечер. И в любом случае всегда разговаривают друг с другом после ссоры, а еще там вся семья: вы, и дом, и лавка, и все остальное. А здесь нет ничего, только они вдвоем, и оба повторяют мне, что я уже взрослая.

Ох, как бы мне хотелось остаться в Килгаррете! Вот если бы я нашла там работу после школы или помогала тетушке Эйлин с бухгалтерией, или по дому, или еще что-то. Тогда, возможно, они бы сдерживались до моего возвращения домой. Видишь ли, самое ужасное, что они оба говорят мне, какая я благоразумная и все понимаю… а я ничего не понимаю! И никакая я не взрослая. Если бы только они могли это понять… Мистер Элтон настаивает на том, чтобы я называла его дядя Гарри. Я ответила ему, что он мне не родственник и, при всем уважении, «дядя» звучит как-то неестественно. Так ему и заявила.

А он ответил, что в Ирландии я звала дядей и тетей совершенно незнакомых людей и в итоге все замечательно получилось. Я возразила, что там совсем другое дело, я ведь жила с ними, стала членом семьи. Я там треть своей жизни провела! Специально подсчитала, да. Тогда он сказал: «Элизабет, мы с твоей мамой надеемся, что ты будешь жить с нами, причем бо́льшую часть времени, а потому не слишком ли формально называть меня мистером? Я ведь не зову тебя мисс Уайт».

Я растерялась и ничего не ответила.

«Вот и молодец», – произнес он, решив, будто я размышляю над его предложением. Но я чувствую, что назвать его дядей Гарри будет как-то обидно для папы. Словно я сдаюсь и он выиграл у папы.

Сам папа всегда называет его «друг-твоей-мамы-мистер-Элтон». Мама ушла жить в меблированные комнаты, то есть она говорит, что живет там, но как-то уж слишком странно. За проживание она платит совсем немного, поскольку помогает хозяйке. Я ходила туда во вторник и нашла маму в отвратительной вонючей комнатушке, заполненной грязным постельным бельем, которое мама разбирала для стирки. Вонь там невероятная. Я сказала маме, что не могу поверить, до чего она дошла, а она ответила, что у женщины должно быть чувство собственного достоинства, что она не может сидеть дома и ждать, пока отец не решится на развод, продолжая жить на его средства; ей нужно самой себя обеспечивать.

Тогда я спросила, почему она не ушла жить к мистеру Элтону, ведь в конце концов именно так и произойдет. Она ответила, что это вопрос чести и репутации. Я сказала, что мама Моники уже все знает, хотя я ничего не говорила Монике. А мама ответила, что я не понимаю юридические термины «честь» и «репутация».

Иногда она говорит какие-то безумные вещи, как бедняжка Джемми в лавке, но в основном ведет себя словно какой-нибудь юнец, который ввязался в опасную авантюру. Я не виню отца за его надежды, что вскоре тучи просто рассеются, хотя вижу, что никуда они не рассеются. Пожалуйста, напиши мне, а то я тут с ума сойду, если продолжу высиживать молчаливые ужины с отцом, от которых волосы дыбом и в голову больше ничего не лезет.

Что говорит тетушка Эйлин?

Целую,

Элизабет

Дорогая Элизабет,

сегодня утром получила твое письмо. Маманя дала мне его, когда я спускалась по лестнице. Ты не поверишь, но почтальон все так же приходит на кухню обжиматься с Пегги. Ты только подумай, им уже почти сто лет, а он все еще никак не уймется! Маманя с них глаз не спускает. Кстати, она дала мне конверт с маркой и сказала, что положила туда записку для тебя. Маманя, наверное, мысли читает, совсем как гадалки, иначе откуда бы ей знать, что ты просила написать ответ как можно быстрее?

Я думаю, тебе следует называть его Гарри. Без всяких предисловий. Забудь все глупости про дядей и мисс, и если они думают, что ты уже взрослая, то и действуй по-взрослому! Это первое.

Второе. Перестань за них переживать, они же никогда не были счастливы. Вот честно, даже когда ты жила с нами, то постоянно рассказывала мне, какие они холодные и колючие друг с другом. Оно бы рано или поздно все равно произошло. Папаня прочитал в газете, что половина населения Англии расходится и разводится из-за войны.

К тому же для них ведь развод не грех. Они никогда не венчались по-настоящему в католической церкви, так что там нечего расторгать или аннулировать.

А если твоя мама помолодела внешне и внутренне, так это же замечательно! Разве не к этому все стремятся? Когда маманя говорит, что снова чувствует себя девочкой, то всегда имеет в виду что-то хорошее, вроде пикника или пробежки на горку.

Я знаю, что написала маманя. Она не запечатала письмо, и поэтому я поняла, что мне позволено его прочитать, так, может, ты и правда к нам приедешь? Мы бы обсудили эту ситуацию, а еще скоро каникулы, и было бы здорово знать, что ты приезжаешь. Без тебя здесь можно сдохнуть от одиночества. Конечно, я подружилась с Джоанни, и она оказалась гораздо лучше, чем мы думали в прошлом году, но все равно совсем не то же самое, что жить вместе с кем-то и позволять себе говорить все, что думаешь.

Как там твоя подруга Моника (я все еще думаю про кошку Ниам)? Может ли она хохотать с тобой так же, как мы хохотали? Похоже, нет, ведь иначе ты бы рассказала ей и ее маме про то, что у тебя дома происходит.

Слушай, не переживай ты так! В каком-то смысле они правы. Ты действительно уже взрослая. Нам семнадцатый год, и если в таком возрасте люди еще не повзрослели, то когда же они взрослеют?

Можешь ли ты разговаривать с отцом на другие темы? Как мы с папаней, когда он начинает бурчать и жаловаться. Нет, пожалуй, с папаней не очень хороший пример. По крайней мере, он не жалуется на то, что маманя сбежала с другим мужчиной. В такое невозможно поверить.

Ты, наверное, в полном отчаянии. Мне безумно жаль! Просто кошмар какой-то! Не могу выразить словами, как я хочу и изо всех сил молюсь, чтобы все наладилось.

А пока тебе надо прямо подойти к нему и назвать его Гарри. Непременно расскажи мне, как он отреагирует.

Целую,

Эшлинг

Дорогая Эшлинг,

сегодня письмо будет совсем короткое. Я назвала его Гарри, и видела бы ты его реакцию! Он: «Что?» – а я ему: «Я сказала, нет, спасибо, Гарри». «А-а-а…» – промычал он. «Вы же сами просили меня отказаться от формальностей», – говорю я. «Да, в самом деле, моя дорогая», – ответил он, но видно же, что он совершенно ошарашен. А потом я назвала его Гарри при папе, и папа засмеялся. И сказал, что я права, именно так и следует называть маминого друга: пижон, он и есть пижон.

Мама тоже осталась довольна и сказала, что всегда знала, что Гарри мне понравится.

Сегодня первый день каникул, я проведу всю неделю у Моники. Тетушка Эйлин предложила мне куда-нибудь уехать из дома, чтобы им было проще поговорить друг с другом. Она считает, что нет особой надежды на то, что они решат остаться вместе, но, возможно, они сумеют договориться о решении официальных вопросов, если им не придется оглядываться на меня. Думаю, она права.

У Моники есть ужасный парень, он ей как бы не совсем подходит, но она от него в восторге. Я поживу у нее, и тогда мы сможем все вместе гулять, а ее мама будет думать, что мы с ней только вдвоем.

Передавай привет всему семейству. Тетушка Эйлин написала, что Доналу стало хуже. Мне очень жаль, я надеюсь, он уже поправился.

Целую,

Элизабет

Дорогая Элизабет,

Донал чувствует себя хорошо, его соборовали, ты ведь помнишь, что это такое? Это когда мажут руки и ноги освященным маслом, так делают только для умирающих. Но он поправился. Иногда соборование вылечивает. Донал выздоравливает, он уже садится в постели и смеется. В его комнате топят камин, хотя на дворе июль.

Джоанни тоже завела себе парня, его зовут Дэвид Грей, он из семьи протестантов. Такой красавчик, но об их отношениях никто не должен знать. Он пишет ей записки и обещает отвезти нас обеих на следующей неделе в Уэксфорд на машине двоюродного брата. В Уэксфорд! На машине! С одним из Греев!

Теперь ты небось жалеешь, что не приехала погостить к нам, вместо того чтобы пожить у Моники? Кстати, почему ты не приехала?

Целую,

Эшлинг

Когда Элизабет вернулась в дом на Кларенс-Гарденс после недели, проведенной у Моники, первым делом ей бросилась в глаза грязь повсюду. Вокруг мусорного ведра на кухне валялись остатки еды, заляпанную плиту покрыла пригоревшая корка, которая въелась в эмаль. Пахло скисшим молоком. Камин в гостиной не вычистили, а пол перед камином усыпан золой, словно в прошлый раз его почистили кое-как. Корзина для белья в ванной стояла открытой, одежда валялась на полу. Мокрые полотенца лежали свернутыми в углу, воняло затхлостью.

Возле кровати отца стоял поднос с остатками завтрака. Молоко в кружке скисло, над джемом вились осы.

За окном виднелся заросший и неприветливый садик: крапива и колючки задушили растения, которые Элизабет помогала посадить весной. В этом году впервые снова разрешили сажать цветы, раньше на участке возле дома позволялось выращивать только овощи.

Элизабет посмотрела на брошенную на пол пижаму отца. Он оставил записку, что ушел на консультацию с юридической компанией, которая занимается делами банка, но, по словам менеджера банка, к ним можно обратиться и по личным вопросам.

Подумать только! Отец сидел за грязным столом на кухне в доме, который выглядит как помойка, и писал про юридическую компанию и личные дела! Он даже посуду в раковину не поставил, не написал, что рад возвращению Элизабет.

Ничего удивительного, что в его жизни сплошная черная полоса.

На Элизабет внезапно нахлынула волна раздражения. Это несправедливо! Совершенно несправедливо! Люди должны оставаться на своих местах. Тетушке Эйлин тоже много чего не нравится, но она же не сбегает из дома! Ей не нравится, как дядюшка Шон отзывается о британцах и войне; не нравятся друзья Имона, которых все называют хулиганами; не нравится, когда Эшлинг огрызается и когда Морин привозит целую сумку грязной одежды из Дублина, чтобы ее постирали на выходных дома. Ей не нравится, что челка Пегги падает на глаза и что почтальон приходит потискать Пегги, когда никого нет дома. Ей не нравится, когда Ниам закатывает истерики, чтобы добиться своего. Тетушка Эйлин сильно сердится на Донала, если тот выходит из дому без пальто и шарфа или если кто-нибудь заговаривает про безумных ирландцев, которые вступили в британскую армию. Но тетушка Эйлин как-то с этим справляется! Она поджимает губы и с головой уходит в работу. Даже мама Моники Харт, про которую говорят, что у нее «нервы», как-то справляется, если что-то идет не так. Когда мистер Харт вернулся, у них были сложности, но она ведь не собрала чемодан и не бросила их! А подумать только, что чувствовала бедная миссис Линч, мама Берны, когда ее ужасный муж заявился к О’Коннорам и напугал их до смерти, когда его находили пьяным на остановках… и много чего еще. Но миссис Линч ведь не уехала из города!

Мама поступает очень плохо – и очень глупо. А вдруг что-то пойдет не так с Гарри Элтоном? Она ведь не может все время убегать! Ей нужно посмотреть правде в лицо. Монахини всегда говорили, что жизнь не должна быть легкой. Господь дал нам неугомонность, чтобы потом, когда мы в конце концов попадем на небеса, мы бы успокоились и познали умиротворение. Похоже, так оно и есть, особенно про неугомонность, она присуща всем. Так почему же мама ей поддается, а все остальные как-то справляются?

Элизабет вздохнула, собираясь вскипятить воды и заняться уборкой, но вдруг разозлилась еще сильнее. Отец любил ее не больше, чем маму. Он вообще не способен никого любить, он настолько занят самим собой и собственными проблемами, что даже не замечает присутствия кого-то еще.

Она поставила кастрюлю на место. Долгие месяцы она переживала за него, пыталась утешить, играла с ним в шашки, не упоминала ничего, что могло бы его расстроить, сглаживала углы и старалась поддерживать в доме видимость нормальной жизни. Да только нет тут ничего нормального! Они с мамой терпеть друг друга не могут. Оба говорят, что любят ее, и, надо полагать, желают ей только добра и чувствуют себя виноватыми за то, что все вышло совсем не так, как надеются молодые родители, когда у них появляется ребенок.

И если все в жизни вверх дном, если мама и папа целую неделю решали совершенно ненормальный вопрос о том, должен папа развестись с мамой из-за ее измены или повести себя как джентльмен и съездить в Брайтон с какой-нибудь дамой, притвориться, что провел с ней ночь, чтобы следователь мог сказать, что это отец совершил измену, то что тут вообще осталось нормального!

Элизабет решительно встала. С какой стати она должна притворяться, что все в порядке? Почему она одна из всех должна делать вид, что ничего не случилось? Теперь она поступит так, как ей самой хочется. Похоже, все остальные о других вообще не думают и что хотят, то и творят. Так чего же ей хочется? Именно так и надо будет сделать!

Убегать в Килгаррет неохота. Во-первых, поднимется слишком много шума, будет настоящая истерика, и тетушке Эйлин придется успокаивать маму и папу, которые будут дружно писать, звонить, а то еще и сами в Килгаррет примчатся. К тому же Эшлинг может не обрадоваться приезду подруги, у нее уже свои планы на лето вместе с Джоанни Мюррей, у которой появились новые друзья Греи, живущие за городом в огромном особняке с конюшней. Возможно, отношения с Эшлинг уже не будут прежними, так что не хотелось бы путаться у нее под ногами. В монастыре тоже будут проблемы. Сестра Катерина захочет знать, почему она вернулась, монахини ничего не поймут про развод и уход мамы к Гарри Элтону, а уж почему Элизабет уехала от родителей, им и вовсе никак не объяснить. Дядюшка Шон? Он всегда любил Элизабет; наверное, он скажет, что английская империя совсем дошла до ручки, раз даже браки там распадаются. Но можно ли попросить его оплатить ее проживание? Оно же денег стоит… А отец может рассердиться и не послать ни пенни.

Нет, поездка в Килгаррет навредит слишком многим людям. И толку от нее не будет. Переехать к Хартам тоже нельзя. Они не согласятся, да и как-то странно переезжать из дома на соседнюю улицу, будет слишком много пересудов. С мамой и Гарри она жить не хотела, ведь тогда она как бы одобряет их действия, а это неправда. К тому же они слишком много хихикают и отпускают непонятные для нее шуточки, а потом извиняются. Однако оставаться тут тоже не дело. Она так и будет бесконечно наводить порядок, заботиться об отце, стараясь его развеселить, а взамен не получая ни любви, ни благодарности.

Элизабет взяла со своего письменного стола блокнот и старательно написала три письма.

Мама, папа и Гарри,

вы все говорите, что желаете мне только хорошего. Спасибо, я тоже желаю вам всего наилучшего.

Я вернулась в холодный и грязный дом без всяких объяснений с вашей стороны. Это хорошо, по-вашему? Мне кажется, не очень.

Я ухожу обратно к Хартам. Скажу им, что поживу у них еще недельку, пока вы определитесь с планами на будущее. Я вернусь в следующую субботу, чтобы посмотреть, к чему вы пришли.

Мне осталось два года учебы в школе, и к концу летних каникул мне нужно будет найти место, где я смогу спокойно жить и учиться, не отвлекаясь на житейские проблемы. Я бы предпочла остаться в Кларенс-Гарденс с отцом, но не желаю убирать этот свинарник, чтобы здесь можно было жить. Если вы решите, что я остаюсь здесь, то, пожалуйста, наймите кого-нибудь для уборки и сообщите, что вы собираетесь делать со стиркой белья в дальнейшем. Я не против готовить для себя и отца, но я собираюсь усердно учиться, и у меня не будет времени стоять в очередях, поэтому нужно что-то решить с покупками.

Простите за столь деловой подход к делу, но меня неприятно поразило и обидело, что никто не задумывается о том, как жить дальше.

Вы все скажете, что я расстроена. Разумеется, я расстроена. Я взяла пятнадцать шиллингов из копилки, потому что собираюсь попросить у Хартов разрешения пожить с ними еще неделю, а значит, следует подарить им что-то. Об этом тоже почему-то никто не задумывается.

Когда я вернусь в три часа дня в следующую субботу, будет здорово, если вы все здесь будете. Не надо ходить к миссис Харт и обсуждать проблемы там, так вы только хуже всем сделаете.

Эта история тянется уже много месяцев, так что еще одну неделю можно и подождать.

Элизабет

Она нашла три конверта, один адресовала отцу и положила возле грязной бутылки из-под молока. Потом пошла в меблированные комнаты, где жила мама, и оставила второй конверт в дверях. Третий просунула в щелку двери фургона Гарри Элтона, припаркованного возле меблированных комнат. Конверт упал на пол, где Гарри его наверняка увидит. Подтянув сумку на плечо, Элизабет зашагала к дому Хартов. Увидев ее, обрадованная Моника примчалась открывать дверь. Элизабет усмехнулась, подумав, что Эшлинг гордилась бы ей.

В следующую субботу Элизабет проснулась, переполненная ужасом перед предстоящим днем. Поздно вечером в прошлое воскресенье под дверь дома Хартов кто-то подсунул записку, которая звучала столь же бесцеремонно, как и письмо Элизабет.

Ты безусловно права, никто не озаботился решением насущных вопросов, о чем ты нам всем и напомнила. Джордж, Гарри и я будем рады обсудить с тобой планы на будущее в следующую субботу. Можешь заверить Хартов, что к тому времени все проблемы будут решены.

Вайолет

Читая и перечитывая записку, Элизабет почувствовала острый укол боли. Должно быть, она и в самом деле повзрослела, если мама называет отца Джорджем, а себя – Вайолет…

Всю неделю Элизабет рассеянно сопровождала Монику на встречи с не одобряемым родителями парнем. Они часто ходили в кино, где Моника и Колин целовались, пока Элизабет сидела, уставившись на экран. Моника предложила сказать ее родителям, что Элизабет выдали пятнадцать шиллингов на развлечения для них обеих. Миссис Харт решила, что это вполне разумно и даже щедро. Мистер Харт поворчал и предупредил, чтобы они не задерживались допоздна и не сидели слишком близко в моргающему экрану, а то глаза испортят.

А теперь пришло время идти домой и лицом к лицу встретиться с тем, что там ожидало. Элизабет помыла голову и вышла посидеть в саду, чтобы обсохнуть.

– У тебя очень красивые волосы, – одобрительно заметила миссис Харт, – как шелк.

– Спасибо! А мне кажется, они какие-то бесцветные.

– Да что ты! Женщины специально красятся в такой цвет льна, а тебе повезло, и краситься не надо.

Миссис Харт шелушила горох. Элизабет принялась ей помогать.

– Ты такая услужливая девочка! – воскликнула миссис Харт.

Моника сидела у себя в комнате наверху, читала журнал про кино и продумывала сложный план по организации свидания с Колином на следующей неделе.

– Мне всегда проще найти общий язык с чужими мамами, чем со своей, – вздохнула Элизабет.

– Мы все такие, – подбодрила ее миссис Харт. – Так уж жизнь устроена. Если видишься с кем-нибудь слишком часто, то начинаешь испытывать к нему отвращение. Моника меня терпеть не может, мистер Харт меня ненавидел бы, если бы не проводил столько времени вне дома. Людям не следует постоянно быть вместе, ни к чему хорошему оно не приводит.

– Как-то грустно от такой жизни, разве нет? – Элизабет застыла с наполовину раскрытым стручком, из которого вот-вот посыплются горошины. – Какой смысл любить, зачем нужны семья и друзья, если устаешь от частого общения с ними?

– Может, и печально, но так и есть… Подумай сама: разве сегодня ты не увидишь подтверждение этого у себя дома?

Перейдя улицу, Элизабет подошла к дому номер 29 на Кларенс-Гарденс и заметила, что палисадник стал гораздо аккуратнее, чем в прошлый раз. У нее был ключ, но она решила позвонить, чтобы не застать их врасплох. Часы показывали уже десять минут четвертого, она нарочно задержалась. Явиться вовремя выглядело бы как-то совсем уж по-деловому. При виде припаркованного возле ворот фургона Гарри Элтона Элизабет почувствовала, как сердце кувыркнулось в груди.

Отец открыл дверь:

– Добро пожаловать домой, дорогая. Как поживают Харты?

– Прекрасно! – ответила Элизабет.

Оставив сумку в прихожей, она повесила школьную куртку на вешалку и, бросив быстрый взгляд вокруг, убедилась, что в доме навели порядок. Ковер подмели, пол помыли. Уже хорошо.

На кухне, напряженные и неуклюжие, сидели мама и Гарри. Впервые после того, как закрутилась эта история, они чувствовали себя неловко и смущались.

– А вот и ты! – с наигранной радостью воскликнул Гарри.

Мама встала, стискивая в руках носовой платок, как она всегда делала в расстроенных чувствах.

– Прекрасно выглядишь, дорогая, замечательная прическа!

– Спасибо, мама! Привет, Гарри! – Элизабет так привыкла всем угождать, притворяясь, будто все в порядке, что чуть снова не покатилась по накатанной колее.

Пришлось взять себя в руки, чтобы держаться отстраненно, а не суетиться, сглаживая все углы. Она стояла посреди комнаты, ожидая, что они будут делать дальше.

Первой заговорила мама:

– Мы чай заварили. Он немного остыл, может, заварим свежий? – Она чувствовала себя не в своей тарелке, ведь теперь она не хозяйка на этой кухне, и посмотрела на мужа. – Джордж? Как ты думаешь?

– Не знаю… Элизабет, как насчет чашечки чая? – вежливо спросил он.

– Нет, спасибо, мы недавно поели у Хартов. – Элизабет вновь передала им инициативу, нечего чаи гонять, бестолковая суета ни к чему не приведет.

– Ну, я тут и сам в гостях, но, может, присядешь? – предложил Гарри.

Мама посмотрела на него испуганно, а отец – раздраженно.

– Спасибо, Гарри, – ответила Элизабет и села на предложенный стул.

Все молчали.

– Как там Моника? – поинтересовалась мама.

– У нее все хорошо.

Отец откашлялся:

– Мы всю неделю обсуждали… гм… мы подняли вопросы, которые следовало поднять и… гм… как ты и хотела, мы все собрались здесь. Вот… – Джордж осекся.

– Да, папа, – невозмутимо посмотрела на него Элизабет.

– И будет справедливо, чтобы ты тоже приняла участие в дискуссии и… гм… высказала свое мнение… по поводу того, что мы обсудили…

Элизабет промолчала.

– Нам пришлось нелегко, – начала мама. – Когда-нибудь ты и сама поймешь, что важные вещи в жизни обсуждать сложно, они накладывают отпечаток на все остальное. Однако ты совершенно верно указала нам, что мы упускали из виду разные мелочи. В общем, мы пришли к такому решению. Твой отец весьма любезно предоставит мне свидетельства и позволит с ним развестись. Он согласен, поскольку именно так и следует поступить джентльмену. Я не заслуживаю подобного великодушия, ведь, как ты знаешь, виновата именно я. Взамен я не стану просить у твоего отца ни раздела имущества, ни компенсации. Мы с Гарри начнем все с нуля, как если бы я была девушкой без приданого. Я заберу свою одежду, немного посуды и часть мебели. Твой отец наймет домработницу, которую я найду, чтобы она приходила дважды в неделю, стирала и делала уборку. Я уже убрала всю кухню, все шкафчики, записала, какие продукты мы обычно покупаем… покупали. Вот список.

Элизабет одобрительно оглядела кухонные шкафчики, которые даже сверкали свежей краской.

– Гарри перекопал участок. Если твой отец не захочет ничего сажать сам, то может сдать его кому-нибудь. Сейчас многие так делают. Там есть задний вход, так что тебе никто не помешает…

– Поживем – увидим. Возможно, папе понравится огородничать, раз уж вся тяжелая работа сделана, – сказала Элизабет, глядя из окна на аккуратные, расчищенные от сорняков грядки. Похоже, Гарри всю неделю пахал в огороде.

– Я раздобыл мазутную печку для твоей комнаты, – сообщил Гарри. – Вайолет сказала, что тебе нужно спокойное место для учебы, чтобы Джордж не мешал тебе, когда слушает радио.

– Как мило! – ответила Элизабет.

– А я нашел для тебя книжную полочку в лавке старьевщика. Она как раз поместилась возле окна, – нетерпеливо вставил отец.

– Спасибо.

– Шторы тоже новые, – добавила мама. – Очень повезло, что размер совпал. Как раз меняли шторы в семейной гостинице, где я живу, так что я воспользовалась возможностью. Они синие, под цвет покрывала на кровати…

– Большое спасибо.

Все замолчали.

– Милая, тебя все устраивает? Я имею в виду, мы сейчас обсуждаем всякие мелочи, но ты же понимаешь, на данный момент это основное, – сказала мама.

– Да, мама, меня все устраивает.

– Твоя мама подразумевает, что хочет знать, останешься ли ты жить здесь со мной, или у тебя другие предпочтения, – объяснил отец.

– Я останусь с тобой, папа, если ты не возражаешь. И если мы оба будем соблюдать чистоту и не требовать слишком многого друг от друга, то я уверена, что мы прекрасно уживемся вместе. Я думаю, тебе следует чаще выходить из дому по вечерам. Встречаться с людьми, играть в карты. По вечерам я не смогу составить тебе компанию, мне придется учиться, а тебе будет скучно, если ты будешь все время сидеть дома.

– Да-да, конечно!

– Мама, вы с Гарри будете поблизости? Вы хотите временами нас проведывать?

– Нет, милая, я как раз собиралась сказать… Мы с дядей Гарри… я имею в виду, мы с Гарри подумываем уехать на север. Ты в любом случае можешь приезжать к нам в гости. Как только захочешь повидаться, только скажи, и мы тут же купим тебе билеты…

– Да даже говорить не придется! – вставил Гарри.

– И наш дом всегда открыт для тебя, но по многим причинам, если ты не обидишься, мы подумали… – (Элизабет выжидательно смотрела на мать, не пытаясь закончить предложение за нее.) – Мы подумали, что… лучше начать все сначала… с нуля… с чистого листа… – Она нерешительно замолчала.

– Как я уже говорил, – вмешался Гарри, – ты только попроси, да даже просить не надо, как только мы устроимся, можешь приезжать в любой момент. Наш дом будет твоим домом точно так же, как этот.

Отец хмыкнул, а может быть, кашлянул.

– Спасибо, – ответила Элизабет.

– Тогда на этом все, я думаю, – сказал отец. – Если, конечно, у тебя нет других предложений.

– Нет, меня все устраивает, – ровным голосом заявила Элизабет. – Полагаю, мы решили все вопросы. Вы уже все обсудили между собой? Я имею в виду, вам больше ничего не нужно прояснить на счет условий, денег, развода и всего остального? – Она говорила так, словно речь шла о списке покупок: деловито, без эмоций, с готовностью помочь.

– Нет, я думаю, что эту сторону вопроса…

– Мы полностью обсудили, – закончил отец за маму.

Она слегка улыбнулась ему, и он тоже почти улыбнулся в ответ. Сердце Элизабет едва не разорвалось на части. Ну почему они не могут продолжать улыбаться друг другу? Вот бы все рассмеялись, а Гарри Элтон сел в машину, помахал на прощание и уехал! Как было бы здорово!

Однако ничего подобного не случилось. Мама взяла сумочку и перчатки, гордо оглядела кухню, которую привела в порядок, чтобы оставить с чистой совестью. Гарри ущипнул герань на подоконнике:

– Элизабет, не забывай их как следует поливать. Герань пьет воду как не в себя.

Отец стоял в прихожей, вежливо придерживая дверь для мужчины, который увозил его жену. Элизабет подошла к фургону.

– Я напишу на следующей неделе, – сказала мама.

– Отлично! – ответила Элизабет.

– Элизабет, ты ведь знаешь, в нашем доме, какой бы он ни был, всегда будет комната для тебя. Мы даже шторы синие там повесим, – пообещал Гарри.

– Конечно знаю. Спасибо, Гарри. – Элизабет пожала ему руку.

Он обхватил ее за локоть и явно хотел обнять, но не осмелился…

Мама не посмотрела на входную дверь, чтобы проверить, стоит ли там отец.

– Мне ужасно жаль, что все так обернулось… – В ее глазах стояли слезы, и выглядела она совершенно потерянной и в то же время гораздо моложе своих лет. – Если бы ты только знала… я так хотела, чтобы все сложилось бы по-другому…

Элизабет вздохнула. Мама сморгнула слезы:

– Довольно разговоров, все остальное в письме напишу. Моя милая Элизабет, всего тебе наилучшего!

– До свидания, мама! – Элизабет прикоснулась щекой к тонкой маминой щеке, и дрожащая Вайолет стиснула дочь в объятиях. – Напиши все в письме. Так будет лучше.

Мама молча села в фургон и помахала.

Они уехали.

Отец стоял возле кухонного стола.

– Посуду после еды будем мыть по очереди, – сказала Элизабет. – Ты помой сейчас, а я – после ужина. Я пошла к себе.

Элизабет удалось продержаться достаточно долго, чтобы выйти из кухни, схватить в прихожей принесенную от Хартов сумку и взбежать по лестнице. Едва закрыв дверь, она бросилась на кровать, застеленную новым синим покрывалом, и запихала в рот наволочку с кружевными оборками, чтобы заглушить рыдания.

Она плакала, пока не засаднило в горле, не заболели ребра и не заложило нос настолько, что она едва могла дышать. Если бы не наволочка во рту, в доме звучал бы долгий одинокий вой.

* * *

Эшлинг считала, что Элизабет просто невероятная: сначала она так волновалась, что с родителями что-нибудь случится, а когда оно случилось, то вела себя как ни в чем не бывало. Написала совершенно спокойное письмо, где в основном рассказывала про новые шторы и свежевыкрашенные шкафчики на кухне, а не про переживания человека, оказавшегося между разведенными родителями. Маманя строго-настрого запретила Эшлинг болтать про это.

– Разве нельзя сказать Джоанни? Ну пожалуйста! – умоляла Эшлинг. – Видишь ли, я держала ее в курсе дела до того момента, как Элизабет назвала мистера Элтона «Гарри», как я и предложила, поэтому Джоанни захочет знать, что же случилось потом! Несправедливо рассказать историю и не довести ее до конца.

Маманя рассмеялась и согласилась, но запретила говорить про проблемы Элизабет с остальными. Если вдруг Элизабет приедет погостить, то вряд ли ей понравится, что весь город в курсе ее семейных дел.

– Ты думаешь, она когда-нибудь вернется? – Эшлинг очень этого хотелось, вот только лучше бы Элизабет приехала совсем скоро, иначе слишком много всего произойдет, замучаешься все объяснять. – Может, она приедет и снова пойдет здесь в школу в сентябре?

Маманя так не думала. Она предложила такой вариант в письме, но Элизабет ответила, что дома и так все плохо, а если она оставит отца одного, то будет только хуже.

– Вот уж не знаю, почему она тебе подобные вещи пишет, – недовольно пробурчала Эшлинг. – Мне она только про синие шторы написала.

– И мне написала… – На лице Эйлин появилось озабоченное выражение. – Мне кажется, она сильно расстроена… хотя они и привели дом в порядок, но не по той причине, по какой следовало бы…

– Маманя… – нерешительно начала Эшлинг, – а миссис Уайт… ну… мама Элизабет… считается ли, что она совершает смертный грех, живя с мистером Элтоном? Я знаю, она не католичка, но ведь вы вместе учились в католической школе… и ее крестили… и, может, она грешит…

Маманя, державшая в руках кухонное полотенце, бросилась к Эшлинг и принялась стегать ее по ногам полотенцем:

– Пойди прочь, глупая девчонка! Не морочь мне голову грехами! Только и слышишь что грех да грех… что за ерунду вы все болтаете!

Однако маманя смеялась. Кто-то нарушил клятву супружеской верности, а она смеется… Маманю иногда понять невозможно…

* * *

– Интересно, где они этим занимались? – размышляла Джоанни, пока они с Эшлинг втирали вазелин в ресницы узкими кончиками расчески, поднимая их вверх.

– Занимались чем? Ты про кого? – Эшлинг старалась изо всех сил, но ресницы никак не заворачивались вверх. – В лучшем случае мне удается сделать их похожими на зубцы. Почему у тебя загибаются? Более мягкие или что?

– Мне кажется, мои ресницы сами склонны загибаться, такое у меня ощущение. – Довольная Джоанни разглядывала результаты своих стараний в зеркале. – Нет, я говорила про ту пару, про маму Элизабет и ее мужчину… Где они занимались любовью?

– Я как-то даже и не задумывалась. Может, у него дома?

– Так ведь у него нет дома! Он в меблированных комнатах живет. Они не могли туда пойти. Может, они снимали номер в гостинице на вечер.

Эшлинг задумалась.

– Насколько я знаю, если поселился в гостинице, то должен там жить. Не думаю, что можно уйти после обеда и сказать, что тебе достаточно. Возможно, они ничего такого и не делали, а просто держались за руки и обжимались.

– Не болтай глупостей! – рассердилась Джоанни. – Конечно делали! Иначе откуда бы взялась измена и все такое? Обжималки на измену не тянут. В любом случае понятно же, что женщина не уйдет к другому мужчине, если не занималась с ним любовью.

С такой точкой зрения Эшлинг не могла согласиться. Она отложила зеркальце и обняла коленки, сидя на постели Джоанни. Оглядела большую комнату с окнами в пол. Дом Мюрреев считался одним из лучших в Килгаррете. Когда она шла к ним, Имон всегда говорил: «Ну что, в гости к своим друзьям Рокфеллерам идешь?»

– Джоанни, думаю, ты не права, – серьезно сказала Эшлинг. – Похоже, тебе кажется, что у большинства только одно на уме, но далеко не все люди такие. Мы с Элизабет считали, что могли бы всю жизнь без секса обойтись…

– Ой, да когда это было! Спорим, что сейчас ваше мнение изменилось!

– Нет, мое не изменилось! – с жаром ответила Эшлинг. – Я действительно так считаю. По-моему, все просто болтают об этом, делают из мухи слона, а на самом деле оно никому не нравится. Люди хотят любви. А не заниматься любовью.

– Так ведь это то же самое! – Джоанни озадаченно посмотрела на подругу. – Разве ты не слышала, как сестра Катерина говорила, что любовь есть высшее выражение «этого»… или, наоборот, «это» есть высшее выражение любви… Помнишь, мы едва не задохнулись от смеха, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица на уроке? Цирк, да и только!

– Сестра Катерина ни разу не говорила про «это»! – Эшлинг и представить себе не могла подобные разговоры.

– Ну, она другие слова использовала… что-то там про высшее наслаждение супружеской жизни, результатом которого является рождение детей… Если она имела в виду не постельные дела, тогда что?

– Ах да, вспомнила. Но если честно, я думаю, что людям нужна именно любовь, ведь о ней все песни, и фильмы, и стихи, а не про постель.

– Но ведь заниматься любовью прекрасно! – заявила Джоанни.

– Тебе-то откуда знать? Ты всего лишь от других слышала!

– Ну-у-у… Дэвид занимался.

– Да ладно!

– Он так говорит.

Ничего себе новости!

– А он рассказал, как оно? – Взбудораженная Эшлинг чуть не упала с кровати.

– Говорит, что заниматься любовью – неописуемое удовольствие… и что мне понравится! – Джоанни была чрезвычайно довольна собой.

– «Неописуемое удовольствие» – всего лишь пустые слова! Из них ничего не понять. И конечно, он хочет, чтобы ты думала, что тебе понравится, ведь тогда ты с ним пойдешь до конца…

– И тогда мы в любом случае узнаем, каково оно! А не будем сидеть и гадать, – дерзко заявила Джоанни.

– И то правда… Но разве ты не против?

– Я только за!

И они покатились со смеху.

– Тогда действуй! О чем тут еще думать? – поинтересовалась Эшлинг.

– А почему я? – Джоанни не вдохновила идея стать первопроходцем.

– Ну ты мозги-то включи! Как я могу с кем-то переспать? Нельзя же постучать кому-нибудь в дверь и сказать: «Привет, я Эшлинг О’Коннор, и моя подруга Джоанни Мюррей хочет, чтобы я попробовала половой акт с кем-нибудь, прежде чем она наберется храбрости заняться любовью с Дэвидом Греем, так что можно мне войти и давайте разденемся?»!

– Да я не в этом смысле…

– А что еще я могу сделать? Это у тебя есть парень, это твой парень говорит, что тебе понравится, и это тебе чешется попробовать. Я тут только в роли болельщика.

– Я никогда не рискну! Пустая болтовня, и ничего более. Я с ума сойду от страха забеременеть. В любом случае Дэвид предлагает лишь потому, что ожидает отказа. Никто в здравом уме не согласится же!

– Думаешь, он тебя бросит, как только получит свое?

– Ну да. И еще, как он сможет мне потом доверять? Если я пересплю с ним, то почему бы мне не переспать с кем-нибудь другим? Он непременно так и подумает.

– В таком рассуждении наверняка должна быть ошибка, – сказала Эшлинг. – Иначе как бы кто-то вообще встречался с кем-то, если все так считают?

– Глупая, сначала ведь женятся, а потом уже можно, – уверенно заявила Джоанни.

– А как насчет того «неописуемого удовольствия»? С кем-то же он занимался любовью…

– Он ездил на каникулы на юг Глостершира. Там все это делают. Похоже, там все по-другому, совсем не так, как здесь.

– Тогда почему он не попробовал со многими, раз уж там все спят со всеми?

– Эшлинг О’Коннор, ты намеренно придираешься к словам! С тобой невозможно разговаривать! – разозлилась Джоанни.

– Да мне просто любопытно! – запротестовала Эшлинг. – Почему все думают, что задавать вопросы ненормально? Что тут такого-то?

* * *

Семья Джоанни охотно приглашала Эшлинг в гости, считая ее умной и забавной девочкой. За столом у Мюрреев Эшлинг блистала остроумием и вызывала веселье, тогда как то же самое поведение дома, по мнению мамани, Имона и Морин, выглядело эгоистичным и показушным. Впервые в жизни Эшлинг начала понимать, что в доме Мюрреев ее считали этакой изюминкой, а в собственном доме она всем приелась. Возможно, все в Килгаррете так любили Элизабет, потому что она была изюминкой, а когда она вернулась домой, то там вышло черт знает что.

Хорошо хоть к Мюрреям можно пойти, а то дома тоска зеленая. Маманя так испугалась за Донала, когда он болел, что теперь стоит ему кашлянуть, как она оглядывается на него, хотя вида не подает.

Тот день, когда отец Карни приходил проводить соборование, показался сплошным кошмаром. Сначала пришла монахиня, чтобы подготовить Донала и комнату к таинству. Папаня дико разозлился и заявил, что монахини вечно везде лезут, делать им больше нечего, зачем готовить к чему-то ребенка вроде Донала? Во время соборования маманя держала Донала за руку и улыбалась. Пегги плакала в дверях, и маманя сказала, что, наверное, у Пегги простуда, ей следует пойти посидеть у камина, а не стоять на сквозняке. Отец Карни объяснил, что соборование может привести к двум результатам: или вернет здоровье и силы, или утешит больного и даст легкую смерть. Имон буркнул что-то про беспроигрышную ставку, так маманя его потом чуть не убила и велела держать свои языческие верования при себе, подальше от спальни Донала.

В любом случае Доналу полегчало. Теперь ему следовало поберечься, чтобы снова не схватить воспаление легких, и, похоже, маманя считала, что пневмония, как коварный враг, все время караулит за дверью в ожидании возможности ворваться внутрь.

Эшлинг казалось очень странным, что Господь постоянно посылает неудачи тем, кто менее всего способен вынести удары судьбы. В конце концов, Шон не был злодеем, он был хорошим парнем, который верил в правое дело, а Господь позволил, чтобы его разорвало на кусочки. Донал самый милый в семье, а Господь дал ему астму и к тому же посылает воспаление легких, которые и так слабенькие. Морин и Имон такие противные, но оба здоровы как быки. У Господа вообще нет понятия о справедливости! Маманя так много работала, ночами не спала, а получила взамен отпуск или красивую одежду? Нет. Эшлинг и сама весь год вкалывала в школе, как раб на плантациях, и что в результате? Где хоть какая-то награда или благодарность? Все, что она получила, – это признание сквозь зубы, что она наконец-то взялась за ум и хотя бы попробовала нагнать упущенное.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имон де Валера (1882–1975) – ирландский политический и государственный деятель; один из лидеров борьбы за независимость Ирландии, в том числе один из руководителей Пасхального восстания 1916 года, после подавления которого был арестован британцами.

Вернуться

2

Бармбрэк – ирландский сладкий дрожжевой хлеб с виноградом и изюмом; обычно подается как тосты со сливочным маслом к чаю.

Вернуться

3

25 мая 1921 года Ирландская республиканская армия сожгла здание таможни в Дублине, где находился центр британского управления Ирландией.

Вернуться

4

MNA – для женщин, FIR – для мужчин (ирл.).

Вернуться

5

В католическом культе Святейшего Сердца Иисуса Христа на статуях Христа изображено сердце, опоясанное терновым венцом, иногда с каплями крови.

Вернуться

6

В католичестве обряд крещения могут проводить и миряне.

Вернуться

7

Блиц – массированные бомбардировки Великобритании немецкой авиацией с сентября 1940 года по май 1941-го.

Вернуться

8

WAAF – женская вспомогательная служба в британских ВВС.

Вернуться

9

Констанция Георгина Маркевич (1868–1927) – ирландская суфражистка, политический деятель, революционерка.

Вернуться

10

ARP – сеть организаций гражданской обороны, созданная накануне Второй мировой войны.

Вернуться

11

Национальный гимн Ирландии.

Вернуться

12

Ричард Стаффорд Криппс (1889–1952) – британский лейбористский политик.

Вернуться

13

Уильям Максуэлл Эйткен, лорд Бивербрук (1879–1964) – английский и канадский политический деятель.

Вернуться

14

Гарольд Джордж Николсон (1886–1968) – английский дипломат, политик, историк.

Вернуться

15

Имеется в виду Англо-ирландский договор 1921 года, давший Ирландии статус самоуправляемого доминиона в составе Британской империи и положивший конец Ирландской войне за независимость.

Вернуться

16

«Музыка во время работы» – получасовая музыкальная радиопередача, которую транслировала Би-би-си дважды в день по рабочим дням с 23 июня 1940 года по 29 сентября 1967-го.

Вернуться

17

Клемент Ричард Эттли (1883–1967) – британский политик, лидер лейбористов, в 1945 году сменил Черчилля на посту премьер-министра Великобритании.

Вернуться

18

В Англии яйца чаек считаются деликатесом.

Вернуться

19

Цветочек Иисуса – прозвище Терезы из Лизьё (1873–1897), кармелитской монахини, католической святой.

Вернуться

20

«Короткая встреча» – британская мелодрама 1945 года режиссера Дэвида Лина.

Вернуться