Опять не пустили в кино…
Роман в рассказиках
Любовь Гурьева

Иллюстратор Алексей Даманский

© Любовь Гурьева, 2024

© Алексей Даманский, иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-0062-4716-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1.
А помнишь, конфету не дали…

Сияют манящие дали…

Там детство… Прекрасно оно…

А помнишь, конфету не дали,

Опять не пустили в кино.

Валентин Берестов

Бутино

Родина моя – деревня Бутино в Кировской области.

Что означает название деревни, выяснить мне не удалось. Прочитала, однако, как и когда она появилась: когда-то в этом месте, близ реки Камы, проходил Сибирский тракт, и, когда в 1669 году было обнаружено богатое месторождение полезной глины, тут построили деревянную церковь Спаса Преображения, а рядом с ней образовалось большое село. Здесь изначально жили мои предки по фамилии Печеницыны, как мой дедушка Павел Николаевич, и Нечаевы – это девичья фамилия моей бабушки Анфисы Егоровны.

И я здесь родилась. Хотя… где конкретно я появилась на свет, и что на этом свете я увидела впервые – белые стены роддома в ближайшем селе или бревенчатые стены бабушкиной деревенской избы, мне никто не рассказывал, и спросить уже не у кого…

А через два года после моего рождения семья перебралась в посёлок Чус, на правый берег Камы.

Помню, помню: это было зимой, я ехала в карете. Крупные, с тетрадный лист, снежинки медленно кружились на фоне серого неба, залетали в приоткрытое окошко кареты, мягко падали и таяли на моём лице…

Когда я несколько лет спустя рассказала об этом бабушке, она слегка оторопела: какая такая карета?! Потом долго смеялась над моими «воспоминаниями»:

– Гляди-ко, цё удумала!

И открыла мне «страшную тайну»: везли меня в простых крестьянских санях-розвальнях, я была укутана в бабушкину шаль, угол которой был откинут, дабы дитятку было чем дышать.

Чус

Посёлок, в котором я прожила следующие 8 лет, называется Чус – по имени речки, впадающей в этом месте в реку Каму.

Уже позже я узнала, что мы с посёлком почти ровесники: он был образован на месте временного сплавного участка Кайского леспромхоза и официально зарегистрирован как посёлок в декабре 1955 года.

Там появились первые щитковые дома, баня, клуб, столовая, пекарня. Одновременно строились производственные объекты: депо для ремонта подвижного состава узкоколейной железной дороги, гараж, пилорама и электростанция.

Вот родители и махнули туда из деревни – в леспромхозе была работа.

Моя семья

Когда я пытаюсь вспомнить своё раннее детство, то кажется, что это была не моя жизнь, а какой-то другой девчонки: отдельные эпизоды очень явственно встают перед глазами, как картинки в кино, другие возникают где-то в глубине сознания расплывчатыми мыслями, и многое остаётся как бы «за кадром».

В посёлке отец устроился машинистом паровоза на узкоколейке.

Мама, не имевшая никакой специальности, работала на лесозаготовках, а одно время – в столовой, о чём я сужу по фотографиям, потому что сама не помню.

После меня уже на Чусу родилась сестра Валя, потом Люда, брат Саша. Мы все были дома под присмотром бабушки. Я даже не знаю, был ли в посёлке детский сад, хотя – как не быть, думаю?!

Бабушка – самый светлый человек в моём детстве. Она была нашей кормилицей, защитницей, воспитательницей, а мне ещё и подружкой. Отец мой так и звал нас язвительно: «подружки».

Бабушка нянчилась со всеми своими внуками, ухаживала за скотиной, работала на огороде, в одиночку ходила летом и осенью в лес «по грибы да по ягоды». Грибы сушила и солила, мочила клюкву и бруснику, готовила незамысловатую крестьянскую еду. И к праздникам пекла пироги.

Где и как мы жили

Жили мы в щитовом домике на четыре семьи, в каждой квартире было по две комнаты с печкой между ними. Комната, в которую выходила печная плита, была одновременно кухней, столовой и спальней для бабушки и нас, детей. Правда, в последние годы мы жили в двух квартирах, в стене между ними отец прорубил дверь. Таким образом, у нас было четыре комнаты с крылечками в противоположных торцах.

Жили мы бедненько. Из мебели были только металлическая кровать для родителей, деревянная – для бабушки и детей (кажется, одна на всех!), столы, табуретки и лавки вдоль окон. Да, ещё сундук был. Бабушкин, привезённый из деревни. Верхнюю одёжку вешали на гвоздики, прибитые к дверям.

На подоконниках в жестяных консервных банках стояли комнатные цветы, которые разводила мама: «мокрый Ванька», крапивка, фикус, горький перец, который я как-то лизнула и долго бегала потом по дому с высунутым языком.

Мама рукодельничала: вышивала и вязала крючком подзоры – кружевные оборки по краям занавесок и простыней. Припоминаю, что и банки под цветами тоже были украшены вязаными «юбочками».

Поблизости от дома стоял хлев, почему-то я его плохо помню. Знаю только, что у нас всегда была корова. Поскольку я, вспоминая о ней, называю её то Милкой, то Малюткой, то могу предположить, что коровы было две. Не сразу, конечно, а поочерёдно.

А я, знаете, что вспомнила? Ни разу не слышала от моей бабушки-крестьянки слова «корова» – всегда только «коровушка», с уважением. А потому что – кормилица же!

Держали также кур и свиней – на мясо, естественно. И, спасибо отцу и бабушке, это они занимались скотиной и резали её на мясо, – я ни разу не видела этого процесса. Хотя почему-то с детства не ем куриное мясо – может, всё-таки что-то было с этим связано…

Рассказ бабушки

Му-у-у-у-у-у!

Услышав тревожный голос Малютки, бабушка забеспокоилась: что-то стряслось! Малютка – корова умная, не станет она просто так громко мычать. Да и Любашки давно не видно, а только что ведь топотала тут, между грядок.

Бабушка, с трудом разогнув затёкшую спину – с утра окучивала картошку, побежала за угол дома.

Картинка, которую увидела бабушка, была из раздела «и смех и грех»: прямо перед ней стоял телок и, ухватив толстыми губами двухлетнюю Любашку за загривок, размахивал ею из стороны в сторону. Малютка, видимо, пыталась образумить сынка, грозно мыча на него, но неслух продолжал забавляться живой «игрушкой».

Самое интересное, смеялась бабушка, Любашка не плакала, а с любопытством смотрела на качающийся перед ней мир.

Видимо, ей нравились такие «качели»…

Голландка

Отец у меня был вообще-то рукастый, много чего мог сам сделать. Сложенная отцом печь-голландка была, мне кажется, гордостью всей его жизни. Где, откуда он взял образец? Тогда даже телевизоров ни у кого в посёлке не было. Но он её сложил, и это слово «голландка» мне с тех пор запомнилось.

Чем же мы отапливали комнаты раньше, спросите вы. Печкой, конечно, только та печка была низкая, как нынешняя электрическая плита. Кроме обогрева, на ней и еду готовили.

Голландка тоже несла на себе двойную задачу, но тепла от неё было больше и сохранялось оно дольше. Да и гордость опять же – голландская!

Прочитала тут, что настоящая голландская печь облицовывалась красивыми изразцами, да и сама такие видела не раз – в музеях.

Но у нас была примитивная, без изразцов, побелённая известью – не графья, чай…

А из нашего окна…

Перед окнами у нас был огород. Довольно большой, как мне сейчас представляется. В открытом грунте росли морковь, свёкла, горошек в стручках – сладкий такой. Огурцы и помидоры выращивали в парнике, который отец сооружал из старых оконных рам, но помидоры за короткое лето всё равно не успевали вызревать, их срывали зелёными и прятали в валенках под кроватями, где они «доходили».

А дальше, левее, если смотреть из окон, – целое поле для картошки. И мне приходилось помогать окучивать и собирать картошку. Отец копнёт лопатой и вывалит рядом на землю кучу картофелин, больших и совсем крохотных, а мы с сестрицей эти картошинки отряхиваем от земли и бросаем в вёдра: крупную к крупным, мелкую к мелким. Ох и не любила я это занятие! Всё время старалась улизнуть, но редко удавалось…

За огородом была тропинка в уборную и дальше – в баню. В бане я помню только предбанник, где мы раздевались и складывали одёжку на лавки. Потом открывалась дверь в саму баню, откуда валил густыми клубами пар.

А за всем этим хозяйством тёмной плотной стеной стоял лес. На самом деле, как я понимаю, до леса ещё надо было довольно долго идти – по тропинкам через поляны и кочки. Но из окошка лес казался совсем рядом.

У меня нет ни одного фото нашего посёлка того времени, но когда я рассказываю о нём, то как будто бы вижу перед собой картину…

Камушка

Посёлок наш стоял на Каме – в том месте, где в неё впадала речка Чус.

Кама (Камушка, как называла её мама) казалась мне очень широкой, а Чус – страшно глубоким, я его до ужаса боялась и до сих пор с трепетом в душе вспоминаю тёмно-коричневый поток воды, стремительно вливавшийся в Камушку.

Тонули в Каме часто, потому что моста не было, на другой берег переправлялись в лодках.

Вот так однажды возвращались женщины из Лойно с покупками. Лодка перевернулась, и мама моей одноклассницы Томы Гущиной утонула, а наша соседка тётя Ира спаслась. Взрослые говорили между собой, что обе они были в одинаковых плащах, но Томина мама была подпоясана, а тёти Ирин плащ без пояса надулся и позволил ей дольше продержаться на плаву.

А потом утонул соседский Вовка. Самого Вовку я не помню, ему было всего 5 лет, я постарше была, но его рыдающие без удержу мать и бабушка до сих пор стоят у меня перед глазами. И с тех пор я с трудом выношу запах хвои и тройного одеколона: Вовку нашли в реке не сразу и, стараясь заглушить смрад, обильно поливали всё вокруг одеколоном.

Детство без шапки

От суровых вятских морозов мою головёнку оберегала бабушкина клетчатая шаль, а подружки форсили в шапках. И я о ней мечтала – о детской шапке из овчины с резинкой под подбородком.

И вот как-то приехала к нам в гости бабушкина племянница Люся и дала мне поносить свою шапку. Как же радостно бежала я по улице в этой светло-коричневой меховой шапке…

Только Люся была уже взрослой девушкой, и шапка у неё была без завязок. А на дворе была весна – хоть и солнечная, но холодная. И я простыла и заболела.

А сейчас я шапки не люблю…

Рябинка за стеклом

Зимы на Чусу были холодные, к их к приходу взрослые готовились загодя: в окна вставлялись вторые рамы, простенки заклеивались газетами, между рамами причудливой горкой укладывалась вата, а на неё клали что-нибудь яркое – ёлочные игрушки, мишуру, засушенные цветы…

Моя мама в художественном беспорядке раскидывала на вате яркие гроздья рябины. Наверное, с тех пор я рябину обожаю и тоже использую её при подготовке к зиме – на свой, городской, лад…

Дратва, вар и шило

Где папка брал смолу, я не знаю. Впрочем, какая проблема – добыть смолу, если ты живёшь на краю большого леса.

Не знаю, как и с чем он варил её на печке в старом котелке, зато как сейчас вижу натянутые через всю комнату нити, сложенные в несколько раз: один конец привязан к блестящей шишечке кровати, другой держит в руках отец. И не просто держит, а скручивает их между ладонями в надетых на руки холщовых рукавицах. В зубах – неизменная папироса.

Потом варом – той самой сваренной с чем-то смолой – начинает натирать эту скрученную нить. Так получается дратва – нитка, которой будут подшиты наши валенки.

По радио поёт Нина Русланова: «Валенки, да валенки – не подшиты, стареньки…». А у нас-то хоть старенькие, да подшитые будут!

Для подшивки ещё надо вырезать стельки из старых голенищ. Да, кажется, ещё не в один слой – чтобы крепче были. А потом дратвой пришить их накрепко к подошве, предварительно проделывая дырки шилом…

– Любка, ну-ка держи! – отец ставит передо мной серые валеночки с коричневой подошвой и горделиво поглядывает на всю семью…

Красота – страшная сила

Мне лет 5 или меньше, волосы у меня зачёсаны назад и заплетены в косицу. А старшая сестра моей подружки Тани ходит с чёлкой. Ох, до чего же красиво! И мне так хочется…

И вот, улучив момент, когда бабушка куда-то ушла, встала на табуретку перед зеркалом, вытянула из косы вперёд прядку волос и стала ладить себе чёлку. Раз ножницами стриганула – нет, ещё надо!

Стригла так понемножку, стригла – ой, как-то уже слишком коротко, бабушка увидит, ругаться будет. А состригу-ка я их совсем – ну, как будто их вообще не было…

Когда бабушка вернулась домой и увидела свою красавицу внучку, она хохотала до упаду. Родители, конечно, тоже сразу заметили. Мамка, небось, немного покричала, может, даже в угол поставила – любила она нас углами воспитывать, а отец хмыкнул только…

Из чего сделаны девчонки…

– Ты представляешь, – говорит мне сестра, – твоя любимая Настасья попросила подарить ей… косметику!

А Настасье в тот момент всего-навсего 3 годика было.

А впрочем, чему удивляться? Наверное, столько же было и Настиной бабке Вале (а мне, соответственно, на два года больше), когда мы красили себе ноготки цветными карандашами, а под пятки в чулки подставляли катушки от ниток и ходили «на каблуках».

Ну, про то, как я чёлку себе выстригала, я уже рассказывала. И лучшей моей игрушкой было в то время подаренное вышеупомянутой бабушкиной племянницей Люсей маленькое круглое зеркальце, на обратной стороне которого была фотография двух котят в одном ботинке…

Тётя Ира

– Вот, всегда бы так-то кушать! – эти слова, мечтательно произнесённые соседкой, относились к ломтю белого хлеба, на который был намазан тонкий слой маргарина, посыпанный сверху сахарным песком.

Почему я почти полвека помню эту фразу? И эту картинку: тёплым летним вечером мы с бабушкой сидим на деревянном крыльце, а на соседнем стоит тётя Ира и с наслаждением кусает свой немудрёный бутерброд…

Как-то в «Одноклассниках» нашла тёти Ириного сына и узнала, что мама его умерла много лет назад…

«Краденое солнце»

Читать я научилась самостоятельно, ещё до школы. В соседней квартире жил мальчик Витька, на год старше меня. Когда он пошёл в школу, я страшно ему завидовала и повадилась чуть ли не каждый день ходить к соседям в гости, чтобы «читать» его учебники. А Витька очень гордился своим статусом первоклассника, и, когда я его просила, он снисходительно показывал буквы.

Складывать из букв слова я научилась раньше своего «первого учителя», и у него из-за этого начались неприятности в виде маминых подзатыльников и нелестного сравнения с малявкой-соседкой. И Витька благоразумно решил дружбу со мной прекратить.

Но горевала я недолго, потому что к тому времени все буквы уже «выведала», а потому пошла и записалась в библиотеку. Конечно, не сама сообразила. Старшая сестра подружки Тани подсказала, что в клубе есть библиотека, там много книжек, и библиотекарь тётя Галя даёт их домой почитать.

Клуб находился на другом конце посёлка, на самом берегу Камы. Одной туда мне путь был заказан. Но что такое запрет родителей по сравнению с желанием читать?! Ну, в угол поставят. Так не впервые же, а за книги можно и в углу постоять…

И я решилась. Отпросилась дома сходить в гости к подружке, а сама что есть мочи рванула к запретно-заветному клубу. Библиотекарша тётя Галя удивилась, увидев перед собой такую крошечную читательницу. Но книжку выдала, наказав вернуть в целости и сохранности.

Дело было зимой, темнело рано, поэтому домой я возвращалась уже в сумерках. Радостная и счастливая, неслась рысцой по пустынной улице, бережно прижимая к груди «Краденое солнце».

Неудавшийся побег

Так вышло, что самым моим любимым занятием в детстве стало чтение. Наверное, читать любила даже больше, чем «бегать» с ребятами по улице. Однако моё пристрастие к чтению крайне огорчало взрослых и часто служило причиной моих наказаний. За провинности меня обычно ставили в угол – без книжки, естественно.

И вот как-то, отстояв в углу очередной срок, решила я из дому бежать. К побегу готовилась несколько дней – собирала немудрёные съестные припасы. Посчитав однажды, что уже пора, раненько утром завязала в узелок схороненные кусочки и направилась прочь от дома.

Куда? К железной дороге, конечно. Отец работал машинистом паровоза на узкоколейке и брал иногда меня с собой, так что направление было известно.

Только вот не учла, глупышка, что в это время папка с ночной смены домой возвращается именно этой пустынной дорогой, вдоль болота. Его-то я первого и встретила, и он вернул беглянку домой. Меня, конечно, опять в угол затолкали, а отец потом долго ещё рассказывал, как возвращался с работы и дочурку свою старшую встретил с узелочком. И главное – чумазую. Этим обстоятельством отец больше всего возмущался:

– Хоть бы умылась, путешественница, – рассказывая о побеге дочери, заключал отец.

Ага! Стала бы умываться, так ещё раньше бы сцапали. Умывальник-то возле печки стоял, а там рядом бабушка спала…

Кукла Люся, кукла Сашик

Почему, размышляла я, у меня в детстве кукол не было? Ну, ни одной, хоть самой завалящей!

Эх, а когда бы мне было в игрушки играть, если у меня живые «куклы» были: сестрички и братик.

Ой, как я не любила, когда меня заставляли с ними «сидеть». Страшно не любила! Ага, это так называлось:

– Любашка, посиди с Людмилкой!

Или с Валюшкой (с ней меньше, но тоже бывало), Сашиком, Танюшкой…

А потом бедолага Танюшка, она на 10 лет была младше меня, «сидела» уже с Раечкой и Зоечкой – мамиными дочками от второго брака.

А чуть позже, после смерти мамы, Раечка с Зоечкой в возрасте семи и шести лет достались мне в «наследство». Мне не было ещё 22 лет, и у меня уже своих двое мальчиков было…

Ну, и когда мне было в куклы-то играть?!

Моя любимая игрушка

«Лишь сделаю рукой движенье – и новое в глазах явленье!»

Мало игрушек было у меня в детстве. А вот такая – была. Это калейдоскоп: узкая трубочка из картона, раскрашенная снаружи. А внутри! Там играли и переливались всеми немыслимыми цветами разноцветные камушки, отражённые в трёх зеркальных пластинках.

Ага, я его разбирала, чтобы посмотреть, что там внутри. А потом опять можно было составить зеркальца под углом друг к другу, ссыпать камушки и разглядывать причудливые узоры часами – ни за что не повторятся!

В 2013 году в Германии я купила себе калейдоскоп. Только принцип действия у него другой. Я его не разбирала: жалко же, он неразборный и на совесть склеен! Да и никаких камушков там нет, просто выпуклое зеркало ловит изображение того, на что направлено, и преобразует его в мозаику – с помощью других зеркал.

Забавно, да. Но то, простенькое, со стеклянными камушками, было интереснее…

Большая маленькая девочка

Это я ещё совсем малышка была, сама не помню, бабушка рассказывала, что стала я как-то жаловаться, что у меня болит животик.

– Ой-ёй-ёй, как болиииит! – причитала я-малютка и хваталась за свою… коленку.

Оказалось, что упала, стукнулась коленкой и заплакала. А когда стали спрашивать, отчего рёв стоит, я и выдала «легенду» про животик.

Мне кажется, сейчас я поняла себя-малышку.

Мне было годика 3, как сказала бабушка. Тогда как раз с полгода назад родилась моя сестричка Валя. Видимо, когда она плакала, взрослые её жалели, приговаривая:

– Животик заболел у маленькой…

А я, что ли, большая была?!

Вкус зимнего винограда

Я ещё в школу не ходила, а в магазин за хлебом меня уже посылали. Идти надо было далеко, как мне тогда казалось: с окраины посёлка, где мы жили, до его центра. Вот закрою глаза – и вижу эту дорогу до магазина, одну из двух. А на карте посмотрела – и запуталась…

За хлебом тогда приходилось в очереди стоять, и продавался он не буханками, а по весу. Ага, подходишь к прилавку и просишь:

– Мне килограмм хлеба чёрного.

Белый тоже был, но почему-то его редко кто покупал. Наверное, потому что он дороже был.

И вот как-то захожу в магазин, а там… запах! Незнакомый такой, слегка кисловатый, но вкууусный! Виноград, говорят, завезли…

Видно, я опрометью домой бросилась да упросила бабушку бежать скорее за виноградом. Потому что точно помню его вкус, я его потом в Ленинабаде не раз встречала: слегка пожухлый у веточки, сорт… зимний какой-то, а я зимой виноград не люблю.

Как воробьи в лужице

Смотрела на «купающихся» в лужице перед подъездом воробьят и почему-то вспомнила, как в раннем детстве, лет в пять или шесть, мы так же пурхались в карьере, заполненном после дождя водой – вроде как в море плавали. «Море» нам было по колено, но мы упорно изображали из себя пловцов, ползая на четвереньках по дну.

С того времени у меня на коленке остался шрам, еле видимый уже. Я тогда наткнулась на горлышко стеклянной бутылки и распорола себе коленку до кости. Бррр – до сих пор страшно вспоминать, как я тогда испугалась…

Моя первая фотосессия

Летом после 1-го класса, услышав, что в посёлок к нам приехал фотограф, собрала своих сестриц – их тогда у меня только две ещё было: пятилетняя Валя и двухлетка Людмилка, – умыла их, причесала, как могла, сама в школьную форму принарядилась, косицу заплела, и пошли мы запечатлеться на память. Фотограф на забор покрывало в цветочек повесил и на его фоне нас щёлкнул…

Нет, денег у меня не было при себе, деньги же отдавали за готовые фотографии.

Не помню, чтобы меня за это ругали. Думаю, что родители просто обалдели от моей самостоятельности. А бабушка долго потом вспоминала и дивилась:

– От ить, цё удумала! Взяла и повела хвотограхвироваться!

А чего? Оставили на меня двух малолеток – ни с подружками в куклы поиграть, ни с мальчишками в войнушку побегать. Так с ними всё своё детство и просидела…

Зато фото на память осталось.

Драчунья

Честно сказать, сомневалась, есть ли такое слово в русском языке. Я-то его только к одному человеку применяла всю жизнь – к моей сестре, второй после меня в нашей многодетной семье. Потому что Валька на самом деле в детстве была ужасной драчуньей. Чуть что, лезла в драку – со мной, с третьей нашей сестрой Людой, младшеньким тоже порой доставалось.

Я всегда считала, что хуже всего быть в семье старшей – это ведь пожизненная ответственность за малявок. Но с годами, послушав Валю, поняла, что второй-то, может быть, ещё тяжелее: всего на каких-то два с половиной года младше, а тебе все на старшую указывают: бери с неё пример; будь такой, как она; учись не хуже…

Ой, я бы точно тоже драться начала!

Впрочем, с тех пор много воды утекло, Валентина Викторовна давно уже стала респектабельной дамой, ответственной и трудолюбивой, бабушкой троих внуков.

«А помнишь, конфету не дали…»

Вчера купила конфетки: жёлтый горошек в сахаре с помадкой внутри.

И вспомнила, как приехала к нам в гости тётя Зина, папина сестра, – вся из себя такая городская, загадочная.

Уж не помню, чем её бабушка кормила, а вот к чаю для тётки были куплены конфеты в коробочке – как раз вот такие драже в сахаре, с помадкой и с лимонным вкусом. Нам тех конфет лишь чуть-чуть попробовать позволили. А потому как – гостья…

Тёти Зинины бурки

Тётя Зина вышла из вагона вся такая из себя чудная и даже по виду нездешняя – в лохматой шубе и белой шали-паутинке поверх шляпки. А на ногах-то! Эко чудо какое: валенки не валенки, никогда таких не видела! Ну так – из города, чай, тётка прикатила в нашу глушь.

Восьмилетняя деревенская девочка, коей я в то время была, таких «мадам Фу-Фу» только в кино видела. Сама-то ходила в стареньком пальтишке на вате, шерстяном полушалке и подшитых папкой серых валенках.

А тётя Зина приехала к нам с поручением от отца, он уехал к сестре в гости, да и решил там остаться, устроился на работу. А через полгода отправил сестру за семьёй, вот она и заявилась.

Видимо, заметив мой любопытный взгляд на свою обувку, тётя Зина гордо пояснила:

– Это, деточка, бурки.

Бабушкины рассказики

Не помню, чтобы бабушка баловала нам сказками: про репку там, про лису и зайца с их избушками, про Машеньку с медведями…

Нет, бабушка рассказывала нам истории из жизни, которые ей самой казались забавными. Интересного в её жизни было немало, потому что детство и молодость Анфисы Егоровны пришлись на первую половину стремительно развивающегося XX века. К примеру, в соседнем селе появился первый телефон – уж такая невидаль для того времени. Все знали, что с его помощью можно разговаривать с другими деревнями, а что к чему, как он работает, как им пользоваться, никто не понимал. Объяснили только, что разговор передаётся по проводам.

Бабушка с юмором, преображаясь (артистка она у нас была!), рассказывала, как одна селянка, у которой пропал сынишка, в отчаянье подскочила к телефонному столбу и давай кричать:

– Першина гора! Першина гора! Сын потерялся!

И бабуля заливалась весёлым смехом: вот дурная баба! И мы с Валей тоже хохотали в голос над бестолковой женщиной…

Першина Гора – деревня в Верхнекамском районе Кировской области, упразднённая в 2012 году.

Про фильм-оперу

Бабушка работала техничкой в поселковом клубе, и я часто после школы бегала к ней – вроде как помогать, а больше в библиотеке ошивалась.

Но вечером в клубе шёл фильм, и мы с бабулей частенько оставались на сеанс. Много я тогда фильмов посмотрела, некоторые до сих пор хорошо помню. Привезли как-то фильм-оперу. Тут у меня загвоздка с памятью: я всегда считала, что это была «Катерина Измайлова», но по времени не подходит, этот фильм вышел в 1966 году, мы в это время уже уехали из посёлка. Тогда, значит, мы смотрели «Иоланту», потому что главной героиней там была красивая женщина.

Самое забавное – бабуля моя неграмотная, всю жизнь прожившая в глухой деревне, естественно, про оперу и не слыхивала, но со знанием дела мне объясняла: есть, мол, такие народы, которые вот так разговаривают – песнями…

Не вырубить топором…

Когда мы с Чуса уезжали, там уже построили новый клуб. Я примерно представляю, где он стоял, но как выглядел, совсем не помню. А в старом клубе на берегу Камы я часто бывала, бегала туда в библиотеку и в кино. В кинозале слева от экрана было написано: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть её сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по её каменистым тропам».

Или то было справа, а слева – это: «Математику уж потому учить следует, что она ум в порядок приводит».

Представляете? До сих пор помню. Вот только, что висело справа, а что слева, запамятовала…

Клуба того давно уже нет, говорят, а что стоит (и стоит ли) на том месте, я не знаю. Может, и берег тот был не так крут, как мне кажется теперь…

И только цитаты эти врезались в память.

Папка

Мы именно так его и называли.

И когда в третьем лице о нём говорили: «папка идёт», «папка сказал»…

И когда обращались к нему…

Оп-па! Вот тут я и зависла. А обращались ли мы когда-нибудь к отцу?

Не помню… Но должны же были – за всю-то жизнь!

Отец наш был старше мамы на 9 лет и имел над ней неограниченную власть. А может, не потому что старше был, а просто сильнее характером…

Но об их взаимоотношениях я сегодня говорить не стану. Тем более, что позже, нажив пятерых детей, они благополучно разбежались в разные стороны, оставив своё потомство на бабушку, мамину маму.

Отца боялись все, кроме бабушки и меня. Мне повезло быть его первым ребёнком, и он меня любил. Да и характер у меня был (почему – был-то?) его, отцовский.

– Гурьевское отродье! – выговаривала мне бабушка, когда натыкалась на моё упрямство. И добавляла:

– Ох, и чежело тебе будет жить с твоим карактером.

И, конечно же, была права…

А отец звал меня «бабушкиной подружкой», потому что я всегда за неё заступалась.

Справедливости ради, именно отец купил мне первые туфельки на каблучке. Это было в конце 8-го класса. Я до сих пор их помню: цвета хаки, с матовыми пряжками, мне тогда все девчонки завидовали.

Когда мне исполнилось 33 года, у отца выявили рак гортани. Он всю жизнь (по-моему, с раннего детства) курил. Я ходила к нему в больницу, а потом навещала дома, что-то по хозяйству помогала. Он даже научил меня новому способу закрутки огурцов, которым я пользуюсь и сейчас.

Жил он один в собственной однокомнатной квартире, выданной ему как инвалиду Великой Отечественной войны. Ни моей мамы, ни бабушки уже не было в живых, папка оставался единственным родным предком.

Хоронили мы его все – все его дети, любимые и не очень…

А я корю себя за то, что не нашла в себе ни сил, ни времени, ни мудрости просто поговорить с ним – о нём самом. Как и он – со мной обо мне. Гурьевское мы с ним отродье…

Москва слезам не верит

– Ну-ка, мелочь пузатая, бегом сюда! – зовёт нас папка. – Я вам сейчас Москву покажу!

Что это за Москва такая, мы с сестрой не знаем, мы ещё маленькие: мне четыре, ей почти два. Да и какая разница?! Главное, что папка сегодня весёлый, не ругается и не дерётся. И мы охотно выстраиваемся в очередь на «просмотр» обещанной Москвы.

Подхожу первой, я же старшая. Отец обхватывает ладонями с обеих сторон мою головёшку, сжимает её и тянет меня вверх. В голове шумит, ушам больно, но я таращу глаза, пытаясь увидеть Москву.

– Ну как, видишь? – весело смеётся отец.

– Нееет, – из моих глаз уже брызжут слёзы.

И Валя начинает громко реветь, ещё даже и не попытавшись посмотреть на Москву…

Теперь и я своим гостям Москву показываю, – я же дочь своего отца, тоже юмористка.

– Хочешь, – спрашиваю, – Москву тебе покажу?

А кто не хочет? Тогда я подвожу гостя к окошку и показываю: вооон она, Москва. И тычу пальцем в сторону небольшого уголка района Митино. А вы думали, что Москва – это только Кремль и Красная площадь? Москва – она разная. Она – большая…

И слезам она точно не верит.

Отец и мат

Наверное, я всё-таки немного ханжа. Если под это определение попадают те, кто отрицательно относится к мату. Я именно из таких вот фифочек: не люблю, не поощряю и не употребляю.

Лет до 30 просто физически мат не переносила. Всякий раз, когда его слышала, меня передёргивало. А всё очень просто: папаня мой покойный был страшным, просто до безобразия ужасным матерщинником. То есть буквально каждое нормальное слово перемежалось у него с нецензурным.

– Любка, блин, принеси-ка мне, блин, папиросы, блин, – такая вот, с позволения сказать, отеческая просьба произносилась вполне миролюбивым тоном: отче мой в это время… читал Бориса Можаева, Василия Белова или Ремарка. Думаю, если бы кто-то сказал папуле, что с детьми так общаться непозволительно, он бы очень удивился: а что он такого сказал? По-другому он просто не умел.

Ну, и что мне оставалось? Либо, подражая папочке, начать тоже активно осваивать и усовершенствовать ненормативную лексику, либо – никогда не употреблять эти нехорошие слова.

Сейчас, правда, я уже спокойно воспринимаю идиоматические выражения. А иногда даже сожалею, что не умею «образно» выразиться…

Когда Гагарин полетел в космос

Врать не буду, ни «своими глазами» не видела, как приземлился первый космонавт, ни «своими руками» не помогала ему освободиться от скафандра, но день этот я действительно помню.

Мне было шесть лет. Единственным источником всех новостей из внешнего мира у нас были радиорепродукторы – висевшие на столбах чёрные тарелки. В этот день бархатный баритон диктора Левитана (тогда я, естественно, не знала, что это Левитан) торжественно произносил непонятные слова: космос, ракета, «Восток», Гагарин…

Все взрослые говорили лишь об этом событии. Как позже со смехом вспоминала бабушка, мужики даже пить перестали. Моя врождённая любознательность оказалась сильнее стеснительности, и я приставала ко всем с расспросами и уточнениями, что позволило в конце концов сложить эти незнакомые слова в определённую картинку: Юрий Гагарин на ракете «Восток» полетел в космос. Вот только зачем он туда полетел, выяснить так и не удалось – никто из взрослых внятно объяснить не мог.

«Видимо, подвиг совершать», – решила я. Раз о нём все говорят, то значит, он герой, как Зоя Космодемьянская, про которую бабушка рассказывала.

Уяснив для себя, что к чему, авторитетно поведала о событии своей сестрёнке Вале и соседскому мальчишке Витьке, которые очень внимательно слушали меня. А потом мы вместе всматривались в небо, стараясь увидеть там Гагарина на ракете.

Кстати, спустя всего несколько дней поселковая ребятня (и я в том числе) распевала пошловатую песенку:

Высоко летит над облаками
Юрий Алексеевич Гагарин,
А жена кричит ему вдогонку:
«Юрочка, не пей там самогонку!»

Качели

Хорошо помню качели, которые перед нашим домом соорудил отец: два высоких столба с перекладиной, через которую перекинуты крепкие канаты – два на одну сторону длинной доски, два – на другую.

Качели были на двоих, «стоячие»: встаёшь на один край доски, держась за верёвки, на другую встаёт кто-то из дружков-подружек и – полетели, раскачиваясь всё сильнее и сильнее.

И не страшно ведь было. А сейчас я забоялась бы…

Хотя я всё же чуть было не пала их жертвой: соскочила с ещё раскачивающейся доски, она и наподдала мне «под заденку», выражаясь языком моей бабушки. Ох и больно было!..

Новогоднее ностальгическое

У меня хорошая память – я помню детство. Нет, правда, многие ведь напрочь забыли, что когда-то были детьми. Некоторые же вообще считают, что так и родились взрослыми, умными и серьёзными…

А я хорошо помню, что совсем недавно, всего каких-то лет шестьдесят с небольшим назад, была ребёнком. И, как все дети, с нетерпением ждала наступления весёлого праздника по имени Новый год.

Хотя, с точки зрения нынешней детворы, это был так себе праздник – никаких тебе Барби и новенького смартфона в подарок. Да и – чего уж там! – дома у нас даже ёлки-то наряженной никогда не было.

И всё равно это был самый что ни на есть развесёлый и долгожданный праздник. Потому что ёлка всё-таки была – в школе: большая, красивая, блестящая. И Дед Мороз был. И Снегурочка. И кулёчек с невообразимым богатством: с конфетами, с орехами и с маленькой оранжевой мандаринкой. Да ещё и родители приносили по профсоюзному пакету – с таким же примерно набором.

Я высыпала из кульков всё богатство и начинала его рассматривать и перебирать – конфетка к конфетке. По обёртке пыталась угадать, которая из них вкуснее, затем выкладывала конфетины в очередь: первыми съедались простенькие карамельки, а шоколадные в нарядных обёртках оставлялись на потом.

И, скажу я вам, разглядывание цветных фантиков и сам факт обладания такими сокровищами доставляли больше счастья, чем процесс их поедания.

Совсем скоро опять Новый год. Я обязательно наряжу красивую ёлку – к счастью, мне пока нравится этот процесс. И буду искренне радоваться каждому подарку, независимо от его величины, дороговизны и нужности.

Но… Почему же мне всё-таки грустно? Почему я завидую той девочке, которая с восторгом и трепетом смотрела на незатейливо наряженную лесную гостью, а затем с замиранием сердца открывала невзрачные бумажные кулёчки с карамельками и шоколадками?!

Чем сердце успокоится…

Ни разу не видела, чтобы моя бабушка молилась, и икон у нас дома не было никогда. Но я знаю с детства почти все православные праздники, о них нам бабушка рассказывала. Без фанатизма, просто как дань семейным традициям, отмечали мы Пасху куличом и крашеными луковой шелухой яйцами, ходили на кладбище в Семик, в Троицу рвали берёзовые ветки, на Масленицу пекли блины.

О гаданиях «в крещенский вечерок» бабушка поведала нам такую историю. Когда дедушка Павел был на Финской войне, задумали бабушка и её золовка Ульяна погадать, вернётся ли он домой. Ворожили, насколько я помню бабушкин рассказ, со свечами и зеркалом. В зеркало и увидела бабуля своего любимого мужа – со страшным чёрным лицом и ввалившимися глазами. Испугались они и стали втайне от свекрови переживать и плакать. К счастью, через некоторое время дедушка мой вернулся, но буквально вскоре ушёл на другую войну – на Великую Отечественную, где и пропал без вести, успев написать лишь одно письмецо: «Завтра в первый раз идём в бой»…

Поплакав в который уж раз над рассказанной историей, бабушка мне вновь и вновь наказывала: никогда не гадай на близких. Что там дальше будет, пусть то и будет. А увидишь, не приведи господь, беду какую, то и станешь невольно ждать её, тем и накликаешь…

Уж не знаю, бабушкины ли рассказы так повлияли на мою детскую психику, или сама я пришла к этому, но я и правда не хочу знать, что будет завтра. Сегодня всё хорошо, все живы-здоровы, и я счастлива.

Как мы с сестрицей рыбу ловили

Чего нас с Валькой туда понесло? Ведь не велела бабушка из огорода уходить, пока она грядки полола, так нет – к самому болоту усвистали, а это аж на другом конце улицы, да не нашей, а той, что с нашей угол составляла.

Подробностей я сама не помню, мала была, а сестрица – тем более, она двумя годами младше меня. Бабушка позже рассказывала:

«Потеряла я их: куды девались? Только что тут обе под ногами крутились, мявкали, а хватилась – и нету их. Я туды-сюды, к соседке кинулась:

– Ира, девок моих не видела?

– Дык, и я Витьку своего, – говорит, – потеряла. Вместе, видно, где-то бегают. Ты, – говорит, – Егоровна, погоди, я сбегаю, поищу их.

– И цё ты думаешь, – продолжает бабуля, – идёт, гляжу, Ира, Витьку своего хворостиной погоняет, у того слёзы в три ручья. А сзади мои две марфушки волокутся и издаля кричат:

– Ба-а-абушка! Мы тебе рыбу несём.

Тут Ира хворостину бросила и за живот схватилась – прямо пополам от смеха согнулась».

И бабушка сама начинала хохотать. Хохотушка у нас бабулька была. Зато нам с Валькой не попало: бабушка, как наш «улов» увидела, от смеха даже ругаться не могла.

Что за «улов», спрашиваете? А я думала, догадались, – головастиков в банку наловили.

Два утра

Затемно ещё разбудили монотонные постукивания за окошком.

Долго прислушивалась, но не поняла, что это было, и выглянула в окно.

По кромке неба уже пробивались первые лучики, но трава ещё была тёмной. Вот где-то залаяли собаки, и я вдруг увидела себя в детстве.

Точно так же когда-то было ещё темно, но уже ясно, что день будет солнечным; на другом конце улицы лаяли собаки, а я смотрела на улицу сверху…

Откуда? Мы же в одноэтажном доме жили…

А всё просто, я и это вспомнила: отец на чердаке обустроил спальное место с марлевым пологом от комаров. Вот в чердачное окно я и выглядывала в то далёкое раннее утро…

И ноготки… с того времени я и помню эти жёлтые цветочки календулы, они росли у нас перед домом. И ещё космея с розово-сиреневыми лепестками на тонких ножках раскачивалась на ветру…

Про рыжего лесоруба

Я училась в 3-м классе, а рыжий Валерка, сосед наш, был старше то ли на год, то ли на два. И вот этот конопатый паразит всё время писал мне записочки про любовь, а проходя мимо напевал: «Ах, зачем же наша Люба полюбила лесоруба? За гармошку удалую, за работу боевую и за волосы немного рыжеватые». А я его за это лупила по спине портфелем.

И вот как-то мамка нашла у меня в кармане записку от него – про любовь. Я не помню, что говорила мама и говорила ли что-то или просто смеялась, но помню, что мне было жутко стыдно…

Про лилипутов

Когда наши родители уже уехали в Ленинабад, бабушка устроилась техничкой в клуб, и мы туда часто бегали: в кино, в библиотеку, на редкие концерты.

Почему-то на всю жизнь запомнила, как однажды к нам приехали циркачи-лилипуты, и мне безумно понравилась маленькая гибкая девушка, которая, изогнувшись калачом, доставала зубами лежащую на столе розу. Смотрела на неё, затаив дыхание…

Смеюсь – бабушка, небось, опять выдвинула легенду: есть, мол, такие народы… Выдумщица она у нас была, вот и я в неё немного пошла.

Как я в школу хотела

Всё лето радовалась, что скоро пойду в школу, плясала от счастья по поводу каждой купленной к школе вещи: учебникам, тетрадкам, карандашам, ленточкам. А большая красивая коробка «Подарок первокласснику» – сколько всего интересного там было! И до сих пор помню коричневые полуботинки – новенькие, блестящие, на шнурках, 33-го размера.

Но первый день в школе… кажется, меня никто не отводил, сама бежала. И торжественную линейку смутно помню… разве что как первый звонок звонит.

Зато хорошо помню себя в классе, за третьей партой в среднем ряду. Перед нами стоит учительница Алевтина Николаевна – красивая до невозможности, вся какая-то… неземная прямо.

Эх, хотела расспросить Свету, одноклассницу мою, она дольше меня в этой школе училась, да и мама её Наталья Фёдоровна была в ней директором, но не успела, – нет больше Светы…

Учительница первая моя

Мою первую учительницу звали Алевтина Николаевна Копосова.

Молодая, красивая, стройная, улыбчивая, она приехала в наш посёлок сразу после училища – видимо, по распределению.

С каким обожанием я смотрела на Алевтину Николаевну, стоящую у доски с указкой в руке: в тёмном узком платье чуть ниже колена и тёмных же лодочках на шпильках. А перед тем, как Алевтина Николаевна выходила из школы в слякотную погоду, она прямо на туфельки надевала резиновые боты.

Очень мне всё нравилось в ней: строгая причёска валиком, платье с крупными пуговками у ворота, ботики и туфельки. Дома я рассказывала младшей сестре про мою учительницу, и мы обе с ней ходили на носочках – как будто на шпильках.

Я с удовольствием и даже с радостью вставала рано утром и бежала в школу. Читать и «печатать» буквы я уже умела, а вот писать прописью научила меня она. Помню, у меня почему-то не получалась заглавная буква «Ф», да она у меня и до сих пор слегка корявая выходит…

Ленточка в косе…

Ой, и про ленточки помню. Купили мне родители две атласные ленты: розовую и красную. И я, до этого заплетавшая волосы в одну косицу, заплела их в две, чтобы обе ленточки сразу завязать. Из ребят вроде никто не заметил, но Алевтина Николаевна увидела и объяснила мне, что банты в обеих косах должны быть одинаковые.

Вот так на корню и был зарублен мой «креатив»…

Да, такая строгая раньше «мода» была, а нынче-то! Да хоть ещё одну вплетай – синюю, к примеру, или зелёную…

Школьные принадлежности

В начальных классах мы писали перьевой ручкой, обмакивая перо в чернильницу. Ох, уж эти пёрышки: если не почистишь их перочисткой, то обязательно кляксу посадишь.

А перочистки мы сами шили: несколько фланелевых кружочков диаметром примерно 4—5 см прошивали ниткой в центре – вот вам и перочистка.

Чернильницы были источником многих бед – опрокидывались (хоть и непроливайки) и пачкали всё вокруг: учебники, тетрадки, парты, пальцы, даже форму. А мальчишки-дураки косы девчачьи в чернила макали, но им за это от нас тоже доставалось!

Ой! А ещё я носила нарукавники сатиновые, какие в старых фильмах носят бухгалтеры. Это чтобы рукава форменного платья не протирались, да и как защита всё от той же чернильницы.

Приснилось страшное

В общем, и сон-то всего в одну картинку: страница якобы написанного мной диктанта, где в каждом слове красные правки. И в конце – крупная, на полстраницы, заходящая на текст, единица. Кол, как мы в школе говорили. И – мой ужас при виде этой картинки. Полнейшая растерянность и смятение: от «не может быть!» до «как теперь жить?!».

Поутру в связи со сном вспомнила… Писали мы в третьем классе диктант, и я получила пятёрку. Но Эльвира Васильевна (она замещала ушедшую в декрет Алевтину Николаевну) вздумала вдруг «разборки» устроить для тех, кто ошибок наделал: как правильно пишется то или иное слово, и почему его надо так писать. «Засада» поджидала всех на слове «чёрный»: почему-то многие написали его с «о» вместо «ё». Долго пытала всех Эльвира Васильевна, требуя вспомнить нужное правило, – никто не признавался. И вот учительница, устав от пыток, опустилась на стул и кивнула мне:

– Скажи, Люба, ты!

Правило я знала и скрывать от одноклассников не стала. На этом бы всё и закончить, но нет! Учительнице надо было ещё, чтобы Люба назвала проверочное слово.

Хе! И Люба выдала:

– ЧЁРТ!

Вот тогда мне Эльвира Васильевна и вкатила кол – прямо в журнал…

Моё музыкальное образование

– А у вас в школе были уроки пения? – спросил вдруг Алексей.

Стала вспоминать. В начальных классах точно были, мы пели: «То берёзка, то рябина…». И танцевать нас Алевтина Николаевна учила, и хороводы водить. А вот дальше…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.