Брэм Стокер
Змеиный перевал

© Перевод. Е. Ильина, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1. Внезапная буря

Долина, что пролегала между двумя огромными серо-зелеными горами, на каменистой поверхности которых кое-где проглядывали пучки изумрудной зелени, тянулась на запад, до самого моря, и больше походила на ущелье. Здесь хватило места лишь для дороги, наполовину вырубленной в скале, рядом с которой виднелась узкая полоска темного озера непостижимой глубины, окаймленного мрачными отвесными скалами. По мере того как долина расширялась, дорога резко уходила вниз, а озеро превращалось в бурлящий, покрытый шапками пены поток, изменяющий образовавшиеся в почве углубления в небольшие заводи и крошечные озерца. Из почти первобытного запустения широких, похожих на террасы выступов время от времени возникали проблески цивилизации. Сквозь заросли деревьев проглядывали домики, неровные клочки огородов, обнесенных каменными стенами, и сложенные штабелями пласты черного торфа, предназначенного для обогрева помещений зимой. А дальше простирался океан – величественная Атлантика – с неровной береговой линией, усеянной мириадами теснящихся друг к другу каменистых островков. Бездонная темно-синяя гладь тянулась до самого горизонта, где превращалась в еле различимую белую линию. А здесь, у берега, видневшегося сквозь разрывы скал, увенчанные белыми шапками пены волны с силой разбивались о камни или накатывали на песчаный пляж, полностью скрывая его под толщей воды.

Настоящим открытием стало для меня небо, которое почти полностью стерло из моей памяти воспоминания о красоте других небес, несмотря на то что я недавно прибыл с юга и до сих пор не отошел от волшебства итальянских ночей, когда звучавшая под облаками трель соловья так тесно переплеталась с завораживающей синевой, что звук и цвет словно становились различными проявлениями одного общего чувства.

Вся его западная часть представляла собой великолепное смешение цветов: лилового, зеленовато-желтого и золотистого. Огромные грозовые тучи росли и теснились друг к другу, обременяя небеса непосильной ношей. Темно-фиолетовые облака, почти черные к центру, в золотистом обрамлении соседствовали со своими перистыми сородичами, бледно-желтый оттенок которых постепенно сменялся шафрановым и огненно-алым, словно они ловили отблески приближающегося заката и окрашивали его свечением небо на востоке.

Еще ни разу в жизни я не видел ничего столь же прекрасного. Я настолько привык к спокойной пасторальной красоте сельской местности на юге Англии, где располагалось окруженное лесом поместье моей двоюродной бабушки и куда я наезжал время от времени, что открывшееся взору зрелище тотчас же завладело моими мыслями и воображением. Ведь даже во время недавно завершившегося полугодового путешествия по Европе мне не доводилось видеть ничего подобного.

Земля, вода и воздух являли собой торжество природы, воспевая ее необузданное величие и красоту. Воздух был совершенно недвижим, и в нем чувствовалось нечто зловещее. Вселявшую ощущение гнетущего одиночества тишину нарушал лишь грохот далекого прибоя, когда громадные волны великой Атлантики разбивались о прибрежные скалы, до отказа заполняя водой образовавшиеся в них пустоты.

Даже мой возница Энди умолк, с благоговением вслушиваясь в эти звуки. До сих пор на протяжении почти сорока миль пути он говорил не переставая: делился собственным опытом, излагал взгляды на жизнь и высказывал мнение по тому или иному вопросу, в своей бесхитростной манере таким образом знакомя меня со здешними местами и населением. Его рассказ изобиловал именами, историями жизни и любви местных жителей с их страхами и надеждами. Словом, старался посвятить меня во все мелочи и подробности, из которых состоит повседневная жизнь простых селян.

Ни один цирюльник – ведь представителям этого ремесла молва зачастую приписывает склонность к чрезмерной болтливости – не смог бы потягаться в словоохотливости с ирландским кучером, которого Господь наградил даром речи. Его способностям поистине не было предела, ибо любое, даже малейшее изменение ландшафта тотчас же подкидывало ему новую тему для обсуждения и открывало простор для пространных рассуждений.

Меня несказанно порадовало, что возница наконец-то умолк, поскольку хотелось не только упиваться открывшейся столь новой и величественной красотой, но и в полной мере понять ту глубокую мысль, что она пробудила в моей душе. Возможно, дело было в красоте и величии пейзажа, а может, виной всему стал гром, раскаты которого нарушили тишину того июльского вечера, но я испытывал какое-то странное восторженное возбуждение и в то же время был поражен внезапно охватившим меня новым ощущением реальности происходящего. Мне даже показалось, будто посредством этой долины с грохочущей в отдалении могучей Атлантикой и громоздящимися над головой грозовыми тучами я оказался в новом, гораздо более реальном мире.

В последние несколько дней я словно пробудился после долгого сна. Зарубежное турне постепенно рассеяло мои прежние вялые идеи и в какой-то степени помогло побороть те негативные силы, что управляли доселе моей жизнью. И вот теперь этот блистательный всплеск необузданной красоты, это величие природы во всей его полноте окончательно развеяли остатки сна, и я почувствовал себя так, словно впервые взглянул широко раскрытыми глазами на истинную красоту реального мира.

До сих пор моя жизнь текла по инерции, и я во многих отношениях был моложе своих сверстников и совершенно не разбирался в реалиях окружающего мира. Я лишь недавно вырос из детских штанишек, но перенес во взрослую жизнь юношеские взгляды и убеждения, и поэтому чувствовал себя не слишком уютно в своем новом положении.

Впервые в жизни у меня выдались каникулы – настоящие каникулы в понимании того, кто волен по собственному разумению выбирать себе развлечения.

Воспитывался я в чрезвычайно спокойной обстановке в доме старого священника и его жены на западе Англии. У меня почти не было приятелей, если не считать другого ученика, всегда только одного. Меня вообще окружало очень мало людей. Судьба уготовила мне участь подопечного двоюродной бабушки – богатой, эксцентричной и весьма несговорчивой особы. Когда мои родители пропали в море, оставив меня, своего единственного ребенка, без средств к существованию, бабушка вызвалась оплатить мое обучение и обеспечить меня профессией, если я проявлю к таковой достаточные способности. Родственники прекратили с моим отцом всякое общение из-за его неудачной женитьбы: сочли его избранницу ему не ровней, и, как я слышал, молодой семье пришлось несладко. Я был совсем крохой, когда они сгинули в тумане где-то в Ла-Манше, и пустота, образовавшаяся в моей душе после их утраты, сделала меня скучным и нелюдимым. Поскольку я не доставлял хлопот и не выказывал недовольства своим положением, двоюродная бабушка считала, что живется мне очень даже неплохо.

Шли годы, поддерживать статус ученика становилось все сложнее, и старого священника стали все чаще называть моим опекуном, а не учителем. Вот так и случилось, что годы, которые молодые люди более высокого положения проводят в колледже, я прожил рядом с ним. Формальная смена статуса почти ничего не изменила в моей жизни, разве что со временем добавилось обучение верховой езде и стрельбе, а также основам знаний, необходимых сельскому сквайру. Осмелюсь предположить, что у моего наставника имелась некая договоренность с бабушкой, но он никогда не давал ни малейшего намека на ее чувства ко мне. Каждый год часть каникул я проводил в ее чудесном загородном поместье. Пожилая родственница неизменно демонстрировала суровую непреклонность и безупречность манер, в то время как слуги относились ко мне с любовью и уважением. У бабушки частенько гостили мои многочисленные кузены и кузины, но ни один из них не испытывал ко мне сердечной привязанности. Возможно, виной всему была моя застенчивость, но в их присутствии я неизменно чувствовал себя чужаком.

Теперь-то я понимаю, что причиной такого отношения ко мне была их подозрительность, поскольку на смертном одре старая леди, столь сурово обходившаяся со мной на протяжении всей моей жизни, призвала меня к себе и, крепко сжав мою руку, с трудом произнесла в перерывах между натужными вздохами: «Артур, надеюсь, я не совершила ошибки, своим воспитанием показав тебе мир со всех сторон. Я знаю, мой дорогой мальчик, что твоя юность не была счастливой, но это оттого, что я всего лишь желала тебе благополучной и счастливой зрелости, хотя любила твоего отца как собственного сына, но, к несчастью, оттолкнула от себя и слишком поздно осознала свою ошибку».

Больше она не сказала ни слова: лишь закрыла глаза, но руку мою не выпускала. Я не отнимал ее из страха потревожить бабушку, но некоторое время спустя ее пальцы сами собой расслабились, и я понял, что она отошла в мир иной.

Прежде я никогда не видал покойников, и уж точно никто не умирал у меня на руках, посему данное событие произвело на меня неизгладимое впечатление. Но сознание юных обладает завидной гибкостью, к тому же с почившей дамой нас связывали не самые сердечные отношения.

Когда огласили завещание, выяснилось, что я стал наследником всего ее состояния, что возводило меня в ранг одного из самых богатых людей графства. Свое новое положение в силу природной застенчивости я принял не сразу, поэтому решил провести несколько месяцев в путешествии по Европе. По возвращении из турне, продлившегося шесть месяцев, я с радостью принял радушное приглашение приобретенных в путешествии друзей посетить их поместье в графстве Клэр.

Поскольку я мог делать все, что заблагорассудится, мне в голову пришла идея провести пару недель в путешествии по западным графствам. По дороге в Клэр я намеревался поближе познакомиться с природой и обычаями Ирландии.

К тому времени я уже начал понимать, что жизнь полна удовольствий. С каждым днем мир открывал мне что-то новое и увлекательное, и можно было сказать, что план моей двоюродной бабушки все же увенчался успехом.

Меня вдруг охватило ощущение назревающих внутри меня перемен. Осознание сего факта застигло меня совершенно случайно, с внезапностью первого луча рассвета, прорезающего утренний туман. Все это было для меня столь ново и примечательно, что хотелось в полной мере запечатлеть в памяти эти моменты, и я с жадностью впитывал малейшие детали окружавшего меня пейзажа, впервые подарившего столько открытий. Центральным образом стал купающийся в лучах солнца выступ, видневшийся справа от нас, и все мое внимание сосредоточилось именно на нем, когда меня вывело из размышлений замечание кучера, обращенное не конкретно ко мне, а словно бы куда-то во вселенную:

– Ух ты! Того и гляди накроет.

– Что накроет? – не понял я.

– Так шторм же! Вона, видали, как облака громоздятся? Летят, аки утки заполошные.

Но я почти не слышал его слов, поскольку все мое внимание было поглощено разворачивавшейся перед моими глазами картиной. Мы быстро спускались в долину, и по мере приближения выступ принимал все более четкие очертания и теперь напоминал гору с округлой вершиной благородных пропорций.

– Скажи-ка, Энди, – обратился я к кучеру, – как называется вон та гора?

– Тама? Энто место кличут «Шлинанаэр».

– Значит, гора называется «Шлинанаэр»?

– Да не! Гору кличут «Нокколтекрор». Энто по-ирландски.

– И что это означает?

– Тю! Энто значит «Гора потерянной золотой короны».

– А тогда что такое «Шлинанаэр»?

– Хм, энто что-то навроде бреши позади горы.

– Но что означает название? Оно ведь ирландское, верно?

– Правда ваша. По-ирландски это, стало быть, «Змеиный перевал».

– Вот как! А не знаешь ли ты, откуда пошло такое название?

– Скажу я вам, что энто место не зря так прозвали. Вот погодьте. Дайте тока добраться до Карнаклифа да встретить тама Джерри Сканлана или Барта Мойнахана. Энти двое знают уйму тутошних легенд да былей. А уж как начнут сказывать, так тока уши подставляй. Ух ты! Вот и началось!

И он оказался прав. Гроза накрыла долину, царившая вокруг тишина сменилась оглушительным ревом, а небо стало почти черным от туч. Внезапно дождь ливанул с такой силой, словно где-то сверху прорвало огромную водосточную трубу, и я мгновенно промок насквозь, не спас даже макинтош. Наша кобыла поначалу испугалась, но Энди удержал ее крепкой рукой и успокоил ласковым словом, и после первого удара грозы она потрусила так же уверенно и быстро, как и прежде, лишь слегка вздрагивая от раскатов грома и вспышек молний.

Разгул стихии предстал перед моими глазами во всем своем богатстве и великолепии. Молнии растекались по небу переливающимися всполохами, прорезая тьму и расцвечивая причудливыми пятнами света утопавшие в тени горы. Раскаты грома трещали, рокотали над нашими головами с ошеломляющей яростью, и сопровождавшее их эхо принималось скакать по склонам, отражаясь от каменистой поверхности, постепенно затихая вдали или растворяясь в царившем вокруг грохоте.

Мы неслись вперед сквозь непогоду, а шторм и не думал утихать. Энди был слишком поглощен своим делом, чтобы разговаривать, в то время как я пытался удержаться в угрожающе раскачивавшемся экипаже, не потерять шляпу и хоть немного защититься от проливного дождя. Возницу же, похоже, совершенно не волновал дискомфорт: он лишь поднял воротник куртки и вскоре блестел от воды так же, как мой водонепроницаемый макинтош. Словом, выглядели мы совершенно одинаково с той лишь разницей, что я, как мог, пытался укрыться от хлестких водяных струй, в то время как возница, явно ко всему привыкший, совершенно не обращал на них внимания и не проявлял ни малейшего беспокойства.

Спустя некоторое время, когда мы наконец выехали на относительно прямую и ровную дорогу, он повернулся ко мне и произнес:

– Негоже нам ехать так до самого Карнаклифа. Одному Господу ведомо, сколь еще будет бушевать непогода. Уж больно хорошо знаю я энти горы с их северными ветрами. Можа, будет лучше, ежели мы поищем какой кров?

– Разумеется! Не мешкай же! Куда направимся?

– Есть тута неподалеку одно местечко – питейное заведение вдовушки Келлиган на пересечении дорог в Гленнашауглин. Вполне себе сносное. Н… но, старушка! Вези-ка нас поживей к вдовушке Келлиган!

Кобыла, словно понимала своего хозяина и разделяла его желания, с удвоенной силой припустила по проселочной дороге. Спустя несколько минут мы достигли перекрестка и так называемого питейного заведения вдовы Келлиган – выкрашенного белой краской приземистого строения под соломенной крышей, примостившегося в глубокой низине меж двух холмов, возвышавшихся к юго-западу от перекрестка. Спрыгнув с козел, Энди поспешил к дому, и, когда я появился в дверях, объявил:

– У меня тута благородный жинтман, вдовушка. Надобно оказать ему теплый прием.

Не успел я закрыть за собой дверь, как Энди принялся распрягать лошадь, чтобы отвести ее в некое подобие конюшни, пристроенной к дому со стороны высокого холма. Внезапно разразившаяся буря собрала под гостеприимным кровом вдовы Келлиган немало путников. В камине жарко горел торф, а вокруг сидели, стояли и лежали постояльцы, не меньше дюжины, от мокрой одежды которых исходил пар. Помещение оказалось довольно просторным, так что всем присутствующим нашлось местечко возле камина. Потолок с торчащими тут и там пучками соломы почернел от копоти, а на стропилах под крышей устроились петухи и куры. На крюке над огнем висел огромный котел, и в воздухе витали острые и невероятно аппетитные ароматы жареной сельди и пунша.

Едва я появился на пороге, все тотчас же ринулись навстречу с возгласами приветствия, и для меня тут же нашлось самое удобное место возле очага, что пришлось весьма кстати. Я чувствовал себя крайне неловко, поэтому, как мог, пытался выразить свою благодарность за кров и радушный прием. Как раз в этот момент дверь черного хода отворилась, и на пороге появился Энди, провозгласив:

– Храни вас всех Господь!

Судя по гулу, которым его встретили, он был здесь весьма популярной личностью. Энди тотчас же устроился возле очага с большой кружкой пунша – точно такой же, что вручили и мне, – и сделал большой жадный глоток. Я последовал его примеру и получил от этого не меньшее удовольствие, чем мой кучер, который уже вовсю балагурил в своей привычной манере с хозяйкой:

– Да мы, как я погляжу, как раз вовремя. Готова ли твоя селедка? Да, поди, еще и с картоплей, коли нюх меня не подводит. Вот уж свезло, так свезло. Наедимся картопли, а будто селедки отведали.

– Почему это? – не понял я.

– Уж больно много тута народу, на всех селедки не хватит, вот вдовушка и обложила рыбу картоплей, чтоб духом напитать.

Начались приготовления к ужину. Большую корзину – вместимостью никак не меньше двухсот фунтов – перевернули вверх дном, водрузили на нее снятый с огня котел с картошкой, по обе стороны от котла насыпали по горсти крупной соли, и каждый получил по небольшому куску разделанной сельди. Вот и весь ужин.

Не было ни тарелок, ни вилок, ни ложек, ни ножей – обходились без церемоний. За импровизированным столом все были равны, не проявляли ни жадности, ни зависти. Еще никогда в жизни я не принимал участия в столь теплом и дружеском застолье, и даже такая простая еда показалась мне невероятно вкусной. Все было просто чудесно. Мы брали горячие, идеально пропеченные картофелины, очищали, обжигая пальцы, а потом макали в соль и ели так досыта.

Во время трапезы наша компания пополнилась еще несколькими путниками. От них мы узнали, что гроза и не думает заканчиваться. Впрочем, это было понятно и без слов: яростный стук дождя и завывание ветра, злобно набрасывавшегося на стены таверны, говорили сами за себя.

Когда ужин закончился и хозяйка убрала корзину, все вновь собрались возле очага, где уже ждал огромный кувшин с горячим пуншем. Мужчины закурили трубки и завели неспешный разговор. Мне, как человеку в этих краях новому, конечно же, досталась изрядная доля внимания.

Энди всячески старался меня развлечь, а его сделанное по моей просьбе заявление о том, что я хотел бы угостить всех присутствующих пуншем, придало ему популярности и помогло мне стать почти своим в этой компании. Исчерпав запас тем, породивших многочисленные шутки и анекдоты, Энди заметил:

– Его светлость интересовалися аккурат перед грозой, почему Шлинанаэр так зовется. Я и ответил, что никто не обскажет ему об этом так славно, как Джерри Сканлан или Барт Мойнахан. Ну а коли уж оба тута, поведайте-ка, парни, нашему славному жинтману, что знаете про гору.

– Да с превеликим удовольствием, – отозвался Джерри Сканлан, высокий мужчина средних лет с узким, длинным, чисто выбритым лицом и смеющимися глазами. Кончики воротника его рубашки торчали так, что почти доставали до щек, в то время как задняя его часть пряталась под воротом бобриковой куртки. – Обскажу все, что слыхал. Все лягенды, да гиштории, коих немало. Эй, мамаша Келлиган, а ну-ка наполни мою кружку до краев, бо негоже сказывать на сухое горло. Вот скажите-ка мне, сэр, разливают такой пунш в парлиаменте тем, кто тама речь держит?

Я покачал головой.

– Вот те на! Что ж, не видать им меня в парлиаменте, покуда тама такие порядки. Благодарствую, мамаша Келлиган. Уважила так уважила. А таперича слушайте лягенду об Шлинанаэре…

Глава 2. Потерянная золотая корона

– В древние времена, еще до того, как святой Патрик изгнал змей из Ирландии, та гора, что неподалеку, слыла местом большой важности. Говаривают, будто жил тама сам змеиный король. На самой вершине было что-то навроде озерца, а вокруг сплошь деревья да осока. Тама и свил змеиный король себе гнездо, как тама зовется, «змеиный дом». Слава те господи, никто из нас с энтими змеюками не встречался, бо святой Патрик всех их к рукам прибрал.

Тут в разговор вступил старик, сидевший в углу за дымоходом:

– Верно говоришь, милок. Озерцо и щас тама имеется. Да токмо совсем высохло и деревов боле нет.

– Так вот, – продолжил Джерри, явно недовольный, что его прервали. – Был змеиный король шибко важной персоной. Разов в десять поболе любой змеюки, что видали людские глаза. Голову его венчала корона с громадным драгоценным камнем. Камень энтот ловил свет от луны да от солнца. Змеюки в очеред тащили ему еду и клали в холодке, шоб король ввечеру поел да возвернулся к себе домой. А коли случалась промеж змеюками ссора, ползли они к королю, шоб он спор разрешил да обсказал, кому где жить и как дела вершить. Кажен год приносили ему по живому дитю, и дожидался король, покуда луна наберет полную силу. И когда случалось так, разносился по округе такой вой да стон, шо кровь стыла в жилах. Застилали тучи небеса, становилося кругом черным-черно, и не видали люди луны цельных три дня.

– Ох ты господи боже мой! Страсть-то какая! – прошептала одна из женщин и, застонав, принялась раскачиваться из стороны в сторону, точно укачивала младенца.

– Но отчего никто этого не остановил? – спросил крепкий парень в зелено-оранжевом свитере Гэльского атлетического клуба, гневно сверкнув глазами и скрипнув зубами.

– Вот те на! Да как же ж энто можно? Нихто ж не видал змеиного короля!

– Тогда откуда о нем стало известно? – с сомнением в голосе спросил парень.

– Дык разве ж не пропадало кажен год по ребетенку? А, все уж давно быльем поросло. Так уж случилося, шо никто из мужчин не осмелился главному змею перечить. Говаривают, будто одна женщина, потерявшая дите, взобралася на вершину горы. Шо уж она тама увидала, никому то неведомо. Да тока когда ее отыскали, бродила она точно безумная. Поседела вся, а глаза шо у мертвеца. Опосля нашли ее в своей постели мертвой да с черной отметиной на шее. Словно задушил ее хто. Да тока та отметина больно змеиный след напоминала. Так-то! Много горя и страха знавали люди в ту пору. А когда святой Патрик змеюк к рукам прибрал, запылали по всем окрестностям костры. Земля точно живая стала – зашевелилася волнами, когда полезли змеюки из всех щелей, извиваяся и корежася.

Тут рассказчик драматично вскинул руки и с мастерством истинного импровизатора принялся изображать извивающихся в муках змей, совершая волнообразные движения руками и телом.

– Поползли они на запад, к энтой самой горе. Ползли с юга, севера да востока. Мильены, тысячи да сотни. Бо прогнать-то их святой Патрик прогнал, а куды отправляться, не сказывал. Взошел он на гору Брендон в своем святом облачении да с посохом в руке, увидал, как ползут под горой змеюки, и сказал себе: «Я должен за ими приглядеть». С энтими словами спустился он с горы да пошел за ими. Глядит – ползут они к горе, шо звалася «Нокколтекрор». К энтому времени собралися там твари со всей Ирландии. Головы свои задрали, а хвостами-то к святому. Посему его и не приметили. Зашипели змеюки шо есть мочи – раз, два да три! А как прошипели в третий раз, явился из топи, шо на вершине горы, змеиный король в своей сверкающей короне. То было время жатвы. Луна уже поднялася на небосвод, а солнце клонилося к горизонту. Громадный камень в короне короля, поймав свет от обоих, сиял так жарко, шо даже люд в Ленстере видал то сияние и думал, будто по всей земле пожар. Но когда увидал его святой, то стал вдруг расти, все больше и больше, потом поднял свой посох, указал на запад и вскричал громовым голосом: «Вон отсюдова! Немедля! Вон!»

В энто же самое мгновение все твари разом принялись извиваться, зашипели – да так, будто окрест тыща водопадов зашумела – и поползли восвояси, как ежели б им огонь хвосты прижег. Было их такое множество, шо покрыли они всю землю до самого острова Кушин, и тем, хто был позади, приходилося ползти по ихним телам. Змеиная гора росла и росла, покудова не прокатилася огромной волной по Атлантике. Разбилася та волна о берег Америки, тока не было еще в ту пору Америки, опосля ее открыли. Многие твари так и сгинули в окияне. Говаривают, будто белый песок, шо устилает берега островов Бласкет и Акилл, сплошь из ихних костей.

Тут рассказ прервал Энди:

– Джерри, ты же не сказал нам, отправился ли за ими змеиный король.

– Вот так так! Уж больно ты скор. Сказ длинный, обождать придется. Да и во рту так пересохло, шо говорить мочи нет. Вот кабы хлебнуть еще пуншу…

Джерри, довольно комично изобразив наигранное смирение, поставил свою кружку на стол донышком вверх. Мамаша Келлиган тотчас же поняла намек и наполнила ее до краев. Джерри, сделав основательный глоток, продолжил:

– Ну вот! Когда гады ползучие так вот искупалися, забыв опосля просушиться, ихний король возьми да и нырни назад в озеро. Закатил святой Патрик глаза и говорит: «Шо за дела! Неужто мне энто пригрезилось? Али вздумал король надо мной посмеяться и моего приказа ослушаться?» Но оставил змеиный король его слова без ответа. Тогда поднял святой Патрик свой посох да как вскричит: «Эй ты! А ну явись пред мои очи! Да немедля!»

Продолжая повествование, Джерри подкреплял каждую фразу жестом, мастерски изображая то святого, то короля.

– Так вот! Высунул тута змеиный король голову из озера и говорит: «Кто меня звал?» – «Я», – ответствовал святой. Был он так потрясен тем, шо король отказался уйти прочь по его приказу, шо даже говорить не мог. Тока дрожал от гнева.

«Шо тебе от меня надобно?» – спросил змеиный король. «Хочу знать, почему ты не покинул Ирландию с остальными змеюками». – «Ты повелел змеям ползти прочь. А я-то ихний король, и ты мне не указ!» – Сказал так, да и нырнул в озеро. Тока его и видали.

Сильно задела святого дерзость змеиного короля. Подумал он малость, и ну снова его кликать: «Эй ты!»

«Шо тебе снова от меня надобно?» – снова высунул голову змеиный король. «Я желаю знать, почему ты не подчиняешься моим приказам», – сказал ему святой.

Зыркнул на его король и рассмеялся. Вид у него был презлющий, скажу я вам. Солнце к тому времени село, а луна поднялася на небеса. Камень в короне засиял призрачным холодным светом, от коего дрожь пробирает. Глядит он на святого и говорит медленно да сурово, шо твой поверенный, когда дело ничего хорошего не сулит: «Не подчиняюся я тебе потому, шо нет у тебя надо мной власти».

«Энто почему еще?» – спрашивает святой, а змей ему: «Потому шо тута мои владения. И я один тута хозяин и владыка. А посему уйду отсюдова, когда сам того пожелаю». Сказал так – и нырь в озеро.

Ох и осерчал святой. Поднял свой посох и в третий раз кличет: «Эй ты!» И снова вынурнул змеиный король из своего озера: «Да шо тебе снова надобно? Али не отстанешь от меня вовсе?» – «Ты уйдешь или нет?» – спрашивает святой. «Я тута король и никуды не уйду». – «Тогда я тебя свергаю!» – воскликнул святой. «Не под силу тебе энто, покудова на мне корона», – усмехнулся король. «Значится, я у тебя ее отберу!» – «Сперва поймай!»

Змеиный король ушел под воду, и начала тута вода в озере бурлить да пениться. Вот так-то! Стоял святой на берегу да глядел, как озеро мелеть начало. А потом как задрожит гора, как затрясется. Энто змеиный король внутри метался и зарывался все глубже под землю.

Так стоял святой на краю пустого озера, держал в руке посох и звал змеиного короля вновь пред очи его явиться, пока не глянул вниз. А там – ей-богу, не вру – лежит он, свернулся кольцами, но без короны.

«Где твоя корона?» – спрашивает святой. «Спрятал», – отвечает король, злобно усмехаясь. «И где же?» – «В горе, где ни тебе, ни кому другому и за тыщу лет не сыскать!» – «Говори немедля, где то место!» – сурово говорит святой, а король ухмыляется злее прежнего: «Видал воду в озере?» – «Видал», – отвечает святой Патрик. «Вот коли сыщешь, куда та вода утекла, то и камень из короны – твой. А покуда нет у тебя моей короны, я остаюся здесь королем, хоть ты меня и гонишь. Возьму да и явлюся, когда ты меня не ждешь, бо надобно мне за короной приглядывать. Тока не в змеином обличье. А сейчас ухожу отсюдова по собственной воле». Не сказал король боле ни слова – ни дурного, ни доброго. Тока пополз по земле да исчез в камне. После того возникла тама расселина, которую до сего дня кличут Шлинанаэром, шо по-ирландски значит «Змеиный перевал».

А таперича, сэр, коли мамаша Келлиган не выхлебала весь пунш, и я бы не прочь горло промочить, бо непростая та работа – гиштории сказывать.

Джерри склонился над своей кружкой, а собравшиеся принялись обсуждать услышанное.

– Вот интересно, а кем обернулся король, когда в здешние места воротился? – спросила женщина.

– Говаривают, будто стал он блуждающим болотом, – откликнулся Джерри. – Гора-то с озерцом на вершине была самым плодородным местом во всем графстве. А как начало болото блуждать туды-сюды, так и не родится боле богатый урожай.

В разговор вступил сурового вида мужчина по имени Макглоун, молча слушавший рассказ:

– А хто знает, когда начало блуждать болото?

– Тю! Энто никому не ведомо. Но будто бы случилося так опосля того, как змей воду из озера забрал.

В глазах рассказчика вспыхнули озорные искорки, отчего мне подумалось, что он не очень-то верит собственным словам.

– Шо до меня, – вновь заговорил Макглоун, – то я не верю ни единому слову.

– Энто еще почему? – поинтересовалась одна из женщин. – Ведь мы до сих пор называем гору «Нокколтекрор», шо значит «Гора потерянной золотой короны».

– Тю! – воскликнула другая. – С чего бы мистеру Макглоуну верить в предание? Он же протестант.

– Я верю тока фактам. Вот шо я вам скажу, – возразил тот. – Коли такая гиштория существует, так пущай мне ее расскажет какой-нибудь старик. Черт меня дери! Стану слушать тока того, хто собственными глазами все видал.

И он указал на Мойнахана – морщинистого седовласого старика, примостившегося в уголке возле очага и гревшего над огнем трясущиеся костлявые руки.

– Буду очень признателен, если и мистер Мойнахан расскажет свою историю, – вмешался я. – Мне не терпится узнать как можно больше об этой горе, странным образом завладевшей моим воображением.

Старик взял кружку с пуншем, которую подала ему миссис Келлиган, словно побуждая начать рассказ, и заговорил:

– Поведаю я вам тока то, что слыхал от моего покойного папаши. Он частенько говаривал, будто слыхал, как во время нашествия хранцузив под началом генерала Хумберта, не увенчавшегося успехом, кады вся надежа иссякла, аглицкие солдаты задумали разжиться деньгами. Потрачено-то было немало на жалованье, одежу, пропитание да подкуп. А для того надобно им было отыскать сундук с сокровищем. Чтоб им всем пусто было! Все, шо блестит, готовы к рукам прибрать.

Тут старик отхлебнул пунша с таким явным желанием услышать вопросы, что окружившие его слушатели невольно заулыбались. Какая-то старуха вполголоса заметила:

– Видали! Бэт тот еще рассказчик. Прям клещами из его тянуть надобно! А ну-ка, Барт, не молчи, сказывай, шо сталося с деньгами.

– Шо сталося с деньгами-то? Хоцца узнать? Шо ж, обскажу, как дело было. Тока пусть миссис Келлиган плеснет мне еще пуншу, коли жинтману так любопытно. Говаривают, якобы один офицер, шо отвечал за деньги, улизнул с пятью али шестью солдатами. Сундук был тяжеленный – кованный железом да доверху набитый золотом. Эхма! Огромный сундучище – шо энтот стол, – полный золотых да бумажных денег. И ни одной серебряной! Вона как. Одно золото.

Старик замолчал, наблюдая, как миссис Келлиган наполняет кувшин пуншем.

– Тока не шибко много воды лей, коли ты меня любишь, Кэтти. Знаешь ведь мою слабость! Так вот… Говаривают, много сил потребовалось, шоб затащить тот сундук в лодку. Ночь выдалася темная, да к тому ж все вокруг окутало дымом. Высадилися они на берег около Киллалы, поставили сундук на орудийный лафет, который тянули две лошади, да двинулися на юг. Да тока говаривают, будто никого из энтих солдат боле не видали. Проследили их до Арднари и Лох-Конна, опосля до Каслбара и Лох-Карры, а дале до Лох-Маска и Лох-Корриба. Тока в Голуэе они так и не появилися, хоть за рекой тама следили день и ночь, их поджидаючи. Куда солдаты подевалися, одному Господу ведомо. Говаривают, будто несладко им пришлося. Они погрузили сундук, лошадей да лафет на лодку, а когда не могли плыть, волокли лодку по земле до следующего озера. В то время напала на Ирландию засуха. Озеро Лох-Корриб обмелело на несколько футов, чего отродяся не бывало. Лодку опосля нашли в верховьях реки Биланабрак, и лежала она тама много лет. Тока с той поры и до сего дня ни о сокровище, ни о людях, ни о лошадях боле не слыхали. Вона оно как!

Старик опять переключил внимание на пунш, сделав вид, что закончил свой рассказ.

– Вот те раз! – воскликнул Макглоун. – Энто ведь не все. Давай-ка, приятель, продолжай, опосля пунш прикончишь.

– Ну-ну! Конечно ж, вам охота услыхать, чем дело завершилося. Тока вот никому сие не ведомо. Говаривали, будто солдаты те бросили лодку, когда отправилися на запад, и шли, покуда не набрели в ночи на гору. Тама они сундук и закопали. Лошадей убили, а можа, на них ускакали. Как бы то ни было, никада их боле не видали. Но деньги спрятаны тута, в горе! Энто так же верно, как шо вы все живы. А иначе с чего б горе зваться «Нокколтор» – горой потерянного золота, раз денег тута нет?

– Твоя правда, – пробормотала старуха с короткой глиняной трубкой в руке. – С чего бы? Тока есть люди, которые не верят даже в то, шо у их прямо перед глазами!

Она выпустила изо рта облачко дыма, словно молчаливо осуждая проявление скептицизма, коего, впрочем, никто из присутствующих не выказывал.

Повисла долгая пауза, которую нарушала лишь одна из старух, время от времени издававшая то ли вздох, то ли еле слышное бормотание, словно призванные заполнить образовавшуюся пустоту. Она была профессиональной плакальщицей и, очевидно, прекрасно выполняла свою работу. Наконец молчание нарушил старый Мойнахан:

– Вот все же странно, шо вокруг энтой горы ходит стока лягенд, сплетен да пересудов об всяких там змеях и прочих гадах. Не шибко-то мне верится, шо все они убралися из Ирландии. А энто болото? Так до сих пор и не угомонится. Все бродит и бродит с места на место. Нет-нет, совсем я не поручусь за то, шо не осталося в горе змей!

– Твоя правда! – ответил хор голосов.

– Не забывайте и про черную змеюку! – заметил кто-то из присутствующих.

– Которая с бакенбардами, – добавил другой.

– Эхма! Как бы святому Патрику вновь не пришлося вмешаться, – покачал головой третий.

– О ком это они? – шепотом осведомился я у Энди.

– Тише! – одними губами ответил тот. – Тока не говорите никому, что от меня услышите! Энто они о Черном Мердоке.

– Что или кто этот Мердок? – вновь поинтересовался я.

– Гомбин.

– И что это означает?

– Да не пытайте меня! – отмахнулся Энди. – Поспрошайте лучше тутошних людей. Им энто лучше меня ведомо.

– Кто такой гомбин? – обратился я к собравшимся.

– Гомбин-то? Шо ж, я вам расскажу, – откликнулся пожилой мужчина с проницательным взглядом, сидящий по другую сторону очага. – Энто человек, шо ссуживает вам несколько шиллингов али фунтов, кода вы в их шибко нуждаетеся, а опосля не отстанет до тех пор, покуда не отберет у вас все – землю, хибару, пожитки и деньги до последнего пенни. Он бы и кровь из тела забрал, коли знал бы куда ее применить!

– А, я понял: это кто-то вроде ростовщика.

– Ростовщика? Энто пожалуй. Да тока тот в городе живет и закон над им есть. А гомбин ничего не боится и закон ему нипочем. Об таких в Писании говорится: «Растирает в порошок лица бедняков». Дьявол его забери!

– Полагаю, этот Мердок – человек со средствами? Он богат?

– Богат? Да уж, деньжата у него водятся. Мог бы отседова уехать, коли вздумалось бы ему поселиться в Голуэе али в Дублине. Тама и ссужал бы деньги богатым людям – землевладельцам всяким. То было б лучше, чем глотать тутошних бедняков одного за другим. Но он не может уехать! Не может! – Глаза крестьянина вспыхнули таким мстительным огнем, что я обернулся к Энди за разъяснениями.

– Не может уехать! Почему? Как это понять?

– Тише! Не пытайте меня. Вон лучше Дэна поспрошайте. Он ему денег не должен!

– Кто из этих людей Дэн?

– Да вона тот старик, что сейчас говорил, Дэн Мориарти. Деньги у его в банке лежат. Земля своя. Он не боится говорить про Мердока.

– Кто-нибудь из вас объяснит мне, почему Мердок не может покинуть гору? – громко спросил я.

– Дак я могу, – тотчас же откликнулся Дэн. – Он не может уехать, потому шо гора его держит!

– О чем это вы? Как гора может держать?

– Держит так, шо не вырвешься, скажу я вам! На то имеется множество причин. Кого-то держит одно, а какого-то – другое. Но хватка у горы крепкая, шо верно, то верно!

В этот момент дверь внезапно распахнулась, и ворвавшийся в нее порыв ветра всколыхнул полыхавший в очаге огонь. Все тотчас же поднялись со своих мест, поскольку вошедший оказался священником. Это был хоть и крепкий мужчина, ему потребовались недюжинные усилия, чтобы захлопнуть дверь. Справившись с этим, до того как подоспела помощь, новоприбывший поприветствовал собравшихся:

– Храни вас всех Господь.

Все сразу же засуетились, желая услужить святому отцу: кто-то забрал у него насквозь мокрое пальто, кто-то – шляпу, с которой стекала вода, а третий предложил ему самое теплое место возле дымохода. Когда священник уселся, миссис Келлиган тотчас же принесла ему кружку горячего пунша:

– Испейте, ваше преподобие, а то, не приведи господь, простудитесь.

– Благодарствую, – ответствовал священник и, залпом выпив содержимое, произнес: – А что это я такое слышал о горе, которая якобы удерживает подле себя человека?

– Энто я говорил, ваше преподобие, – подал голос Дэн, – шо гора крепко удерживает Черного Мердока.

– Ну-ну, приятель! Не стоит говорить такой чепухи. Дело в том, сэр, – произнес священник, окидывая взглядом присутствующих и поворачиваясь ко мне, – что местный люд любит рассказывать всякие небылицы об этой якобы приносящей несчастье горе. Откуда берутся эти слухи, одному Господу ведомо. А этот Мердок, которого местные называют Черным, не только ростовщик, но и фермер. Его здесь не любят, потому что он тяжелый человек и с многими обошелся довольно жестоко. Когда они говорят, что гора его держит, имеется в виду его нежелание покидать эти места, потому что он не оставляет надежды отыскать сокровище. Не могу сказать с уверенностью, но, мне кажется, виной всему различные названия, данные вышеозначенной горе. Самое распространенное – «Нокколтекрор», произошедшее от ирландского выражения «Knock-na-callte-crōin-ōir», что означает «Гора потерянной золотой короны», но иногда гору называют и «Нокколтор» – от ирландского «Knock-na-callte-ōir», то бишь «Гора пропавшего золота». Говорят, что в старину ее и вовсе называли «Нокнанаэр» – «Змеиная гора». И действительно есть такое место – Шлинанаэр, то есть Змеиный перевал. Посему осмелюсь заметить, что сейчас вы как раз и выслушали пересказ всех этих легенд и домыслов. Полагаю, вам известно, что в большинстве таких поселений, как это, фантазия местных жителей била через край, оставив после себя богатый урожай совершенно абсурдных и нелепых историй?

Я молча согласился, поскольку был тронут желанием доброго священника объяснить суть дела и при этом не осудить приютивших меня людей за невежественные взгляды, коих не разделял. Священник тем временем продолжал:

– Просто удивительно, что люди зачастую склонны облекать абстрактные идеи в конкретную форму. Нет сомнений в реальности странных событий, имеющих отношение к этой горе. Возьмем, к примеру, блуждающее болото. Люди не смогли объяснить его природу доступным им способом, а посему сочинили легенду. Справедливости ради стоит заметить, что легенда довольно древняя и упоминается в рукописи двенадцатого века. О ней на время забыли, но около сотни лет назад, когда во время французского вторжения под Киллалой пропал сундук с деньгами, воображение местных жителей от Донегала до Корка заработало с новой силой. Все единодушно решили, что вышеозначенный сундук спрятан где-то рядом с горой Нокколтор, хотя тому нет совершенно никаких подтверждений. – Священник окинул присутствующих суровым взглядом. – Мне даже немного стыдно, что заезжий джентльмен вынужден слушать все эти глупости и домыслы, преподносимые так, будто это истина. Впрочем, вам не стоит судить этих людей слишком строго, сэр, ибо народ здесь очень хороший – возможно, самый лучший во всей Ирландии или даже во всем мире. Их беда состоит лишь в том, что они слишком много болтают.

Все присутствующие некоторое время хранили молчание, пока его не прервал старый Мойнахан:

– Знаете, отец Петер, я-то ничего не говорил ни про святого Патрика, ни про змей, ибо сам ничегошеньки об энтом не знаю. Говорю тока то, шо слыхал от своего папаши. А тот собственными глазами видал, как хранцузы перебралися через речку внизу и направилися к горе. Луна поднималася с востока, и от горы пролегла тень. Тама было два человека, пара лошадей да здоровенный сундук на пушечном лафете. Поклажа была такая тяжелая, шо колеса увязали в глине, и людям приходилось вытаскивать повозку. К тому ж на следующий день мой папаша видал на дороге следы от энтой повозки.

– Бартоломью Мойнахан, ты говоришь правду? – строго прервал старика священник.

– Истинную правду, отец Петер. Вот не сойти мне с энтого места, коли вру!

– А как же случилось, что ты никогда прежде этого не говорил?

– Так говорил же ж! Кажный, хто тута есть, может энто подтвердить. Тока то было по секрету.

– Твоя правда! – откликнулся хор голосов. Подобное единство выглядело весьма комично, и люди на несколько секунд замолчали и смущенно потупили глаза. Воспользовавшись возникшей паузой, миссис Келлиган наполнила кувшин пуншем и поспешила разлить его по опустевшим кружкам. Присутствующие сразу же оживились и возобновили беседу. Что до меня, то я чувствовал себя весьма неуютно, поскольку никак не мог найти услышанному разумного объяснения.

Полагаю, люди, как и простейшие представители животного мира, от природы обладают определенным набором инстинктов. И вот теперь я словно ощущал рядом с собой чье-то присутствие.

Я тихонько огляделся по сторонам. Рядом с тем местом, где я сидел, в наиболее укрытой от непогоды части дома, в углублении в стене имелось небольшое оконце, почти полностью скрытое тенью священника, сидевшего рядом с очагом. Я вдруг увидел в окне человеческое лицо, прижавшееся к решетке, заменявшей стекло. Мелькнувшее в окне всего на мгновение, оно показалось мне темным и зловещим. Я смог разглядеть профиль человека, внимательно прислушивавшегося к разговору и явно не замечавшего моего пристального взгляда. А старый Мойнахан тем временем продолжал:

– Мой папаша схоронился за кустом утесника – ну прямо шо тот заяц, но те люди опасалися, как бы их хто не увидал, и озиралися по сторонам. Потом они принялись карабкаться в гору, а тута облако луну накрыло, и мой папаша боле ничего не видал. Тока опосля заметил двух людей на южном склоне горы, аккурат рядом с участком Джойса. Вскоре они снова кудай-то исчезли, тока лошади да лафет на месте осталися. А как луна выглянула из-за тучки да осветила землю, люди двинулися вместе с лафетом и сундуком вкруг горы и исчезли из вида. Папаша мой обождал пару минут и побег оттудова шо есть мочи, шоб спрятаться за камнем возле входа в Шлинанаэр, а тама – вот те неожиданность! – опять те двое тащили сундук. Аж к земле пригибались, до того тяжела была ноша. Тока лошадей и лафета он не увидал. Хотел папаша за теми людьми проследить, а тута, на его беду, камень под ноги выскочил да с грохотом покатился вниз. Мужики сундук на землю поставили и давай озираться. Как папашу моего заприметили, один и побег за ним. Ну, тот и бросился улепетывать. Вновь облако луну заволокло. Но папаша мой кажный камень на склоне знал и бежал по темноте без оглядки. Он слыхал позади себя топот, но тот становился все тише да тише. Тока папаша не останавливался, покуда не добрался до своей хибары. Боле он ни мужиков энтих, ни лошадей с сундуком не видал. Можа, они растворилися в воздухе, можа, в болоте утопли али гора их прибрала, тока сгинули они, и до сего дня никто об их слыхом не слыхивал.

Старик закончил рассказ, вызвав у слушателей дружный вздох облегчения, и залпом осушил свою кружку.

Я вновь бросил взгляд на оконце, но темное лицо исчезло.

Присутствующие вдруг разом загомонили, обсуждая услышанное. Кто-то говорил по-ирландски, кто-то по-английски, а речь некоторых людей так изобиловала местечковыми оборотами и словечками, что я почти не улавливал смысла. Все комментарии сводись к тому, что двум местным жителям можно было позавидовать. Ведь одному из них, ростовщику Мердоку, принадлежал земельный участок на западном склоне горы, в то время как другому – некоему Джойсу – такой же участок рядом.

Тут сквозь гул голосов послышался стук копыт, затем раздался громкий возглас, и в таверну вошел крепкий незнакомец лет пятидесяти с волевым решительным лицом и добрым взглядом. Он был хорошо одет, но промок насквозь, а еще выглядел изможденным и явно чем-то обеспокоенным. Одна его рука безвольно висела вдоль тела.

– Вот и один из них! – сказал отец Петер.

Глава 3. Ростовщик

– Храни вас всех Господь, – произнес вошедший, и для него тотчас же освободили место возле очага. Стоило ему приблизиться к огню, чтобы насладиться теплом, как от него повалил пар.

– Батюшки, да вы же вконец промокли! – воскликнула миссис Келлиган. – Можно подумать, вам вздумалось искупаться в озере.

– Так и вышло, – ответил незнакомец. – Мне ужасно не повезло. В энтот проклятый день я скакал из самого Голуэя, чтоб поспеть сюда вовремя. Но при спуске с холма Карраг кобыла поскользнулась и сбросила меня в озеро. Прежде чем выбраться, я пробарахтался в воде почти три часа, лишь чудом добрался до скалы и нащупал ногой расселину. Пришлось помогать себе лишь одной рукой, потому что, боюсь, вторая сломана.

– Господи ты боже мой! – перебила его хозяйка трактира. – Сымайте-ка поживей одежду: я погляжу, что тама у вас с рукой.

Однако мужчина покачал головой:

– Не сейчас. Мне нельзя терять ни минуты. Я должен немедленно отправляться в путь, чтобы добраться до горы до шести часов. Я пока еще не опоздал, но кобыла моя свернула себе шею. Не может ли кто-нибудь одолжить мне коня?

Все молчали, наконец подал голос Энди:

– Моя кобылка в стойле. Да тока энтот жинтман нанял мня на цельный день, и мне надобно доставить его к ночи в Карнаклиф.

Тут в разговор вступил я:

– Не стоит обо мне беспокоиться, Энди. Если ты хочешь помочь этому джентльмену, не медли, а я лучше пережду бурю здесь. Он ни за что не отправился бы в путь со сломанной рукой без веской на то причины.

Незнакомец посмотрел на меня с искренней благодарностью.

– Сердечно благодарю вас. Вы настоящий джентльмен! Надеюсь, вам не придется сожалеть о том, что помогли несчастному путнику.

– Что такое, Фелим? – поинтересовался священник. – Что тебя так беспокоит? Мы все готовы тебе помочь.

– Спасибо вам большое, отец Петер, но энто тока моя беда, и никто тут не в силах помочь. Просто сегодня вечером мне необходимо встретиться с Мердоком.

Все дружно испустили вздох сочувствия, поскольку прекрасно понимали, в какой ситуации оказался Фелим.

– Эхма! – еле слышно пробормотал Дэн Мориарти. – Вон оно как. Стало быть, и ты попал в когти к этому волчаре. А мы-то поначалу считали его таким любезным. Но мир суров, и мало то в нем именно такое, каким кажется. Ох, бедолага. Есть у меня немного деньжат. Могу одолжить, коли захочешь.

Но Фелим с благодарностью покачал головой:

– Спасибо тебе, Дэн: деньги-то у меня есть – а вот времени в обрез.

– Да, если время, тогда тебе и впрямь не повезло. Да поможет тебе Господь, коли время на стороне этого дьявола Мердока, запустившего в тебя свои когти.

– Ну, как бы там ни было, мне пора отправляться в путь. Сердечно благодарю вас, соседи, ибо кто, как не друзья, помогут, коли попадешь в беду.

– Мы все готовы тебе помочь, все до единого, помни это! – заверил его священник.

– Большое спасибо, святой отец, я этого не забуду. Спасибо тебе, Энди, и вам тоже, сэр: очень признателен за помощь. Надеюсь, когда-нибудь мне удастся отплатить вам добром за добро. Еще раз спасибо и доброй ночи. – Фелим тепло пожал мне руку и уже направился к двери, когда Дэн вновь подал голос.

– Что же до этого негодяя Мердока… – Он осекся, потому что дверь вдруг распахнулась и грубый голос произнес:

– Мертаг Мердок и сам может за себя ответить!

Это был человек, которого я увидел в окне.

В комнате повисла гробовая тишина, и лишь старуха еле слышно пробормотала:

– Вот те на! Помяни дьявола – и он тут как тут.

Лицо Джойса залила мертвенная бледность. Одной рукой он инстинктивно сжал хлыст, в то время как другая по-прежнему безжизненно висела вдоль тела.

Мердок снова заговорил:

– Я приехал сюда, рассчитывая застать Фелима Джойса. Решил избавить его от лишних хлопот путешествия с деньгами.

– О чем это ты? – хрипло спросил Джойс. – Деньги при мне. Извини, что немного запоздал. Произошел несчастный случай: я сломал руку и едва не утонул в озере Карраг, но уже собирался отправиться в путь, к тебе.

Однако ростовщик перебил Джойса.

– Тока вот тебе стоило ехать не ко мне, приятель, а прямиком к шерифу. Он тебя как раз дожидался, – с усмешкой заявил Мердок. – Когда же ты не явился, он просто сделал то, что положено.

– И что же это? – спросила одна из женщин, и Мердок медленно ответил:

– Выставил на продажу ферму, известную как «Шлинанаэр». Об том Джойс был уведомлен. Да не извольте беспокоиться: все по закону и оформлено как полагается.

Повисла долгая пауза, но Джойс нарушил молчание:

– Ты, верно, шутишь, Мердок. Ради всего святого, скажи, что шутишь! Ты же сам говорил, что у меня еще есть время добыть деньги и что мою ферму выставят на торги, лишь если я с тобой не расплачусь. К тому ж сам не велел ничего рассказывать соседям: штоб не захотели купить часть моей земли. И вот теперь выясняется, шо, покуда я ездил в Голуэй за деньгами, ты за моей спиной – когда ни единая душа не могла заступиться за меня и мое добро – продал все, шо у меня имелось! Нет, Мертаг Мердок! Я знаю, что ты жесток, но так не поступил бы. Не поступил бы!

Мердок не дал Джойсу прямого ответа, а вместо этого заговорил так, словно обращался сразу ко всем присутствующим:

– Я намеревался нынче встретиться с Фелимом Джойсом на торгах, но поскольку у меня имелось кой-какое дело, о котором он прекрасно знал, я приехал сюда в надежде увидеть здесь соседей. Так оно и вышло.

Он вытащил из кармана блокнот и записал имена.

– Отец Петер Райан, Дэниел Мориарти, Бартоломью Мойнахан, Эндрю Макглоун, миссис Кэтти Келлиган. Достаточно. Я хочу, чтобы все вы стали свидетелями. Мне утаивать нечего. Фелим Джойс, официально уведомляю тебя о том, что купил твою землю, поскольку ты не сдержал слова и не вернул мне долг в означенный срок. Вот предписание шерифа, и я заявляю тебе перед всеми этими свидетелями, что приступаю к процессу изъятия моей собственности.

Все присутствующие словно окаменели. Джойс был пугающе тих и бледен, но, когда Мердок сказал про изъятие, мгновенно встряхнулся и пришел в бешенство. Кровь прилила к его лицу, и, казалось, он готов был совершить нечто безрассудное, но сумел все-таки взять себя в руки:

– Мистер Мердок, вы не можете так поступить. Я собрал деньги, и они здесь со мной. Я же не нарочно задержался. Кобыла сбросила меня в озеро, я сломал руку и едва не утонул. Нельзя же так поступать со мной из-за каких-то пары часов. Вы не пожалеете. Я выплачу все и даже больше, и буду благодарен вам по гроб жизни. Вы же заберете бумаги, верно? Ради детей… ради Норы?

Он осекся, а ростовщик недобро улыбнулся:

– Фелим Джойс, я много лет ждал этого момента, и своего не упущу! Ты же хорошо меня знаешь. Так неужто ты думал, что я сверну с намеченного пути? Я не взял бы твоих денег, даже если бы каждый фунт стал размером с акр и рассыпался на десятифунтовые банкноты. Я хочу заполучить твою землю. И не проси больше ни о чем, потому что я не отступлюсь и перед всеми соседями отвечу тебе отказом на все твои мольбы. Земля моя! Куплена она на открытых торгах, и ни один судья в Ирландии не отберет ее у меня! Что скажешь теперь, Фелим Джойс?

Измученный путник сжимал в руке молодую ветку ясеня, которой воспользовался в качестве хлыста, и по тому, как нервно подрагивали его пальцы, я понял, что грядет нечто ужасное. Так и вышло. Джойс вдруг молниеносно вскинул руку и что есть силы ударил по злобно ухмылявшемуся лицу ростовщика. Прут в его руке обагрился кровью, а на лице Мердока тотчас вздулся и заалел глубокий след. С диким воплем ростовщик бросился на своего обидчика, но, прежде чем последовал очередной удар, все присутствующие проворно повскакивали со своих мест и растащили противников по углам.

В гневе Мердок был поистине ужасен: ревел, точно дикий зверь, вырывался, намереваясь отомстить обидчику, а ругался и богохульствовал так грязно, что все ошеломленно молчали, и только строгий голос священника прервал его тираду.

– А ну-ка попридержи язык, Мертаг Мердок! Неужто не боишься гнева Божьего? Разве бушующая за окном гроза не свидетельство его могущества? Ты глупец, коли искушаешь его!

Ростовщик тотчас же осекся, и его ярость сменилась угрюмой злостью. А священник продолжил:

– Что же до тебя, Фелим Джойс, стыдись! Ты не из моей паствы, но я говорю с тобой так, как это сделал бы твой духовник, будь он здесь. Сегодня Господь уберег тебя от ужасной смерти, а ты осмеливаешься отвечать на его милость неукротимым гневом. Я знаю, что у тебя была причина гневаться, но ты должен учиться целовать жезл карающий, а не отвергать его. Господь ведает, что делает для тебя и других смертных, и, может статься, что однажды ты оглянешься на этот день с благодарностью за его деяния и стыдом за собственный гнев. А ну-ка, дети мои, отпустите этих двоих. Они больше не станут ссориться. Во всяком случае, не в моем присутствии.

Противники разошлись в стороны. Джойс стоял с опущенной головой. Еще никогда мне не приходилось видеть такого печального и охваченного отчаянием человека. Затем он медленно развернулся, прислонился спиной к стене, закрыл лицо рукой и зарыдал. Мердок же продолжал хмуриться, но потом его лицо расплылось в злобной улыбке, когда он окинул взглядом собравшийся в таверне люд.

– Что ж, теперь, когда моя миссия выполнена, пора и восвояси.

– Ты б нашел кого, шоб загладил энту отметину у тебя на лице, – подал голос Дэн.

Обернувшись, Мердок злобно сверкнул глазами и процедил сквозь зубы:

– Ничего, ничего, кой-кому еще воздастся. Помяните мое слово! Никогда я еще не отступался, коли чего захотел. Никогда не давал слабину. А вот он еще горько пожалеет, что осмелился меня ударить! Коли я змей на горе, стерегитесь змея!

Он направился было к двери, но священник воскликнул:

– Остановись, Мертаг Мердок! Мне нужно тебе кое-что сказать. И слова эти станут предупреждением. Сегодня ты поступил, как Ахав по отношению к Навуфею[1] из Израиля. Берегись его судьбы! Ты возжелал заполучить имущество своего соседа, немилосердно воспользовался своей властью, превратил закон в орудие угнетения. Запомни мои слова! Недаром издавна существует пословица: «Как аукнется, так и откликнется». Господь справедлив. В Писании сказано: «Не заблуждайтесь: Бога не проведешь. Что посеет человек, то и пожнет». Ты сегодня посеял ветер. Смотри, как бы тебе не пожать бурю. Господь наказал Ахава Самарянина за его грех, как наказал за подобные же грехи других людей. И на твою голову падет кара Господня. Ты хуже вора, хуже того, кто зарится на чужое. Жадность – добродетель по сравнению с твоим поступком. Вспомни притчу о винограднике Навуфея и его ужасном конце. Не отвечай мне! Ступай и покайся, если сможешь. А печаль и страдания утолят другие. Если же ты не захочешь исправить свою ошибку, кара непременно обрушится на твою голову. Помни это!

Не ответив ни слова, Мердок вышел за дверь, и вскоре мы услышали стук копыт его лошади по каменистой дороге, ведущей на Шлинанаэр.

Когда стало ясно, что ростовщик действительно уехал, на Джойса обрушился поток сочувствия, сострадания и жалости. Ирландцы по натуре своей эмоциональны, и я еще никогда не встречал столь искреннего и сильного проявления чувств. У многих на глазах блестели слезы, и все без исключения были тронуты до глубины души. Но менее всего, судя по всему, был тронут сам Джойс. Казалось, он взял себя в руки, черпая силы в собственной мужественности, смелости и гордости. Казалось, сердечные пожелания друзей помогли ему немного успокоиться, и, когда мы предложили перевязать его рану, уступил.

– Да, хорошо. Лучше не возвращаться пока домой к моей бедной Норе. Не хочется ее расстраивать. Несчастное дитя! Ей и без того непросто.

С Джойса сняли мокрое пальто и обработали рану. Священник, обладавший кое-какими познаниями в области медицины, пришел к выводу, что это простой перелом, зафиксировал и перевязал руку, и все мы сошлись во мнении, что Джойсу лучше переждать непогоду и только потом продолжить путь. Энди хорошо знал дорогу и с готовностью вызвался его подвезти. К тому же это было по пути в Карнаклиф, и нам нужно было лишь сделать небольшой крюк и заехать к доктору, чтобы тот должным образом осмотрел сломанную руку.

Итак, мы вновь собрались вокруг очага, слушая дикое завывание ветра, разгулявшегося в долине. Его порывы были столь сильны и свирепы, что временами казалось, будто они вот-вот вышибут дверь, сорвут крышу или каким-то иным образом уничтожат ветхий домишко, где мы нашли приют.

После стычки, свидетелями которой мы все стали, ни о чем другом говорить не получалось, поэтому старик Дэн выразил общее мнение, когда попросил:

– Мы тута все твои друзья, Фелим. Поведай-ка нам, как тебя угораздило попасть в лапы Черного Мердока. Уж конечно, кажный из нас готов тебе помочь, коли такое под силу.

Все согласно закивали, и Джойс уступил:

– Позвольте поблагодарить вас, соседи, за доброту и сострадание в этот горестный для меня день. Ни слова боле об этом. А теперь слушайте, как Мердок надо мной власть поимел. Вы же все знаете моего парнишку Юджина?

– Справный парень, благослови его Господь! И добрый к тому ж, – заметила одна из женщин.

– Вам наверняка также известно, что ему очень хорошо давалась учеба в школе, так что доктор Уолш посоветовал сделать из него инженера. Сказал, что будет жаль, коли парень, подающий такие надежды, не получит хорошего старта в жизни, и дал мне собственноручно написанное письмо к сэру Джорджу Хеншоу, большому инженеру. Я поехал к нему, чтоб отдать письмо, и он сказал, что возьмет моего парнишку. Еще сказал, что ученье стоит недешево, но что мне не стоит об этом беспокоиться – мол, самому-то ему эти деньги без надобности. Обещался попросить своего компаньона тоже не брать с меня платы. Но тот шибко нуждался в средствах и обучать моего мальца бесплатно отказался. Правда, сказал, что согласен на половину суммы, ежели она будет выплачена наличными. Вот так-то! Обычная плата за обучение составляла пятьсот фунтов. Сэр Джордж от своей половины отказался, так что сумма-то оказалась вполне себе подъемной. Только у меня в кармане и было-то всего несколько фунтов – все, что осталось после осушения земель да посадок. К тому ж я потратился на ограду и школу для парнишки. Да и монахиням в Голуэе, у которых дочка жила, тоже пришлось монет отсыпать. Деньги требовались срочно, и надобно было их непременно отыскать. Уж больно мне не хотелось, чтоб парень лишился шанса из-за своего папаши. Посему я упрятал гордость подальше и попросил в долг у Мердока. Был он со мной такой милый да любезный. Теперь я понимаю почему. Сказал, даст денег сразу же в залог земли. Смеялся и подшучивал. Такой веселый был, что я дурного и не заподозрил. Он сказал, что эти документы – всего лишь формальность, и мне не придется…

Тут его перебил Дэн Мориарти:

– Что ты подписал, Фелим?

– Два документа. В одном говорилось, что Мердок заберет мою землю в обмен на свой участок, коли я не верну ему деньги в означенный срок, а второй – что-то вроде доверенности от судьи, в которой оговаривались сроки. Я-то думал, это безопасно, потому как все надеялся вернуть в срок, а уж коль не смогу наскрести денег, то перезайму у кого до поры. Ведь земля-то стоит вдесятеро дороже того долга. Эх! Что теперича об сделанном сожалеть. Подписал я бумаги. Было это год и неделю назад. Так вот неделю назад оговоренный срок истек. – Джойс подавил рыдания и продолжил: – Всем вам известно, что год выдался неурожайный. Денег хватало лишь на то, чтоб концы с концами свесть. А уж об том, чтоб лишнее скопить, и не речи не шло. Правду сказать, парень мне почти ничего не стоил – сам зарабатывал себе на пропитание, а дочка моя Нора приехала домой и всяко помогала мне в работе. Мы экономили каждое пенни, да что толку! Все равно не могли скопить сколь надобно. А потом еще беда со скотом приключилась. Все три лошади, что я продал в Дублин, поиздохли, прежде чем закончился срок гарантии, что они не хворые.

Тут в разговор вступил Энди:

– Твоя правда! В Дублине тады мор промеж скота случился. Даже мистер доктор Фергюсон не смог дознаться, шо тама да как.

Выслушав его, Джойс продолжил:

– Время шло, и я начал опасаться, что не смогу вернуть долг. А потом ко мне пришел Мердок. Сказал об деньгах не беспокоиться и об шерифе тоже. Мол, он ему записку послал. Еще сказал, что не стал бы на моем месте Норе о долге рассказывать. Мол, женщины больно близко к сердцу принимают, что для мужчин пустяк. И я ему поверил, да простит меня Господь. Ничего не сказал своей детке, даже когда письмо от шерифа получил. Когда же появилось объявление об том, что земля моя на торги выставлена, собственноручно его сорвал, чтоб не пугать бедное дитя. – Голос у Джойса на мгновение сорвался, но он взял себя в руки. – Но все ж на душе у меня было неспокойно. Время торгов приближалось, и тогда я не выдержал и все рассказал Норе. То случилось только вчера, а сегодня гляньте-ка на меня! Нора согласилась со мной, что не стоит доверять гомбину, и отправила меня в банк Голуэя за деньгами. Дочка заверила меня, что как честному человеку и фермеру, владеющему землей, банк не откажется ссудить денег. Так и случилось. Когда я приехал в банк нынче утром, сам коадъютор представил меня управляющему – весьма приятному джентльмену. И тот, хоть и не знал, на что мне понадобились деньги – то была идея Норы, а ее надоумила мать-настоятельница, – сказал, что с меня требуется только расписка. И вот теперь у меня полны карманы банкнот. Они малость промокли в озере, но, слава богу, все на месте. Только я все равно опоздал! – Джойс вновь осекся, но потом все же продолжил: – Не могу я подвести банк. Мне ведь поверили. Верну все до последнего пенни, едва только доберусь до Голуэя. Хоть я и пойду теперь по миру, вором не стану. Бедняжка Нора, помоги ей Господь! Это разобьет ей сердце.

В таверне воцарилась тишина, прерываемая время от времени сочувственными вздохами. Первым нарушил молчание священник:

– Фелим Джойс, некоторое время назад в разгар страсти я говорил тебе, что Господь знает, что делает. У него свои пути. Ты честный человек, Господу это известно, и, поверь мне, не допустит он, чтобы ты страдал. В Библии сказано: «Я был молод и состарился, и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба». Пусть эти слова даруют успокоение тебе и бедняжке Норе. Да благословит ее Господь! Она хорошая девочка. Ты должен быть благодарен судьбе за дочь, что дарит тебе утешение, заняв место своей матери, которую можно было по праву считать лучшей из представительниц ее пола. А твой мальчик Юджин непременно обретет почет и уважение и, возможно, прославится на всю Англию. Поблагодари Господа за его милосердие, Фелим, и доверься ему.

Суровый фермер поднялся со своего места, подошел к священнику и взял его за руку:

– Благодарю вас, святой отец! Умеете вы найти слова утешения.

Сцена эта оказалась довольно трогательной, и я никогда ее не забуду. Казалось, худшее в жизни этого человека позади. Он пережил самые мрачные часы: рассказал о своей беде, – и теперь был способен справиться с тем, что свалилось на его голову, ибо я просто не мог представить, чтобы удар, который этот гордый и суровый человек принял так близко к сердцу, надолго омрачил его жизнь.

Старик Дэн попытался утешить друга на свой практичный манер:

– Конечно, Фелим, нелегко обменять свою распрекрасную землицу на никудышный надел Мердока, да тока сдается мне, что и его ты сумеешь обработать. А вот скажи-ка: ты ему всю землю отписал или тока нижнюю ферму? Поля утесов хоть за тобой остались?

Фелим Джойс облегченно вздохнул, и лицо его просияло.

– Слава богу, только нижнюю ферму! С полями утесов я не мог расстаться: они ведь моей Норе принадлежат – оставлены в наследство ее бедной матерью. Когда мы поженились, тесть мой объявил, что земля станет нашей после его смерти. Как он помер, так они нам и отошли. Только боюсь, от полей тех все равно никакого проку. Воды-то там нет совсем, только ручеек, что течет с моей фермы. А коли доставлять воду с вершины холма с моих новых земель, то мало что вырастишь: разве что траву на корм скоту да гречиху. Мердок-то наверняка ручей отведет и захочет заграбастать те поля, что на утесах.

Я решился спросить:

– А как расположены ваши земли по отношению к угодьям мистера Мердока?

С горечью в голосе и типично ирландской иронией Фелим Джойс ответил вопросом на вопрос:

– Вы это о моих прежних землях или же о новых?

– О тех, что были и должны остаться вашими.

Мой ответ ему понравился, и выражение его лица немного смягчилось.

– Дела обстоят следующим образом. Мы двое владеем землей на западном склоне горы. Надел Мердока – тот, что был у него в собственности, пока он не забрал мою ферму, – находится в верхней части склона, а мой – в нижней. Моя земля очень плодородная, а на земле Мердока мало что родится. Еще на вершине горы имеется болото. Бо`льшая его часть располагается на земле Мердока, а мою лишь слегка захватило. Да только я не жалуюсь: на моем участке болото подсохло и превратилось в торф. И его там столько, что на сотню лет хватит.

Рассказ вновь прервал старый Дэн:

– Твоя правда! Топь на участке гомбина совсем никчемная. Вода в ей совсем протухла. Коли болото порешило тама остаться, то могло бы и почище быть.

– Болото? Решило остаться? О чем это вы? – спросил я, крайне озадаченный услышанным.

– А разве вы не слыхали, как мы толковали тута про блуждающее болото на горе? – отозвался Дэн.

– Слышал.

– Так вот же ж! Оно с незапамятных времен по горе кочевало. Никто уж и не упомнит, когда энто началось. Мой дед сказывал, шо когда он совсем мальцом был, болото энто не в пример меньше нынешнего было. В мои-то времена оно уже не странствовало. Так что осмелюсь сказать, шо оно тама, где сейчас, и укоренилось. Можа, и получится у тебя пользу из ево извлечь, Фелим, и даже деньгу с ево поиметь.

– Сделаю, что смогу, и уж точно не стану сидеть сложа руки и глядеть, как кто-то управляется с моей собственностью, – храбро заявил фермер.

Все это меня несказанно заинтриговало. Я никогда не слышал о блуждающих болотах и твердо вознамерился взглянуть на такое, прежде чем покину эти места.

Тем временем гроза поутихла, дождь почти прекратился, и Энди предложил продолжить путь. Мы с раненым Джойсом устроились на одной стороне повозки, а Энди – на другой. Вся честная компания вышла на порог забегаловки пожелать нам счастливого пути. Мы выслушали множество добрых слов и советов, и вскоре нас поглотила чернильная темнота.

Энди оказался прирожденным возницей. Ни темнота, ни ухабистая дорога, ни количество выпитого пунша нисколько не повлияли на его способность управлять нашим транспортным средством. Он крепко держал в руках вожжи. Экипаж трясся, раскачивался из стороны в сторону, подскакивал на ухабах – ведь дорога пребывала в довольно плачевном состоянии, – но Энди и его кобыле все было нипочем. Только пару раз на всем протяжении пути, пролегавшем по извилистым проселочным дорогам, что пересекались с другими дорогами или ручьями, он спросил у Джойса, куда ехать, поскольку после грозы дороги мало чем отличались от ручьев, полностью скрывшись под водой. К тому же нас окутывала кромешная тьма. Но, очевидно, все эти трудности ничуть не смущали Энди и Джойса, ибо время от времени они обсуждали места и предметы, которых я, как ни старался, не мог разглядеть в ночи. Энди, например, спрашивал: «Куда сворачивать вон тама, на развилке?» Или: «Что-то я запамятовал: энто не старая ли яблоня Мики Долана? Или ж он ее срубил? А вон энто, слева от нас, не лачуга Тима?» Джойс ему отвечал, подробно, словно ехали мы белым днем.

Некоторое время спустя мы свернули направо, и экипаж покатил по короткой подъездной аллее к дому. То, что это жилой дом, я разглядеть не сумел, но понял по свету в окошках. Энди спрыгнул на землю, подошел к двери и постучал. Потом они с доктором обменялись парой фраз, и Джойс, выбравшись из экипажа, скрылся в доме. Меня тоже пригласили зайти, но я отказался, не желая отвлекать доктора от работы. Со мной за компанию остался и Энди, и, набравшись терпения, мы принялись ждать.

Вскоре Джойс вышел с надежно закрепленной с помощью шины рукой, и мы возобновили наше путешествие в кромешной тьме. Спустя некоторое время то ли небо посветлело, то ли мои глаза привыкли к мраку, но я стал понемногу различать очертания предметов. Вдруг прямо перед нами возникло что-то огромное и темное – какое-то черное пятно. Повернувшись ко мне, Энди объявил:

– А вот и Нокколтекрор. Мы уже у подножия. Как только появится узкая тропинка, мистер Джойс сойдет.

Экипаж трясся про ухабам, а гора словно затмила собой весь тот призрачный свет, что разливался по горизонту, и поглотившая нас тьма стала еще непрогляднее. Энди повернулся к нашему попутчику:

– Энто не мисс Нору я вижу вон тама, в стороне?

Я всмотрелся во тьму, но, хоть убей, не смог ничего разглядеть.

– Надеюсь, не она, – поспешно возразил Джойс. – Нора никогда не выходит во время грозы. Хотя… похоже, это действительно она.

А затем издалека раздался нежный голосок:

– Это ты, папа?

– Да, дитя мое! Ты что, выходила из дому во время грозы?

– Ненадолго: очень беспокоилась. Ты в порядке? У тебя все получилось?

Она спустилась со ступенек и подошла ближе, но, увидев меня, смутилась.

– О, прошу прощения! Я не заметила, что ты не один.

Я пришел в замешательство: в темноте ее голос звучал музыкой, чудеснее которой мне не приходилось слышать, но при этом ощущал себя слепым, поскольку не видел ни зги, хотя остальные чувствовали себя непринужденно, точно была не ночь, а день.

– Этот джентльмен очень помог мне, Нора: предложил место в своем экипаже и специально сделал крюк, чтобы подвезти до дому.

– Мы, без сомнения, очень благодарны вам, сэр. Но, папа, где же твоя лошадь? И почему ты приехал в экипаже? Надеюсь, с тобой ничего не случилось в дороге, ведь я так волновалась за тебя весь день. – Голос девушки звучал совсем тихо, и, если бы я вдруг обрел способность видеть, наверняка заметил бы, как она побледнела.

– Да, дорогая, я упал с холма в озеро Карраг, но со мной все в порядке. Нора, дорогая! Скорее же, скорее! Ловите ее, она вот-вот лишится чувств. Боже мой! Я не могу пошевелиться.

Я выпрыгнул из экипажа на звук голоса, но руки мои поймали пустоту. И сразу же после этого рядом со мной раздался голос Энди:

– Все в порядке! Я ее подхватил. Держитесь, мисс Нора. С вашим папашей все ладно. Неужто вы его не увидали? Вона он – сидит в моей повозке. Да не беспокойтесь, сэр, она храбрая девица и в обморок не упадет.

– Со мной все в порядке, – слабо произнесла девушка. – Но, папа, надеюсь, ты не ранен?

– Совсем малость, дорогая, так что придется тебе со мной понянчиться, но через несколько дней все будет в порядке. Спасибо, Энди. Попридержи-ка свою лошадь, покуда я слезаю. Что-то я стал неповоротлив.

Судя по звукам в темноте, Энди помог Джойсу спуститься на землю.

– Доброй ночи, Энди, и вам, сэр, тоже. Премного вам благодарен за вашу доброту. Надеюсь снова с вами свидеться.

Он коснулся моей руки своей сломанной.

– Доброй ночи, – ответил я. – И до свидания. Я тоже надеюсь на новую встречу.

Джойс разжал пальцы, но я тотчас же ощутил еще одно прикосновение к своей руке – теплое и сильное – и услышал нежный голос:

– Доброй вам ночи, сэр, и спасибо за заботу о моем отце.

– Спокойной ночи – пробормотал я в ответ и приподнял шляпу. Темнота, сделавшая меня слепцом в такой момент, стала просто невыносимой. Мы с Энди услышали, как отец и дочь направились по узкой дороге к дому, и забрались в экипаж.

Тьма словно стала еще гуще, когда мы направились в сторону Карнаклифа, и мне подумалось, что еще ни разу в жизни я не совершал более тоскливого путешествия. Только одна мысль доставляла мне удовольствие на протяжении долгих миль ухабистой, раскисшей от дождя дороги – воспоминание о прикосновении теплой руки и нежном голосе, звучащем во тьме. И все это в тени загадочной горы, которая вдруг словно стала частью моей жизни. Вновь и вновь всплывали в моей памяти слова старого рассказчика: «Держит так, что не вырвешься, скажу я вам! На то имеется множество причин. Кого-то держит одно, кого-то – другое. Но хватка у горы крепкая – что верно, то верно!»

Странное чувство шевельнулось у меня в груди. Станет ли гора держать и меня? И как это будет?

Глава 4. Секреты болота

Прошло почти шесть недель, прежде чем завершилась череда визитов к моим ирландским друзьям, и я засобирался домой. Повсюду меня встречал радушный прием и всевозможные развлечения. Мне так же потребовался отменный аппетит, чтобы с успехом справиться с тем обилием восхитительной еды и первоклассного вина, что неизменно предлагались мне в качестве угощения. Запад Ирландии запомнился мне не только великолепными и разнообразными яствами, но и гостеприимными днями открытых дверей, привлекавших посетителей и способствовавших процветанию виноторговцев.

Впрочем, в водовороте развлечений я никак не мог – да и не хотел – позабыть о том интересе, что пробудил в моей душе Шлинанаэр и его окрестности. Воспоминания о той странной ночи и сладком нежном голосе, звучавшем в кромешной тьме у подножия горы, ничуть не померкли с течением времени. Когда я оглядываюсь назад и пытаюсь анализировать свои чувства и ощущения, призвав на помощь все знания и жизненный опыт, полученные мной с тех пор, я думаю, что, должно быть, попросту влюбился. Не знаю, способно ли человеческое существо влюбиться в нечто абстрактное и направлен ли зов сердца на какой-то конкретный объект. Возможно. Пчелиный рой покидает родной улей лишь потому, что повинуется какому-то единому порыву, желанию двигаться дальше несмотря на то, что вероятность обрести новое пристанище весьма призрачна. Как бы то ни было, мне кажется, ни один философ, логик, метафизик, психолог или любой другой мыслитель, какого бы мнения ни придерживался, никогда не утверждал, что человек может влюбиться в голос.

Безусловно, все неизведанное обладает для нас особым очарованием – omne ignotum pro magnifico est[2]. И даже если в моем сердце еще не зародилась любовь, то боготворить оно уже было готово. В этом отношении я твердо стоял на своем, ибо кто из нас не разделял чувств древних афинян, посвящавших свои алтари «неизвестному Богу»? Я оставлю философам решать, насколько близки или, наоборот, далеки друг от друга понятия «любовь» и «поклонение», что идет первым в исторической последовательности и какое из этих чувств более великое или священное. Лично я не находил изящества или красоты в поклонении без любви.

Какой бы ни была на то причина, домой я решил вернуться через Карнаклиф. Выбор пути из Клэра в Дублин через Голуэй и Майо вызывал множество вопросов относительно мотивов путешественника. Я о своих мотивах не распространялся и даже избегал разговоров на эту тему, поскольку в глубине души склонен был считать, что желание вновь побывать в тех местах было связано скорее с моим интересом к Норе, нежели к Змеиному перевалу. Впрочем, я вполне мог бы снести насмешки относительно моего суеверного пиетета перед загадочной горой или сладких иллюзорных воспоминаний о неизвестной девушке.

Мне так и не удалось завершить этот теоретический спор с самим собой, а посему я подъезжал к Карнаклифу, раздираемый противоречивыми чувствами, только на сей раз мой путь туда лежал с юга, а не с севера. Время тянулось невыносимо медленно. Я почти пожалел, что приехал, но в то же время терзался мыслями, что вообще не смогу добраться до Нокколтекрора. Временами мне казалось, что все случившееся со мной всего лишь сон, а романтический ореол, коим мое воображение окружило все сущее, рассеется, и все, что породила моя утонченная фантазия, обернется суровой и вульгарной реальностью.

Встретили меня в небольшой гостинице с привычным здесь, в западной части Ирландии, теплом и гостеприимством, хоть меня немного и раздосадовало то, как хорошо они меня запомнили, в особенности когда дородная добродушная хозяйка заявила: «Рада сообщить вам, сэр, что ваш кучер Энди Салливан как раз сейчас тут. Он ездил по делам из Уэстпорта в Раундвуд, и вот теперь, по пути назад, не прочь подработать. Думается мне, вы с ним сговоритесь».

На это любезное заявление я ответил довольно поспешно и, как мне показалось, не слишком вежливо, сообщив, что пробуду здесь всего несколько дней, а посему экипаж мне без надобности. После этого я прошел в свою комнату и запер дверь изнутри, вполголоса проклиная назойливую услужливость местных жителей, и некоторое время сидел взаперти в надежде, что Энди не дождется меня и отправится дальше.

Когда я все же решился выйти, выяснилось, что плохо я знал кучера. Первым, кого я увидел в холле, оказался как раз он, жизнерадостный Энди. Он тотчас же поспешил мне навстречу, воскликнув:

– Ах ты же боже мой! Как же я рад вас видеть, сэр! Почту за честь, коли согласитесь поехать со мной в Уэстпорт.

– Я тоже рад, Энди, – соврал я. – Только не придется мне воспользоваться твоими услугами: я собираюсь провести несколько дней здесь.

– Тута погостить желаете? Вона оно что! Так то ж мне тока на руку. Кобылка моя совсем умаялась, еле ноги волочит, да и сам я передохнуть не прочь. А покуда вы здесь, могу скататься с вашей милостью в Шлинанаэр. Энто недалече и кобылку мою не затруднит.

Я ответил, как мне показалось, с достоинством, поскольку вознамерился дать назойливому вознице решительный отпор.

– Знаешь, Салливан, а я ведь не говорил, что собираюсь посетить Шлинанаэр или какое-то другое место в окрестностях.

– Энто верно. Тока, помнится, вы желали поглядеть на блуждающее болото. К тому ж мистер Джойс и мисс Нора в беде. Вы б могли их утешить.

– Мистер Джойс? Мисс Нора? Кто это? – Я почувствовал, как краска заливает мне лицо, да и мой собственный голос прозвучал довольно неестественно.

Ответом Энди послужил довольно комичный взгляд, а когда он многозначительно подмигнул, я, не выдержав насмешки, вынужден был признать:

– Ах да! Вспомнил! Не его ли мы подвезли до темной горы?

– Да, сэр, он самый. А Нора его дочь.

– Дочь… Что-то не припоминаю. Ведь мы подвозили только его.

В моей душе вновь всколыхнулся гнев, а вместе с ним твердая решимость не позволять ни Энди, ни кому бы то ни было совать нос в мои дела, даже если я пожелаю посетить такой странный и непредсказуемый объект, как блуждающее болото. Энди, как и все шутники, хорошо разбирался в человеческой натуре и сразу сообразил, что к чему.

– Уж мне-то вы точно можете доверять. Коли надобно, я глух, слеп и нем. Всем известно, что Энди Салливан не оставит молодого жинтмана, коли тот собрался поглядеть на болото. Я и сам тама бывал немало раз. А кто ж меня остановит? Глядеть на болото – самое интересное, что тока можа быть.

Спорить с Энди было бесполезно, и, поскольку он знал здешние края и людей, я заключил с ним соглашение. Он останется в Карнаклифе до тех пор, пока я нуждаюсь в его услугах, а потом отвезет меня в Уэстпорт.

Выразив таким образом свои намерения, я решил не терять времени даром и отправиться на болото рано утром следующего дня.

Я как раз закурил сигару после сытного ужина, когда хозяйка заведения миссис Китинг пришла, чтобы попросить об одолжении. Оказывается, в гостинице остановился некий джентльмен, который каждый день посещает Нокколтекрор. И поскольку до нее дошли слухи, что я тоже утром намерен туда отправиться, она взяла на себя смелость поинтересоваться, не найдется ли в моем экипаже местечка и для него. Дело в том, что он подвернул ногу и вряд ли сможет идти пешком. В сложившихся обстоятельствах я, конечно же, не смог отказать, так как не хотел показаться неучтивым, изобразил радость и готовность взять с собой попутчика, но, когда остался один, мысленно себя отчитал: «Мне бы следовало нанять для путешествия карету скорой помощи! Стоит оказаться близ Шлинанаэра, как непременно что-нибудь случится. И почему бы Энди не прикусить свой проклятый язык! Иногда можно позволить себе роскошь сыграть роль доброго самаритянина, но это уж слишком! Лучше бы мне вообще его не встречать!»

Эта последняя мысль натолкнула меня на другую: злюсь я совершенно безосновательно. Ведь если бы Энди не встретился мне на пути, я никогда не узнал бы о существовании Шлинанаэра, никогда не услышал бы голоса Норы…

«Итак, – сказал я себе, – у этой идеальной фантазии, у этого воплощения женского голоса уже есть имя. Да какое чудесное!»

Таким образом, я сделал еще один шаг на пути к болоту, и мое дурное настроение тут же испарилось. Когда сигара уже была наполовину выкурена, а смятение в душе немного утихло, я спустился в бар и расспросил миссис Китинг о моем завтрашнем спутнике. Она ответила, что это мистер Сазерленд, молодой инженер.

– Это какой Сазерленд? – поинтересовался я, добавив, что учился в школе с Диком Сазерлендом, который, насколько я помнил, отправился учиться в Ирландский научный колледж.

– Пожалуй, это тот самый джентльмен, сэр. Его звать мистер Ричард Сазерленд, и он говорил, что учился в Стефан Грин. Я сама слыхала.

– Да, это он! – радостно воскликнул я. – Скажите-ка, миссис Китинг, что привело его в ваши края?

– Выполняет какую-то работу для мистера Мердока на Нокколтекроре. Я слыхала, сэр, что там странные дела творятся. Вкапывают какие-то столбы, крепят на них магниты да всякие другие научные штуки. Говорят, будто мистер Мердок совсем умом тронулся, после того как начал судебную тяжбу с бедным Фелимом Джойсом. Охохонюшки! Он честный человек, наш мистер Джойс, а гомбин обошелся с ним очень скверно.

– Что это за тяжба? – спросил я.

– Да о продаже земли мистера Джойса. Он занял у гомбина денег и при этом заключил соглашение, что обменяется с ним землями, коли не возвратит долг в срок. Возвращаясь с деньгами из Голуэя, бедолага Джойс попал в переделку и не поспел вовремя. А когда до дому добрался, узнал, что Мердок уговорил шерифа обстряпать все так, чтоб землю продали ему. Мистер Джойс попытался обратиться в суд, но у Мердока уже было постановление судьи, вот и пришлось бедняге отдать свой жирный надел гомбину, а вместо него забрать неурожайные земли.

– Да уж, скверная история. И когда он должен отдать землю?

– Вот этого я точно не скажу. Но мистер Сазерленд вам все объяснит, когда встретитесь с ним.

– А где он сейчас? Мне очень хотелось бы его увидеть. Возможно, это и впрямь мой школьный товарищ.

– Уже отправился спать. Ведь вставать-то приходится с рассветом.

После прогулки по городу (если его можно было так назвать) я выкурил сигару и тоже отправился спать, поскольку и мне предстоял ранний подъем. Спустившись утром к завтраку, я обнаружил, что мистер Сазерленд действительно тот самый Дик, мой школьный приятель, только из тщедушного бледного мальчика превратившийся в крепкого, пышущего здоровьем мужчину с проницательным взглядом и мягкой каштановой бородой. Прежней осталась лишь бледная кожа и высокий благородный лоб.

Мы сердечно поприветствовали друг друга, и мне показалось, что вернулись прежние времена, когда мы с Диком слыли закадычными друзьями. Мы тронулись в путь, и я возобновил свои расспросы о Шлинанаэре и его обитателях. Первым делом я, конечно же, поинтересовался у Дика, что привело его в эти места.

– Как раз хотел спросить тебя о том же, – ответил он с улыбкой.

Я замялся. Мне очень хотелось бы все прямо и честно рассказать, но я знал, что Энди навострил уши, поэтому ограничился полуправдой:

– Ездил с визитами на западное побережье, а на обратном пути решил взглянуть на весьма любопытное природное явление, о существовании которого узнал совсем недавно. Это блуждающее болото.

Энди, конечно же, не преминул вставить словцо:

– Энто да. Господин наш шибко интересуется болотами. Уж не знаю, что в их такого распрекрасного. – С этими словами он многозначительно подмигнул. – Но в энтом я с вами заодно!

Сазерленд рассмеялся:

– Значит, ты обратился по адресу, Арт. Проблема здешних мест состоит в том, что трудно найти участок земли, где не было бы болота. Что же касается того, что на Нокколтекроре, тут я могу кое-что рассказать. Как тебе известно, геология всегда была моим любимым предметом, поэтому в свободное время я занялся изучением связанных с ней феноменов. Болото в Шлинанаэре представляет для меня особый интерес. И вскоре мне представится возможность познакомиться с ним поближе.

– И что же это за возможность?

– Все дело во вражде между двумя местными жителями, один из которых мой работодатель Мердок, а второй – его сосед Джойс.

– Да, – заметил я, – кое-что об этом слышал. Был в трактире, когда Джойсу вручили предписание шерифа, а потом стал невольным свидетелем ссоры. Но какое отношение это имеет к тебе и твоему исследованию?

– А вот какое. Болото занимает землю как Мердока, так и Джойса, и пока у меня не будет возможности изучить его в полном объеме, я не смогу прийти к какому-то определенному выводу. Их отношения настолько обострились, что ни один из соседей не позволит другому переступить через границу своих владений, равно как и друзьям своего врага. Но завтра должен состояться обмен землями, и я смогу продолжить работу. Я обследовал почти весь участок, ныне принадлежащий Мердоку, и послезавтра примусь за его новую землю, на которую до сего времени мне был путь заказан.

– Как Джойс воспринял свое поражение?

– Говорят, очень плохо. И, судя по тому, что я видел, бедняге и впрямь приходится непросто. Я слышал, что раньше это был счастливый, жизнерадостный человек, а теперь превратился в угрюмого хмурого брюзгу. Он так одержим собственным горем, что всех и вся воспринимает крайне враждебно и недоброжелательно. Общается он только с дочерью – они практически неразлучны. Да, Джойса ждал поистине жестокий удар судьбы. Его ферма была настоящим уголком рая в этих унылых местах. Плодородная почва, много воды, роскошные леса – что еще нужно, чтобы сделать жизнь на ферме радостной и комфортной. И вот теперь ему придется обменять свой участок на гораздо худший – с неровными границами, лишенный всякий строений. Причем часть его занимает болото, а вся остальная площадь – сплошь мусор, оставшийся после того, как болото переместилось на новое место.

– А как ведет себя Мердок?

– Самым постыдным образом. Я так на него зол, что порой хочется ударить. Каждое его слово, каждое действие или бездействие направлено на то, чтобы побольнее уязвить и оскорбить соседа. Мердоку просто повезло, что он связал меня по рукам и ногам договором, иначе я попросту не стал бы на него работать, хоть это и удивительно. Ведь я получил уникальную возможность заняться изучением необычного феномена блуждающего болота.

– А чем конкретно ты занимаешься: горными разработками или осушением земель? – поинтересовался я.

Казалось, мой вопрос застал Дика врасплох. Он некоторое время качал головой и смущенно хмыкал, а потом с неловкой улыбкой сказал:

– Дело в том, что мне запрещено разглашать подробности. Наш уважаемый ростовщик включил в договор особый пункт, согласно которому я не должен ни с кем говорить о своей работе на протяжении всего срока действия договора. Он вообще хотел запретить мне когда-либо об этом упоминать, но я воспротивился, и Мердок чуть изменил условия.

«Еще одна загадка Шлинанаэра», – подумал я, а Дик тем временем заметил:

– Впрочем, я не сомневаюсь, что в скором времени ты и сам все поймешь. Ты ведь тоже в некотором роде ученый, насколько я помню.

– О нет, это точно не обо мне! – усмехнулся я. – Двоюродная бабушка позаботилась об этом, подобрав мне наставника. Надо отдать старику должное: он и впрямь пытался меня чему-то научить, – но вскоре обнаружилось, что у меня нет склонности к научным изысканиям. Как бы то ни было, в последнее время я только и делал, что предавался праздности и безделью.

– Что ты имеешь в виду?

– Дело в том, что я никак не могу заставить себя заняться каким-нибудь делом. Еще не прошло и года с тех пор, как я вступил в наследство, но все же надеюсь, что со временем осяду на одном месте и вновь начну работать.

– Я тоже на это надеюсь, старина, – серьезно добавил Дик. – Если хоть раз испытал удовольствие от настоящей работы, особенно от такой, которая требует ума и воображения, мир становится без нее довольно унылым.

– Совсем как для меня без девиц, а для его светлости без болота, – вставил Энди, широко ухмыляясь.

К счастью, Сазерленд воспринял заявление возницы довольно серьезно и с чувством произнес:

– Мой дорогой друг, мне очень приятно слышать, что и тебя заинтересовал предмет моего исследования.

Я не мог допустить, чтобы он счел меня крупным специалистом в этой области. В конце концов, рано или поздно он и сам понял бы это и догадался бы об истинной причине моего интереса к болоту. И вновь я никак не отреагировал на заявление Энди, иначе могло бы показаться, что мной действительно движут скрытые мотивы, а мне вовсе не хотелось, чтобы в душе Дика зародились какие-то подозрения.

– Мой интерес к болоту пробудился совсем недавно. И, несмотря на то что мне хотелось бы узнать о нем как можно больше, на данный момент я совершенно невежествен в этом вопросе, – сказал я.

– Как и все человечество! – воскликнул Дик. – Верится с трудом, но на сегодняшний день нет ни одной научной работы, посвященной данному вопросу. И это при том, что обсуждаемая нами тема представляет жизненно важный интерес для тысяч людей в нашей стране. Ведь она напрямую связана со счастьем и процветанием значительной части населения Ирландии и формирует политические взгляды людей.

– Уверен, ты ошибаешься, – возразил я.

– Нет! К моему великому сожалению, не ошибаюсь. Существует работа одного датского ученого, но его исследования ограничены сравнительно небольшой территорией. Кое-какую информацию можно так же почерпнуть из отчета международной комиссии по добыче торфа, но она довольно скудна. Если когда-нибудь тебе захочется чем-то себя занять, попробуй отыскать в одной из библиотек в любом городе мира какую-нибудь научную работу или хотя бы главу в исследовании, посвященную данной тематике. Уверяю, ты не найдешь ничего! Только представь, насколько скудны наши познания в данной области, если в последнем издании Британской энциклопедии нет даже статьи «болото».

– Это поразительно! – только и смог сказать я.

Затем, когда мы тряслись по ухабистой проселочной дороге, Дик Сазерленд представил мне короткий, но весьма выразительный обзор исследований болот, особо отметив болота Ирландии. Он начал с работ Гиральда Камбрийского[3], переключился на доктора Боата[4] и Эдмунда Спенсера[5], а потом поведал о состоянии почвы во времена первых попыток освоения земель, когда стоило лишь воткнуть лопату в грунт, как образовавшееся углубление тотчас же заполнялось водой. Дик рассказал мне о протяженности и природе болот, о методах их осушения и о своих надеждах на то, что героические меры, предпринимаемые правительством в последнее время, все же помогут сократить площадь обширной топи Аллен, памятника некомпетентности чиновников.

– Это поможет преодолеть давно сложившееся безразличие к этой проблеме, – сказал Дик. – Ведь еще две сотни лет назад мистер Кинг писал: «Мы живем на острове, печально известном своими болотами, но я не помню, чтобы кто-то пытался предпринять что-либо в отношении их».

Мы уже подъезжали к горе Нокколтекрор, когда мой друг добавил, завершая свою импровизированную лекцию:

– Короче говоря, мы будем исцелять их хирургическим и терапевтическим методами, то есть осушать болота, выполняющие роль губки, и добавлять известь, чтобы уничтожить порождающие их жизненные процессы. Ни один метод не будет работать без другого, но вместе наука и практика установят свое господство и добьются успеха.

– Эй, послушайте-ка, – воскликнул вдруг Энди. – Ей-богу, сам дохтур Уайлд, упокой Господь его душу, не смог бы рассказать складнее. Молодой жинтман прям настоящий знаток!

Вскоре мы прибыли на южную сторону западного склона горы, как предусмотрительно проинформировал меня Энди. Здесь начиналась узкая проселочная дорога, что вела к двум фермам и Змеиному перевалу. Здесь мы с Сазерлендом расстались. Он отправился на участок Мердока, я же, следуя указаниям Энди, двинулся налево, где за отрогом горы виднелась вершина одной из скал, образующих Змеиный перевал. После нескольких минут подъема по крутому склону и спуска по еще более крутому я достиг цели и с первого взгляда понял, что место это довольно примечательное и здесь вполне могли происходить всякие загадочные происшествия, ибо в нем определенно было что-то сверхъестественное.

Я стоял в глубокой, похожей на чашу долине спиной к склону, поросшему изумрудной травой, в то время как по обе стороны от меня уходили вверх отвесные каменные стены, причем та, по которой спускался я, была более крутой и каменистой. Впереди раскинулся сам перевал, представляющий собой узкое ущелье, или расселину, в огромной скале, обращенной к морю и располагавшейся на образованном холмом мысе. Эта естественная каменная стена возвышалась на футов пятьдесят-шестьдесят над небольшой долиной, а по обе стороны перевала красовались две огромные каменные глыбы, напоминавшие колонны гигантских ворот. Между ними пролегало узкое ущелье с гладкими отвесными стенами высотой не меньше двухсот футов. Протяженностью в триста футов, ущелье слегка расширялось кверху наподобие воронки, а внизу его ширина едва достигала сотни футов. Абсолютно гладкое каменное дно ущелья через две трети его протяженности постепенно уходило вниз и заканчивалось почти отвесным спуском – словно кто-то специально вырубил в скале желоб в триста футов высотой, – ведущий к бушующему внизу морю. К северу от каменных глыб, образовавших вход в перевал, тянулась каменная стена, почти полностью скрывавшая расположенные внизу земли, которая заканчивалась высокой остроконечной скалой, похожей на одну из «игл»[6] острова Уайт.

Теперь уже не оставалось сомнения, что защищенная таким образом ферма бедолаги Джойса действительно представляла собой довольно лакомый кусок земли, и я вполне мог представить, как сильно ему не хотелось ее покидать.

Надел Мердока разительно отличался от владений Джойса. Он оказался именно таким, каким его и описывал Сазерленд, и представлял собой весьма унылое зрелище. Его юго-западная часть спускалась к перевалу. Я взобрался на скалу, расположенную к северу от него, и, обозревая окрестности, с удивлением обнаружил внизу довольно обширное плато протяженностью несколько акров, окаймленное с севера и запада таким же нагромождением скал, что защищали земли Джойса. Очевидно, это и были те самые поля утесов, о которых упоминалось в разговоре в трактире вдовы Келлиган.

Открывавшиеся с моего наблюдательного пункта виды поражали своей красотой. Высоко в небе над головой плыли серые облака самой разной формы. К западу от того места, где я стоял, из морской пучины проглядывали десятки крошечных островков, и на некоторых, покрытых травой и вереском, паслись коровы и овцы. Другие представляли собой голые каменные глыбы, окруженные стаями галдевших на все лады птиц. Пернатые камнем уходили под воду, а потом вновь взмывали ввысь, нарезая бесконечные круги, и их белоснежные грудки и серые крылья мелькали в непрерывном калейдоскопе движения. А когда огромные водяные валы могучей Атлантики ударялись о бахромчатую поверхность островков, рассыпаясь на мириады искристых брызг, заполняя стремительными потоками расщелины между прибрежными утесами, устилая рваную линию берега шапками белой пены, я думал о том, что нет на земле ничего более прекрасного и величественного.

Голос Энди неприятно проскрежетал у меня за спиной:

– Эхма! Красотища-то какая! Тока одного не хватает.

– Это чего же, интересно? – спросил я довольно резко.

– Тю! Маленько болота, чтоб приобнять, покуда любуисся видами, – многозначительно ухмыльнулся Энди.

Нет, он был просто невыносим. Я спрыгнул со скалы и спустился в ущелье. Сазерленд уже отправился к Мердоку, поэтому я велел Энди ждать моего возвращения и проследовал за ним.

Дика я нагнал очень быстро, поскольку больная нога и неровная дорога не позволяли ему идти быстрее. Его присутствие рядом помогло бы мне преодолеть неловкость, но я сделал вид, будто меня волнует лишь его нога. Некоторые эмоции превращают нас в таких лицемеров!

Поддерживая друга под локоть, я шел вместе с ним по узкой проселочной дороге. Дом Джойса остался слева от нас. Я с волнением посмотрел в ту сторону в надежде увидеть или его самого, или его дочь, но на участке не было ни души. Через несколько минут Дик остановился и, указав на блуждающее болото, спросил:

– Видишь вот те два шеста? Натянутая между ними веревка обозначает границу между владениями. Мы исследуем болото по ту сторону границы.

Он указал на склон поросшего травой холма на приличном расстоянии от нас. Там, у его подножия, болото выглядело устрашающим.

– Это болото опасно? – спросил я.

– Еще как! Самая страшная топь из тех, что мне приходилось видеть. Не приведи господь наблюдать, как кто-то пытается его пересечь.

– Почему?

– Потому что в любой момент болото может его затянуть. И все. Никому попросту не хватит сил и сноровки, чтобы спасти несчастного.

– То есть это что-то вроде зыбучих песков?

– Можно сказать и так. Только болото гораздо коварнее. На поэтический манер я бы назвал его «ковром смерти». То, что ты видишь, всего лишь тонкая прослойка растительности, смешанная с перегноем, песком и различным мусором, покрывающая более толстый слой тины и ила – наполовину жидкого, наполовину твердого. Точная глубина топи никому не известна. Это зыбучее месиво вполне может выдержать определенный вес, поскольку образующие его частицы сцеплены между собой. И все же его поверхность неоднородна. Один неверный шаг – и…

– И что?

– Это вопрос удельного веса. Внезапно погрузившееся в топь тело, когда воздух выйдет из легких и наступит трупное окоченение, опустится на значительную глубину. Через девять дней выделяющиеся при разложении газы попытаются поднять его на поверхность, но, как правило, густая жижа не дает телу подняться, плоть разлагается, кости обволакивает гниющая растительность, и тело остается в глубине навечно.

– Да уж… – сказал я. – Теперь я знаю, к кому обращаться за леденящими кровь рассказами: к ученым мужам.

За разговорами мы не заметили, как подошли к дому Мердока – простому добротному коттеджу, примостившемуся на выступе скалы посреди бескрайней равнины. Вокруг дома был разбит сад с живой оградой из подстриженных ясеней и низкорослой ольхи.

Вероятно, Мердок поглядывал на улицу из окна своей гостиной, ибо не успели мы войти в калитку, как он уже встречал нас на пороге, но приветствие его прозвучало не слишком обнадеживающе.

– Что-то вы сегодня припозднились, мистер Сазерленд. Надеюсь, не потому задержались, что решили привезти с собой этого незнакомца. Не хочу, чтобы посторонние лезли в мои дела. Вам это прекрасно известно.

Дик вспыхнул до корней волос и, к моему удивлению, разразился довольно пылкой тирадой:

– Послушайте, мистер Мердок, я не намерен терпеть подобные нападки! Впрочем, я и не ждал от человека вашего склада понимания чувств настоящего джентльмена. Да и откуда ему взяться-то, пониманию, если вам даже само понятие «такт» незнакомо? Зарубите себе на носу: я никогда не отступаюсь от своего слова и всегда делаю то, что говорю. Я слишком презираю ваши жалкие тайны и не менее жалкие аферы, чтобы принимать в них какое-либо участие, но если уж привел с собой друга, без которого вообще не смог бы сюда добраться, поскольку мне тяжело ходить, надеюсь, что ни его, ни меня не станут здесь оскорблять. В противном случае ноги моей больше не будет на вашей грязной земле!

Мердок заносчиво заявил:

– Эй-эй, полегче! Вы заключили со мной договор, так что извольте выполнять его условия. Уж я за этим прослежу.

– С вас станется, ничтожный негодяй. Вы ведь знаете, что я человек слова. Только учтите, что я жду от вас уважительного отношения, и помните: если мне понадобится помощник, то у меня есть право таковым обзавестись.

Мердок сказал, на этот раз примирительно:

– Ну-ну, разве я не выполнял все ваши пожелания? Разве не помогал вам лично, когда это требовалось? Чем я не помощник?

– Да, вы делали это лишь потому, что я вам нужен. Так что запомните: пока вам без меня не обойтись. И помощников я выбираю по своему усмотрению. К тому же вы на эту роль не годитесь. Можете сколько угодно повторять, что я связан с вами договором, но если мне вздумается вас провести, с легкостью сделаю это.

– Вы не посмеете, я знаю. К тому же я вам доверился!

– Вы доверились! Настолько, что подкрепили свое доверие договором и печатью. Только я вам за это ничего не должен.

– Мистер Сазерленд! Сэр! Уж больно вы со мной резки. Я же ничего не имею против вашего друга. Делайте, что считаете нужным, ходите куда хотите, привозите друзей, только продолжайте работать да держите результаты в тайне.

– Ну конечно, – усмехнулся Дик. – Вы готовы пойти на попятную, потому что я вам очень нужен. К тому же знаете, что сегодня последний день исследований по эту сторону холма. Вот что я вам скажу. Вы пойдете на все в угоду собственной алчности, но мы с вами, работая вместе и делая все возможное, не сможем охватить всю территорию. Я ни слова не сказал своему другу, но не знаю, как он отреагирует на ваши просьбы после того, как стал свидетелем столь оскорбительного поведения. Но он мой друг и умный человек. И если вы попросите его вежливо и учтиво, он, пожалуй, согласится остаться и протянуть нам руку помощи.

Ростовщик отвесил низкий поклон и в подходящих случаю выражениях поинтересовался, не задержусь ли я на его участке на некоторое время, чтобы помочь в работе. Нет нужды говорить, что я ответил согласием. Мердок смотрел на меня так, словно пытался понять, вспомнил ли его я, поскольку он, очевидно, меня вспомнил, но я сделал вид, будто вижу его в первый раз, и он этим удовлетворился. Я втайне порадовался, что след от удара Джойса был все еще отчетливо заметен на лице ростовщика. Он ушел, чтобы подготовить к работе машины, следуя указаниям Сазерленда.

– Кто-то просто обязан обломать этому негодяю рога, – произнес Дик, едва Мердок отошел на приличное расстояние, а потом рассказал, что его работа состоит из опытов с магнитами, призванных выяснить, есть ли в глубине болота залежи железа.

– Идея принадлежит Мердоку, – пояснил Дик, – а я всего лишь воплощаю в жизнь его замысел, поскольку обладаю всеми необходимыми знаниями и навыками. Если он высказывает совсем уж безнадежные гипотезы, я указываю ему на это, но он с ослиным упрямством продолжает стоять на своем и меняет мнение, лишь когда ему самому того захочется. А еще этот низкий человек чрезвычайно подозрителен и никому не доверяет. Мы работаем уже три недели. Прошли всю твердую почву и заканчиваем болотистую.

– А как ты с ним познакомился?

– Около месяца назад он нанес мне визит в Дублине. Адрес дал ему один мой приятель из колледжа. Он хотел, чтобы я поискал железо на его участке. Я спросил, будут ли это полноценные разработки, но он ответил, что просто хочет понять, есть ли в земле старое железо. Поскольку он предложил мне прекрасные условия, я подумал, что у него имеются на то очень веские мотивы. Теперь-то я, конечно, понимаю, что он пытается отыскать деньги, якобы закопанные здесь французами после экспедиции Гумберта[7] в Киллалу.

– И каким образом осуществляются поиски? – поинтересовался я.

– Нет ничего проще. Я просто передвигаю по земле мощный магнит. Только нужно делать это систематически.

– Что-нибудь нашли?

– Всякое старье – подковы, гвозди, пряжки, пуговицы. Самой ценной находкой оказался обод от колеса. Тогда гомбин решил, что наконец-то наткнулся на клад! – рассмеялся Дик.

– Как ты справляешься с болотом?

– О, это наиболее сложная часть работы. По обе стороны болота воткнуты шесты с натянутыми на них веревками. Магнит закреплен на колесе, которое передвигается по веревкам к середине то с одной стороны, то с другой. Если в трясине имеется железный объект, он начнет притягивать магнит, и я почувствую натяжение веревки, которую держу в руке.

– Получается что-то вроде рыбалки?

– Совершенно верно.

Тут вернулся Мердок, и мы приступили к работе. Мы с Сазерлендом держались на дальнем конце болота, в то время как он остался на ближнем. Мы вбили короткий столбик в твердую землю как можно ближе к трясине. Мердок проделал то же самое со своей стороны. Столбики соединялись тонкой проволокой, к которой Сазерленд приладил колесо со свисающим с него магнитом. После этого мы наклонили столбики так, чтобы магнит почти соприкасался с поверхностью болота. Мне хватило нескольких минут, чтобы понять принцип работы и ловко управляться с магнитом. Дюйм за дюймом мы перемещались вдоль болота, продвигаясь на юго-запад. Время от времени Дику приходилось переходить на другую сторону, чтобы полнее обследовать всю поверхность болота и проверить расположение столбиков.

Работа эта оказалась довольно нудной и утомительной, и когда мы приблизились к шестам, обозначающим границу двух владений, день уже начал клониться к закату. Несколько раз в течение дня Джойс выходил из дому понаблюдать за нашими действиями, внимательно смотрел на меня, но, кажется, не узнал. Один раз я ему кивнул, но он словно не заметил этого, поэтому новых попыток привлечь к себе внимание я не предпринимал.

В течение всего дня я так и не услышал нежного девичьего голоса, поэтому, когда мы вернулись в Карнаклиф после потраченного впустую дня, воздух стал гораздо холоднее, а закат утратил свою прелесть. Последним, что я услышал на горе, были слова Мердока:

– Завтра никакой работы, мистер Сазерленд! Мне нужно съездить по делам, но за этот день я заплачу сполна, так как соблюдаю условия контракта. Помните, сэр: теперь нам нет нужды торопиться, так что и помощь вам боле не понадобится.

Энди молчал до тех пор, пока мы не отъехали на значительное расстояние от горы, и лишь потом сухо изрек:

– Боюсь, сэр, вам не шибко по душе пришелся энтот денек. Вы словно вовсе болота не видали. Н… но, старушка, пошевеливай-ка копытами! Жинтманам хоцца поскорее до дому добраться, бо завтра прорва работы на болотах!

Глава 5. На горе Нокнакар

После ужина вечером того же дня мы с Сазерлендом вновь заговорили о болотах, вернувшись к теме, которую обсуждали утром. Инициатива исходила от меня, поскольку мне очень не хотелось, чтобы разговор зашел об обитателях Нокколтекрора, ибо я непременно почувствовал бы неловкость. После нескольких интересных замечаний Дик произнес:

– Кое-что мне хотелось бы изучить особенно тщательно: это взаимосвязь болота с особыми геологическими формациями[8].

– Например? – уточнил я.

– Например, мне очень интересно все, что касается известняка. Я обнаружил, что исследовать данное ископаемое в этой части страны так же невозможно, как ловить змей в Исландии.

– Ты хочешь сказать, что здесь совсем нет известняка?

– О, он встречается в нескольких местах, но поблизости я пока не смог ничего отыскать. Я намеренно употребил слово «пока», поскольку убежден, что на Нокколтекроре он непременно должен быть.

Излишне говорить, что беседа стала для меня еще интереснее. А Дик продолжил:

– Отличительной особенностью геологической формации этой части страны является огромное количество сланца и гранита. Эти природные ископаемые встречаются как отдельными пластами, так и лежащими бок о бок. И поскольку известны случаи обнаружения известняка в самых неожиданных местах, я не теряю надежды встретить подобный феномен и здесь.

– А где ты встречал примеры таких геологических формаций? – поинтересовался я, поскольку почувствовал, что разговор вот-вот коснется Шлинанаэра, и счел своим долгом это предотвратить.

– В качестве примера могу привести тебе реку Корриб, что берет начало из озера Лох-Корриб и впадает в залив Голуэй. Собственно говоря, на этой реке возник город Голуэй. На одном участке русла один берег реки состоит из гранита, а другой – из известняка. Я полагаю, что эти две породы соединяются где-то на дне реки. Так что если близ Нокколтекрора обнаружится сходная формация, пусть даже совсем небольшая, это будет здорово.

– Это почему же? – вновь спросил я.

– Потому что в округе совсем нет извести, а при наличии месторождения известняка можно было бы сделать множество вещей, которые при нынешнем положении дел не окупают затраченных на них усилий. Достаточное количество известняка значительно удешевило бы процесс осушения болот в округе, а печи для обжига извести принесли бы своим владельцам целое состояние. Мы смогли бы возвести стены в нужных местах. Я даже представляю себе чудесную небольшую гавань, постройка которой обошлась бы совсем недорого. И, помимо всего прочего, у нас появится уверенность в том – хотя пока это только надежда или мечта, – что мы сможем наконец постичь секрет блуждающего болота, остановить его перемещение, а то и вовсе осушить.

– Все это чрезвычайно интересно. – Я совершенно не кривил душой, потому что в тот момент в моей голове попросту не было других мыслей. – Может, расскажешь мне чуть больше, Дик? Полагаю, ты не из тех, кто будет молчать до тех пор, пока идея не сформируется в голове полностью?

– О нет, я совсем не такой. Для меня настоящее удовольствие встретить заинтересованного слушателя. Начну с самого начала. Меня прямо-таки поразила впадина на вершине горы. Ничего более странного я не видел ни разу в жизни. Если бы я встретил нечто подобное в другом месте или в другой геологической формации, то решил бы, что эта впадина образовалась в результате деятельности вулкана, но в данном случае об этом не может быть и речи. Очевидно, на этом месте когда-то было озеро.

– Так гласит легенда. Надеюсь, ты ее уже слышал?

– Конечно! И она лишь подтверждает мою гипотезу. Легенды всегда основаны на каких-то реальных событиях. Не знаю, что именно породило миф о святом Патрике и змеином короле, факт остается фактом: когда-то давным-давно на месте впадины было озеро или пруд.

– Ты в этом уверен?

– К сожалению, я не смог уделить изучению данного феномена больше времени, поскольку старый волк, с которым меня угораздило связаться, проявлял слишком большое нетерпение в своем стремлении отыскать пропавший сундук с сокровищем, но мне вполне хватило и того, что я успел увидеть.

– Хорошо, но как твоя гипотеза возникновения впадины связана с поисками известняка в здешних местах?

– Все просто. Наличие озера или какого-то другого водоема на вершине горы означает наличие природного источника воды. А может, и не одного. Гранитные или твердые сланцевые породы с большим трудом поддаются воздействию воды, в то время как известняк легко разрушается бьющими из недр земли родниками. К тому же природа этих двух пород совершенно различна. Имеющиеся в известняке трещины и полости практически отсутствуют в других, более твердых породах. Словом, если все обстояло именно так, как я предположил, и водоем на горе питался водой из подземного источника, пробивавшейся сквозь слои известняка, то мы, вероятно, обнаружим, что с течением времени породу размыло и источник направил свои воды в другом направлении – либо через трещины в породе, либо по проложенному им же самим руслу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Библейский персонаж, жертва клеветы власть имущих. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Все неизвестное представляется величественным (лат.).

Вернуться

3

Камбрийский Гиральд (ок. 1146 – ок.1223) – английский и валлийский историк, хронист, географ и церковный писатель, автор исторических и географических описаний Уэльса и Ирландии. – Примеч. ред.

Вернуться

4

Боат Жерар (1604–1650) – голландский врач, автор «Естественной истории Ирландии». – Примеч. ред.

Вернуться

5

Спенсер Эдмунд (ок. 1552–1599) – английский поэт, автор прозаического трактата «О современном состоянии Ирландии» (1633). – Примеч. ред.

Вернуться

6

Остроконечные меловые пласты, возвышающиеся над морем в районе западной оконечности острова Уайт.

Вернуться

7

Гумберт Жан Жозеф Амабль (1767–1823) – бригадный генерал. – Примеч. ред.

Вернуться

8

Природная совокупность горных пород со сходными условиями образования.

Вернуться