Яна Мелевич
Гори со мной

Глава 1

Каждый раз, когда прокручиваю в голове сцену последних десяти минут, задаю себе резонный вопрос: жизнь без мозгов – это норма? Судя по лицу недалекой в перепачканных джинсах со щенком на руках – отлично. Черепушку не давит, ветер свободно гуляет в пространстве между ушами. Красота. Не жизнь, а сплошная сказка и беззаботное существование.

– Тебе при жизни забыли отсыпать на дорожку извилин? – интересуюсь у этой ненормальной, выскочившей прямо мне под машину, чтоб спасти бездомную собаку.

Не, она не понимает. Черными глазами с короткими ресницами хлопает, открывает и закрывает рот, будто пытается выжать из себя нечто умное. Максимум, что возможно – это несколько лишних килограмм живого веса, судя по размеру ее одежды. На остальное природа не расщедрилась, а жаль. Толстая девица не так страшна, как глупая курица, едва не протаранившая своими ста пятьюдесятью тоннами мой капот.

Ладно, может, я преувеличил. Но ведь никто не просил скакать страусом по дороге, правда?

– Ты слышишь меня? Алло, прием! – щелкаю пальцами перед лицом брюнетки, пихнув ее носком кед под внушительную задницу. – Очнись, слономамонт, иначе общество решит, что я краснокнижного зверя завалил.

Пухлые щеки безбожно розовеют. Ага, стыдно, может, неприятно или злится. Уже хорошо. Оно, конечно, опасно злить бегемота, но я устал и хочу в душ. Мне не улыбается торчать вечно посреди дороги. Где-то сзади истерично бьет по клаксону нервный водила, а рядом уже толпа зевак собралась, и они в предвкушении достают смартфоны.

– Камон, стэнд ап, шнель, шнель! Давай, родственница страуса, шевели крыльями. По-русски понимаешь? – еще одна попытка взбодрить девчонку.

Рядом слышится тихий недовольный ропот. Поколение Тик-Тока нервничает и ждет хлебушка со зрелищем. Бедные голуби, даже приличной драки не снять для истории в Инстаграм. День, считай, зря прошел.

– Д-да, я в порядке, – выдает сдавленно это чудо в розовой толстовке и крепче прижимает к себе дрожащее тельце. – Спасибо, – девчонка опускает голову, закрывая от меня лицо длинными густыми прямыми волосами.

Безродная мелкая псина начинает поскуливать, неимоверно раздражая. Мне его ни капли не жаль. Мы живем в каменных джунглях, и выживает тут сильнейший. Если ты брошен, никому не нужен и не способен себя защитить – это лишь твоя вина. Я бы ее переехал, почти не задумываясь. Сворачивать в сторону, нарушая все правила дорожного движения, посреди оживленного движения на дороге – вверх самоубийства. Это еще хорошо, сегодня достаточно свободно, иначе в бампер уже бы кто-нибудь влетел на всей разрешенной скорости.

Неприязненно скалюсь, глядя в преданные щенячьи глазенки. Одно коричневое ухо печально повисло, а второе стоит торчком. Шерсть засаленная, грязная и в некоторых местах висит клочками, будто свалявшийся старый войлок. Девчонка, решившая самоотверженно спасти ему жизнь, испачкала руки, одежду, однако нисколько этим не смущена. Наоборот, поднялась осторожно на ноги и, придерживая щенка, сделала шаг в сторону с дороги.

«Высокая», – отмечаю будто невзначай про себя, разглядывая ее из-под полуопущенных ресниц. Рост модельный, явно выше ста семидесяти сантиметров. Макушка почти достает моего носа, а ведь девчонка в кроссовках. Не была бы такой грузной, возможно, считалась красивой.

Толпа разочарованно вздохнула. Ой, бедолаги. Лишились возможности поднять свой унылый рейтинг среди таких же недалеких знакомых. Опустили гаджеты, понуро расходясь по своим делам и даже не делая попытки помочь защитнице животных. Она же припадает на одну ногу, хромая, морщась, ища глазами помощи в равнодушных лицах.

Хмыкаю, разворачиваясь к машине и шагаю вперед, жаждая поскорее убраться отсюда.

– Можешь помочь?

Неуверенный хриплый голос за спиной просто игнорирую. Вряд ли она обращалась ко мне, скорей всего, какой-то несчастный на пути попался. Хватаюсь за открытую дверь своей черной «Шкоды» и почти забираюсь в салон подальше от палящего июньского солнца, когда вновь слышу:

– Эй! Слышишь? Помоги, пожалуйста, мне больно идти. Я, кажется, подвернула лодыжку, а ему нужна помощь. У него лапа сломана.

Прикрываю глаза и считаю до пяти. Мой психотерапевт говорил, что это очень помогает вернуться к внутреннему равновесию, если возникает желание кого-нибудь послать. Или морально раскатать на атомы, как сейчас. Поворачиваюсь обратно к девице и вскидываю недоуменно брови, пристально рассматривая с ног до головы. От моего взора эта дурная девчонка с опилками в голове ежится, крепче прижимает тявкнувшего щенка.

– Сейчас, только красную ковровую дорожку из багажника достану, ваше высочество. И отвезу, куда попросите, – всплеснув руками, растягиваю губы в улыбке, вкладывая максимальное количество сарказма в свою интонацию.

Жду истерики с привычными женскими визгами, но ничего подобного. Эта ненормальная радостно улыбается, вздергивает подбородок и выдыхает:

– Спасибочки! Подкинешь нас до ближайшей ветеринарной клиники? Ему правда нужна помощь, – она кивает на пса в своих руках, перебирая пальцами грязную серо-коричневую шерсть, и морщится от боли, делая в мою сторону шаг.

– Не волнуйся, у меня есть деньги. Я заплачу, ты не волнуйся, – уверяет эта комнатная ромашка, спешно расстегивая молнию своей толстовки и кутая щенка.

Челюсть почти встречается с асфальтом. У них нежданно наступившее свидание. Мимо проносятся автомобили, и легкий южный ветер неспешно треплет молодые зеленые листья. Словно в кино: звуки вокруг приглушены, где-то на задворках раздается пение птиц и играет печальная музыка. Дорожная фея хромает в мою сторону, кряхтя и обливаясь потом, спеша забраться в салон машины вместе с собакой на руках.

Новенький, чистый салон, где светло-коричневая мягкая кожа сидений тихонько скрипит от соприкосновения с задницей девчонки.

Дайте мне топор.

– Вышла отсюда! – выдыхаю с трудом, едва справляясь с накатившим приступом ярости. Меня потряхивает, будто в приступе ломки. Пальцы дрожат и самопроизвольно сжимаются в желании сдавить девичью шею.

– Через несколько улиц, на Волгоградском проспекте, есть неплохая клиника, – бормочет смертница, словно не слыша моих слов. Сжимаю пальцы сильнее и с силой ударяю по крыше машины, привлекая внимание.

– Что? – поднимает невинный коровий взгляд, выбешивая сильнее.

– Ты меня слышала, юродивая?! – громко ору, отчего несколько прохожих оборачиваются в нашу сторону. Только мне глубоко наплевать. – Пошла вон из салона!

Давно меня не накрывало так сильно. Почему-то сейчас, глядя в лицо этой девчонки с невозмутимым выражением, хочется сорваться. Может, это вина бессонницы и бесконечная череда кошмаров, не дающих ни вдохнуть, ни выдохнуть спокойно. Напряжение днем перерастало в постоянную ночную панику. Я закрываю глаза и вижу перед собой стену огня. Ко мне тянутся обожжённые до черноты руки, пытающиеся затащить в пекло. В ушах звенит от беспрестанных криков и болезненных воплей, отчего упираюсь ладонями в крышу, наклоняясь над землей, едва к горлу подступает тошнота.

– …знаешь, «у Господа не забыта даже малая птица», – откуда-то из межпространства доносится голос сквозь плотную вату. Поднимаю голову и тупо смотрю в глаза этой сумасшедшей, пытаясь осознать происходящее.

Чего? Какой Господь? Сектантка, что ли?

Жажда заесть парочкой таблеток временно уступает любопытству и желанию громко засмеяться. Собственно, что я и делаю. Задираю голову, оттягиваю ворот футболки и начинаю смеяться. Не совсем ясно, кто из нас больший псих. Брюнетка смотрит на меня из-под прямой челки, озадаченно переглядываясь с собакой. Пальцем стираю выступившие слезы из глаз, качая головой.

– Аж спать перехотел, – бормочу сам себе, бросая на девчонку взгляд. – Ладно, фея Динь-Динь. Как там тебя?

Мне, собственно, не очень интересно. Но если уж посылать, так хотя бы по имени. Чисто за хорошее настроение.

Сумасшедшая немного замялась, будто я у нее сто долларов в долг попросил. Опустила глаза, рассматривая серый невзрачный асфальт, и печально вздохнула.

– Блажена, – пробурчала под нос, и я ушам своим не поверил.

– Чего? – наклонился, будто с первого не расслышал. – Как, как?

– Блажена!

Разом отпустило, облегченно выдохнул и махнул рукой, проговорив:

– Выметайся из машины, блаженная, – на последнем слове делаю яркий акцент, и Блажена вздрагивает, распахивая без того огромные глаза еще сильнее. – Давай-давай, двигайся в сторону выхода. Я тебе не Яндекс-такси. Как говорится: Бог в помощь!

Терпеливо жду, пока она выкарабкается, прихрамывая, вместе со щенком, наружу и захлопнет дверь. Забираясь в салон со стороны водителя, слышу скулеж щенка и игнорирую ошарашенный взор, направленный в мою сторону.

– Как ты можешь? Это же живое существо! – в отчаянии произносит она, закусывая губу, и, неуверенно покачиваясь, невольно приподнимает больную ногу над землей. Одной кнопкой завожу автомобиль, слыша привычное слуху урчание двигателя.

– Послушай же! Пожалуйста, остановись! – она стучит по стеклу, пытаясь добиться внимания. Бросаю еще один безразличный взгляд в ее сторону.

Щенок печально смотрит на меня. В глубине этих глаз – бесконечное разочарование в человечестве. Ничего, мохнатый брат, ты еще привыкнешь к этому чувству. Люди именно такие: эгоистичные, злые, бессердечные создания, которых заботит только собственное счастье. Даже для этой блаженной Блажены ты тоже временное развлечение на фоне обострившегося чувства жалости к себе из-за явных комплексов. Станет худой, красивой, выйдет замуж да бросит тебя. Променяет на истинное женское счастье, детей с аллергией на собак, борщи и мужа, любящего только гуппи в аквариуме два на два.

Что-то, Никита, ты ударился в философию.

Срываюсь с места, отчего цепляющаяся за машину девчонка едва не падает. Скорость небольшая, но с больной ногой она трусцой пробежала пару метров точно. Скорее на автомате, чем специально. Я даже невольно оглянулся, видя ее стоящую с собакой на руках.

Откидываюсь на спинку сиденья, чувствуя покой и безмятежность, выбрасывая щенячий взор с разочарованным личиком сумасшедшей девчонки из головы. Дома ждет горячий душ да теплый ужин из ресторана перед очередной ночной сменой. Какая она уже по счету? Пятая? Начальник нервно косится каждый раз, явно желая узнать секрет моей работоспособности.

На автомате, будто в полусне, разворачиваюсь. Сигналы клаксонов, вопли водителей машин, которым я перегородил дорогу, нарушил все возможные правила – штрафы наше все. Не знаю, что двигало мною в тот момент. Последний угасающий лучик надежды? Вряд ли, скорее отсутствие нормального сна убивает серые клетки. Потому что я не понимаю, зачем вновь нарушаю правила и останавливаюсь подле медленно бредущей дуры с собакой на руках. Ее глаза вспыхивают очередной надеждой, отчего меня едва не выворачивает на панель.

Опускаю стекло, наклоняясь вперед.

– Эй, ты, – Блажена вздрагивает, щенок издает очередной скулеж. Морщу нос, стоит ей подойти ближе, и тянусь к бардачку.

– Я знала, что ты хороший человек! – выдыхает она прежде, чем я успеваю сунуть ей деньги и забирается обратно в салон. – Видишь, Маркиз, он хороший. Правда, ужасный хам, нельзя так. Да? – обращается к псу, широко улыбаясь.

Хочу ей сказать о том, куда может катиться со своим определением моей личности, однако меня отвлекает смартфон, пискнувший в кармане. Бросаю обратно в бардачок деньги, не захлопнув крышку, и, разблокировав экран, открываю полученное сообщение.

Тим: «Она опять сорвалась. Приедешь?»

– Слушай, недалекая, мне надо… – стук закрываемой двери, и мой взгляд видит перед собой только грязного щенка. Он смотрит все так же преданно: честное собачье, к афере лапы не прикладывал.

– Выкину из машины, если украла деньги, – кривлюсь, разглядывая блохастую псину, сунув руку в открытый бардачок. Наверняка стащила. Не ради собаки же она сюда забралась.

Но когда пальцы нащупывают лежащие поверх пачки сигарет купюры, тяжело вздыхаю, мрачно закатив глаза.

– Съезжу по делам, потом отвезу тебя в приют, – выплескиваю раздражение на завилявшего хвостом щенка. Машина трогается с места. Никакого желания бегать за девчонкой по городу.

– Понял? Я не возьму тебя.

– Гав!

Глава 2

Бесконечная тяга людей к страданиям, как правило, основная причина многочисленных внешних и внутренних конфликтов. Вот сейчас передо мной пример типичной проблемы из «ничего». Воздух, просто растряска кислорода на молекулы ради желания получить определенную выгоду.

Маша устала бороться. Маша жаждет страдать.

– Почему я должна выполнять эти тупые задания?! – визжит на всю комнату Городецкая, едва не вырывая с корнем остатки давным-давно пережженных волос.

Некрасивые соломенные пакли торчат в разные стороны, обрамляя худое болезненное лицо. Девчонке совсем недавно исполнилось двадцать два года, и впервые героин она попробовала на одной из студенческих вечеринок. Хорошая девочка, прекрасная дочь, чья жизнь прошла в мечтах о светлом «завтра» с томиком Гюго подмышкой – теперь просто пародия на некогда пышущую здоровьем девушку. У Маши дала сбой иммунная система, появились проблемы с желудком, а количество потенциально аллергенных для нее продуктов давным-давно превысило допустимую норму.

– Это один из этапов терапии, Маш. Ты прекрасно знала, на что шла, когда записывалась на реабилитацию, – терпеливо объясняет ей вновь и вновь Тимур, в отчаянии проводя ладонью по короткому ежику и устало потирая левый висок. Вытатуированный дракон скукоживается вместе с кожей, однако облегчения не приходит.

Оно не придет – это бесполезно. Люди не меняются. Большинство устраивает сидеть в яме собственных убеждений, и выплывать из уютного болотца готов не каждый.

– Не делай, – равнодушно бросаю, устало укладывая голову обратно на руки. – Всем все равно на тебя насрать, Городецкая. На тебя, твои унылые сиськи минус первого размера. Бесполезного члена общества спасать за просто так никто не станет. Даже собственным родителям – в состоянии вечно ноющего, ворующего деньги говна – не нужна.

На меня смотрит с десяток пар глаз, и выражения разнятся в зависимости от возраста да количества дней в завязке. «Старички» – из тех, что давно в завязке – чуть-чуть укоризненно. Позиция невмешательства, по их мнению, очень опасна на первых этапах становления жизни без наркотиков.

Дерзкий молодняк восхищен: любое противопоставление обществу вызывает у них истинный кайф, немного схожий с действием хорошей травки. Половину сюда притащили родственники, друзья, так что можно с уверенностью сказать, что стоит им выйти за порог завтра – увидим через пару месяцев снова. Если не загнутся от очередной дозы где-нибудь под забором. Другие более перспективны. Но и им хочется бунтовать. Гормоны, натура, жажда жизни – это когда любые рамки бесят.

– Что? – Городецкая прекращает истерить, и ее глаза становятся больше. Губы приоткрываются, зато Тим, сжимая найденную у нее упаковку с белым порошком, шипит мне:

– Ник, завались. Ты не помогаешь ни разу.

– Херня через плечо, Машуля, – фыркаю я, показывая средний палец Тимуру, и утыкаюсь взглядом в экран смартфона. Вокруг слышится недовольный ропот. – Хочешь валить – вали. Никто не держит. Ручки в ножки – и вперед в светлое будущее к вялым стручкам за дозу в подворотне.

Ее сухие, потрескавшиеся губы дрожат. Обхватив тоненькими ручонками собственные костлявые плечи, Маша всхлипывает и опускает голову. Любые напоминания о прошлой жизни всегда болезненны. Они точно клещ впиваются намертво и высасывают твою кровь постепенно, впрыскивая токсины. Организм пытается побороть болезнь, но все бессмысленно, если не уничтожить источник проблемы.

Перекидываю ногу, поднимаясь со стула, и шагаю в сторону выхода. На стенах грамоты, фотографии тех, кто справился и поборол зависимость. Останавливаюсь у очередного стенда, рассматривая счастливые, безмятежные лица. Несколько трещин тянутся по белой штукатурке до самого потолка, словно сеть переплетенных линий жизни. Одни короче, другие гораздо длиннее – прямо как в нашем маленьком клубе неудачников.

За год, что я здесь, мы потеряли десять человек. Самому младшему было всего семнадцать: вон он, красиво улыбается, стоя рядом со своим куратором. Сжимает жетон с цифрами «Триста шестьдесят пять» – дни без наркотиков. Целый год, отделявший его старую жизнь от новой. Макс вышел отсюда полный жажды деятельности, а затем, спустя всего пару месяцев, его нашли у клуба с использованным шприцом в крепко сжатых пальцах.

Некрасивая правда – изнанка внешней любого бывшего наркомана. Мы лечимся, сбегаем, возвращаемся, снова лечимся, теряемся. И так по кругу, пока не разорвешь его на части.

– Ник?

Собственное отражение за стеклом стенда отражает вполне приличного парня. Хорошая одежда из брендовых тканей, густые русые волосы и прямой нос. Греческий нос, римский профиль обычно отмечают фанатки мажоров и историй любви с богатыми. Только в глазах – ни хрена, ни одной эмоции.

– Хорошие мальчики не должны плакать. Ты разве не знаешь? Маму очень раздражает твой голос, пожалуйста, будь тише. Разве я уже не просила тебя?

Удар ладони по щеке обжигает кожу. Затем еще один, и еще. Мне всего пять лет, такие вещи вообще не должны запоминаться и откладываться в памяти. Однако мой мозг сканирует каждую деталь: перекошенное лицо матери, удушливый аромат ландыша, заполняющий мои легкие. Кажется, я всегда буду ненавидеть его, но точно знаю, что нет смысла – мама всегда пахнет по-разному.

Теплая кровь от раны на щеке из-за многочисленных маминых колец стекает на шею. Молчу. Поджимая губы и чуть вздрагивая от разрывающих рыданий. Мне больно, я разбил колени, упав на скользкой лестнице. Противная злобная тетка в переднике вечно натирает ее вонючей тряпкой. У нее мерзкая коричневая бородавка над губой, морщинистые руки и кривой нос. Вечно злобно шипит, стоит мне пару раз попрыгать по ступеням.

Наверное, она сделала это специально, чтобы я упал.

Мама кричит, хочется зажать уши и трясти головой, сжавшись в клубок в темном чулане. Ее трясет, лицо покрывается пятнами. Дедушка меня снова накажет – я опять довел мамочку.

– Не запарывайся с ней, Тим. У нас есть более перспективные ребята, чем эта шобла из Зажопинска, – машу рукой, убирая одновременно липкую паутину воспоминаний с глаз, и отворачиваюсь, слыша вопль в спину:

– Тупой мажор! Я из Красноярска вообще-то!

– Хоть из Бобруйска. Один черт провинция, – отвечаю равнодушно, сунув руки в карманы джинсов и выходя из комнаты.

Унылые больничные цвета на стенах: голубой и мятный. Практически в любой клинике можно встретить нечто подобное наряду с широкими стендами на полстены, где обрисованы последствия болезней. Точно такие же висят и тут. Жизнеутверждающие плакаты с кошмарными картинками – это последствие употребление наркотических и алкогольных веществ. На них люди, страдающие анорексией, а с ней и сопутствующими проблемами. Впалые глаза, потухший, стеклянный взор, направленный в самую душу. Я никогда не употреблял героин или ЛСД, но совсем другое дело – психотропные. Каждый приступ паники, психоз сопровождался немедленной тягой съесть горсть-другую таблеток из волшебной упаковки.

Она говорила, что это делает меня нормальным.

Она клялась, что так будет правильно.

Ты довольна, дрянь? Я больше не могу нормально спать, ведь каждую ночь возвращаюсь в один и тот же сон. По словам психотерапевта, это последствия пережитой травмы. Знать бы еще какой. Ведь у меня их тысяча и одна.

Надеюсь, ты горишь в Аду, Лена, со всей нашей семьей. Отдельный котел для тебя слишком мал, я бы выделил целый круг с чередой непрерывных страданий. Взял бы цепь и самолично выстегал до кровавых ошметков. Ненавижу тебя, ненавижу их.

Кулак со всей силы врезается в пластик. Боли почти не чувствую, однако след крови на поверхности меж трещин приносит облегчение. Еще раз и снова. Смартфон бренчит привычным писком, напоминая о пришедшем сообщении в личку Ватсап. Зачем я включил уведомления? Надо будет исправить это упущение.

СтариКАКАшка: «Завтра в галерее благотворительная акция. Ты помнишь?»

Нет, и мне как-то все равно. Веселить кучку вшивых сироток из приюта? Делать мне больше нечего, как их каракули с претензией на искусство за живопись выдавать. Если ты нарисовал зеленый шарик с фиолетовыми ушами, это еще не делает его бегемотом.

СтариКАКАшка: «Я знаю, что ты прочитал предыдущее сообщение».

Рома Сташенко доконает своим нытьем даже мертвого. Меня он любит доводить особенно. Следом за прошлыми двумя сообщениями еще пять новых.

«Тебе все равно не спрятаться».

«Хватит играть в ребенка!»

«Ты был у Григория на сеансе? Имей в виду, я проверю».

«Никита, тебе двенадцать? И смени это идиотское прозвище в контактах!»

Показываю экрану средний палец и, отключив телефон, двигаюсь к выходу. Пинком открываю дверь и с тоской смотрю на угасающее оранжевое солнце. Весь день насмарку из-за парочки дур.

Собака. Вот черт, его же надо куда-то деть…

– Мы его искупали и накормили. Он такой милый, – две светловолосые девчонки – дочери нашего директора – улыбаются и играют с довольным щенком. Тот кружит на парковке у самых ног, преданно заглядывая в глаза и виляя хвостом. Естественно, ничего у него не сломано, все та коза наврала ради чувства жалости. Однако этот факт почему-то приносит облегчение – хоть вести никуда не придется.

– Так забирайте, – отмахиваюсь, глядя большие и удивленные глаза. – Только безвозвратно и без «он вырос большой, выкинем его на улицу».

– Не-е-е, – мотают головами близняшки, и одна из них – Арина вроде – подхватывает псеныша на руки, прижимая к себе крепче. – Мы у папы уже спросили, он не против.

Хмыкаю, невольно представляя себе эту картину. Поди наверняка на жалость надавили. Все-таки дети – удивительные создания. При нормальных условиях они похожи на цветы в поле: радуют глаз, приятно пахнут и всегда красивы. Даже самые обычные. А еще они умеют любить, разумеется. Пока не повзрослеют.

– Вот и круто, – иду к машине, слыша позади окрик:

– А ты точно не против? Он же твой друг!

Резко оборачиваюсь, разглядывая вначале неуверенные лица девочек, затем морду счастливого чистого пса. О как, это по виду овчарка. Маркиз или как его, жмурит глаза, высунув язык.

– Вот именно поэтому лучше пусть живет с вами, – отзываюсь, отворачиваясь обратно к машине.

У меня сегодня был плохой день, поэтому нужна хорошая ночь. Одна зависимость сменяет другую, и сегодня я хочу ее прочувствовать.

Глава 3

– Фу, ты видела эти убогие шмотки? Явно подделка, мне одного взгляда достаточно.

– Да потому что нищая. Я ее из жалости позвала. Раньше мы дружили, конечно, но сейчас, Кать, говорю тебе: Леська испортилась. Бесит, что я удачно замуж вышла. Подсирает постоянно.

Стою, курю и наслаждаюсь. Рядом дымят молодые девицы в коротких платьях, и яркий свет от лампы отражается блеском ткани. Не особо разбираюсь в бабских нарядах, но, вспоминая Ленкин гардероб, могу сказать, что это пара-тройка средних зарплат обычного офисного планктона. Они богаты или мужья – значения не имеет. Говно потоком льется из уст каждой. Леська только что вышла в туалет, пока ее подруги в курилке обсуждают внешние данные, последние события из жизни и всевозможные сплетни, касающиеся дорогой подруги.

Ай, люблю. Эх, молодцы.

Красотки просто, всю подноготную наружу без прикрытия.

– Ну и дрянь, – выдыхаю сигаретный дым, рассматривая черные панели на стенах. Обе дамочки резко оборачиваются. Под их задницами скрипит черная кожа удобного диванчика, и рука одной замирает над хрустальной пепельницей на столе. Тоненькая струйка дыма поднимается выше к зеркальному потолку, пока на кончике тлеет сигарета.

– Простите, что?

– Я говорю: в десны после вылитых помоев тоже сосаться будете или совесть не даст присосаться губешками щечка к щечке? – ехидно интересуюсь, стряхивая пепел в урну, стоящую рядом. Обе девушки раскрывают рты, ошарашенные донельзя.

Особенно блондинка. Всего час назад в туалете она рухнула на колени в грязной кабинке туалета и, забыв о кольце на пальце и муже с детишками, принялась за работу ртом. Не сказать, что очень успешно. Пить надо было меньше, нюхать всякую химическую дрянь со столика тоже не стоило. Пока ее каблуки упирались в облеванный кем-то унитаз, Марина или Светлана активно двигала головой, пытаясь заглотить глубже.

Блонди сглатывает, давится воздухом и отчаянно пытается вдохнуть хотя бы немного кислорода в накуренном помещении. У меня в заднем кармане портянка с контактными данными, по взгляду вижу, как ей страшно.

Дверь открывается, и в курилку вплывает третья подружка. Она неуверенно оглядывается, затем улыбается, увидев подружек, и спешит прямо к ним. Взор ее синих глаз проходится по мне без интереса, скорее просто по людской привычке осматриваться. Сегодня на входе один из охранников потребовал у нее документы, посчитав слишком молодой и не достигшей восемнадцатилетнего возраста. Олеся долго смеялась у стойки администратора, ожидая, пока ей поставят голографическую печать с названием клуба на запястье, дабы пройти дальше. Им было по-настоящему весело, будто настоящие друзья пришли отдохнуть в компании. И хотя моя туалетная подружка довольно быстро убежала на танцпол, где мы и столкнулись в толпе, ничего не предвещало подобного разговора.

Пока, спустя час после минета и откровенных взглядов через два стола, мы дружно не отправились на перекур.

– Я бы на твоем месте развернулся на сто восемьдесят градусов и бежал в сторону выхода сайгаком на своих ходулях, – говорю удивленной девушке, бросая сигарету точно в пепельницу.

Две идиотки на диване поднимают отчаянный визг, подскакивая на ноги. Блондинку все еще шатает. Смотря на меня немного расфокусированным взглядом с ненавистью и, стряхнув в шевелюры не видимый никому пепел, она рычит:

– Мудозвон! Скотина! Ты что творишь?! Хоть знаешь, сколько стоит это платье? А если бы бычок на ткань попал?!

– Кукареку-у, – с хохотом передразниваю ее. Машу рукой на прощание и у двери, обхватив ручку, громко произношу, заметив толпу молодых парней в приоткрывшейся щели:

– А в туалете не жаль? Когда задом обтиралась о стены или коленками елозила по напольной плитке, преданно заглядывая мне в глаза, – подружки шокированы. Вторая, шатенка, ничего не понимает и хлопает ресницами, сжимая маленькую сумочку.

– Эй, что ты несешь? – возмущается Олеся, делая шаг в мою сторону.

– А-а-а, нищая подружка, которую взяли из жалости, – подмигиваю ей, цокнув языком. – Тебе стоит тщательнее отбирать круг друзей. Иначе стоит выйти на пару минут, потом не отмоешься от грязи.

– Что он несет, Свет?

– Да кого ты слушаешь!

– Девочки, что происходит?

– Катя, о чем говорил этот парень?

– Да мы…

Захлопываю дверь за собой и оглядываю стоящую компанию. На лице каждого плохо скрываемое любопытство. Да, парни тоже любят сплетни. Правда, чаще всего они касаются секса и бывших подружек в постели.

– Чего стоим, молодчики? – киваю в сторону курилки, проходя мимо и хлопнув одного из них по плечу. – Вам не обломится. Там дают только тем, у кого есть платиновая карта.

Стоит только выйти в душный зал, как меня со всех сторон обволакивают долбящие по ушам басы музыки и запах пускаемого со сцены дыма. Спецэффекты – это одна из составляющих любой вечеринки в клубе. Вчера был «пенный» день, сегодня – бесплатные коктейли «Маргарита» после двенадцати всем девушкам. Женская половина уже оккупировала бар, отчего бармен не успевает даже принять обычные заказы. Халява манит, поэтому сейчас танцпол почти пустует.

– Хэй, девчонки и мальчишки! Сегодня у нас специальная программа для дам. Успейте за своей «Маргаритой», а затем отрывайтесь с нами. Парни, почему скромно жмемся у стенок? Раскачивайте атмосферу, не дадим заплесневеть нашему полу! – орет в микрофон диджей, размахивая руками, усиливая громкость колонок.

Одна из них расположена совсем рядом, отчего вибрирующий воздух отлично ощущается ладонью, если поднести ее к динамику. Разноцветные лазерные лучи отражаются от всех поверхностей, теряясь в клубящемся по полу дыму. В середине зала несколько человек вяло двигаются и топчутся на месте. Крайне удручающая картина, учитывая, что в начале вечера народу тут было больше.

Парочка парней тоскливо косится в сторону бара, куда сейчас не пробиться. Прохожу мимо них, подергивая головой, чуть прикрыв глаза. Отмечаю усталый взгляд танцовщицы за прозрачным стеклом куба, где они находятся не только для красоты, но и своей же безопасности. Она устала, ей на все плевать и хочется просто снять эти ужасные каблуки да полупрозрачное платье, едва прикрывающее бедра. Мало кто замечает усталость и скуку. За столиками веселятся компании: сегодня они пьют друг с другом на брудершафт, а завтра обсуждают собственных друзей на работе с коллегами. Смеются над тем, как один из них падает с диванчика на пол, обливая себя из бокала с пивом.

Эти люди – они такие одинаковые. Никто не учится на своих ошибках. Каждый второй продаст с потрохами своего друга или родственника, при этом даже не посчитает, что поступил неправильно. Нет, для большинства сплетни, грязь и малодушие – норма. Настоящие, нормальные здоровые отношения – красивая ложь.

– Потанцуем? – крик раздается совсем рядом, и я оборачиваюсь, натыкаясь на молодую девчонку.

Та же короткая юбка, яркий макияж и полное отсутствие осознания собственных действий в глазах. Она делает неуверенный шаг ко мне и обвивает руками шею, пока диджей переключает трек. Меня мгновенно окутывает аромат пряной вишни вместе с запахом шампуня, которым пахнут ее цветные волосы. Мои руки скользят вдоль ее тела, а она откидывает голову назад и двигается согласно заданному ритму. Чем быстрее трек, тем хаотичнее и откровеннее движения. Наклоняю голову, пройдясь губами по мочке уха, задевая длинную сережку, и чувствую пальцами, что касаются груди, отрывистый вздох. Народу вокруг становится больше, где-то уже слышатся веселые голоса, и громкий крик раздается совсем рядом.

– Сука!

Краем глаза замечаю неподалеку пару. Женщина в черном платье с длинным рукавом и до колен – такой непривычный наряд для клуба – дает пощечину своему партнеру по танцу. Она показывает ему средний палец, пиная по голени.

– Пошел ты, урод! Я не просила меня лапать!

Нафиг приходить тогда в клуб?

– Эй, ты скажешь свое имя? – вновь возвращает мое внимание партнерша. Она трется об меня, хлопая длинными накрашенными ресницами.

«За одинокими днями следуют одинокие ночи, когда ты далеко от меня. Я хочу быть с тобой. Я пропадаю без твоей любви».

Песня – откровенная сопливая гадость с привкусом горклой ванили.

– Иди сюда, стерва. Я заплатил за твой коктейль!

Они реально бесят. Нельзя выяснять свои отношения на улице или дома в постели?

– Мне же твое не интересно, – равнодушно отвечаю и отталкиваю девчонку от себя прямо в руки какого-то парня. Тот быстро сориентировался, увлекая ее за собой в пляшущую толпу. Хочу уйти, но женский визг рядом останавливает. Не знаю, зачем я обернулся, наверное, обычное человеческое любопытство.

Я не вижу ее глаз, да и лица толком не рассмотреть в бесконечно сменяющих друг друга вспышках лазера. Мне кажется, что она старше, чем весь местный контингент девчонок и парней. По тому, как уверенно ведет себя с каким-то навязчивым мудаком. Просто ударяет его сумочкой, заставляя отпустить свое тонкое запястье, и шагает через толпящихся зевак в сторону выхода.

– Тупая овца! Все вы бабы шлюхи, только ломаетесь, – сыплет оскорблениями лысый, чья честь задета, и перед объективами многочисленных смартфонов пытается выглядеть лучше. Усмехаюсь, собравшись уже уйти, как дама останавливается, снимает туфлю и бросает ею в обидчика.

Черт, это, наверное, больно. Особенно прямо в лоб.

– Мнения недомужика никто не спрашивал! – отвечает со смехом, игнорируя разъярённый рев. Только сбрасывает вторую туфельку и готовится к атаке.

Не, не, красотка. Дважды этот трюк не прокатит, и, кажется, воительница это уже поняла. Особенно когда в сторону обиженного урода двинулись его друзья на разборки.

– Костян, че такое?

– Вот блядь!

– Ой, Костя, у тебя кровь. Она разбила тебе лоб, – пищит рядом случайно затесавшаяся в эту быдло-компанию девица.

Если же женщина и растерялась, то не показала этого явно. Она бросила последний снаряд в компанию, после чего метнулась в сторону. Я даже понять не успел, в какой момент мы столкнулись взглядами, а затем ее пальцы крепко обхватили мое запястье.

– Привет, милашка, – выдыхает шатенка, потянув за собой, и я почему-то начинаю двигаться на автомате. – Помоги-ка Золушке свалить с этого скучного бала.

Оказывается, от разъяренной кучки идиотов очень весело убегать. Особенно когда они мечутся по танцполу, пытаясь нас окружить. Орут, тычут пальцем, пытаясь привлечь внимание веселящихся людей вокруг и равнодушного персонала. Забудьте, ребята, в этом месте охрана всегда выбирает политику невмешательства, пока внутри никто не бьет посуду и не ломает столы. Да и в этом случае тебе просто выставят счет за причиненный ущерб клубу.

Мы пробегаем мимо обкуренной парочки на лестнице, едва не столкнувшись с одним из администраторов. Кто кого держит за руку, непонятно, но мне, в сущности, все равно. Впервые за долгое время ощущаю дикий азарт от происходящего. Даже если быстро погаснет, плевать, что позже будет скучно, и, возможно, мне набьют морду.

Сейчас-то весело.

– Я на машине и не пил, – говорю почему-то этой ненормальной, стоит нам вырваться из душных стен здания, оставляя позади многочисленные запахи, долбящую музыку и наших – теперь общих – врагов.

– Тогда увези даму в закат, – выдыхает она, дернув на себя футболку и приподнимаясь, дабы коснуться губами моих губ.

Да, сегодняшний вечер мне определенно нравится.

Глава 4

– К тебе или ко мне?

Тупой вопрос, но он должен быть озвучен вслух. Бросаю косой взгляд на незнакомку, которая расслабилась в кресле напротив и чему-то улыбается. Возможно, совершенной авантюрой, а может, моим резким предложением. С другой стороны, я же в спасители не нанимался. Назвалась груздем – лезь в ведро.

Ладно, меня просто давно не вставляло настолько от одного поцелуя. Хотя, казалось бы, обычный обмен микробами. Не больше. К тому же глаза у нее красивые, такие серо-зеленые. Похожи на болото, затянутое тиной. Сравнение так себе, однако меня устраивает.

За всеми этими мыслями пропустил момент, когда моя невольная попутчица чуть сползла по спинке кресла и двинула рукой, устроив свою ладонь на моем колене. Вверх по джинсовой ткани ее пальцы медленно поднимаются к ремню, а взгляд из-под полуопущенных ресниц направлен перед собой. Будто она не осознает своих действий. Или специально играет, пока, не понимая, с кем связалась.

– Серьезно, да? – усмехаюсь и резко жму по тормозам, отчего нас обоих резко бросает вперед.

Ремни срабатывают четко, и лямка впивается в грудь, удерживая от удара. Позади раздаются звуки клаксона – задолбали, блин, – в нас кто-то чуть не въехал. Не обращаю на это никакого внимания. Плевать на крики, потому что мои пальцы уже освобождают меня из плена ремня, давая возможность нормально двигаться. Только моя незнакомка оказывается ловчее. Она перебирается на мою половину и за секунду оказывается на коленях, задирая платье бедер.

Так.

Детка. Секс в машине – это неудобно. Твоя голова будет биться о потолок. А спина станет черной от руля. Хотя мне пофиг.

– А-а-а, мальчик мой, куда торопишься, – машет перед моим лицом указательным пальцем и подносит руку к лицу, оттягивая большим пальцем мою нижнюю губу.

Наши носы соприкасаются, стоит ей наклонить голову. В серо-зеленых глазах мелькает странное выражение легкого безумия: оно отталкивает и одновременно дико заводит. Стоит ей просто сделать движение бедрами, хочется вжать в руль ее спину, наплевав на всякие сопливые прелюдии. Мы даже не трахаемся, а у меня уже башню сорвало слегка чисто на бушующем в крови адреналине. Гормоны, будь они неладны. В двадцать два года – это нормальное явление, только ощущая мою эрекцию, эта чокнутая расплывается в довольной улыбке.

Всего на секунду. На одну гребаную долю меня выбрасывает из реальности обратно в воспоминания. Я снова вижу перед собой Лену. Эти длинные темные волосы, которые хочется намотать на кулак и как следует приложить стерву лицом о любую доступную поверхность. Раз, два, три, чтобы услышать хруст лицевых костей. Смотреть, как эта гадина захлебывается в собственной крови. Моя мать была просто ненормальной, а эта прекрасно осознавала свои поступки и ничуть не чуралась этого.

– Мне больно, малыш. Ты слишком сильно сжал руки, – голос своей незнакомки я слышу сквозь вату пережитых эмоций и, очнувшись, разжимаю пальцы на ее шее.

Твою мать.

Это снова происходит. Каждую встречу с женщиной, которая вызывает во мне интерес чуть больше, чем ничего, я срываюсь. Они с Леной даже не имеют ничего общего, за исключением, может, возраста. Моей попутчице лет тридцать, и это уже взрослая, явно состоявшаяся дама. Каштановые волосы ближе к русому, не такие темные, как у моей тетки. Скулы острее, рост ниже, глаза глубоко посажены и губы – на них нет уродской алой помады.

– Такой красивый и абсолютно разрушенный, – выдыхает тем временем моя попутчица. Мне должно быть наплевать, обычно я никогда спрашиваю имен. Однако сейчас мне почему-то важно его услышать.

– Лучше имя назови, а не затирай мне о психологии, – огрызаюсь в ответ, пытаясь отдернуть голову в сторону, едва ее пальцы касаются моей щеки. По моей шее, ниже к вороту футболки и дальше опять к ремню – она четко знает, что делает.

– Если так интересно: Диана, – поднимает взгляд и усмехается краем губ, стоит мне осознать, что стерва расстегнула ширинку и скользнула кончиками пальцев по ткани боксеров. Нажимая, надавливая и заставляя дернуться, схватившись позади нее за руль.

– Диана… Как богиня охоты? – голос срывается на хрип и в голове возникают дурацкие ассоциации с мифической женщиной.

Знаете, у парней помимо органа ниже есть мозги. Почему-то все дамочки про это забывают, считая, что достаточно красивой внешности и парочки волшебных трюков в стиле Гарри Гудини. Они и рассуждают подобным образом: мол, чем парням думать – весь мозг по бубенчикам растекся, как мороженое по формочкам.

С Дианой, я думал, будет так же. Ну, уверена в себе тридцатилетняя профурсетка, бывает. Когда ее рука пробралась под резинку, задевая член и сжимая его пальцами, на секунду эндорфин вспрыснулся в кровь невероятным количеством. Она просто прошлась вдоль, немного оттягивая кожицу – ерунда, но столько эмоций за раз.

Один прием героина похож на нереальный оргазм. Цитатники из ванильных пабликов ВК в чем-то правы: только сортом этого наркотика является не женщина, а ее умения. В данном случае мне досталась невероятно опытная партнерша. Диана божественно целовалась, не пытаясь вылизать мне до блеска десны, и знала точную грань между «пожамкать» и «приласкать». Я задрал повыше юбку ее платья, радуясь тому, что оно так легко поддается. Кружево белья под пальцами достаточно немного поддеть и потянуть вниз, чтобы освободить нас обоих от лишней одежды.

Уже настроился, герой. Чуть подбросил Диану, и ее макушка встретилась с потолком машины. Хоть трактор покупай, честное слово.

А затем вспышка боли заставила разжать пальцы, прекратить стягивать кружевные трусы с задницы моей подруги на ночь и выругаться полным словарным с цензом для взрослых. Женское колено попало прямо по разбухшему возбужденному члену, и это было больно. Очень, очень больно. Настолько, что несколько минут мне понадобилось, дабы прийти в себя и отдышаться, пока Диана благополучно перебралась обратно на пассажирское сиденье, затем поправила одежду, волосы и даже макияж. Вот так просто, не особо огорчаясь сексуальному облому и открывая дверцу, чтобы выбраться наружу.

– Сука, – выдыхаю, глядя на нее и сжимая руль в попытке унять дрожь. Если мне придется потом в больнице лечить собственный ЧТО, хочу хотя бы знать, за что. – Обязательно было это делать?!

– Иногда, мой милый мальчик, победа остается не за сильнейшим, – подмигивает стерва, захлопывая дверь, крикнув напоследок:

– Заставь меня запомнить твое имя, если хочешь большего!

Мы не в дешевом бульварном романе, где идиот с разжижением мозга бегает за объектом страсти. Именно поэтому, когда схлынул приступ, я просто выдохнул, поправил одежду и тронулся с места. В конце концов, стоять посреди дороги было глупо. Пока ночной город с яркими огнями смазывался в некрасивое пятно за окнами, я раздумывал о произошедшем.

Неужели она хотела, чтобы я бросился за ней? Или ей тоже было скучно?

Наш секс закончился бы через час с учетом прелюдий. Мне нужно на работу, а ей, возможно, домой к мужу, детям, сорока котам или любимому вибратору. Хотя – кто знает этих женщин. Может фетиш у нее такой: молодых парней дергать за половые органы.

У круглого старого здания рядом с радиотелевизионной башней останавливаюсь и пару минут просто вглядываюсь в темноту парковки, освещенной лишь несколькими фонарями. Возле черного входа курит «Айкос» охранник Гоша, желтый свет лампы падает на его голубую форменную рубашку. Прикасаюсь к бардачку, открывая его, и достаю белую в синюю полоску упаковку «Диазепама» с пачкой сигарет. По сравнению с «Барбамилом» просто аскорбиновая кислота для ребенка, но ничего сильнее мне нельзя. А ночью чувство тревожности усиливается, особенно когда я знаю, что мне нужно быть в форме. Сейчас в таблетке нет необходимости, однако скоро схлынет возбуждение и меня вновь накроет с головой.

«Ты же любишь меня? Да? Так, как я тебя, Никита».

От горечи таблетки все вязнет во рту, а сигаретный дым, которым я пытаюсь вытравить неприятные ощущения, заполняет легкие. Я все еще ощущаю ее руки на своей груди. Иногда кажется, что это Лена обнимает меня со стороны и шепчет привычные слова в ухо. Она мертва уже три года, однако никуда не делись воспоминания. Они сильнее тех, что мне оставили после себя родители, родной дед и даже двуличные друзья. Сжимая пальцами сигарету, пытаюсь сдерживаться, однако, пока не подействуют лекарства, мне это не поможет.

Меня трясет, и, хватая ртом воздух, сквозь слезы смеюсь, ударяя по рулю раз, другой и третий. Гоша не реагирует на звуки клаксона. За время моей работы на радио в «Часе правды» он настолько привык к моим приступам, что больше не пытается помочь. Ни секс, ни терапия, ни нормальная жизнь не могут вытравить всю грязь из моей головы.

Моя мать была шизофреничкой, и приступы агрессии сменялись безудержной любовью. Мой отец – слабовольный, меланхоличный раб собственного отца, ни разу за всю жизнь он не попытался меня защитить. Просто сдался одним прекрасным днем, оставив после себя запах пороха, мамину кровь на моих руках и свою собственную по стенам большого, празднично украшенного зала. Дед считал, что лучше всего детей воспитывают подвал, хлеб с водой и купленные, лживые друзья, которые за моей спиной тыкали пальцем, смеясь над каждой неудачей.

Собственным поступкам я не нахожу оправданий. Я поступал часто как настоящий подонок и давно осознал, что это было моим собственным решением. Хоть Гриша называл это «стокгольмским синдромом», я никогда не делал попыток вырваться из порочного круга. Возможно, мне было не дано. А может, просто не хотел.

Захлопнув двери, иду в сторону входа. Достаю карту-ключ и киваю Георгию, заметив его внимательный взгляд, направленный на меня.

– Сегодня пятнадцать минут, – равнодушно бросает он, отворачиваясь.

Господи, кто считает время этих приступов слабости?

– Да насрать, – отвечаю, входя внутрь светлого холла со светлой плиткой на полу, и здороваюсь с администратором.

Редкие работники – из тех, что работают в ночную смену – попадаются мне на пути до лифта. Наташа Погребняк, Глеб Лосев, Макс Панкеев – они идут домой отсыпаться, привычно бросая слова приветствия и прощания. За год работы мы не стали друзьями, даже приятелями. От каждой вечеринки я отказывался, не ходил на корпоративы, и конце концов меня перестали куда-то звать.

Я знал, что им нужно. Никита Воронцов – из тех самых Воронцовых. Его сумасшедшая тетка, которая подожгла собственный дом с заложниками и собственным племянником да мужем. Ах, это ведь дико интересно! СМИ с большим удовольствием обсуждали этот случай, штурмуя клинику, где я находился на лечении. Они пытались добраться до всех, кто был очевидцем произошедшего, но даже наша горничная, вызвавшая тогда полицию, ничего не рассказала. Просто собрала вещи, едва улеглись страсти, и уехала, ни разу не оглянувшись.

Никита Воронцов – наркоман, мажор, наследник большого состояния, несмотря на то, что большая часть ушла на благотворительность. Им не нужен я. Им нужно мое грязное белье, хоть многие и пытались выдать это за попытку помощи.

Вранье. Они всегда лгут. Это же люди.

В кабинке лифта жму нужную кнопку и слышу звонок. Достаю смартфон, нисколько не удивившись тому, что стоило его включить, как меня тут же атаковал звонками Сташенко. Не знаю, почему он до сих пор возится со мной. В отличие от меня, своих демонов Рома полностью преодолел.

«Ты на работе?»

Делаю вдох полной грудью, прислоняясь спиной к задней стенке, разглядывая плакат с номерами горячей линии в случае остановки лифта или пожара.

– Ага. Три ночи, дети должны спать. Анька не одобрит, – отвечаю спокойно, потому что таблетка наконец-то начала действовать.

«Это я просила тебе позвонить. Он собирался искать тебя по городу».

Женский голос с интонацией возмущения вызывает кривую улыбку. Они еще даже не съехались, а она уже там командует. Какой из нее будет психотерапевт?

«Ты правда думал, что можно выключить телефон и забить хрен?»

Двери со скрежетом раскрываются, а мой взгляд устремлен на стоящую впереди парочку. Опускаю руку со смартфоном, потому что нет смысла разговаривать с парой, которая стоит перед тобой у двери студии. В синих глазах Ромы Сташенко, помимо раздражения, настоящее беспокойство. Он наклоняет голову набок, ожидая моих действий, и готовый при случае меня встряхнуть. Рядом Аня смотрит с любопытством, ободряюще улыбается, но за рукав своего мужчины держится крепко.

Раскрываю объятия и делаю шаг вперед, притворно веселым голос крича на весь этаж:

– Я приехал, зайки! Где красная дорожка? А фанфары? Рома, не дыши так тяжело, ты уже старый и тебе вредно волноваться. Просто подумай о риске инфаркта после тридцати…

Глава 5

Самое главное для радио – его слушатели. Знай врага в лицо, даже если это часовое радиошоу с откровениями из жизни участников. «Час правды» – это возможность открыто высказать всю накопившуюся боль в эфире, не боясь увидеть или услышать осуждения в ответ. В маленькой студии со звукоизоляцией, наушниками, микрофоном и компьютером я словно нахожусь по ту сторону жизни. Наблюдаю за тем, как проживает свои мгновения каждый позвонивший и попавший к нам в эфир через строгий отбор редактора.

«Я долго не мог понять, что меня мучает. Знаете, это настоящий отстой. Ну типа ты живешь, радуешься вроде, а на душе тоска. Иногда я вижу размытый образ у кровати. Мама снова приходит, гладит по голове, утешает…»

Нытье. Нытье. Нытье.

Люди плачутся о проблемах. Вот сейчас анонимный слушатель рассказывает нам про свою мать. Добрую, всепрощающую женщину, которая совсем недавно ушла из жизни после тяжелой болезни. Радоваться бы, что отмучилась. А он ревет в эфире в три ручья и вспоминает, как мамочка учила его третью бывшую жену варить борщ. Подозреваю, две первые тоже ушли не в самоволку.

– Сергей, я думаю, ваша мама сейчас наблюдает за вами с небес и очень огорчается тому, что вы никак не решитесь получить помощь. Ведь вам тяжело, вы очень страдаете.

Ее голос чуть хрипловатый, размеренный и в то же время твердый. Она знает, о чем говорит и всегда находит нужные слова для слушателей. Пока я тут играю роль диджея, периодически отвлекаясь на пару язвительных шуток в адрес очередного нытика – моя коллега вывозит очередную тонну грязи из души маменькиного соплежуя.

Вот как оно у нее получается?

– Слышали, Сергей? Страдания – путь в никуда. Больше пользы обществу, дружочек. И, в конце концов, у тебя остался рецепт маминого борща! – шипение по ту сторону матового темного стекла не скрывает ни шумы в наушниках, ни удивленный возглас Сереженьки.

Если серьезно, я здесь работаю столько времени, а все еще не понял чудотворный принцип работы чувства солидарности. Оно во мне умерло давно и безвозвратно. Солнышко, недовольно пыхтя, проговоривает:

– А сейчас мы прослушаем новый хит Брати Брайта и вернемся к вам совсем скоро с новой историей…

Сейчас она меня снова отчитает. Рома бы порадовался, потому что Солнышко – самый глупый псевдоним у ведущей на радио – делает это куда лучше и профессиональнее. О, какие у нее эпитеты, метафоры и художественные обороты. Иногда мне почти стыдно. Самую малость, но пробирает аж до души.

– Никита!

Хмыкаю и стягиваю наушники, привычно поднимаясь с кресла. Нас отделяет тонкая перегородка из стекла и вечно запертая дверь. Это условие, которого мы придерживаемся с начала нашей совместной работы: никакого личного общения, никаких контактов. Она – Солнышко, я – Эгоист. И хотя я давно назвал свое имя, девушка по ту сторону студии по-прежнему свое не назвала. Не настаиваю, атмосфера тайны придает некую пикантность нашим полудружеским отношениям, если их так можно назвать.

Ведь пока ты не видишь и не знаешь человека, ему можно сказать все что угодно. Верно?

– Ты снова это делаешь, – ворчит Солнышко, явно пристраиваясь спиной с другой стороны двери.

Сажусь прямо на холодный паркетный пол, разглядывая рассеяно стены, увешанные старыми плакатами из гламурных журналов о знаменитостях. Ощущаю твердость перегородки, отделяющей нас друг от друга, и достаю пачку сигарет, прикуривая одну и игнорируя плакатик о пожарной безопасности.

– Нарушаешь правила, – бурчит она. По тихому звуку понимаю, что она вновь открыла пачку с чем-то вкусненьким.

– А ты все ешь. Будешь столько потреблять – станешь толстой и некрасивой, – хмыкаю в ответ, выдыхая облачко дыма, наблюдая за тем, как он рассеивается в воздухе.

– Ха-ха, как смешно, – фыркает Солнышко, набивая рот не то чипсами, не то сухариками. – Сколько сегодня? – от этого вопроса немного вздрагиваю, сквозь полуопущенные ресницы наблюдая за тлеющей между пальцами сигаретой.

– Пятнадцать минут, – говорю ровно, будто веду речь о покупке гречки.

Она знает так много, хоть и малую толику правды. Часть того, что я говорил Грише на сеансах, делился с Романом – все это полуправда. Два раза лгу, один раз говорю правду – старый принцип, по которому мне живется легче. Запутывая все больше, я ничего не приукрашиваю. Технически – просто иногда не договариваю.

Так проще и легче. Никто тебя не жалеет, не пытается забраться в самые темные уголки, выворачивая их наизнанку. И только Солнышко с упрямством робота-пылесоса бьется в дверь чулана, постепенно вытягивая всю мерзость через узкие щели.

– А я сегодня идиота встретила, – меняет она тему и за это мне хочется ее обнять. Знает, когда нужно остановиться.

– Ты пригласила его на свидание? – подкалываю, ибо знаю, что у Солнышка все очень кисло на личном фронте.

Нестандартным девочкам живется сложно. Особенно тем, у кого нарушение пищевого поведения.

– Еще чего, он меня жирной обозвал!

– Надо было дать ему в глаз, – хмыкаю, стряхивая пепел на пол, и вытягиваю устало ноги, бросив взор на часы. Хватит еще на одного балбеса в эфире, затем домой. Возможно, сегодня я посплю. Но оно не точно.

– Зачем? Возможно, у него в жизни тоже не сложилось. Надо уметь прощать людей. Ведь иногда они удивляют, – прикрываю глаза, вслушиваясь в эти хрипловатые нотки.

Ее голос кажется знакомым. Может, это потому, что я слышу его каждый четверг по ночам в наушниках. Здесь нет никакой романтики, просто она умеет быть гибкой и понимающей одновременно. Солнышко ничего не ждет взамен на свои действия – она просто такая… добрая, что ли? Не знаю, может, этот мир еще не рухнул благодаря им.

Девочка, простившая своих обидчиков, что травили ее всю жизнь. Ни на кого не держит зла и всегда находит слова утешения. Кто ты такая? Святая или просто блаженная?

– …И я подкинула ему подарок!

– Бомбу замедленного действия? Солнышко, да ты жестока, – хохочу, слыша удар ноги по двери и рычание:

– Все, песня заканчивается. Вставай, и завяжи наконец свой длинный язык. Или найди ему хорошее применение!

– Какая ты пошлая… Раз так ставишь вопрос…

– Никита!

Машина гонит по проспекту, а из динамика доносится унылая музыка. Не то Моцарт, не то Шопен – у Ромы просто кошмарный вкус, нафталином попахивает. Бла-бла-бла, это же классика. Бла-бла-бла, Никита, приобщайся к прекрасному.

– Знаешь, ты мог хотя бы предупредить. Представляешь, как я волновался? Позвонил Грише, разбудил Илью, а ему сегодня на смену…

Сташенко продолжает читать нотации, внимательно следя за дорогой. Аня – его единственная слушательница. После второго круга о моем непомерном эгоизме перестал его слушать и разлегся на заднем сидении: ноги в открытое окно, под головой – пакет с какими-то шмотками. Наконец Рома смотрит в зеркало заднего вида и заводится вновь, как трактор «Беларусь».

– Вытащи ноги из окна!

– Ага, – лениво отзываюсь, продолжая отвечать на кучу нервных сообщений Тима в ВК.

Тим: «Маша пропала. Не можем ее найти».

Откинулась поди или в ломке бьется. Зачем ее искать, сама приползет. Или нет, если дойдет до ближайшей станции «Смерть» без пробок и приключений.

– Никита!

– Слушаю тебя, дорогой, – продолжаю игнорировать вопли Ромы.

Хочу спать, пару таблеток и хотя бы пять часов провала в памяти без привычных кошмаров. Не хочу ничего решать – я сегодня безответственная скотина. Впрочем, я всегда такой, не вижу поводов меняться. Солнышко перед уходом попросила быть добрее: никому не вреда ни приношу – делаю доброе дело.

– Никита, – рычит сквозь зубы Сташенко, и в нашу «милую» беседу вмешивается Аня. Она приподнимается, удерживая ремень безопасности, и шепчет что-то на ухо Роме. Ее прикосновения – магия. Он затихает, нервно дергает головой и шипит:

– Ладно, говори с ним сама. Меня он вообще не слушает!

Ничего, я никого не слушаю. Кредо у меня такое.

– Никит, – мягким голосом зовет Филатова, и я поднимаю голову. – Пожалуйста, убери ноги и сядь нормально. Это очень опасно.

На секунду наши глаза сталкиваются в безмолвной борьбе. Серо-голубой взор на секунду вновь относит меня к воспоминаниям.

Она очень похожа на мою мать. Не знаю, с чем связано такое сходство, но слишком многое в Ане ее напоминает. Те же русые, почти серебристые волосы, глаза, форма губ и прирожденная хрупкость. Такая тоненькая, что можно запросто переломить пополам. Когда мы встретились впервые на какой-то пьяной вечеринке, мне хотелось свернуть ей шею. Под ударной дозой алкоголя и барбитуратов я мечтал о том, как сожму пальцы и услышу хруст позвонков. Или окуну ее головой под воду в ванной, топя, пока не захлебнется.

Вот только они абсолютно разные. Ни голос, ни манеры, ни характер – хоть сейчас Анька ведет себя воспитанно и по-взрослому. Куда больше соответствуя статусу девушки взрослого мужчины. Они с Ромой друг другу подходят. Она делает его счастливым, а он снова учится любить. И всех вокруг, в том числе меня.

– При условии, что это нытье закончится, – киваю на возмущенного Ромку и сажусь нормально, доставая сигареты. Опять пачка за день улетела, да что же такое.

Тим: «Нашли, она была дома. Заперлась с героином и пыталась ширнуться. Успели».

Пф-ф-ф, вообще пофиг. Набираю сообщение в чат, которое снова не понравится другим.

Никита: «Надо было еще полкило дури подкинуть, чтоб наверняка. Один раз и все. Мементо морэ – моментально в море».

Чат взрывается всеобщей истерикой. Особенно психуют дамочки и неуравновешенный молодняк. Хмыкаю, наблюдая за потоком оскорблений в свою сторону, но ни одно не достигает цели.

Руслан: «Циничный ублюдок».

Карина: «Свинья ты, Воронцов!!! Сам недавно был таким же!»

Ира: «Для тебя люди ниже социальным статусом вообще никто?! Кем ты себя возомнил?!»

Вместо ответа отправляю картинку со средним пальцем, а после закрываю приложение, прикрывая глаза и прикуривая сигарету. Дым постепенно заполняет салон, поэтому приходится открыть окно и смотреть на мелькающие дома с живыми оранжево-желтыми огоньками. Где-то там семьи вместе ужинают, парочки целуются и занимаются сексом, кто-то вовсе в одиночестве дрочит на порнушку в интернете под пельмени. Не мир – сказка.

Все эти люди живут иллюзиями и лживыми идеалами, которые им навязывает общество. Мы все ими живем. Притворяемся, что нам есть дело до других и пытаемся сочувствовать кому-то в его горе. Вранье. И Ромино отношение – это тоже ложь. Он себя таким образом пытается оправдать, вылечить. Типа помогу убогому парню, которого спас тогда из пожара от сумасшедшей тетки – буду героем и рыцарем. Утешу свое внутреннее «я», положив на алтарь свою жизнь во имя спасения убогих.

– Никита?

Я не слышу тебя, извини.

– Давай, пожалуйста, договоримся, что отныне ты не станешь так резко пропадать? Мы очень за тебя волнуемся, – вновь заводит свою шарманку Рома, едва мы въезжаем во двор моего дома. Хмыкаю, тушу сигарету о ладонь, отчего Анька морщится словно от боли, и хватаюсь за ручку.

– Конечно-конечно. Сыграем в семью, будем пить в обед чай с печенюшками, а по вечерам делится секретиками, – ерничаю, распахивая дверь, выбираясь в прохладу ночи.

– Воронцов! – снова заводится Сташенко, сжимая руль и выглядывая из машины. – Куда ты пошел? Я не договорил!

Поворачиваюсь у подъезда и, разведя руки в стороны, пожимаю плечами.

– Просто брось меня уже. Все, баста, Сташенко, – кричу ему, хохоча и задирая голову, пока меня освещает фонарь под навесом. Соседи наверняка уже перекрестились три раза и вызвали полицию. Кто-то еще не спит, всяко наблюдает за моей истерикой.

– Я наркоман, порченный товар, плохой мальчик. Аларм, беги, иначе девушку у тебя отобью, – машу на прощание рукой, игнорируя крики в спину.

Лишь в подъезде, где пахнет моющим средством и тихо шумит телевизор в подсобке вахтера, сползаю по стенке. Ткань футболки шуршит от соприкосновения с шершавой стеной. Дом у нас элитный: не страшно сесть на пол или к стенке прислониться. Ни оплеванного лифта, ни загаженных углов. Поэтому без опаски устраиваюсь на холодном бетоне, вытягивая ноги, и достаю из смятой пачки последнюю сигарету, разглядывая ужасающую картинку – рак легких. Какая гадость, никакой эстетики.

Так бы и собирал пыль с пола, пока меня внезапно не накрыла маленькая тень. Кто-то настойчиво тянул за рукав, будто пытаясь поднять. Открываю один глаз, затем второй. Спутанные светлые волосы и испуганные большие глаза на худом лице.

– Ты мешаешь мне морально разлагаться, – бурчу, игнорируя попытку поднять меня. Девочка молчит, губы сжаты, но с упорством носорога она толкает меня в бок и знаками выказывает беспокойство.

– Ну что опять? – закатываю глаза, позволяя девчонке прижаться крепче, и утыкаюсь носом в светлую макушку, когда Васька забирается мне на колени, продолжая сжимать хлопковую ткань.

– Она опять не ложилась, тебя ждала. Ты где шастал вообще?!

Не люблю детей. Никаких. Ни подростков, ни маленьких пупсов, точно из магазина игрушек. Они гадят, орут и постоянно что-то требуют. Вот прямо как сейчас. На меня в упор недовольно смотрит Федька Соколов – сын Аллы. Год назад я дал ей шанс выбраться из наркотического болота, которое засасывало ее все глубже. Точнее, вначале предложил купить у нее сына. Шутки ради, нужен мне какой-то сопляк – сдал бы в ближайший приют. Но она отказалась, согласилась на лечение.

Тогда я впервые поверил, что человек может все. Возможно, чуточку больше. Только не справилась, не смогла – очередная ломка стала отправной точкой, и спустя три недели лечения Аллу нашли мертвой. Так бывает, это жизнь. Кто-то умирает, кто-то живет – дети становятся сиротами, как Федя. Он просто сбежал из приюта после оформления и долго бродил по городу, пока его не нашли спустя неделю. А с ним была молчаливая глухонемая девочка. Оба грязные, худые и с несчастными глазами, как у того щенка. Фу.

Ненавижу детей. Честно.

– Сдам вас обратно.

– Месяц уже обещаешь, – иронично ответил мелкий, разводя руками.

– Прямо завтра и сдам. Вы у меня как бы незаконно, – пожимаю плечами и слышу тихое дыхание. Ну, блеск, мелочь на мне заснула.

– Так заплати кому надо – денег куры не клюют, – у Федьки ни стыда, ни совести. Вообще без комплексов парень. Всего-то несколько месяцев назад в трубку ревел, просил маму найти и спасти.

Я не знаю, зачем продолжаю их кормить, одевать и пытаться что-то там вырастить. Мне не нужны ни эти дети, ни любые привязанности и отношения. Я не добрый самаритянин, даже собаку себе не взял. Тем более просто ужасный опекун, который заказывает на дом пиццу и беззастенчиво эксплуатирует детский труд – они постоянно убирают в квартире мой хлам. Бывшему наркоману никто не доверит детей, даже обычную опеку. Осенью их нужно отправлять в школу, подыскивать специальный класс для Василисы – настоящее имя которой я до сих пор не знаю, это Федя ее так назвал, – решать кучу проблем.

Есть соцопека. Есть приюты и места. Где о таких детях позаботятся лучше меня.

– Ты долго будешь умирать на полу подъезда?

– Вечность.

– Ладно-о-о… тут просто соседская овчарка где-то нассала…

– Отберу зефирных мишек.

– Всем скажу, что ты педофил, – фыркает Федя и, задрав нос, шагает в сторону лифта, крикнув по дороге:

– Ваську донеси, у нее режим!

И с каких пор мною командует восьмилетний сопляк?

Глава 6

Забавная ситуация в нашей стране с женщинами за тридцать – они через одну пытаются показать миру свою циничность, однако выходит из рук вон плохо. Половина или разведена, или находится в несчастливом, давно изжившем себя браке. Несчастные, озлобленные и… неудовлетворенные.

Одна такая голодными глазами смотрит через стол в конференц-зале, истинная «принцеждалка» и мисс «янетакаякаквсе». Она тяжело дышит, периодически хватается за стакан и отчаянно пьет воду, все сильнее отдергивая ворот своей полупрозрачной блузки. Вокруг серьезные мужчины, наш новый спонсор – Вадим Сафронов – пытается не скосить глаза и нервно дергает ножкой под столом.

Улыбаюсь, прикусывая указательный палец, и наблюдаю за этой картиной. Женщинам за тридцать в хорошей форме и с деньгами не нужны твои деньги. Романтика тоже стоит далеко не на первом месте, хотя в душе она жаждет быть девочкой не на раз. Рано или поздно любая, даже самая ретивая, начинает задумываться о серьезности твоего отношения к ней. Рената Литвинчук пока об этом не думает. Зная, как воздействует на мужчин постарше вокруг, отчаянно косит взгляд в сторону меня. Рома-то ей не доступен – у него бабочки в груди, цифры в ушах и вата вместо мозгов. За мужское достоинство его сейчас крепко держит Анька, поэтому Сташенко весь в делах и обсуждает сумму вкладов.

– Мы проведем благотворительную акцию…

Хватаюсь за край стола, заметив, как дергается будто от разряда тока Рената. В принципе, нигде внутри меня не ёкает, но эта игра в гляделки доставляет удовольствие. Приятное времяпрепровождение с последующими возможностями на вечернее развлечение. Все лучше, чем спать и видеть кошмары. Сегодня они вернулись под утро обрывками, поэтому мне нужна разгрузка.

Просто развлечение. Таблетки у меня Рома отобрал с утра.

Скотина.

Гад.

Мои права нарушены: эй, люди, где ваша хваленая Конституция!

– Безусловно, я всегда рад вложиться в искусство и сделать его более доступным. Мои люди свяжутся с вами, чтобы предоставить выставки моей коллекции картин, – заявляет Вадим и пожимает руку поднявшемуся со стула Роману. Косой взгляд его синих глаз словно кричит мне: не вздумай все испортить!

– Никита Евгеньевич? – растягиваю губы в улыбке, пытаясь выглядеть как можно дружелюбнее.

Судя по недоумению на круглом лице и парочке морщин на лбу у Сафронова – перестарался. Покачиваюсь в удобном кресле директора, сидя во главе стола. Остальные гости стоят, ждут от меня каких-то действий. Особенно Рената – она представляет интересы Сафронова и должна с нами тесно работать. Очень тесно. Поэтому облизывает темно-вишневые губы, уничтожая часть помады, и приоткрывает рот.

– Никита?

В голосе Сташенко звучит металл, и я начинаю тихо смеяться, затем все громче и громче. Задираю голову, ударяясь о мягкую кожаную обвивку. Рома сжимает кулак в кармане серых брюк, желая встряхнуть меня за плечи. Вижу это желание в его глазах, оно читается прямо на лице. Ничего не могу поделать, из-под ресниц наблюдаю за тем, как дергается мышца на его лице.

– О Боже мой, да всем насрать, – хмыкаю, проведя языком по губам. – Нам нужны ваши бабки, вам – галочка в нужных документах, что вы спонсируете нужные организации и можете смело считать себя великим меценатом. Говорят, что святым с нимбом на башке грехи списывают быстрее при попадании в Рай.

Подмигиваю, поднимаясь с места. Меня душит эта белая рубашка и деловой стиль, поэтому расстегиваю пару пуговиц, радуясь, что отказался от галстука с пиджаком, хотя Сташенко настаивал. За мною захлопывается тонкая дверь, внутри помещения мгновенно разворачивается буря. Слетают фальшивые маски. Дядечка Вадик уже не такой добрый, он орет точно истеричка. Топает ногами по пушистому ковру в зале, трясет бульдожьими щеками да брызгает слюной.

– По-вашему, это нормальное поведение?! Он абсолютно неадекватен, как можно работать с подобным человеком?! Ничего удивительного: от осинки не родятся апельсинки! В семье психопатов что может вырасти?!

– Послушайте, мы сейчас не ведем речь о душевном состоянии Никиты. Уверяю вас, он вполне здоров и отдает отчет своим действиям, – сухо отзывается Рома, а я, затаив дыхание, кладу руку поверх светлого матового стекла, прижимаясь лбом к холодной поверхности.

Я пытаюсь понять мотивы Ромы. Деньги? Должность? Или гребаный альтруизм? Чем хуже я веду себя с ним, тем больше он упирается. Сейчас он отчаянно защищает меня.

Нет, Никита не псих. Прошу вас уважать его, иначе я не вижу смысла в дальнейшем сотрудничестве.

Оглядываю светлые стены с темными вставками панелей. Современный дизайн этой арт-галереи изменен от зала к залу. В этой части – где сидит вся администрация – все очень скучно и по-деловому. Цветы в белых кадках по бокам, черные диваны и кресла со столиками. Строго, просторно и с минимализмом. Кое-где висят по стенам мини-репродукции, и, начиная от Леонардо да Винчи до Сальвадора Дали, просто следую вперед, заходя в небольшую темную нишу.

Спустя пару минут хлопает дверь конференц-зала, раздается приглушенный ковролином стук каблуков. Десять шагов, девять, восемь…

Хватаю Ренату за руку, прижимая вскрикнувшую женщину к стене, и наклоняюсь, выдыхая в губы:

– Давай пропустим момент, где ты сопротивляешься, ломаешься, а я тебя уговариваю, окей? Когда-нибудь занималась сексом у всех на виду, но будучи в тени?

Ее глаза возбужденно темнеют. Литвинчук приоткрывает рот, тяжело дыша и не сопротивляясь, стоит моей ладони скользнуть между ее ног, поднимая ткань юбки.

– Сукин сын, – хрипит она возбужденно, а я удовлетворенно фыркаю. – Дерзкий мальчишка. Что ты себе позволяешь?

– Шалость, исключительно шалость, – иронизирую, пробираясь сквозь кружево белья. Пока Рената тихо стонет и вздыхает, из конференц-зала выбираются слегка потрепанные мужчины.

– Не понимаю, где моя помощница? Ушла вроде вот недавно, – озадачивается Вадик, а рядом ему вторит Рома:

– Возможно, вышла в уборную.

– Ах ты мой бедный обманутый толстосумчик, – мурлычу тихо на ухо своей жертве, вонзая в нее пальцы без всякой подготовки и ощущая внутри горячую влагу. – Ты поди ему не даешь.

– А-а-ах, – стонет, но обрывается, стоит мне приложить палец к губам, шепнув:

– Заткнись или всех тут ждет концерт по заявкам, а мы не бесплатный порнхаб.

Это невесело, на самом деле. Легкодоступных женщин не так много, есть просто крайне неудовлетворенные. Передо мной похожий случай. Она так-то принца ждет, но сходить налево, изменив своему мысленному идеалу, – это же ничего страшного? Юбка неплотно прилегает к телу. Потому вполне легко поднимается выше парой движений. Ей не нужен я – просто надо страсти и огня. И с каждым движением моих пальцев Рената получает свои долгожданные сладости. Женщина за тридцать уже ничего не стесняется, если она умеет себя подать. Выйдет замуж за надежного колобка, а вот мечтать о молодом горячем теле ей никто не запретит.

Или время от времени его искать.

– Поцелуй меня, – шипит тихо, кусая меня за губу и обхватывая затылок, скользнув пальцами по волосам.

Ногти задевают шнурок с кулоном святого. Безделушка, которая не стоит ничего. Подхватывает и тянет, пытаясь приблизиться к губам в ожидании. Даже ногу приподняла, двигая бедрами в такт и стараясь помалкивать, потому что мимо идет беседующая делегация. Хоть кто-то обернется – визга не оберешься.

Секс – это не наркотик. Даже близко не успокоительное. Меня не ломает, я не ощущаю яркой вспышки и накрывающей волны адреналина. Все, что для меня легкое удовлетворение темных фантазий, у нее срывает башню. Вместо криков она кусает мое плечо через рубашку, слюнявя ткань и сжимая челюсти с силой. Для меня ее оргазм – просто способ отвлечься, поглотить чужие эмоции, которыми сейчас наполнены затуманенные серые глаза женщины.

Наше дыхание сталкивается, однако я все еще избегаю поцелуев. Ненавижу их, меня тошнит от этого. И когда пытаются ластиться – тоже, поэтому удерживаю свободную руку у ее головы. Опираясь на нее и заставляя кончать от пальцев в женском теле.

Тяжелое напряжение заполняет место вокруг нас. Рената смотрит затуманенным взором, пока я убираю руку, касаясь еще влажными пальцами этих губ. Она обхватывает их и прикрывает глаза.

Ничего, ровный пульс и тихий стук сердца. Эмоций ноль, желания ноль, интереса – ноль целых ноль десятых.

– Знаешь, тебе стоит выйти замуж за своего шефа, – мурлычу, прерывая ее негу и восторг. Мужчины ушли, и в коридоре мы вновь остались одни, не считая камер. Хотя тут вроде бы слепая зона. Кажется, но оно не точно.

– Что? – озадачивается Рената, хлопая длинными ресницами, не въезжая в намек.

Поправляю свою одежду и вытираю пальцы о помятую блузку, пока она стоит, ошалело открыв рот. Улыбаясь, щелкаю пальцами у самых глаз, выходя из ниши.

– Что ты несешь!? – визжит, выбегая следом и в панике пытаясь спасти остатки прически, поправить костюм и одновременно добиться от меня суровой правды.

– Я говорю, – оборачиваюсь, идя спиной, наплевав, что нас могут увидеть и услышать другие сотрудники в кабинетах. – Замуж иди за того, у кого деньги есть. Нищеброд тебе зачем? Ты баба ничего, но год, два – и филлеры не помогут. А по глазам видно – пипец как кольца хочется. Так что давай, шанс не упускай. Мужик тебя хочет, – показываю знак «окей» и разворачиваюсь, спасаясь от разъярённого вопля озлобленной ведьмы.

Нос к носу чуть не сталкиваюсь с нашим главбухом Ксенией Сергеевной, которая поправляет круглые очки, озадаченно осматривая меня. На морщинистом лице пенсионерки румянец. Подмигиваю ей, салютуя пальцами. Она сжимает пачку печенья и открывает рот, точно рыба.

– Ксения Сергеевна, а жрать вредные продукты не в перерыв – плохо для трудовой концентрации, нарушаете устав, – сую руку в открытую пачку, вытянув одну овсяную печеньку с кокосом.

– Стой немедленно! Иди сюда! – визжит позади обиженная Рената. Ах, как женщины не любят правду. Ксения Сергеевна краснеет, шипит и отступает, хотя я уже иду дальше.

– Никита Евгеньевич, я все расскажу Роману Алексеевичу! – пыхтит бабуля-калькулятор, едва не пуская из ушей пар от невозможности дебит с кредитом свести.

– Чао, крошки, не перезревайте, – бросаю вместо оправдания и убегаю в сторону выставочных залов, петляя коридорами.

Прохожу мимо работников, гостей, немногочисленных посетителей. Тут и там висят детские рисунки, на парочке из которых едва успеваю остановить взгляд – один точно Федора. Он этого дракона с рыцарем вырисовывал несколько часов. Я притащил его сюда и повесил к остальным рисункам «юных дарований». На самом деле, чтобы постебать: мальчишка обижался, однако потом успокоился. Особенно когда рисунок набрал неплохой результат: среди симпатий посетителей этот жирный жёлтый дракон и кособокий рыцарь аж на пятом месте. Они должны были уйти с молотка любителям вкладывать деньги во всякую ерунду, которые после ушли бы на развитие дома творчества для малоимущих и сирот.

У людей нет чувства прекрасного. Фи.

– А вот и он, – не успеваю добраться до выхода, дабы направиться прямиком к нашему кафе, как в мою руку вцепляется многотонный Титаник. Сила притяжения такова, что меня буквально припечатывает к округлому бедру, и я косым взглядом успеваю заметить кудрявые темные волосы, всклоченные явно от бега.

– Ненормальная? – выдыхаю на автомате, углядев ту психованную толстушку, что едва не убилась под моими колесами из-за собаки. Блажена улыбается, на ней снова джинсы и красная рубашка. Она вцепилась в мою руку, глядя таким влюбленным взглядом, что аж затошнило.

– Девочки, – обращается чокнутая к двум тощим воблам в коротких юбках и с одинаково унылыми улыбками. Их лица вытягиваются, пока Блажена говорит. Впрочем, возможно, не только их.

Моя так-то тоже сейчас будет на полу. Вместе с челюстью спешащего ко мне Ромочки с Гришей, когда мы слышим следующие слова:

– Это мой парень. Зайка, поздоровайся с моими одноклассницами! – светится счастьем блаженная дура, и Григорий выдыхает сквозь смех:

– Зайка-а-а… Боже мой.

Глава 7

– Тебе быстрые углеводы закупорили сосуды мозга?

Мой вопрос звучит громко, и его слышат все присутствующие в зале. Смотрю на Блажену: никаких шансов, детка. Я никому не помогаю, мой принцип нерушим. Нужна поддержка в твоем обмане, чтобы красиво выглядеть перед парой инстакуриц? Это не ко мне, благотворительностью не занимаюсь.

– Кажется, у тебя проблема, Пончик, – ехидно шипит одна подружек-клушек, стреляя глазками в мою сторону.

Нет, дорогуша, твои тощие мощи меня не вдохновляют от слова совсем. Особенно пугает количество штукатурки на лице: такая лицом к рубашке прилипнет и оставит на ней всю свою «природную» красоту.

– Завались, обезьянка, я сейчас разговариваю, – отзываюсь в сторону белобрысой мартышки в светлой кофточке, игнорируя обиду на исправленном хирургами лице. Ее триумф мгновенно теряет краски, потому что сама не выглядит сейчас лучше на фоне опростоволосившейся Блажены.

– Никита, – строгий голос мамы Ромочки бесит, однако больше всех поражает танкер в своих обтягивающих немалые бедра скинни.

Она вздергивает подбородок и улыбается. Черт возьми, она реально улыбается на мои слова, хмыкая:

– Да не пугайся так, дурак. Думала прокатит, но ты слишком злой, – подмигивает мне, щипая за руку.

Вобла номер два с гривой черных волос щурит взор, внимательно осматривая нас. Она вцепляется сильнее в свою подругу, окатывая меня тонной презрения в одном взгляде. Ей явно не нравится ни мое поведение, ни то, как я ответил ее подруге. Мне все равно. Эти псевдокультурные дамы, нацепившие наряды с дорогими лейблами и трясущиеся за каждый килограмм на весах, одинаково противны, как попытка манипуляции моей личностью со стороны их толстенькой горе-врагини. Не та сторона, ни эта не заслуживает жалости, хотя на их фоне Блажена пока выглядит лучше.

Пончик, ха. Какой Пончик, уже целый Беляш.

– Пойдем отсюда, кис. Они придурки, – фыркает брюнетка. Окидывая нас взглядом и останавливая свой презрительный взор на Блажене. В какую-то секунду она вздрагивает, будто от испуга или напряжения, однако спустя пару минут две подружки-кукушки исчезают в толпе и к нам уже спешат Гриша с Ромой.

– Никита, все нормально? Не познакомишь со своей подругой? – вскидывает брови Сташенко, и я закатываю глаза. Серьезно, да? Вот бы еще бросился мне на шею с вопросом: это твоя девушка?

– Да. Поведай мне парень, кто эта красавица с тобой, – улыбается психотерапевт, однако на лице внимательное выражение.

Все, начиная от его наряда – простых свободных льняных брюк и легкой рубашки до чуть сдвинутых очков на переносице – дает ложное ощущение легкости. Григорий Соболев не просто врач, он настоящий копатель и хранитель чужих грязных тайн. Пара взглядов друг на друга – мы словно два хищника на одной территории. Гриша всегда внимателен к деталям. К примеру, сейчас смотрит на руку Блажены, которую я все еще не сбросил и не оттолкнул девчонку от себя.

– Здравствуйте, я Блажена Солнцева, – улыбается девчонка. Выступая вперед и отпуская мою руку. Рома с Гришей удивлены, а вот я вздрагиваю, потому что ее фамилия уж слишком похожа на псевдоним моей партнерши по радио.

Кстати, и голоса у них похожи. Хрипотца выдает.

Неужели?…

– Очень приятно познакомится с подругой Никиты. Он нечасто показывает свой круг общения, – Рома пожимает ее руку, у самых глаз морщинки от непривычной улыбки. Давно он начал так радоваться всяким глупостям? Мрачным он нравился мне больше. Хоть не бесил.

– Ах, прячет, прячет от нас, поганец, таких милых девочек, – мурлычет Гриша, вскидывая брови и косясь в мою сторону. Будто спрашивая: «Все хорошо?».

Нет, не хорошо. Эта картина напоминает мне знакомство с Факерами из дурацкой молодежной комедии. Сам не замечаю, как начинаю отступать в сторону. Затем виляю мимо какой-то парочки и бегу к выходу, слыша в спину:

– Никита!

Мне надо срочно на воздух, дабы подумать. Немного кислорода, прочистить мозги и выбросить из головы образовавшуюся кашу. Я знаю, что мое поведение странное, но еще больше напрягает вся эта шелуха и внимание. Зачем? Прекрасно ведь знают, что у меня нет никаких подружек или друзей, так к чему подобная фамильярность.

Не замечаю в проходе худенькую фигурку. Уже почти столкнувшись, вовремя успеваю притормозить. Из-за утраты равновесия толкаю дородную дамочку в длинном платье, на подол которого наступаю ботинком, и слышится тихий треск. Мадам с мини-сумочкой летит с матами, не соответствующими ее образу леди из высшего света, в сторону ограждения. Запинается о красный канат, заорав:

– Ах ты падла, смотри, куда прешь!

Отлично, мне надо сбросить стресс.

– Эй, поглядите. Да у нас тут бешеная псина, – хохочу, ощущая азарт в крови. Давай-давай, вон муженек уже подбежал, готовится к атаке.

– Я тебя сейчас, уебок, по полу размажу, – рычит он, задирая рукава пиджака на хиленьких тощих ручонках.

И в этот момент кто-то дергает меня за рубашку позади. Всего секунда. Чтобы цветочный аромат вскружил голову, едва губы касаются уха, и знакомый голос произносит:

– Красавчик, кажется, сегодня я тебя спасаю.

Глава 8

В детстве просто обожал мультфильм «Чип и Дэйл» – это где два бурундука спасают мир. Забивался в угол с любым устройством для просмотра или пробирался к отцу в кабинет за ноутбуком, погружаясь в веселый мир приключений команды спасателей. Будучи маленьким, я думал, что однажды они тоже придут ко мне. Выручат из беды, спасут из отчего дома и уведут к себе в дупло, разрешив стать частью их веселой дружной компании.

Никто не пришел, потому что фантазия не есть реальность. А последняя бывает очень суровой в отношении наивных деточек.

– Пошли, красавчик. Иначе твои недоброжелатели нас догонят, – она подмигивает озорно, улыбаясь искушающей улыбкой.

Все в этой женщине одновременно правильно и нет. Смотря с какого угла заходить. Диана – женщина-загадка. Я не могу ее понять, прочитать и добраться до скрытых глубин души. Почему? Раньше мне легко удавалось разобраться даже в самом «сложном» человеке. Люди будто открытая книга для меня, Гриша Соболев и тот не исключение: тяжелый развод, долгие судебные тяжбы за ребенка, строго отмеренное количество часов на посещение папы для сына. Про это мало кто знает. Я вот узнал, не понадобились большие вложения.

А тут я ни хрена не понимаю. Совсем.

Где, блядь, у этой бабы грань? Какой замок из бесконечных дверей в длинном коридоре открыть, чтобы найти кладовку с пугающими секретами?

– Ты странная, – честно признаю, спеша за ней через светлый холл и огибая людей. Она держит меня за руку, тянет все дальше от зала, моих знакомых, работников и важных дел. Там сегодня какие-то собрания, а я тут с девушками рассекаю туда-сюда.

– Правда? – Диана задирает голову и искренне, звонко смеется. Ее чуть вьющиеся волосы рассыпались по плечам. На лице ни грамма косметики, но вся кожа будто светится. Не знаю, сила это природной красоты или забота косметолога.

В какой-то момент она запинается на ровно месте. Ловлю ее за тонкую талию, внезапно удивляясь тому, какая оказывается маленькая на самом деле. Для меня. Запястья такие тонкие, можно два раза свои пальцы обернуть вокруг, точно браслеты.

Мы смотрим друг на друга несколько мгновений. Позади слышится шум, нас кто-то догоняет, кричит вслед. Кажется, Рома, а еще тот бешеный мужик со своей психованной женушкой. Диана приподнимается на носочках, выдыхая хрипло и тихо мне в губы:

– Свобода или клетка?

И все, меня накрывает просто. Такие простые слова, которые я так жаждал услышать. Мне никто никогда не давал выбора: где родиться, кем, какую семью выбирать. Жизнь просто такая тварь, все решила и раздала свои плюшки как пожелала. Если на свете существовал Бог, то, надеюсь, он тоже виноват.

Я устал жить в клетке с ограничениями и правилами общества, которое ненавижу за лицемерие.

Золотой, серебряной, выстроенной из благих побуждений. Меня душат любые отношения. Я задыхаюсь рядом с людьми, которые пытаются мне помочь и лезут в мою жизнь без спроса.

Никита не делай так.

Никита, послушай меня.

Никита, Никита, Никита.

– Никита! – слышу вновь, резко оборачиваясь.

Сташенко спешит за мной, огибая людей, и, недолго думая, срываюсь с места, тяну за собой хохочущую Диану. Ей весело, мне внезапно тоже. Мы пробегаем мимо удивленного администратора, который даже ничего не успевает сказать. Толкаем одновременно тяжелые двери и выбегаем в теплоту улицы, вдыхая аромат лета. Яркое солнце ослепляет всего на миг, затем я трясу головой, прогоняя цветные круги и оглядывая тротуар.

Она кивает в сторону желтой «Ауди». Жуткий цвет, аж глаз режет, но выбирать не приходится. Бежим к машине, успевая сесть раньше, чем нас догоняют преследователи. И только оказавшись внутри салона с кожаной обивкой и увидев перед глазами болтающийся брелок поющего далматинца, выдыхаю:

– Ты что, припарковалась в неположенном месте? – знак висит прямо над нами, но меня почему-то разбирает смех, когда трогаемся с места.

– Малыш, разве такие мелочи имеют значение, когда геройствуешь? – подмигивает Диана в ответ, набирая скорость. – Пристегнись, будет немного щекотать в животике.

– Я не боюсь скорости, – равнодушно отвечаю, не потянувшись даже к ремню.

Цифра на спидометре постепенно приближается к запретной. Что-то по-английски говорит компьютер, но слов я не разбираю. В салоне тихо, однако в ушах набита вата.

Что я творю? Зачем сел в машину?

– Все еще думаешь о том, стоит ли мне доверять? – мурлычет Диана, настраивая радио и прибавляя звук.

Нас несет вперед мимо бесконечного потока автомобилей, автобусов и светофоров. Мы не нарушаем правил, едем где-то на грани между «кто-нибудь, вызовите ДПС» и «ой, тут полкилометра на штраф не дотянули».

– Мы сейчас вылетим на встречку? Или поиграем в ГТА? Имей в виду, я не готов садиться в тюрьму за передавленных тобою бабушек, – хмыкаю, невольно расслабляясь и откидываясь на мягкую спинку.

– Ты когда-нибудь летал? – спрашивает она, не отрывая взгляд от дороги, опережая пассажирский автобус.

Мой взгляд цепляется за мелькнувших на тротуаре людей, яркие вывески и рекламные баннеры. Странный мир, странные существа в нем живут. И женщина подле меня тоже…. Странная. Хоть немного иная.

– В смысле? На воздушном шаре? В самолете? Уточни координаты, – развожу руками, отклоняясь вбок, и ощущаю в кармане вибрацию телефона. Достаю смартфон, глядя на экран, – Рома.

Без сожаления сбрасываю звонок, собравшись было спрятать телефон, но Диана не поворачиваясь, протягивает руку.

– Дай.

– Что? – удивленно вскидываю брови, и она машет пальцами.

– Телефон свой. Давай сюда.

И в следующую секунду открывает окно, выбрасывая телефон на дорогу. У меня челюсть второй раз за день едва не встречается с полом, особенно когда на очередном красном светофоре Диана смотрит на меня и улыбается.

– Ты охренела, блин?!

Она внезапно отнимает руки от руля, перегибаясь и нависая надо мной. Нос забивает цветочный запах, который невольно втягиваю вместе с естественным запахом кожи салона. Мы вновь тонем друг в друге, но это нечто большее, чем просто страсть. Мне кажется, она меня понимает. Видит и слышит то, что никогда не было доступно другим. Всего за пару секунд до переключения цветов светофора она касается кончиком носа моего, выдыхая:

– Хочешь, я научу тебя летать?

Позади звуки клаксонов смешиваются с нашим дыханием. Хватаюсь пальцами за панель, тяжело дыша и прикрывая глаза, давая ей возможность коснуться моих губ. Это не страстный поцелуй, просто легкое прикосновение. Словно крылья бабочки, они лишь немного задевают кожу и дарят удивительное спокойствие.

Распахиваю глаза, шепча в ответ:

– Да.

И насрать мне, в какое дерьмо я сегодня вляпаюсь.

Глава 9

Мои родители не любили цирк. Подобные развлечения считались в нашей «аристократической» семье чем-то сродни приближению к черни. Это наша домработница могла возить своего на представления цирка Дю Солей в Сочи или Москве: ей по статусу можно. Никакие аргументы, что это обычный бизнес и люди туда ходят разные, совершенно не работали.

«Никита, какие глупости. Мы не можем развлекаться так же, как наша прислуга», – заявляла моя матушка в минуты просветления сознания.

Она чинно отставляла мизинец, распивая чай из фарфоровой кружки ценой в зарплату одной нашей горничной, и тяжело вздыхала. Ну, знаете, как будто с дурачком разговаривала. Иногда мне кажется, что не будь она шизофреничкой, то обязательно заразилась бы какой-нибудь новомодной психологической проблемой: биполярностью или депрессией. Скучающие жены миллиардеров, нефтяных королей и газовых принцев, возрастом от двадцати до пятидесяти, болели этой ерундой по очереди. Звездам и блогерам можно, а им, что ли, нет?

Сейчас я смотрел на сверкающие окна круглого здания цирка, задрав голову к самой крыше – куполу этой конструкции из стекла и металла. Никогда тут не был, хотя мимо него проезжал не раз. Периодически желание нарушить родительский устав возникал в голове, особенно когда все твои одноклассники спокойно шли на представления. А потом со скучающими лицами обсуждали номера, которые «похожи друг на друга». Мне тоже хотелось. Побыть ребенком хотя бы раз.

Но затем я повзрослел и теперь только, непонимающе вскинув бровь, повернулся к Диане, ставящей машину на сигнализацию.

– Я думал, ты привезешь меня на аэродром или к тем психам, что с тарзанки сигают, – иронично заметил, продолжая всматриваться в профиль стоящей рядом женщины.

Сколько ей лет? Какая у нее фамилия? Кем работает, чем живет и почему до сих пор здесь? Ей тоже нужен секс, как той дамочке, или так, погуливает от мужа?

Десятки вопросов, на которые нет ответа. Уверен, она не скажет ничего, если задам хоть один. В женщине должна быть изюминка, можно сразу полкило высушенного винограда. Оно обычно так происходит. В начале все в адеквате, затем женщина достает таинственный ящик Пандоры из закромов разума, и логика уходит погулять.

Справедливости ради, вести себя странно начинают не только представительницы женского пола. Обычно встречаются два идиота. А дальше по сценарию из мылодрамы на канале «Россия 1».

– Выйди из чертогов своих извилин, тут нет никакого тайного смысла, – перебивает поток моих мыслей Диана, хватая меня за руку.

Ее пальцы прохладные и чуть-чуть дрожат, будто она боится. Невольно прикасаюсь подушечкой большого пальца к запястью в месте пульса, но ничего не ощущаю. На вид спокойна, так в чем причина?

– Вдруг ты меня цыганам по частям продать хочешь, – кривлюсь, косясь в сторону цирка. – Или еще чего. Кто вас знает, странных непонятных незнакомок.

– В цирке-то? Большом Московском? – она хохочет, задирая голову, и трясет ею. Почему-то ее улыбка дарит покой, смех бальзамом ложится поверх старых ран. Не сказать, чтобы сильно помогает. Наверное, причина в том, что ей ничего от меня не нужно, и я сам могу выбрать: верить или не верить.

– Ну так, рискнешь пойти со мной? – интересуется Диана, кивая в сторону здания. У меня уходит ровно минута на размышление, после чего киваю, выдохнув на автомате:

– Если что, буду орать и сопротивляться.

– Договорились, милый мальчик. Злая ведьма обещает не есть тебя и вернуть милой Гретель в целости да сохранности. Теперь пойдешь со мной в Пряничный домик? – она приподнимается на носочках, прижимаясь к моей руке, обжигая дыханием кожу. Чуть поворачиваю голову и смотрю в ее глаза, ища в них тайный смысл. И, словно тот мальчик из сказки, жажду попробовать все сладости мира, представленные передо мной без опаски за свою жизнь.

– Веди, колдунья. Мне ни-по-чем горящие печи, – нараспев отвечаю, делая шаг вперед.

Внутри ничего особенного. Обычный холл с кучей рекламных плакатов на стенах, расписанием работы цирка, пустой кассой и засыпающей администраторшей. Она тут совсем одна: ни охранников, ни вахтеров, ни уборщиц. Стоит нам шагнуть в ее сторону, дама очухивается и принимается поправлять круглые очки, потрепанную прическу, слегка помятый костюм. Вначале поджимает тонкие губы, недовольно искривившись и подслеповато присматриваясь, а после расплывается в улыбке, узнав, видимо, мою спутницу.

– День добрый лучшей работнице цирка!

– Дианочка! Прости, не сразу признала. Здравствуй, ты на тренировку? Сегодня никого, Добронов погнал ребят в спортзал, остальные на обеде, – она искренне вздыхает, будто ей правда жаль. На бейдже имя: Ольга Андреевна.

– Ничего страшного, мы лишь немного повеселимся на тренировочном манеже, – Диана вновь подмигивает мне. Затем опирается на стойку и с таинственным видом подзывает пальцем администраторшу, переходя на шепот:

– Вы же не против, если мы немного «полетаем»?

Ольга Андреевна нервничает, сжимает пальцами листки журнала и косится в сторону пустующей вахты. Я только хмыкаю, но молчу аки партизан. Нет уж, пусть сама разбирается. Женщина оглядывает меня с ног до головы, щуря светло-голубые глаза и приспуская очки на нос, интересуется:

– Это твой парень? Показать хочешь или научить чему? Молодой такой… Он хоть знает правила безопасности?

Я на что подписался, люди. Где-то внутри голос подсознания знатно ржет: нечего было полонезы* танцевать. Услышал манящее слово и побежал сайгаком неизвестно за кем.

Вот только все эти предупреждения я просто мысленно отбрасываю. Кладу ладонь поверх морщинистой руки, ощущая ее громоздкий фальшивый перстень с красным камнем. Наклоняюсь ниже, глядя прямо в глаза озадаченной и удивленной женщине, растягивая губы в улыбке.

– Клянусь на вашем журнальчике, что я все-все выучил. Буду примерным мальчиком и обещаю слушаться Диану во всем, – вру, будто кислород вдыхаю.

Зато это работает: Ольга Андреевна расслабляется, принимается вновь улыбаться тепло и, стоит мне освободить руку, как она треплет меня за щечку, точно любимого внука. Какая мерзость.

– Дианочка, какой милый мальчик. Похож на моего Сашеньку, царствие ему небесное, – умиляется мне дамочка, на секунду погружаясь в свои воспоминания о далекой молодости.

Закатываю глаза, за что получаю тычок в бок, принимая тут же чинную позу. Спустя пару минут нам выдают ключи, еще раз напоминая о безопасности, и мы, точно воры, быстро бежим к лестнице чуть дальше по коридору. Стоит мне шагнуть к ступенькам, как я вдруг дергаю Диану за руку, привлекая ее внимание.

– И все же, нафига нам на тренировочный манеж? – интересуюсь вновь, смотря в улыбающееся лицо. – Будем отрабатывать номера с тиграми и медведями? Если что, с животными я тоже не на «ты». В качестве приманки лучше идут дамы, – принимаюсь рассуждать, почему-то нервничая. А она только смотрит, затем тихо смеется и задает вопрос, стоит мне заткнуться:

– Ты когда-нибудь занимался гимнастикой на воздушных полотнах?

Так, подсознание, ты почему не так активно бастовало, когда у меня отказал мозг?

Справочная информация*:

Полоне́з – торжественный танец-шествие в умеренном темпе, имеющий польское происхождение. Исполнялся, как правило, в начале балов, подчёркивая возвышенный характер праздника.

Глава 10

По словам Дианы, в Большом Московском цирке есть пять сменяющихся при помощи механизма манежей и один тренировочный для отработки трюков. Пока мы шли, она провела меня к ним, показывая один за другим: конный, ледовый, иллюзионный, водный и световой. Зрительский круглый зал с оранжевыми креслами и сценой в центре, а также звукорежиссерскую ложу наверху со всей аппаратурой.

На какую-то долю секунды я ощутил себя ребенком. Странное чувство, будто получил долгожданный подарок, но не знаешь, что с ним теперь делать. Уже вроде бы вырос, но чувство удовлетворения согревает душу.

За кулисами дальше по светлому коридору мы прошли к бутафорскому цеху, здороваясь с работниками цирка, которые охотно показывали будущий реквизит. Шум столярного цеха, куда мы заходить не стали, был слышен издалека: они готовили что-то к новому представлению. К животным идти не стали. Несмотря на мое равнодушие к этим живым меховым шубкам, разглядывать глазастых оленей и лошадей в вольерах не очень хотелось.

– За ними идет специальный уход, – пояснила мне Диана, пока мы шагали в сторону тренировочного зала. – Хотя я считаю, что русский цирк может давно обходиться без животных в представлениях.

– Не знаю, никогда в таком ключе о них не думал, – пожал плечами, рассматривая плакаты и различные стенды на стенах.

– Люди и животные в неволе очень часто похожи. Просто наша клетка не столь явно видна, – она оборачивается, подмигивая мне, и я задыхаюсь от неведомого чувства.

Как этой женщине удается угадывать все мои подсознательные мысли? Она телепат? Или я настолько хорошо читаем?

– Ты здесь работаешь? Или работала когда-то? – задаю очередной вопрос прежде, чем мы входим в просторное помещение. Диана разворачивается ко мне лицом, обхватив пальцами косяки, и, чуть качнувшись вперед, мурлычет:

– Все может быть. Но разве сейчас это имеет значение? Располагайся, – она делает приглашающий жест, а я, все еще ничего не понимая, вхожу внутрь.

Ничего особенного. Та же круглая сцена, покрывая каким-то мягким светлым напольным покрытием: ковер или ковролин. Рядом валяются трамплины с батутами, а сверху под куполом установлена конструкция, от которой у меня все внутри сжимается. Канаты, веревочные лестницы, кольца, полотна из гладкой блестящей ткани и еще с десяток штук, пробовать которые я бы не решился даже под страхом смерти.

Лучше сразу пулю в лоб, чем ползти наверх без подготовки. Я же не идиот. Жить лучше, чем умереть.

– Подождешь меня? Сейчас переоденусь и спустимся, – Диана исчезает в проеме раньше, чем я успеваю что-то сказать. Пока озадаченно оглядываюсь со смотровой площадки, где сейчас нахожусь, невольно мелькает мысль о том, что мне тут нравится.

Надо было в детстве сбежать из дома в местный цирк. Возможно, был бы тупее, но чуточку счастливее.

Опираюсь на перила и перегибаюсь, рассматривая сам манеж. Рядом со мной болтается канат, и глупая мысль посещает голову – схватиться за него да спрыгнуть по-мальчишески вниз. Пальцы непроизвольно тянутся к жесткой веревке, когда воспоминания накрывают голову за секунду до того, как я соприкасаюсь с ней.

«Хорошие мальчики должны знать свое место», – слова дедушки в голове, а перед глазами лица родителей. Испуганный взор отца с мечущимся взглядом, пока грязный шнурок от кроссовка впивается в горло с силой. Рядом рыдает мать, качаясь из стороны в сторону и закрывая руками уши, будто не желая слышать мои хрипы, пока я цепляюсь пальцами за дорогой ворс нашего ковра. Он мягкий, но от постоянного трения голыми коленками кажется, будто подо мной наждачка, сдирающая в кровь кожу.

Не знаю, кого я в тот момент ненавидел больше: отца с его бездействием и страхом перед дедом. Самого деда или мать-шизофреничку, чей разум улетал в такие моменты погулять на несколько суток без прописанных таблеток. Она просто уходила в свой мир, становясь несущим бред овощем, а затем ее накрывало и она хваталась за любую вещь, устраивая настоящие истерики.

Тогда мне казалось, что Лена станет моим спасением. Тетка была единственным человеком, который жалел меня, слушая мои жалобы ночами и поглаживая по голове, пока я плакал у нее на коленях. Но в Аду демоны не бывают хорошими, одни просто лучше других притворяются.

Мне всего двадцать два, а семья украла из моей жизни пару десятков лет навскидку. Забрала все хорошее, оставив только уродливый искаженный мир перед глазами, где в людях я вижу их недостатки и они напрочь перекрывают достоинства. Я могу резать себя ножом, падать на землю, но не почувствую боли.

Такое ощущение, что я просто стою посреди комнаты с бетонными стенами, куда не проникают звуки и солнечный свет. Это неплохо, я в безопасности. Ложусь на холодный пол, смотрю в унылый серый потолок, день за днем проживая в каменном мешке. А где-то там впереди дверь, открывать которую мне совсем не хочется.

– Осторожно, так можно упасть и свернуть шею.

Длинные пальцы перехватывают мое запястье, и наши с Дианой взгляды встречаются. Она будто все понимает без слов, потому в ту же секунду заставляет меня вернуться на место. На ней черный топ в обтяжку да спортивные легинсы, обтягивающие стройные ноги. Темные волосы завязаны в хвост, и даже в таком виде Диана чертовски красива, а еще невероятно загадочна.

– Выдыхай, Никита, – шепчет она, удерживая канат и подходя ближе, накручивая его на руку. – Здесь никого больше нет: только ты и я. Выброси все из головы, вдохни полной грудью. Дай себе право обо всем забыть.

Я открываю рот, чтобы спросить, о чем речь. Но в затем в ужасе выдыхаю воздух, стоит ей забраться перила так ловко, словно маленькой обезьянке. А после прыгнуть вниз, унося с собой не только мой страх, но и внезапно забившееся сердце.

Твою мать, кто ж так делает!

– Сдурела?! – ору на весь манеж, слыша хохот внизу и смотря, как она ловко перебирается по канату.

– Это называется «корд де волан». Не волнуйся, я знаю, что делаю, – отзывается Диана, подняв голову и смотря мне в глаза. – Спускайся на манеж, трусишка. Я ведь обещала дать тебе полетать.

И вот я зачем-то несусь вниз по лестнице. Видимо, чтобы убедиться, что эта чокнутая идиотка не разобьется на моих глазах в лепешку, пока заигрывает с канатом у самого купола. Не знаю, как он поднимается и спускается, видимо, там есть какой-то механизм с грузом, дающий возможность передвигаться так легко. Спустя несколько секунд она уже на манеже, держится за кольцо, на которое с легкостью перебралась с каната.

– Больная, – выдыхаю, хватая за гладкую холодную сталь, обтянутую чем-то вроде скотча, наверное, для удобства гимнастов.

Карабин с цепью выглядят надежнее веревки. Диана же просто улыбается, перебрасывая ноги, повиснув головой вниз, пока неведомая тяга тащит ее наверх вместе со мной. Она держится за счет своего веса без каких-либо страховок, и чем выше поднимается, тем больше я поражаюсь ее умению.

– Тебе все еще страшно? – мурлычет она.

Выше и выше, пока я не ощущаю, как мои ноги отрываются от земли. Всего пара десятков сантиметров, затем спрыгиваю, наблюдая за ней с земли. И внезапно понимаю, что тоже так хочу.

– Если я не хочу расшибить голову – это не страх. А инстинкт самосохранения, – огрызаюсь в ответ, с жадностью смотря на то, как кольцо делает оборот вокруг своей оси. Один, другой, и я не понимаю, как у нее там голова на высоте не кружится.

– Ты спрашивал, кто я такая?

Глава 11

Диана спускается вновь, спрыгивая с кольца, и я обошел канат, пока она дергает полотна, приглаживая ткань.

– Допустим, теперь мне интересно. Циркачка? Гимнастка? Исполнитель смертельных трюков? – вопросы сыплются, пока я наблюдаю за тем, как эта женщина со смешком ловко запрыгивает на висящую ткань, переворачиваясь в воздухе. Она удерживает себя одной рукой, обматывая ногу и поднимаясь все выше, выкручивая ткань в неведомые жгуты.

Играет с ней, садясь прямо в воздухе на шпагат и вновь провисая головой вниз, чтобы накрутить ткань на запястье. За всем этим я наблюдаю, открыв рот. Раскачиваясь из стороны в сторону, Диана показывает настоящий танец без музыки в воздушном пространстве над манежем. Невероятная сила, которая затрачивается на каждый трюк – это просто боль для меня лично. Я бы уже носом дважды поверхность пола пропахал.

– Когда-то давно я мечтала стать воздушной гимнасткой. Но жизнь – странная штука. Она дает нам шанс, а затем забирает его, не спрашивая разрешения, – отвечает Диана, на минуту зависнув в воздухе и обмотав полотно вокруг талии, держась за него рукой, и смотрит вниз на меня.

– Я бы хотела, чтобы у меня была вечность.

– Не хотелось бы жить так долго, – мрачно отзываюсь, поежившись. – Мне хватит и средней продолжительности.

– Ты просто спишь, Никита. Спрятался в раковину и не желаешь выходить, – смеется она тихо, а затем внезапно кричит:

– Лови! – и срывается вниз, едва не доводя меня до инфаркта.

Ткань раскручивается так быстро, что я едва успеваю оказаться рядом и подхватить ее раньше, чем она падает. Вместе мы оказываемся на полу манежа. Я на спине, считая цветные круги перед глазами, а Диана сверху, наклоняется, внимательно всматриваясь в мое лицо и улыбаясь.

– Точно больная, – сипло выдыхаю, раскинув руки и внезапно начинаю смеяться. – Окончательно чокнулась!

– Зато тебе весело, – хмыкает она, поднимаясь, протягивая мне руку. – Пойдем. Это не страшно.

Я секунду раздумываю над ее словами, после чего хватаюсь за тонкое запястье, поднимаясь на ноги. К черту все, сам же решился на эту безумную поездку.

– А теперь-то что?

– Теперь будем тренировать твое тщедушное тельце, мой мальчик!

Вы когда-нибудь пытались поднять собственный вес в воздух без подготовки? И не пытайтесь, помрете на первых попытках. Мне кажется, руки так не болели даже после двух часов занятий в спортзале, который я иногда посещаю для поддержания здоровья и формы после лечения от зависимости. Пытался исполнить хотя бы «вис» или, упаси Боже, «шпагат», и меня чуть не порвало на десяток страдающих Никитосов. На этих чертовых полотнах я больше напоминал бьющегося в истерике жирного неуклюжего пингвина, пытающегося улететь на юг, чем виртуозного гимнаста. Два раза сам себя чуть ими в мумию не замотал и с десяток раз упал, попросту не удержавшись даже двадцати секунд в воздухе.

Она считала. И смеялась, подбадривая внизу. Учила, подталкивала и снова хохотала, обходя мое изнеженное нелетающее тельце, безвольно валявшееся на полу.

С меня сошло десять потов и вытрясло остатки мозгов. И это всего-то за пару часов такой тренировки. Я даже не понял, в какой момент зал наполнился незнакомыми людьми. Поначалу они удивленно на нас косились, затем подходили здороваться, и каждый из них не преминул пошутить:

– Новичка учишь, Ди? Эй, пацан, давай, держись. Мы в тебя верим.

На пассажирское сиденье машины Дианы я не сел, а упал. Бутылка холодной воды была прижата к груди, но дрожащие пальцы даже не могли повернуть крышку, чтобы открыть ее. Загорская – я, наконец-то, узнал ее фамилию! – посмеивалась, забрав минералку, и с шипением открыла, подавая живительный напиток, от вкуса которого я буквально застонал.

– Вижу, тебе понравилось, – улыбнулась Ди, складывая на руле руки и внимательно наблюдая за тем, как я пью.

– Ненавижу тебя, женщина-дьявол, – бурчу в ответ, пытаясь отыскать в своей пустой голове хотя бы одну умную мысль. Ничего.

Организм так устал, исчерпав все ресурсы, что нервная система просто объявила внеплановый выходной. Типа завтра приставай со своими проблемами, сегодня я уже не онлайн.

– Куда тебя подбросить?

Она не задавала типичных вопросов, вроде: «Понравилось ли тебе? Хочешь еще?».

Скорее всего, ответить сейчас я бы не смог при всем желании. Во-первых, очень устал. Во-вторых, не слишком хотелось снова погружаться и побираться по закоулкам подсознания, выискивая нужные слова. Да и ответов я не знал. Кто знает, что будет завтра.

Время на часах перевалило за полдень, а в шесть у меня было собрание нашей наркоманской общины. Если очень постараться, я бы успел заехать домой и переодеться, сходив в душ, но почему-то…. Мне пока не хотелось показывать Диане, где и как я живу.

– Отвези к переулку Ездоков, – говорю, затем – мелькнувшее на лице удивление. Да, знаю. Андреевский мужской монастырь, а рядом элитный жилой комплекс «Гринхиллс». Не самое близкое направление, да еще мост рядом.

– Не буду я с моста прыгать, – заверяю, на что Диана фыркает, заводя машину.

– Смотри, ты обещал. А обещания надо выполнять.

На самом деле я собирался к Тимуру. Его дом располагался неподалеку от Андреевского оврага. Настоящий рай рядом с природой и набережной.

Пока мы ехали, пытался с телефона Дианы набрать номер, однако Тим не брал трубку. Меня выбрасывало на автоответчик после нескольких гудков, пока я не бросил эту затею. Пофиг, все равно ключи у соседей. Они меня знают, впустят, там у него и подожду. Или возле Андреевского пруда погуляю, затем поеду на собрание на такси.

Пока мимо проносились дома, мы говорили. О всякой ерунде, вроде: «Бузова такие стремные песни поет» или «Завтра дождь, представляешь? А у меня зонтик сломался». Глупые разговоры ни о чем, но такие нужные в моменты словесного застоя. Было даже немного жаль расставаться, когда мы добрались до места назначения. Странно, но нас не задержали ни пробки, ни час пик в Москве, когда народу на улицах больше, чем в торговом центре по выходным.

– Мы с тобой еще увидимся?

Вопрос вырвался сам собой. Он казался таким правильным, особенно когда Диана улыбнулась в ответ. Она отстегнула ремень и наклонившись, коснулась губами моей щеки, опаляя ее горячим дыханием, шепнув тихо, едва слышно:

– Я гораздо ближе, чем ты думаешь.

А затем невозмутимо попрощалась, дав мне выйти, и умчалась куда-то в сторону железнодорожного моста, пока я стоял посреди улицы. Идиот же, надо было хоть номер попросить. От этого даже передумал идти к Тимуру, направившись прямо к лесному массиву, вдыхая полной грудью, стоило шагнуть на территорию парка. Вместе со мной покорять лес отправилась целая толпа возбужденных туристов и любителей зелени, которые, кучкуясь по группам, тут же потащились в сторону пруда. С лежанками, рюкзаками, напитками и детишками.

Вокруг, несмотря на обилие людей, было хорошо. Достаточно спокойно и свободно, чтобы можно было обходить толпы, не натыкаясь бесконечно друг на друга и не слушая ворчание недовольных по поводу сигарет. Делая затяжку одну за другой, я лениво шагал в сторону воды, ощущая приятную прохладу вечернего ветра и наслаждаясь покоем. Даже на собрание не хотелось, хотя знал, что если там не появлюсь, куратор нашей группы обязательно сообщит Роме. Тот без того своей опекой уже начал доставать, поэтому проще было их посещать, дабы избежать лишней головной боли.

– Мам, мам, смотри там тетя голая в озере!

Крик девочки, а затем последующие за ней ахи, охи и вздохи меня не впечатлили. Ну голая, ну баба. Будто бы в наше время психов-нудистов мало, что люди так удивляются чьему-то желанию показать эпатаж. Я даже голову не повернул в ту сторону, пиная травинку и делая очередную затяжку.

– Господи, что она творит! Сумасшедшая! Эй, вылезай оттуда, эй!

Мой взгляд переместился с верхушек деревьев на водную гладь к тому месту, куда тыкали люди и снимали на телефон, попеременно спрашивая друг у друга, вызвать ли скорую или полицию. Может быть, отвернись я в тот момент, все было бы гораздо проще. Нам бы позже зачитали речь, и мы повесили на общей стене памяти еще одну фотографию того, кто не справился.

Но не отвернулся. Более того, стоило прыгающей чокнутой девчонке в воде повернуться на крики, как осознание происходящего пришло за секунду. Я сорвался с места и бросился в холодную воду, практически не раздумывая.

Маша Городецкая смеялась, будучи в наркотическом угаре, похоже, собиралась сегодня утопиться.

Вот же твою мать!

Глава 12

Холод воды проникает под кожу, заставляя мое тело буквально дрожать от каждого нового шага. Одежда тяжелеет, а в ботинках столько воды, что останется их отправить в утиль, когда выйду. Люди где-то позади, и никто не хочет помогать, им важно зрелище. Точно голодные чайки, они размахивают руками и носятся со смартфонами, стараясь сделать кадр получше.

Я пытаюсь двигаться быстрее, но ноги будто ватные. Мне страшно, ненавижу воду и совершенно не умею плавать. Пока Машка ловит неведомых нормальному здравому разуму цветных бабочек и хохочет, уплывая все дальше, я могу только барахтаться на поверхности, создавая брызги. В голове трещит одна мысль: «Сейчас ее накроет и она утопит себя. Давай бросим, зачем париться. Развернись, беги на берег, пусть звонят в полицию и скорую».

Беда в том, что когда сюда прибудет бригада в белых халатах, Городецкая уже отправится к праотцам на Божий суд. Будет доказывать свою профпригодность для работы на адских котлах. И, возможно, не будь я сегодня рядом, положил бы болт на это. Бросил бы пару роз на дешевый гроб, кинул горсть земли на крышку и с равнодушием смотрел, как еще одна из десятка тысяч таких же отправляется кормить червей в темную яму.

Но я не могу так поступить. Знаю, что идиот и с наркоманкой в наркотическом угаре мне будет сложно справиться. Я даже не уверен, что она нас не утопит по-дружески и никто на берегу не сдвинет свою задницу, дабы помочь. Ведь крайняя хата – это так удобно.

Вода заполняет рот и легкие, а я захлебываюсь. Чувствую себя неуклюжей лягушкой, которую бросили в болото. Кашляю, вдыхаю и забиваю носовые пазухи посторонней жидкостью, с трудом добираясь до чокнутой идиотки, кричащей на весь парк:

– Мамуля, я нашла! Нашла!

Ей весело, и она ржет. Маша отбивается неуклюже, как только мои руки обхватывают ее талию, оттаскивая в сторону берега. На какую-то долю секунды меня накрывает ужас: я не ощущаю под ногами дна, носки кроссовок скользят в пустом пространстве. Оно засасывает меня вниз, отчего на мгновение опускаюсь под воду, непроизвольно отпуская визжащую от радости Машу.

– Мама, мама, иди сюда! – вновь кричит Городецкая, пока я с трудом выбираюсь на поверхность и снова хватаю Машку за руки, тяня на себя.

– Мама там, плыви туда! – рычу сквозь зубы, откашливаясь и пытаясь удержать девчонку. Ее худые, хрупкие ручонки внезапно наполняются неведомой силой. Расширенными зрачками под воздействием химии на фоне воспалённых белков глаз она смотрит на меня, словно на чудовище.

Движения хаотичные, но повторяются из раза в раз с одним и тем же набором слов, точно у заведенной куклы. Взмах, хлопок, смех, крики, обращенные к матери. Что она использовала? Клей? Героин? Крэк? Смотреть вены у меня нет времени, особенно когда я ощущаю слабость в мышцах. Сегодняшние занятия на полотнах выбили из меня весь дух, поэтому стоило поторопиться на берег. Мне даже удается уговорить Машку проплыть несколько метров, но затем ее накрывает, и она неожиданно принимается вырываться из моих рук, крича точно дикая:

– Нет!! Убери свои лапы! Ненавижу тебя! Мама!!

Короткие ногти царапают кожу до крови. Городецкая бьет руками, куда достает, с такой силой, что на секунду выбивает из меня остатки дыхание. Краем глаза, откашливаясь, замечаю пару парней, спешащих в нашу сторону. Я бы порадовался помощи, однако нет ни времени, ни сил. Все уходит на то, чтобы удержать Машку от возможности навредить себе.

Удар затылком мне по лицу разбивает мне губу до крови. Боль в переносице, но благо все цело. Едва не выбивает зубы, но я успеваю удержать ее за шею, пока еще двое ребят хватают ее за ноги, помогая тащить эту чокнутую к берегу. Под моими пальцами так бешено стучит ее сердце, а в голове у меня царит паника, что я не осознаю, в какой момент Маша обмякает и внезапно становится очень тихой.

– Кажись, все, успокоилась, – бормочет один из мужиков, стоя по колено в воду и удерживая одну ногу Маши за щиколотку. Кроме трусов, на ней ничего больше нет. Только всем плевать: такой концерт у любого отобьет всякое желание.

– Что? – хрипло задаю вопрос, осознавая смысл сказанного. Убираю захват, пытаясь дрожащей рукой нащупать пульс на шее.

Сука! Пусть это окажется просто обмороком!

– Вроде сознание потеряла. Слышь, Лех, скорую давай вызовем и ментов. Эй, парень, идти можешь? Выглядишь паршиво, ну и кошка дикая… – говорит второй, тот, что покрепче и в костюме. Где-то там, на берегу, видимо, бегает его супруга, потому что он поворачивается и кричит:

– Галь, в скорую позвони!

– Нет, нет, нет… – дышу через раз, придерживая Городецкую и хлопая по щекам. Приступ такой внезапный, а может, я просто его пропустил. Ее подбрасывает, а рот наполняется рвотой с пеной, отчего парни резко отскакивают.

– Сука! Че с ней?

– Эй, она жива? Надо помощь, тут есть врач?!

Передоз для наркомана – это шаг в никуда. Свою границу Маша нарушила быстро, без какого-либо сожаления и помощи. Мое сердце колотится, будто готово выскочить из груди вместе с ошметками кожи и мяса. Я даже не понимаю, когда успеваю добежать до берега с ней на руках, укладывая на траву и резко переворачивая, дабы не захлебнулась. Все звуки вокруг становятся не важны, они больше не имеют никакого значения. Сидя на коленях перед тощей молодой наркоманкой, чье тщедушное тело содрогается в рвотных спазмах, уже не понимаю ни слова из того, что кричат люди.

Ахают женщины, плачут дети, восторгаются подростки, а взрослые мужики в ужасе стоят и бездействуют. И я их понимаю, ведь сам сижу и просто смотрю на то, как она умирает. Медленно, с каждым рваным вздохом, короткая человеческая жизнь гаснет в какие-то миллисекунды.

– Господи, что с ней?

– Может, наркоша? Вы вызвали скорую?

– Да пусть сдохнет уже! Посмотрите на нее, это же ужас просто!

Посторонний шум достигает пика моего терпения в тот момент, когда Маша неожиданно замирает и перестает дышать. Мир будто замер, а лица вокруг слились в одну массу. Я чувствую прикосновение к плечу, и тот самый мужик в костюме выдыхает:

– Эй, с ней все в порядке?

– Геночка, отойди, вдруг она опасна! – возмущается его жена, и ее противный тонкий голосок, будто скрежет по стеклу, режет уши.

– Заткнитесь! – я ору до боли в связках и груди. Мое сознание разделяется на две части: одна наблюдает, вторая отвечает за моторику и действия.

Уложить на ровную поверхность, очистив ротовую полость пальцами, затем подложить что-нибудь под голову. Все эти действия выполняю чисто механически. Одна из маленьких девочек протягивает мне свой розовый рюкзак и смотрит внимательным взглядом, стоит мне рявкнуть стоящим людям, чтобы принесли что-нибудь подходящее.

В ее больших глазах читается страх, но смелости больше, чем у половины взрослых.

– Спасибо, – выдыхаю, хватая лямки мокрыми пальцами. Благо он почти пустой и легкий, но подходит идеально.

Я слышу, как звонят в скорую, запрокидывая немного Машкину голову и выдвигая ей нижнюю челюсть.

Щелкает в мозгу мысль: я не успею. Не смогу догнать ее, Маша где-то далеко впереди. Зову, кричу, но она меня не слышит и даже не оборачивается.

Один вдох через пять толчков.

Не умирай. Не у меня на руках. Нашла время и место. Сама же меня звала придурком, который не ценит людей. Серьезно, что ли? Потом на небесном суде стыдно будет. Буду на могилу к тебе ходить и плевать в твою фотографию.

Дура, идиотка, кретинка.

Кто делает выбор в пользу смерти? Ненавижу тебя, эгоистка Маша. Мне потом с этим жить, а у меня в душе и так целое кладбище.

С моих волос капли падают на бледную кожу, разбиваясь на мелкие частички. В ту секунду, когда Маша делает вдох, я будто отмираю. Звуки возвращаются, рядом уже не я один в темноте, а с десяток-другой тех, кто помогает. Трясут ее, не дают вновь заснуть. Укрывают одеждой, и мне на плечо тоже падает плед. Незнакомая женщина укутывает меня, а позади нее стоит та самая девочка с розовым рюкзаком.

– Сейчас приедут врачи. Не волнуйся, – шепчет она в ухо, поглаживая мои волосы.

Меня знобит, трясет так, что зубы стучат друг об друга. Ледяными пальцами сжимаю мягкую ткань и сквозь мутную влагу на глазах наблюдаю за бегущей бригадой скорой помощи. Я с трудом поднимаюсь на ноги, и плед падает к ногам. В панике никто не замечает моего ухода, все заняты пострадавшей. Мне же нужно уйти, сбежать подальше, потому что с осознанием произошедшего возвращается паника и накатывает старая добрая истерика, от которой меня бросает из края в край. Ноги сами переходят на бег в сторону выхода из парка, спеша быстрее покинуть чертово место.

Проносятся мимо деревья и люди, затем звуки улицы сваливаются на голову. В ушах долбит, звенит, а от взглядов в свою сторону просто бегу к дому Тима. Изнутри что-то поднимается на волю: черное и опасное, чем можно насмерть захлебнуться. Грязная липкая жижа из воспоминаний, затаенной боли, обид – именно с ней я пробегаю на красный, игнорируя звуки клаксонов и возмущенные вопли водителей. А затем пересекаю улицу, добравшись до точки исхода.

Кто-то внутри меня жмет кнопку «Пуск». Я вижу Тимура Волкова прямо на лавочке во дворе его дома подле какой-то длинноногой девицы, чью руку он сжимает с щенячьим восторгом.

– Ой! – вздыхает блондинка, дернувшись, стоит мне подойти ближе. Волков оборачивается, делая круглые глаза и ошарашенно осматривает меня, выдыхая:

– Ник? Ты откуда? Я забыл про собрание? На улице был дождь?

Сто десять вопросов за минуту, пока сам он подрывается и хватает меня за плечо. Он вздрагивает, ощутив мою дрожь, и невольно сглатывает, снова повторяя вопрос:

– Никит? Все нормально? Ты прости, я на твой звонок не ответил, занят был. Еще Машка названивала опять с какой-то фигней. Послал ее, бесит просто… – нервно проводит по волосам, а рядом его белобрысая клуша выдает:

– Тимочка, кто это?

– Где ты был? – вылетают слова на одном дыхании. Тимур замирает, хлопая глазами, и ежится от моего пронзительного взгляда. Я знаю, что ты там читаешь, падла. Пока ты гулял и веселился, у меня все изнутри вывернуло наизнанку.

Счастлив? Доволен? Хочу стереть твое виноватое выражение с лица одним ударом, тварь. Ведь это ты должен был ее спасать. И быть с ней рядом, как обещал и клялся на собрании, становясь куратором.

– Ну, я…

– Где. Ты. Был? – цежу сквозь зубы, наступая на испуганного приятеля, пока он отходит и поднимает руки, отводя взор. Его девчонка взвизгивает снова, грозя вызвать полицию.

– Оленька, тише! Ник, слушай, я правда потерял счет времени, – бормочет Волков, упираясь в эту самую лавочку, где еще пару минут назад безмятежно ворковал с возлюбленной.

– Знаешь, что такое куратор, Тима? – шиплю так тихо, чеканя каждое слово и заставляя его содрогаться. – Это значит «ответственность». Знаешь такое слово?

– Не понимаю, о чем ты…

Мой кулак врезается в его челюсть. Боль возвращается с новой силой, распространяясь по жилам и венам до сердца, схватывая его в тиски. Тим падает на землю, а я наваливаюсь сверху, хватая его за футболку и ударяя затылком о твердую землю. Хочу ему череп раскроить на части и заглянуть в пустоту в нем.

– Она просила помощи, урод! Ты должен был ее защищать! Она тебе звонила, а ты, сука, забил?! – я кричал на него, глядя в затуманенные глаза и залитое кровью лицо.

Просто убью эту мразь своими руками, дабы неповадно было. Меня топит в собственном гневе, я не реагирую на угрозы полицией и хриплые оправдания в ответ, произнесенные разбитыми губами Волкова. Кости ему переломаю, шею сверну, возможно, тогда это давящее чувство отпустит мою разодранную истерзанную душу.

– Никита!

Еще удар, сломать ему нос и челюсть выбить. Пусть жрет через трубочку, ушлепок.

– Никита!!

Задушить, разорвать в клочки и увидеть, как прольется эта мерзкая кроваво-красная кровь по земле.

– Никита, отпусти его. Услышь меня, очнись.

Я вздрагиваю, и меня с ног до головы окутывает цветочный запах. Мелкий щенок хватается за мою штанину зубами, рыча и перебирая лапками землю. Непонятно, кого он защищает. Придурка подо мной, себя или свою хозяйку, которая сейчас обнимает меня со спины, и ее рассыпавшиеся полотном волосы накрывают нас обоих. Я тяжело дышу, обхватывая чужие запястья и сжимаю до красноты с синяками. Моргаю, пытаясь сбить красную пелену со слезами с глаз, пока Тим скулит от боли.

– Все хорошо, Никит, все хорошо, – шепчет тихий хриплый голос мне в ухо, а я цепляюсь за нее, как утопающий за спасательный круг. – Сделай глубокий вдох, давай.

Закрываю на мгновение глаза и выдыхаю остатки угасающей ярости. Задаю один единственный вопрос, и на него уходят последние силы:

– Блажена?

Глава 13

Никогда не видел такого изобилия бабского чтива вблизи. От пар в удивительных позах разной степени «раздетости» хочется расхохотаться в голос и одновременно покрутить пальцем у виска. Тут вам и рыцари, и пираты, и лорды, и графы, а полочкой выше обитают маги, драконы да всякая нечисть.

Вся квартира Блажена набита этой макулатурой. Пока я от шкафа к шкафу путешествую взглядом по цветным корешкам, она гремит на кухне мисками для собаки и заваривает кофе.

– Тебе с сахаром или просто черный? – слышу ее голос и невольно вздрагиваю, чуть не выронив книжку с пикантным названием «Искусное соблазнение». Пока девчонка терпеливо ждет ответа, а ее пес хмуро косится в мою сторону, я открываю страницу и принимаюсь читать.

– С коньяком, – отзываюсь, уже на первых предложениях начиная тихо смеяться.

– Гав! – возмущается щенок, приподнимаясь на своих коротких толстых лапах и недовольно прижимая уши к голове.

Эта полудворовая овчарка странного бело-серого окраса решительно настроена отчитать меня за столь фривольное обращение с имуществом его хозяйки. Но мне как-то все равно. Я только книжкой трясу, прекрасно зная, что ни роста, ни сил у песика нет, и ехидно улыбаюсь, зачитывая:

– «Она слишком много времени провела с Нейтаном, его великолепное, сильное тело слишком часто притягивало ее взгляд. В первый раз, увидев его в трюме полуобнаженным, она, сама того не сознавая, оказалась во власти древнего как мир волшебства, имя которому – влечение…» – дочитать мне не дала Блажена, не вовремя появившаяся в гостиной.

В каждой руке она держала кружку с дымящимся ароматным напитком, комично застыв в пороге и недоуменно наклонив голову. Я прижал к груди книгу, закатил глаза и, вспомнив все уроки актерского мастерства, которое преподавали мне репетиторы, нанятые отцом, выдохнул:

– Не думал, что именно это ваше местечко так притягательно. Оказывается, я ошибался. Удержаться от поцелуя просто невозможно!

Прозвучало еще глупее, чем написано в книге. Щенок заскулил, пряча морду в лапах, а Блажена тихонько фыркнула и вошла в комнату, задрав нос.

– Переигрываешь. Нейтан Тремейн из тебя ужасный, – пафосно заявила, ставя кружки на столик рядом с большим мягким плюшевым диваном и садясь на него, одновременно махнув на меня рукой. – В такие моменты ведешь себя как типичный пацан.

– Ты эту ерунду вообще читала или это запасы твоей бабушки? Нет, серьезно. Это же деградация человеческого сознания. Нельзя искренне верить, что мужчины, тем более пираты, несут такую чушь, – хмыкаю я, отбрасывая книжку на полку и закрывая дверцу.

– Конечно, читала, я люблю такие книжки. Они греют мою тонкую девичью натуру романтика. Чего пристал? Тремейн был аристократом, а уж потом стал пиратом! – возмущается Солнцева, едва не подпрыгивая на месте.

– Ой, да, это в корне все меняет. Уверен, его каменная булава в ее прекрасном чехле…

– Какой же ты дурак.

Мы молчим и просто пьем кофе, больше ничего друг другу не говоря. С момента на улице до прихода в квартиру Блажены, куда она меня увела от Тимура и его истеричной подружки, прошло не так уж много времени. Может минут тридцать от силы.

Разбитые костяшки ноют, царапины и даже синяки от ударов Маши уже отчетливо видны на коже там, куда она успела дотянуться. Блажена ничего о них не говорит, только встает, а затем уходит, возвращаясь с белой коробочкой в руках. Ее ловкие длинные пальцы открывают крышку, достают антисептик и кусок ваты. Пока я, затаив дыхание, наблюдаю за ее манипуляциями, Солнцева невозмутимо обрабатывает мне руки, будто ничего ужасного перед собой не видит. Лишь вздрагивает немного, замечая многочисленные белесые шрамы на коже.

– Я наркоман, – вдруг выдаю, ожидая хоть какой-то реакции.

Не знаю, зачем это говорю. Видимо, хочется посмотреть, будет ли она так же спокойна, когда поймет, кто перед ней. Но Солнцева только поднимает взгляд и щурится, прижимая ватку с антисептиком чуть сильнее к глубокой царапине, задавая мне вопрос:

– И что?

– Хорошие девочки наркоманов домой не тащат, – отвечаю язвительно, вкладывая максимум яда в свои слова. – И незнакомых парней тоже. Так, знаешь ли, происходят убийства и изнасилования. Живые люди – это не Тристаны Тремейны из книжек про любовь.

– Нейтан, – поправляет она невозмутимо, чуть улыбаясь краешком губ. – И вряд ли ты бы стал меня насиловать и убивать. Весовая категория не та, – шутит она, смеясь сама над собой.

Я хочу услышать боль, но ее нет. Ничто в Блажене не выдает в ней забитую девчонку, которая комплексует из-за своей внешности. Скорее, она просто принимает как данность и не ищет себе оправданий. Даже сейчас она просто сидит, выдерживая каждый удар по самолюбию, пока я развлекаюсь шутками за двести на тему веса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.