Ирина Мартова
Ничья

© И. В. Мартова, 2022

© ИД «ИМ МЕДИА», 2022

* * *

К чистому грязное не пристанет.

Русская пословица

Вместо предисловия

Восход еще не окрасил спящие небеса.

Редкие розовые всполохи изредка мелькали то там, то тут, нежно целуя темную кромку горизонта. Едва проснувшееся солнце кинуло горсть первых зарниц, торопясь оповестить мир о близости утренней зари. Алое зарево опасливо растекалось по серому небу, раздвигало похожие на дымку прозрачные облака и настороженно касалось темнеющего края…

Восход медленно, но верно, приближался. Небо, наконец, посветлело, заалело и мгновенно стало цвета чистейшей лазури.

Девушка осторожно вышла из монастырских ворот. Глядя под ноги, торопливо добралась до опушки леса. Едва сдерживая колотящееся сердце, присела на поваленное дерево. Оглянулась.

Позади высился древний монастырь. Его выбеленные стены казались суровыми и неприступными. Впереди виднелось большое село. А где-то там, за лесом, раскручивая серпантин дорог, прятался огромный город.

Вздохнув, она несмело стянула с головы платок, крепко повязанный по многолетней привычке, распустила косу и, тряхнув длинными, рассыпавшимися по спине, волосами цвета спелой пшеницы, неспешно побрела по вьющейся среди полей дороге.

Пошла вперед, к людям, к самой себе.

К той себе, забытой и заброшенной. Ничьей.

Глава 1

Школьный звонок прозвенел радостно и задорно. И тотчас по школьным коридорам понеслись сотни детских ног, спешащих вырваться на волю.

Елизавета Алексеевна, учитель домоводства, устало повела плечами. Шесть уроков подряд, несмотря на двадцатилетний стаж работы, даются нелегко. Она собрала со стола образцы кружевных воротничков, аккуратно смотала брошенные на столах клубки ириса и других ходовых ниток, на которых школьницы осваивали технику плетения кружева. Разложила крючки по соответствующим номерам в специальные шкатулки и огляделась.

Ее кабинет домоводства считался в районе образцовым. На семинарах и выездных педсоветах гости обязательно приходили сюда, чтобы полюбоваться плодами ее умелых рук.

Чего тут только не было… На демонстрационных планшетах она объясняла методику плетения кружев, вязания носков и кофт, вышивания гладью, крестиком, лентами и бисером. Отдельный стенд показывал виды кружев, плетению которых она обучала девочек. Здесь были представлены и вологодские, и елецкие, и вятские, и михайловские кружева. Но больше всего Елизавета любила кружево, выполненное коротким крючком: ирландское, венецианское и немецкое. Она могла столько о них рассказывать, что порою даже сама себя останавливала, боясь наскучить своим ученицам.

Чуть поодаль, на самодельных сундуках, лежали лоскутные одеяла. Техника лоскутного шитья была обязательной в ее собственной программе обучения. Модный ныне пэчворк, издавна применяемый нашими бабушками, преображал и украшал любую домашнюю вещь и утварь: и салфетку, и одеяло, и покрывало, и полочку.

Елизавета Алексеевна гордилась своими ученицами. Она никогда не задумывалась о том, что их успехи – результат ее неустанного труда, терпения и мастерства Зато постоянно и повсеместно говорила о своих воспитанницах, как о больших мастерицах, труженицах и хозяюшках.

В школе Елизавету любили. Школьницы, понятное дело, ходили за ней табуном. На уроках считали каждую минуту, надеясь, что очередной звонок задержится или баба Лена, которая уже лет двадцать нажимает на кнопку звонка в школе, опоздает или задремлет.

Елизавета Алексеевна, разложив все по местам, наконец, собралась, занесла журнал в учительскую и, кивнув на прощание коллегам, вышла из школы.

Апрель, веселый обманщик, непоседа и насмешник, заканчивался. Он, как всегда переменчивый и легкомысленный, принес немало сюрпризов в нынешнем, и без того неспокойном году. Не зря в народе апрель как только ни величали: и водолей, и березень, и снеголом, и моросей… Это все о нем, легкокрылом, неосмотрительном и неразборчивом весеннем месяце.

Но, как бы то ни было, все громче звучала мелодия весны. Апрель – ее вестник и добрый посыльный. Без устали поющий о торопящихся домой птицах, просыпающихся деревьях и о реках, яростно срывающих ледяной покров.

Елизавета неторопливо шла по селу. Ей, больше двадцати лет живущей в Александровке, все казалось не просто до боли знакомым, а родным-роднехоньким. Все она знала, все любила, все помнила. И куст черемухи за сельмагом, который школьники посадили ко Дню победы, и желтый одноэтажный дом, ставший крошечным филиалом районного краеведческого музея после того, как студенты во время практики раскопали здесь древнее жилище с кучей битых глиняных горшков и других артефактов.

Чуть поодаль высился сельский совет. В одноэтажной Александровке это большое здание казалось чужеземным монстром, но делать было нечего. Начальства вдруг оказалось так много, что старого здания уже не хватало.

За сельсоветом расположилась родная школа. Дальше по улице – рынок, куда на выходных съезжается вся округа. За большим перекрестком – кузница, слесарные мастерские. А за селом – бывшие колхозные фермы, ныне взятые в аренду местным фермером, и еще река. Широкая, полноводная, обильная. Глубокая, с отлогими берегами, поросшими камышом и осокой. Место паломничества сельских мужиков с удочками, тайных встреч, долгих бесед, горестных воздыханий и отчаянных признаний.

Неширокие сельские улицы разбегались от центральной площади, как лучи солнца, в разные стороны. Их в селе было немало: двенадцать, не считая отростков-переулков, больших перекрестков и круглой центральной площади.

Но главным украшением Александровки до сих пор считался, как и двести лет назад, высокий храм с колокольней. Ему повезло больше, чем другим старым храмам округи: его не разграбили в революцию, не разрушили в годы войны и не отдали на поругание неугомонным активистам в лихие девяностые.

Елизавета медленно прошла по переулку и свернула в сторону леса. Там, прямо у околицы, стоял небольшой домик в три комнатки. Дом Елизаветы не отличался модными ныне большими площадями и размерами. Но она его любила так, что даже имея возможность переселиться в другое место, все равно осталась бы в своем маленьком, чистеньком и удобном домике.

Дом Елизаветы казался сошедшим с обложки журнала. Мастерица на все руки, она сама его выбелила, выкрасила, заказала районным мастерам резные ставеньки, на крышу дома поставила флюгер в виде золотого петушка. Забор, обновленный в прошлом году приезжим плотником, сама перекрасила, как и ставни, в лазоревый цвет.

Елизавета открыла калитку.

Двор ее дома, конечно, уступал другим сельским дворам. Да это и не удивительно. Все одна и одна. Без мужских рук много не сделаешь: тяжесть не поднимешь, крышу сарая не заменишь, замок не починишь. Тяжело каждый раз чужих мужиков нанимать. Платить, уговаривать, настаивать, ругаться…

Но и это не главное. Мужики, они ведь создания увлекающиеся, как пчелы на мед летят, завидев красивую да одинокую женщину. Кажется им, если баба одна живет, значит, есть чем полакомиться. То один пристает с намеками, то другой норовит за руку схватить, то третий облизывается, словно кот на сметану.

Издавна повелось, что в селах да деревнях недолюбливают незамужних и самостоятельных женщин, не привечают, не дружат, не приветствуют, но к Елизавете за столько лет никакая грязь не прилипла. Сельские бабы видели ее честность, порядочность да старание, ценили трудолюбие да мастерство. Забегали к ней часто, спрашивали совета, делились новостями, просили помощи, жаловались на мужей и детей.

Елизавета умела ненавязчиво пожурить, ласково укорить, неназойливо поучить и тактично посоветовать. Местные кумушки, довольно улыбаясь, уходили из ее маленького ухоженного домика успокоенными и ободренными.

Елизавета прошла к дому, но тут баба Марфа, стоящая за плетнем, окликнула ее:

– Лизок, ты нынче рано. Что, ушли твои ученицы на каникулы?

– Нет, бабуль, – Лиза усмехнулась, подошла ближе, – рано на каникулы. Вот май отучимся, тогда и на каникулы пойдем с чистой совестью.

Бабе Марфе в этом году исполнилось восемьдесят восемь, но возрасту она не поддавалась. Каждый день выходила во двор, кормила кур, разговаривала с собакой, сидела на лавочке возле двора, разглядывая проезжающие машины.

– Эх, не там мы поселились, – сетовала в разговоре с невесткой. – Жаль, на краю села живем. Народу тут мало ходит, не с кем посудачить, побалагурить.

– Мама, вы бы пошли полежали, – озабоченно морщила лоб веселая и озорная Ольга.

– Успею належаться, – отмахивалась неугомонная баба Марфа. – Вот помру, тогда буду себе в гробу лежать. А пока ноги ходят, мне с людьми говорить охота. А охота, милая, пуще неволи, так и толкает, так и берет за душу!

– Нет на вас угомону, – изумленно качала головой Ольга. – Ну, идите на базар. Там народу видимо-невидимо, наговоритесь на месяц вперед!

Ольга с Лизой крепко дружили. Двадцать лет прожив бок о бок, трудно не общаться, а вот подружиться не каждый способен. Соседи ведь тоже разные бывают: то землю делят, то урожай, то мужиков. То дети яблоки воруют, то собака слишком громко лает, то соседские куры забрели в огород.

Елизавета с Ольгой вместе прошли огонь, воду и медные трубы. Они и детей Ольги сообща выхаживали после ковида, и бабу Марфу в больницу на «скорой» возили, и картошку вместе сажали по очереди: сначала Ольге, потом Лизе. И дом вместе белили, и урожай делили поровну.

Ольга жила трудно. Большая семья держалась на муже, но тот утонул в реке лет пять назад, оставив на Ольгу престарелую мать и троих маленьких детей. Вот тут Елизавета и показала характер: день и ночь сидела то у постели рыдающей Ольги, то возле ее свекрови, лежащей с сердечным приступом. Все заботы взяла на себя: стол поминальный накрывала, детей кормила-поила, пока женщины приходили в себя. Родней-родного стала она своим соседям, и те, оценив ее бескорыстную помощь и отзывчивое сердце, стали еще больше любить Елизавету, в шутку называя ее между собой палочкой-выручалочкой.

Жизнь в селе легкой не бывает. В любое время года работы хватает. Встают хозяйки затемно, ложатся поздно, но не жалуются. Живут себе, радуются. Да и зачем жаловаться-то? Каждому свое. А свое любить надо.

Глава 2

Поздний вечер давно наступил.

Тихие сумерки подкрались незаметно, осторожно затемнили небо, добавили серости сгустившемуся воздуху, погрузили мир в полумрак, а затем и в полный сумрак.

Елизавета спешила довязать обещанную Ольге кофту. Она искренне жалела соседку, давно ставшую близкой подругой: денег у них сроду не водилось, а одеваться ей, еще не старой и симпатичной женщине, хотелось.

Как бы судьба ни била, ни трепала, а страсть к жизни дает свои ростки, пробивается сквозь горе и мрак, оживляет стремления и желания. Хочется и кофточку, и платье, и туфли, а когда денег нет, изощряешься, как можешь. Женщина всегда остается женщиной.

Ольга, несмотря ни на что, держала хвост трубой. Ни в чем не хотела отставать от коллег, и время от времени просила Лизу то связать новую кофту, то вышить воротничок к платью, то украсить аппликацией подол юбки.

Лиза устало повела плечами и глянула на часы. Без двадцати двенадцать. Поздно. Дремота голову крутит, но и рукоделие бросать не хочется, осталось-то всего ничего: рядков шесть, и кофта готова.

Вздохнув, Лиза решительно принялась за дело. Закончив, наконец, работу, с трудом выпрямила спину. Усмехнулась. Довязать-то довязала, а собрать изделие хватит ли сил? Прошла по комнате, постояла у окна, озорно подмигнула своему отражению в оконной раме.

Достала шкатулку с нитками, сшила все детали, разгладила, обдав паром, чтобы швы не топорщились, и с удовлетворением посмотрела на результат.

«Ну, что ж. Не зря сидела!»

Умываясь, Елизавета мимоходом бросила взгляд на свое отражение, мелькнувшее в зеркале. Остановилась, подошла ближе, с интересом рассматривая себя нынешнюю. Недовольно сморщившись, прикусила губы.

– Ну и ну. – вздохнула она.

Годы берут свое. Берут, проклятые. Давно исчез юношеский блеск больших глаз. Откуда ни возьмись, появились крошечные, пока малозаметные, морщинки, именуемые в народе «гусиными лапками», пропала округлость щек, как рукой сняло вечный легкий румянец. Лицо стало бледнее, скулы заметнее, и только глаза не выгорели, не полиняли, сохранив редкий и очень насыщенный синий цвет, какой обычно бывает у полевых васильков, барвинков или клематисов.

Елизавета усмехнулась, вспомнив, как в детстве стеснялась этой небывалой синевы глаз, пыталась смыть ее, намыливая глаза мылом несколько дней подряд.

Сорок лет, которые исполнились нынешней зимой, женщину не пугали. Да и чего бояться? Уж она-то знала, что бояться надо другого. А годы. Они ведь только то, что мы сами хотим в них видеть.

Для кого-то годы – богатство, для кого-то – наказание, для кого-то – обуза. Лизе возраст не мешал. Конечно, будь она помоложе, может, по-иному распорядилась бы своей жизнью, но ведь былого не изменишь. Не вернешь.

– Да. Стареешь, Лизок, – грустно подмигнула она своему отражению. – Ну, ничего. И это пройдет.

Очень хотелось спать. Но стоило коснуться щекой прохладной подушки, как в окно стукнули. Только Ольга умела так остро и звучно два раза ударить по стеклу, что звук этот, в точности похожий на барабанную дробь, давно стал их условным знаком.

За много лет Лиза привыкла, что соседка может в любую минуту примчаться к ней, но такие поздние посещения случались довольно редко и, как правило, по невеселым поводам.

Испуганно вскочив, она в темноте с трудом попала босыми ногами в тапочки и опрометью кинулась на веранду. Оттянув задвижку, поспешно отворила дверь.

– Что такое?

Ольга, невысокая худая женщина со смоляными волосами, проворно шагнула в дом, скинула туфли и прошлепала босиком по крашеным половицам в горницу.

– А ты спишь, что ли?

Лиза, шагая за ней следом, недоуменно перевела взгляд на настенные ходики.

– Вообще-то, десять минут второго.

– Не десять, а пять, – хмуро поправила Ольга.

– Ну, пять, – безропотно согласилась Елизавета. – Чего не спишь?

Ольга отодвинула стул, села и, погладив рукой вышитую гладью скатерть, подняла на подругу усталые глаза.

– У тебя есть выпить?

Удивленная Елизавета достала из буфета графинчик с домашней наливкой из синей сливы и молча поставила перед соседкой.

– И рюмки давай, – одобрительно кивнула Ольга.

Елизавета озадаченно глянула на подругу, но, ничего не спрашивая, спокойно достала с полки две рюмки, сходила на кухню за куском холодного мяса, порезала его, положила на большую тарелку хлеб, соленый огурец и поставила все это перед Ольгой.

– Ну?

– Садись, Лизка. Давай выпьем, – вздохнула Ольга.

Елизавета, глазом не моргнув, открыла графинчик, налила в рюмки отливающей желтым наливки и невозмутимо спросила:

– А повод-то можно узнать? Что ты отмечаем во втором часу ночи?

– Вот нет второй такой! За это и люблю тебя, – обняла ее за плечи Ольга.

Лиза привыкла ко всякому, поэтому лишь повела плечом.

– А все-таки… За что пьем?

– Не помнишь, значит? Забыла. – Ольга вдруг сжалась, сгорбилась, всхлипнула. – Пять лет нынче, как Вовка мой сгинул.

Елизавета похолодела: «И впрямь! Как же я могла забыть?»

Пять лет назад муж Ольги, отправившийся на подледную рыбалку, утонул, попав в полынью. Лед, ставший уже хрупким и пористым, не выдержал, треснул и раскололся, увлекая в образовавшийся омут взрослого большого мужчину. Его долго искали, а нашли только когда ледоход вскрывшейся реки выбросил его истерзанное крупными льдинами тело в пяти километрах от села.

– Ну, все, все, – Лиза обняла плачущую подругу. – Будет тебе сердце-то рвать! Забыла я, прости. Что ж. Давай помянем Владимира, хороший был человек. Добрый и щедрый.

– Правду говорят, первыми уходят самые лучшие. Слышала такое? – Ольга взмахнула мокрыми ресницами.

– Слышала, – опустила голову Елизавета. – Правда ли, нет – не знаю. Но примеры этому есть. И немало.

Они долго сидели молча.

– А ты специально до ночи ждала или сама тоже позабыла? – Лиза, наконец, решилась нарушить тишину.

– Не поверишь, я как разведчик, – отозвалась Ольга. – В собственном доме как в тылу врага. Не забыла, но не хотела свекрови напоминать. Она и так уже слаба становится, годы-то вон какие! Вот и ждала, когда Марфа уснет и дети угомонятся. А потом опять сразу не могла уйти, боялась, что тесто убежит. Завтра хочу пирогов напечь, придешь?

– Приду, – Лиза лукаво прищурилась. – Только уже не завтра, а сегодня. Скоро светать начнет. Еще будешь наливку или спать пойдем?

– Лучше спать, – усмехнулась Ольга. – Не люблю я это дело, голова потом болит.

– Это точно, – кивнула Лиза. – Но ведь настроение получше стало?

– Да не то что получше. Просто так положено – вспоминать с рюмкой. Не нами придумано, не нам отменять. Ладно, пойду. И ты ложись, – Ольга пошла к двери и обернулась. – У нас, похоже, новые сельчане объявились.

– Да? – удивилась Елизавета. – Какие сельчане?

– В сельсовете сегодня оформляли дом для беженцев. Вон тот. Который прямо возле перекрестка стоит. Его летом сельсовет купил для своих нужд, а теперь видишь, что творится, вот беженцам и отдают. Надо ж людям помочь.

– Да, мир перевернулся, – Елизавета задумчиво поглядела в сумрачное небо. – Бедные люди. Много их?

– Пока одна семья, но большая. Мужчина и четверо детей. Мал мала меньше.

– Один и четверо детей? – Лиза изумленно округлила глаза. – Ого! А жена?

– Нету. Почему, точно не знаю. Вроде погибла. Спрашивать неудобно было, сама понимаешь, у людей и так горе горькое.

– Конечно, зачем спрашивать. Зато теперь наши бабы оживут. Мужчина свободный – редкость в нынешнее время.

– Ты спятила, Лиз? – хмуро глянула на нее Ольга. – Не такой уж он и свободный, четверо детей – не шутка. Попробуй подними их всех.

– Перестань, – отмахнулась Лиза. – Наши бабы все могут. Если любовь случится – горы свернут!

Они еще постояли, поболтали. Наконец, Ольга, махнув рукой на прощание, пошла к калитке. Елизавета, проводив ее взглядом, еще долго стояла у открытой двери, глядя в бесконечное темное небо, где сверкали тысячи далеких звезд. И почему-то она, любуясь этой ночной красотой, вдруг подумала о мужчине, которому, наверное, и на небо-то смотреть некогда.

Вздохнув, Лиза захлопнула дверь и отправилась спать.

И правильно. Утро вечера мудренее.

Глава 3

Май, наконец, дождался своей очереди. И, едва часы пробили его черед, сразу пустился наводить свои порядки.

Смешливый проказник, предвестник лета, забияка и волшебник, громовержец и шутник. Это все о нем. А еще он искусный художник и щедрый сеятель, капризуля и привереда, причудник и садовник.

В селе май любили все, от мала до велика, но по разным причинам.

Крестьяне готовились к посевной, по полям забродили трактора. Целыми семьями жители выходили в огороды, обихаживали сады, обрабатывали деревья. В народе не зря говорили, мол, пришел май – только успевай да не зевай.

Дети любили этот месяц совсем за другое: с нетерпением ждали каникул, летнего безделья, купания в реке, походов в лес, веселых вечеров у костра.

А для учителей май – пора, пожалуй, самая сложная и ответственная, ведь впереди конец учебного года, проверочные и контрольные работы, переводные испытания и, самое главное, выпускные экзамены.

Школа гудела, как разбуженный пчелиный улей. Еще шли уроки, еще объяснялись новые темы, но уже готовился экзаменационный материал, составлялись графики контрольных работ. А в школьном саду уже вовсю работали ученики младших классов: готовили грядки к посеву, очищали клумбы и белили стволы деревьев.

Елизавета, у которой не было в этом учебном году классного руководства, все свободное внеурочное время проводила с малышней в школьном саду. Вместе с учителями начальной школы они старались занять детей: учили их правильно работать с граблями, лопатами, обрезать деревья, показывали разные семена.

В общем, работа кипела, и ее хватало всем.

Сегодня Елизавета с девчонками из второго «А» выбирала место для клумбы, где хотела посадить кусты георгинов. Предложения сыпались одно за другим: кому-то хотелось соорудить клумбу возле школьной калитки, кому-то – под окнами своего класса или посреди большого сада.

Лиза добросовестно выслушала всех, но предложила посоветоваться с завхозом, которая стояла неподалеку. Девчонки дружной гурьбой кинулись за советом к завхозу, а Елизавета, поправляя выбившуюся прядь волос, обернулась в сторону школьной ограды и заметила там девочку, которая робко и внимательно наблюдала за ними.

Лиза удивленно отметила, что девочка ей не знакома. В селе только одна школа, поэтому все дети, достигшие школьного возраста, учились только здесь, и учителя, волей-неволей, конечно, знали всех детей хотя бы в лицо.

Вернувшиеся второклассницы на некоторое время отвлекли Елизавету, но через несколько минут она снова обернулась туда, где стояла маленькая незнакомка. Что-то ее зацепило: то ли робкий взгляд малышки, то ли ее отрешенность, то ли что-то трудно объяснимое, но мгновенно уловленное опытным женским взглядом.

Девочка все стояла за школьным забором, вцепившись в железные прутья. Встретившись взглядом с Елизаветой, она не убежала, но потупилась, сжалась.

Не в силах справиться с любопытством, учительница решительно подошла к забору и внимательно присмотрелась. Сердце дрогнуло: девочка была одета не очень опрятно, теплая кофта не застегивалась, а платьице, видневшееся из-под кофты, оказалось измятым и чуть надорванным по подолу. На босых ногах ребенка Лиза заметила резиновые сапоги слишком большого размера.

– Ты кто, милая? Как зовут тебя? – ласково улыбнулась она.

Девочка несмело глянула на нее и прошептала:

– Лиза.

Елизавета от неожиданности чуть не поперхнулась глотком воздуха, вдохнув его слишком много.

– Да ты что? Какой сюрприз. И меня зовут Лиза.

– Правда? – девочка робко переступила с ноги на ногу.

– Правда, – Елизавета наклонилась к ней. – А что ты там стоишь? Иди к нам.

– Нельзя, – девочка испуганно отступила на шаг назад.

– Почему, Лизонька?

– Дядя запретил заходить на школьный двор.

– Дядя? – Елизавета озадаченно нахмурилась и обеспокоенно оглянулась на учениц. – Девочки, не разбегайтесь. Подождите минуточку, я сейчас вернусь. – Она прислонила грабли к дереву, вышла за калитку. – Почему дядя? Ты с кем живешь?

– Чужим нельзя ничего рассказывать. Это опасно, – девочка настороженно сдвинула светлые бровки.

– Правильно. Ну, а сколько тебе лет, скажешь?

– Восемь.

Елизавета пристально посмотрела на ребенка. Лицо бледное, худенькое. Белые, словно лен, волосы заплетены в две косички. Руки плохо вымыты, ногти не подстрижены.

– Лизонька, а ты где живешь? Почему в школу не ходишь? И одета не по сезону, прохладно еще все-таки.

– Живу там, за перекрестком, – девочка застенчиво пожала плечами. – В сером доме с большой трубой. А в школу меня еще не записали.

И тут до Елизаветы дошло. Она вспомнила рассказ Ольги про семью беженцев.

– Мне кажется, я знаю, откуда ты, – она ласково погладила девочку по голове. – Что ж. А ты не бойся меня, я – учительница. А вон те девчонки – мои ученицы. И мне кажется, мы уже не совсем чужие с тобой, правда? Ты знаешь, как меня зовут и где я работаю. А живу я тоже за тем большим перекрестком, только еще ближе к лесу. Самый последний дом с голубыми ставнями – мой. Запомнишь?

– Запомню, – смущенно отозвалась девочка.

– Ну, и отлично. Если захочешь, приходи ко мне в гости. Придешь?

– Не знаю, – малышка боязливо опустила глаза. – Без разрешения нельзя. А когда приходить?

– Ты спроси, конечно, разрешения, – радостно засмеялась Елизавета. – Обязательно спроси! А если можно, приходи вечером. Я сейчас на работе, а как начнет вечереть, приходи. Только ты дома взрослым скажи, куда идешь, чтобы они не волновались.

Она еще раз погладила малышку по льняным волосам и торопливо пошла назад. Когда же через пару минут оглянулась, девочки уже не было поблизости.

Майский день долог и светел. Он движется неторопливо, дарит возможность всему живому полюбоваться на его яркость. Воздух, будто позолоченный лучами солнца, искрится. Молодая сочная листва, только что набравшая силу, радуется состоявшемуся обновлению. Повсюду царят легкость и ясность.

Майский вечер ото дня не отстает, он подступает незаметно, крадется осторожно, чтобы не разрушить воздушность и грациозность дневного очарования.

Елизавета сидеть без дела не умела. Беспокойная, подвижная и хлопотливая, она то мастерила, то вышивала, то вязала, то украшала. Вот и сегодня, вернувшись из школы, занялась уборкой. В это время она думала, анализировала, вспоминала. Эта привычка, воспитанная в ней с детства, помогала, успокаивала и давала силы для принятия решений.

Нынче ей отчего-то хотелось перемен. Она поменяла скатерть, вымыла подоконники. Торопливо повязала фартук и засучила рукава, решив еще и полы вымыть. Но даже тряпку намочить не успела, услышала, как возле дома остановилась машина.

– Хозяйка! Ты дома? – раздался мужской голос.

– Господи, надо же, – досадливо буркнула Елизавета. – Только его здесь не хватало! – Она сняла фартук, оправила домашний халат, вышла на крыльцо. – Дома. День добрый.

За забором стоял большой серый джип, а возле него, прямо у калитки, – мужчина. Высокий, статный, коротко стриженый, в модных потертых джинсах и белой футболке.

– Да уж не день, а вечер, – он приветливо развел руками. – Но, надеюсь, добрый.

Елизавета молча смотрела на этого красивого мужчину. Кроме досады и раздражения этот человек ничего в ней не вызывал. Но привычка сдерживать себя и свои эмоции не позволяла Елизавете сказать то, что крутилось на языке.

– Что-то случилось? – Она сошла с крыльца. – Зачем вы здесь?

– В дом не пригласите? – мужчина внимательно посмотрел на нее.

– Нет. У меня другие планы. Извините.

Он недовольно вздохнул, потоптался на месте.

– Ну, ладно. Тогда не буду вас задерживать.

Она облегченно выдохнула и, уже отвернувшись, спохватилась:

– А зачем приезжали?

– Дел, честно говоря, особо не было. Хотел вас увидеть.

– Спасибо за честность, но не тратьте попусту время. Не нужно этого, Арсений.

– Чего этого? – прищурился он.

– Ничего. Ни поездок, ни звонков, ни подарков. Как бы помягче сказать. Мы же просто случайные знакомые. Ну, правда. Не придумывайте ничего лишнего, и вам будет легче жить.

– Откуда вы знаете, как легче? – досадливо нахмурился мужчина. – Чушь какая-то. Даже преступнику оставляют надежду.

– Вы – не преступник, а я – не судья, – Лиза равнодушно усмехнулась и пошла к крыльцу.

Арсений Минаев появился в ее жизни после нового года.

Во время зимних школьных каникул Елизавета с группой учителей отправилась в областной центр на конференцию, организованную департаментом образования. Настроение бурлило, они понимали, что конференция особенных хлопот не доставит, времени отнимет всего полдня и позволит им вторую половину дня погулять по городским магазинам.

Учителя есть учителя. Они добросовестно отсидели на конференции положенное время и, весело щебеча, кинулись дружной толпой в торговый центр. Оживленно болтая, женщины ходили по отделам, высматривали, выбирали, примеряли. Елизавета не очень любила такие коллективные вылазки. Ей отчего-то было неловко примерять на людях вещи, казалось неприличным задерживать коллег и неуместным всеобщее обсуждение достоинств какого-нибудь платья.

Но в тот день она отступила от своих правил, да и то не ради себя. У одной из дочерей Ольги ожидалось важное событие: девочка заканчивала девятый класс. Елизавета хотела купить ей туфли. Правда, без примерки брать обувь опасалась, но уж больно туфли были хороши: как раз о таких Ольгина дочь мечтала.

И Елизавета решилась. Осмотрев туфли со всех сторон раз десять, покрутив их и так, и эдак, она нерешительно улыбнулась продавцу.

– Я возьму.

Скучающая у прилавка полногрудая продавщица облегченно вздохнула:

– Ну, слава богу! А то вы их так рассматривали, будто решили обязательно найти брак.

– Так ведь недешевая вещь. И не для себя беру, неловко подарить некачественный товар.

– Ну, так нет брака? Пробиваю? – продавщица ехидно сморщилась.

– Да, да, да.

Елизавета обернулась к сумке, стоящей на лавочке возле кассы, распахнула ее. Нахмурилась. Схватилась за сердце. Кошелька не было. Растерявшись, Елизавета сунула руку в один карман, в другой. Пусто. Она приказала себе не нервничать и опять открыла сумку. Высыпала содержимое на лавку. Но кошелек не нашла.

– Что за напасть такая.

Жуткая паника охватила Елизавету. Она опустилась на лавочку и расстегнула пальто.

Полногрудая продавщица вышла из-за прилавка.

– Что у вас там случилось? Потеряли что-то?

– Кошелек, – Елизавета побледнела. – Там все. И деньги, и карта, и ключи от дома и кабинета в школе.

– Понятно, – недовольно буркнула продавщица. – Так не пробивать туфли-то?

– Да какие туфли? – нервно всхлипнула Елизавета. – Кошелька-то нет!

Полногрудая продавщица поджала губы и хмуро глянула на растерянную покупательницу.

– Что ж ты расселась? Некогда рыдать.

– Ума не приложу, куда он подевался, – продолжала всхлипывать Елизавета.

– Так иди ищи. Вот деревня-то, – продавщица раздраженно колыхнула полной грудью.

– Да я вроде бы везде посмотрела, – Лиза, не обращая внимания на ее нервный тон, развела руками. – У меня сумка вот только. А в ней нет кошелька.

– Вытащили, – хлопнула себя по круглым бокам продавщица. – Как пить дать, вытащили! Вот гады! А ты чего рот раскрыла? Надо следить за своими вещами! Эх, ты, разиня!

Раньше Лиза никогда бы не позволила так разговаривать с собой, но сейчас ей было не до того. Она сложила вещи обратно в сумку, застегнула пальто и пошла к выходу.

– Эй! Ты куда направилась-то? – вдруг окликнула ее полногрудая дама.

– Домой поеду, – Лиза огорченно вздохнула.

– Вот растяпа, – продавщица подскочила к ней, на ходу теряя показное безразличие. – Не домой, а в полицию иди, хоть заявление напиши. Пусть ищут, это их работа!

– В полицию? Зачем? И так понятно, что никто искать не будет, – нерешительно остановилась Елизавета.

– А ты все равно напиши заявление, – продавщице явно понравилась роль наставницы. – Имеешь право. Вот тут, за нашим торговым центром, есть отделение полиции, как выйдешь – сразу направо. – Ну? Пойдешь?

– Пойду, – безропотно кивнула поникшая Лиза.

Елизавета понуро побрела на улицу и, повернув направо, буквально наткнулась на большое серое здание. Оглянувшись по сторонам, она толкнула тяжелую дверь и оказалась в небольшом коридорчике.

Перед ней за стеклянной стенкой сидел дежурный. Он недовольно поглядел на растерянную женщину и, наклонившись в крошечное окошко, спросил:

– Вам чего, гражданочка?

– Мне заявление написать, – несмело улыбнулась Елизавета.

– А что стряслось-то?

– Кошелек украли.

Дежурный сразу потерял к ней интерес и уставился как на надоедливую муху.

– Вы дома внимательно посмотрели? Может, забыли?

– Дома? Я совсем не смотрела, – сердито зыркнула на него Лиза.

– Вот видите, – он удовлетворенно кивнул. – Идите и посмотрите.

Но к Елизавете, уставшей от понукания чужих людей, вернулась прежняя уверенность. И она ринулась в бой…

– Нечего мне дома высматривать. Знаю точно, что я его с собой брала.

– Забиваете вы нам голову, гражданочка, неважными мелочами, – досадливо сморщился дежурный.

– Как это неважными? – вышла из себя Лиза. – Это кто здесь решает, важные у меня дела или нет? Ишь, умник какой нашелся, – неосознанно добавляла она громкости и ярости своему голосу. – Или надо, чтобы человека убили? Тогда вы зашевелитесь, и дело станет важным?

– Ишь ты, сразу в крик! Ходят тут со всякой ерундой, – совсем обозлился раздосадованный дежурный.

Но теперь уже Елизавету трудно было урезонить и остановить. Она запальчиво хлопнула ладонью по небольшой полочке под окошком дежурного.

– Что это за порядки здесь? У человека беда, а им до лампочки! Или принимайте заявление, или вызывайте вашего начальника!

Чуть дальше по коридору отворилась дверь, и оттуда вышел высокий статный мужчина в форме.

– Что за шум, а драки нет? Самойлов, что происходит?

– Вы кто, начальник? – резко обернулась Елизавета.

– А в чем, собственно, дело? – сдвинул брови майор Минаев.

– А дело вот в чем, – Елизавета сердито ткнула пальцем в опешившего дежурного. – Вот этот не хочет принимать заявление.

– Товарищ майор, – вытянулся в струнку дежурный, – да она, сумасшедшая баба, чуть в драку не кидается.

– Врет он! Ишь наглый какой! Как вы только таких держите? Я ему все спокойно объяснила, а он домой отправляет!

Офицер, едва сдержался, чтобы не расхохотаться: уж очень занятная перепалка случилась между нерасторопным Самойловым и очень красивой незнакомкой. Но, чтобы не усугублять конфликтную ситуацию, майор приветливо обернулся к женщине.

– Прошу вас, не волнуйтесь. Сейчас мы во всем разберемся, все оформим, все сделаем, как полагается по закону. Пройдите, пожалуйста, в мой кабинет. Вот сюда.

Раздосадованная Елизавета постояла, успокаивая закипевшие эмоции, выдохнула и пошла за майором в его кабинет разбираться.

Так и познакомилась Елизавета Алексеевна, учитель труда и домоводства, с Арсением Минаевым, майором полиции, человеком добрым, отзывчивым и, что совершенно недопустимо для работника полиции, невероятным романтиком.

Глава 4

Вечер опустился на землю. Мягко обнял большое село, прошелестел легким ветерком по лесной опушке, бросил горсть звезд на темное небо и, спохватившись, отогнал подальше тучку, скрывшую молодой месяц.

Затеплились огоньки в окнах домов, захлопотали хозяйки, накрывая ужин, тяжело завздыхали коровы в хлеву, засуетился петух в курятнике, боясь проспать рассвет, и собаки, позвякивая цепями, отправились устраиваться в будки на ночь.

Елизавета так и не закончила уборку. После нежданного визита Арсения она, вернувшись в дом, расстроенно плюхнулась на диван и замерла в оцепенении. Настроение пропало. Растаяло без следа. Уже не хотелось наводить чистоту и порядок, странная досада охватила ее.

Елизавета раздраженно бросила тряпку в уже остывшую воду, вздохнула.

– Принесла его нелегкая! Испортил вечер, окаянный.

Но тут она вспомнила, как он умоляюще глядел на нее, и неприятное чувство вины и сожаления поползли по душе. А услужливая память сразу подсунула то, о чем вспоминать не очень хотелось.

Тот зимний день, когда она, не обнаружив своего кошелька, обратилась в ближайшее отделение полиции, Елизавета запомнила надолго.

Офицер, пришедший ей на выручку, долго и очень терпеливо слушал ее рассказ, задавал наводящие вопросы, деликатно и ненавязчиво успокаивал, предлагал воды или чаю. Лиза совершенно успокоилась и, уже не чувствуя раздражения, обстоятельно изложила ситуацию. Мужчина не перебивал, помог составить заявление и, закончив все официальные юридические процедуры, взглянул на нее с нескрываемой симпатией.

– Елизавета Алексеевна, вы не волнуйтесь, я лично прослежу и возьму под контроль ваше дело.

– Да лично-то не надо, – возразила Лиза. – У вас, наверное, посерьезнее дела есть.

– Ничего, ничего. Дела наши никогда не заканчиваются. Я буду держать вас в курсе.

Лиза, поблагодарив, встала и собралась было уходить, как вдруг спохватилась.

– А как же вы будете держать меня в курсе? Вы даже адреса моего не знаете.

Арсений откровенно любовался ею и, ничуть этого не стесняясь, спокойно кивнул на заявление.

– Но ведь там все указано.

Она поняла, что сморозила глупость, и поспешила убраться из этого серьезного заведения.

Через три дня раздался телефонный звонок. Шел пятый урок, и она не могла поднять трубку, но на перемене звонок повторился.

– Да? – отозвалась Лиза.

– Елизавета? – незнакомый мужской голос назвал ее по имени.

– Да, – она насторожилась.

– А кроме «да» вы знаете другие слова?

– Да.

– Понятно, – мужчина рассмеялся. – Вы немногословны. Тогда я буду говорить, а вы слушайте. Это Арсений, простите, что сразу не представился.

– Арсений?.. – она сразу и не вспомнила, кто это.

Он, видимо, этому обстоятельству не обрадовался, голос его потускнел.

– Арсений Васильевич, майор полиции. Мы с вами беседовали три дня назад.

Она смутилась, проклиная свою несообразительность.

– Точно. Извините, что не узнала. Я даже предположить не могла, что вы станете лично мне звонить.

Повисла пауза. Лиза ждала, что он скажет, а Арсений, очевидно, хотел, чтобы она сама о чем-то спросила.

– Есть новости о моем кошельке? – сгорая от нетерпения, прервала тишину Лиза. – Может, вы уже нашли мошенника?

– К сожалению, нет. Но нам с вами надо увидеться, протокол подписать.

– Какой протокол?

– Вот приедете, тогда все и расскажу.

– А если не приеду? У меня уроки. Что тогда? Повесткой вызовете?

– Думаю, до этого не дойдет.

Елизавете хотелось отказаться от поездки, но повода она не находила.

– Ладно. Приеду, но не завтра. Уж простите, но у меня расписание и уроки каждый день.

На следующей неделе завхоз отправлялся в город за канцелярскими товарами на школьном автобусе, и Елизавета, уговорив директора, пристроилась к нему, чтобы не добираться на попутках.

В отделении полиции она долго присматривалась к сидящему в окошке дежурному. Сообразив, что это не Самойлов, с которым она препиралась в прошлый раз, спокойно спросила про майора.

Арсений встретил ее так радушно, что она даже растерялась.

– Вы меня встречаете, как дорогого гостя. Ничего не перепутали?

– С вами не соскучишься, – усмехнулся Арсений Васильевич. – Проходите. Может, чаю с дороги?

– Нет. Спасибо, – она присела на краешек стула. – Так что надо подписать?

– Опишите, как выглядел ваш кошелек, – Арсений подвинул к ней какой-то бланк.

– Я же рассказывала в прошлый раз.

– Ну, ничего. Теперь опишите.

Чувствуя, как внутри закипает недовольство, она молча взяла ручку, в нескольких предложениях описала свою пропажу и, отодвинув листок, поднялась со стула.

– Вот, пожалуйста. Могу быть свободна?

– Да вы и так свободны, – ласково улыбнулся Арсений. – А куда спешите?

– Мне нужно идти.

– Ого, – Арсений глянул на часы и хлопнул себя по лбу, – давно время обедать. Я и не заметил. Слушайте. А ведь вы наверняка тоже не обедали еще?

– Это имеет значение? – подозрительно прищурилась Лиза.

– Конечно, – он как-то чересчур сердечно и тепло смотрел на нее. – Вам ехать далеко, вернетесь домой поздно. А есть, честно говоря, очень хочется. Пойдемте?

Она, не понимая, как себя вести, смущенно молчала, выискивая пути для отступления.

– Нет, спасибо. Неудобно как-то. Совершенно незнакомые люди.

– Бросьте философствовать, – он отмахнулся насмешливо. – Что вы, как старая бабка? Удобно, неудобно, вредно, полезно… Ну?

Позже, вспоминая эту ситуацию Елизавета поняла: самая большая ее ошибка, что она тогда уступила Арсению. Если бы отказалась, все сложилось бы иначе. Хотя и согласилась-то она просто из-за того, что растерялась, смутилась, на мгновение оторопела.

Они пошли обедать вместе. В кафе она конфузилась, молчала, ничего толком не ела, глядела по сторонам. Хотела то встать и уйти, то спросить, что ему надо. Зато майор, окрыленный ее близостью, говорил и говорил. Рассказывал анекдоты, хохотал, подшучивал над собой. Замолкая, глядел на нее ласково и нежно.

Лиза вдруг в одну секунду осознала, что приглашение пообедать не было случайностью, он все заранее подстроил, рассчитал и организовал. Елизавета страшно нервничала, и его ласковый взгляд ее бесил: было в нем что-то запретное, неприятное и недопустимое.

Какое-то время женщина терпела, но потом спросила напрямую, без намеков на сантименты:

– Арсений Васильевич, для чего все это?

– Что это? – улыбка сразу исчезла с его лица.

– Зачем вы меня вызвали? Зачем сюда привели?

Арсений, которому Елизавета понравилась в первую секунду их встречи, не хотел лукавить. Он, честный и порядочный человек, и сам не мог понять, что с ним происходит, отчего теряет голову.

Отодвинув тарелку, он посмотрел ей прямо в глаза.

– Елизавета, простите меня. Не буду скрывать, я очень хотел вас увидеть. Странно, но я работать не могу, есть не могу, спать не могу. Не думается, не пишется, не читается. Все мысли о вас. Как хотите, так и воспринимайте меня.

Елизавета покраснела. Долго-долго молчала, собираясь с мыслями, которые лихорадочно носились в голове. Сначала она разгневалась, потом смутилась. Ей не хотелось обижать этого, очевидно, хорошего человека, ведь он, по сути, ничего плохого не сделал. А уж про то, что любовью оскорбить нельзя, даже каждый школьник уже знает.

Наконец, собравшись с духом, Елизавета подняла на него свои синие, словно бездонная морская пучина, глаза.

– Арсений Васильевич, мне вас прощать не за что. Но и ответить нечего. Равнодушие больно бьет, это я точно знаю, но ведь мы чужие. Мы встретились впервые чуть больше недели назад. Какие тут мысли могут быть? Вы – майор, ищете мой кошелек, а я – потерпевшая, жду результатов. Вот и вся история. Понимаете? Давайте сделаем вид, что ничего этого просто не было. Пожелаем друг другу удачи и спокойно разойдемся в разные стороны.

– В разные? – он побледнел.

– Конечно. Мы с вами не попутчики. Будем считать, что случайно столкнулись на перекрестке, улыбнулись друг другу и разбежались по своим делам, – она встала, понимая, что дальше продолжать разговор бессмысленно. – Всего доброго.

Лиза поспешно выскочила из кафе, уверенная, что больше никогда не встретит этого улыбчивого мужчину.

Но наши планы не часто совпадают с тем, что планирует для нас судьба. Вернее, почти всегда не совпадают. И бесполезно сопротивляться, противиться, все равно судьба повернет нашу жизненную карту так, как ей нравится. Выложит такую мозаику из наших дней и ночей, какую ей хочется. И цвета нашей жизни выберет на свой вкус.

Судьба – она не злодейка, нет. Она – строгий судья, бескомпромиссный инспектор и бдительный соглядатай. Не надсмотрщик, а наблюдатель. Не тюремщик, а контролер. Судьба шуток не любит и, в случае чего, быстренько вернет тебя на заданный ею курс.

Елизавета в тот холодный январский день просчиталась. Арсений, во-первых, не привык отступать, а во-вторых, так застрял в этом внезапном чувстве, что уже просто не мог бороться с его притяжением. Он похудел, перестал шутить, стал сосредоточеннее и сдержаннее, на работе часто задерживался допоздна, чтобы не оставаться один на один с невеселыми мыслями.

Мужчина сознавал, что выглядит не просто глупо, а идиотски. Не мог понять, как его угораздило влюбиться с первого взгляда. Но сердцу ведь не прикажешь.

А сердце так колотилось при мысли о Елизавете. Казалось, еще чуть-чуть, и оно остановится. Даже во сне она, такая неприступная, жгла его своими синими глазами так, что он просыпался в жарком поту.

Дело было худо. Бездействие отнимало силы, подавляло эмоции. И тогда Арсений, поразмыслив, решился еще раз попытать счастья. Просто однажды после работы сел в машину и приехал по адресу, указанному в заявлении, оставленном ею в полиции.

Елизаветы дома не оказалось. Но он не уезжал. Не мог заставить себя сдвинуться с места. Так и просидел в машине часа три, пока она вдруг не показалась на крыльце соседнего дома. Недоуменно сдвинув брови, Арсений напрягся. Неужели перепутал номера домов?

Однако времени на разбирательство не было. Он выскочил из салона автомобиля и приветственно взмахнул рукой.

– Арсений Васильевич? Откуда вы здесь? – Елизавета медленно подошла ближе.

Она словно специально называла его по отчеству, чтобы подчеркнуть его должность и воздвигнуть преграду между ними.

– Да перестаньте! Я не на работе. Можно просто по имени.

– Зачем вы приехали?

И он внезапно так запаниковал, так растерялся, что от неожиданности перешел на «ты»:

– Лиза, пожалуйста, поговори со мной!

Она, залившись румянцем от этого внезапного «ты», инстинктивно сделала шаг назад.

– Разве мы переходили на «ты»?

– Так давай перейдем.

– Нет. Ни к чему это. Что вы хотели?

Он понял, что надежды нет. Совсем. Молча отвернулся и пошел к машине. Но, уже взявшись за руль, посмотрел на нее.

– Можно мне иногда приезжать? Просто так.

Она, взмахнув ресницами, улыбнулась краешком губ, поразившись его терпению.

– Да, пожалуйста. Если времени не жалко.

И он стал приезжать. Чуть ли не каждые две недели появлялся у дома с лазоревыми ставнями. Молча сидел в машине или на лавочке возле двора, разглядывал редких прохожих, познакомился с бабой Марфой, которая, заметив незнакомца, тут же вышла проконтролировать обстановку.

Опираясь на свою вечную палку, старуха сурово глянула на мужчину.

– Ты кто?

Он встал и, глядя с высоты своего роста на невысокую бабу Марфу, шутливо пожал плечами.

– Человек.

Но свекровь Ольги шуток не любила, поэтому, прищурившись, подступила еще ближе.

– Что человек – вижу. А что ты, мил человек, здесь высиживаешь возле чужого двора? Выглядываешь, что плохо лежит? Так знай, я тут всегда начеку!

– Обещаю, чужого не возьму, – захохотал Арсений. – Давайте познакомимся. Ну, чтобы вы не волновались. Я – Арсений, а вас как зовут?

Марфа, довольно хмыкнув, протянула ему маленькую сухонькую ладонь.

– Марфа я. Вот тут живу, – она ткнула палкой в сторону своего дома. – Так я не пойму, чего, Арсений, ты тут сидишь? Ждешь, что ль, Лизу?

– Я, бабушка, Елизавету вашу люблю, – сам не понимая, почему, вдруг признался он этой древней, испещренной морщинами женщине. – А она меня – нет.

Марфа, обожающая сенсации, оторопела.

– Да ты что! Вот это новость! А Лиза-то знает? Лизавета, такая у нас! Гордая, неприступная, серьезная. Ты, парень, ее не кори. Она девка умная, знает, что делает.

– Гордая – это точно, – вздохнул Арсений.

– Ты крепись, – Марфа сочувственно похлопала его по плечу сухонькой ладошкой. – Не раскисай! А чего здесь сидишь? Не пускает в дом?

– Нет. Не пускает. И даже не разговаривает.

– Ну? – изумилась старуха. – Надо же! Сильна Лизавета! Ну, сиди, милок, сиди, что ж делать. У каждого своя планида. Может, чего и высидишь. Тут уж как карта ляжет, Лизавета у нас с характером. – Она пошла прочь и, обернувшись, подмигнула мужчине. – Ежели пить-есть захочешь, крикни. Вынесу.

С тех пор баба Марфа стала звать Арсения не иначе как «твой».

– Нынче твой приезжал, – докладывала она Елизавете. – Сидел в машине. Смурной такой. Жалко, Лизок, его.

Другой раз усмехалась:

– Твой упорный. Часа три под домом просидел, пока ты не показалась. Вот мужик! А ты, Лизок, чего его гонишь? Смотри, какой видный человек!

Ольга, слушая их препирания, только посмеивалась, но однажды тоже не выдержала:

– Лиза, а ты почему его даже в дом не пригласишь? Нехорошо. Чаю бы предложила. Воды-то не жалко.

– Не хочу, – Елизавета отвернулась.

– Я никогда не спрашивала, а теперь спрошу, – не отставала Ольга. – Ты мужчин, что ли, боишься? Не доверяешь?

– Я их знаю гораздо лучше, чем ты, – горько усмехнулась Елизавета. – Учителя хорошие были. И новых мне не надо. Поняла?

– Нет, – честно призналась Ольга. – Расскажешь?

– Не сейчас. Когда-нибудь обязательно.

С того январского месяца много воды утекло. Пролетел вьюжный февраль, закончился нелюдимый март, проскочил непоседливый апрель.

Арсений, так и не добившись внимания Елизаветы, приезжал и приезжал в село. Теперь уже, правда, значительно реже. Но если его долго не было, баба Марфа, бдительный часовой, начинала настойчиво теребить Лизу.

– Лизок, что-то твоего давно не видно. Жив он хоть?

– Да откуда ж я знаю? – пожимала плечами Елизавета.

– Вот и плохо, что не знаешь. Хороший мужик на дороге нынче не валяется! А ты разбрасываешься. И так вон сорок лет, а все одна да одна. А он – майор! Мужик что надо. И защитит, и поддержит, и залюбит до смерти! Ты подумай, Лизок!

Ольга, услышав это «залюбит до смерти», фыркнула:

– Господи, а это вы откуда знаете?

– Что ж я, по-твоему, молодой не была? – обиделась Марфа. – И на сеновале с мужиком не кувыркалась?

Ольга испуганно переглянулась с Лизой, и они дружно захохотали.

– Вот дурищи-то, – старушка улыбнулась бледными губами и погрозила Лизе пальцем. – Думай головой, Лизок. Часики-то женские тикают. Уходит время.

Елизавета иногда и правда думала об Арсении. Вспоминала его добрую широкую улыбку, негромкий голос, ласковый блеск глаз. Но лишь вспоминала, и только. Гнала от себя другие мысли. Знала не понаслышке, чем заканчиваются любые женские слабости.

Глава 5

Девочка, которую Елизавета приглашала в гости, так и не пришла. Отвлекшись в тот день на очередной визит Арсения, Лиза даже позабыла о неожиданной встрече на школьном дворе, однако утром, за завтраком, вспомнила и озадаченно нахмурилась.

– Ну, надо же, закрутилась я совсем. Интересно, почему она не пришла?

Эта девочка, худенькая, маленькая, плохо одетая, чем-то так поразила ее воображение, что мысли Елизаветы все возвращались к тому недолгому разговору за школьной калиткой.

Наскоро собравшись, Елизавета глянула на часы. Первых двух уроков у нее по расписанию сегодня не было, и она, отчего-то волнуясь, решительно выскочила из дома. Помнила, что малышка живет недалеко от школы, после перекрестка, в сером доме с большой трубой.

Лиза перешла дорогу и двинулась по нечетной стороне улицы, где располагался названный девочкой дом. Шла торопливо, экономя время, которое неумолимо бежало – очень не хотелось опоздать на урок.

Минут через пять-шесть она прямо перед собой увидела то, что искала.

Дом, построенный много лет назад, на первый взгляд, ничем не отличался от десятков других домов Александровки: стоял крепко на высоком фундаменте, смотрел на мир окнами в деревянных ставнях, вырезанных местным умельцем, его окружал невысокий забор со скрипучей калиткой, а перед ним, по давнему александровскому обычаю, красовался небольшой палисадник. Все как обычно.

Но при ближайшем рассмотрении отличия все же находились: во-первых, палисадник глядел на мир пустыми клумбами, на которых не перекопанная вовремя земля дыбилась комьями и топорщилась кучей не перегнивших за зиму листьев. А во-вторых, на крыше дома громоздилась большая кирпичная труба, говорящая знающим людям о том, что дом до самого последнего времени топился русской печью.

Елизавета, на мгновение замешкавшись, замерла у калитки. А потом смело толкнула ее и вошла в большой неухоженный двор, заваленный всякой всячиной. Она заметила проржавевшую бадью, грабли с обломанными зубьями, закопченный чайник, длинную собачью цепь, потрепанные журналы, каркас от стула, ватное одеяло с прогоревшей дырой посередине, и даже старые дырявые калоши.

– Боже, что за свалка? – растерянно огляделась женщина.

Переступая через разбросанные по земле вещи и предметы домашней утвари, она опасливо поднялась на крыльцо и постучала в дверь, выкрашенную когда-то серой краской, под стать дому, а теперь облупившуюся и висящую большими хлопьями.

Никто не отвечал. Елизавета прислонилась к двери и, наклонившись, прислушалась. Тишина.

Тогда она заколотила по облупленной двери что было сил. Никого. Переминаясь с ноги на ногу, задумалась. Такая тишина показалась ей странной, и Лиза решила еще постучать.

Но только ударила кулачком в дверь, как позади раздался глухой мужской голос, полный недоумения и удивления:

– Что вы так колотите? Вы к кому?

Вздрогнув от неожиданности, Елизавета испуганно обернулась и увидела высокого, совершенно седого мужчину.

– Ой! Вы чего так подкрадываетесь?

– Я? – он неподдельно изумился. – Это же вы так ломитесь, что ничего не слышите.

– А вы что здесь делаете? – Елизавета сердито глянула на незнакомца. – Вам-то что тут надо?

– Послушайте, дамочка! Я, в отличие от вас, здесь живу!

И тут до нее вдруг дошло, что перед ней тот самый беженец, о котором рассказывала Ольга.

– Господи, простите меня, – покраснела от досады Елизавета. – Я-то приняла вас за проходимца. Извините.

– Ничего, бывает. Не извиняйтесь. Я сейчас, наверное, очень на проходимца похож. Уже третий день пытаюсь разобраться со всем этим кавардаком. Похоже, сюда сваливали все, что было ненужно. Представляете, это все в доме валялось. Видно, бывшие жильцы были неприхотливы.

– Да тут же в последнее время старики жили, – усмехнулась Елизавета. – Дети разъехались, потом, когда их не стало, заехали квартиранты. Администрация выкупила дом для своих нужд, теперь вам отдали. Так что хозяйничайте.

– Легко сказать, хозяйничайте. Тут столько хлама, голова кругом. Не знаешь, за что хвататься. На очереди ремонт, хоть небольшой, косметический. Да и сараи надо поправлять, вон дети просят корову. В общем, есть о чем подумать. Я даже не представился, – спохватился мужчина. – Давайте познакомимся, раз уж вы здесь. Я Степан. Степан Федорович Бондаренко. А вы?

– А я – Морозова Елизавета Алексеевна, учитель труда и домоводства из местной школы. Можно просто Елизавета. Без отчества. Запросто.

– Спасибо. Я мало еще кого знаю. Тем приятнее новые знакомства.

Елизавета с удовольствием рассматривала беженца и вдруг отметила, что глаза его, черные с поволокой, совсем не улыбались, словно утонули в непонятной печали.

– Мне пора бежать, у меня сейчас уроки начнутся. Опаздывать учителю некрасиво, сами понимаете. Я хотела еще узнать о девочке вашей. Она вчера к школе приходила, но в школьный двор не зашла. Лиза, беленькая такая, с косичками.

– Да, племянница. Умненькая, старательная. Все просится в школу, надоело дома сидеть. Да все недосуг мне. Кучу документов оформлял, времени столько потерял. Учебный год уже заканчивается, думаю, теперь уж осенью пойдет.

– Как же так? Вы другими делами занимались, а школу на потом отложили?

– Да у нас теперь все первостепенное дело, – опустил голову Степан. – И обустроиться, и продукты купить, и дом в порядок привести. Но вы правы, детям надо в школу. Завтра же этим займусь.

– Степан Федорович, может, я вам помогу? А что? Мне нетрудно. Я же все равно каждый день в школе. А вы будете дальше обустраиваться. А?

– Ну, что вы, неудобно. Зачем вас нагружать своими заботами?

Но Елизавета тем и отличалась: если ей в голову что-то западало, бороться с нею становилось бесполезно.

– Никакого беспокойства, – она решительно взмахнула рукой. – Люди вообще должны друг другу помогать, а вам тем более. Вы уже столько натерпелись! Откуда вы, кстати?

– Из Донецка, – Степан помрачнел.

Она молчала, не зная, что сказать. Выразить сочувствие? Взять за руку или отвернуться, чтобы не смущать? Хотелось плакать, обнять и просто погладить по голове этого растерянного, неловкого большого человека, приласкать, словно ребенка.

Елизавета проглотила ком, вставший в горле, и все-таки тронула его за руку.

– Степан Федорович, вы теперь наш. Понимаете? Наш житель, наш сосед, наш сельчанин. А в селе все совсем по-другому. Это вам не город, где человек не знает, как зовут соседа за стеной. В селе все иначе, здесь принято помогать друг другу. Соседи всегда рядом: и в беде, и в радости. Так что привыкайте. И помогут, и осудят, и принесут, и посмеются. И роды примут, и похоронят. Так испокон веку в селе заведено, и не нам этот порядок нарушать.

– Спасибо, – он смущенно закашлялся. – Мы отвыкли от улыбок, спокойного сна, хорошей еды. Больше прятались по подвалам. А потом нас вывезли. Сначала в Ростовскую область, а потом сюда. Спасли, да не всех. – Он прерывисто вздохнул, словно хотел задушить вырвавшееся рыдание и, отвернувшись, сдавленно проговорил: – Жена погибла. Попала под обстрел. И сестра моя вместе с ней. Они пошли хлеба купить, и обе не вернулись. Больше года прошло. А будто вчера.

Елизавета, помертвев от услышанного, сжалась в комок, замерла, боясь дышать. А он, будто погрузившись в забытье, продолжал рассказывать.

– Двое детей сестры стали моими. Теперь у меня четверо.

– Господи, твоя воля! Как же это? – ахнула Елизавета.

– Ну, а что ж? Не бросать же родных племянников. Зато теперь у меня два сына и две дочки.

– Какое горе, – Лиза почувствовала слабость в ногах и прислонилась спиной к косяку двери.

– Это не горе и не беда, этому и названия-то не придумаешь. Когда по-звериному выть хочется, это что? Когда от ужаса шевелятся волосы на голове. Когда хочешь кричать, а из глотки исходит только хрип. Это нельзя понять и рассказать невозможно.

– В общем так, Степан Федорович. – Елизавета глубоко вздохнула, сжав кулаки.

– Да перестаньте вы меня так называть. Не до отчества мне сейчас, зовите просто Степаном. Вы ж разрешили вас Елизаветой называть, чем я хуже?

– Ну, ладно. Так и правда лучше. Легче.

– Лиза – дочь моей погибшей сестры.

– Я уже поняла, – Елизавета пошла к калитке. – Не переживайте, как-нибудь разберемся. И давайте, Степан, договоримся: детей нужно срочно в школу определить. Хотя. Хотя, может быть, вы правы. Тут уж, конечно, и лето на носу. Сейчас в мае недели две поучатся, потом начнется повторение. Подготовка к контрольным работам и экзаменам. Может, не спешить, дать детям возможность привыкнуть, познакомиться, а с сентября уже в школу?

– Мне эта мысль больше нравится, но сам решить не могу. Вы учительница, вот и подскажите, как лучше.

– Вот и я пока не знаю. Но сегодня же посоветуюсь с директором школы и зайду к вам вечером, расскажу.

День пролетел незаметно. Вечером, едва уроки закончились, Лиза вернулась, как и обещала, в дом беженца, но не одна. Открывшему дверь мужчине она представила женщину, полную, черноволосую, с добрыми усталыми глазами.

– Вот, Степан Федорович, знакомьтесь. Это наш директор, Светлана Николаевна. Я ей все про вас рассказала.

– Эх, мне даже пригласить вас пока некуда, – растерялся Степан. – В доме еще порядок не наведен, мебели нет, так что и посадить вас не на что.

– Не тревожьтесь, ерунда все это, – решительно отмахнулась Светлана Николаевна. – Постоим, не развалимся. А насчет детей мы вот что сделаем.

Обсудив ситуацию, посоветовавшись с учителями, они приняли решение детей в школу оформить, посадить их в классы, познакомить с ребятишками, но от экзаменов и контрольных освободить. Пусть дети походят по школе, немножко попривыкнут, с учителями поговорят, учебники получат. Может, захотят летом позаниматься по каким-то предметам или в школьный летний лагерь записаться.

– Ну, Степан Федорович, держитесь, – Светлана Николаевна крепко пожала руку Степану. – Осваивайтесь. У нас здесь очень хорошо: и природа дивная, и люди прекрасные. Все наладится. Не сразу, конечно, но вам-то уже опасаться нечего.

Поздно ночью, когда уже и уставшее за день солнце отправилось на покой, Елизавета рассказывала Ольге об ужасной судьбе мужчины, поселившемся в сером доме. Задумчиво помешивая ложечкой чай в чашке, она покачала головой.

– Так страшно, Оль, все это. А глаза у него такие тоскливые, такая в них боль неизбывная.

– А ты уже и в глаза ему успела заглянуть? – насмешливо прищурилась Ольга.

– Ты о чем? – недоуменно перевела на нее взгляд Елизавета.

– Все о том же. Ты других жалеешь, а о себе когда думать начнешь? Марфа правильно тебя укоряет. Разве это хорошо – всегда одной оставаться?

– Ой, прекрати, – недовольно сморщилась Елизавета. – Причем здесь я?

Ольга отставила чашку с чаем и придвинулась к ней.

– Лизок, но ведь нужен человек рядом. А ты мужчин боишься, как огня, избегаешь их. Чего ты от них бегаешь?

– Ни к чему этот разговор, – побледнев, Елизавета резко встала. – Иди спать, поздно уже.

– Я-то пойду, – настырная Ольга упрямо сдвинула брови. – А вот ты одна останешься. Я помню, ты когда-то сказала, учителя у тебя хорошие были. А чему учили-то?

– Всему, – покачала головой Елизавета. – А главное, тому, что верить никому нельзя. Так старательно учили, что на всю жизнь охоту отбили кому-то доверять.

– Лизка, ты чего? – Ольга подошла к подруге, обняла за плечи. – Без доверия какая жизнь? А? Ну, смотри: вот я, вон Маруся твоя, отец Леонид. Разве мы тебя хоть раз предали? – Она погладила подругу по спине, прижалась к плечу. – Я никогда тебя не спрашивала, хотя больше двадцати лет бок о бок живем и дружим. Язык отчего-то не поворачивался. Думала, придет время – расскажешь. А ты, как ежик, все больше в клубок сворачиваешься. Помнится только, лет десять назад ты как-то обронила, что лучше вовсе без родителей жить, чем с плохими и недостойными. Но ведь родителей мы не выбираем. Банально звучит, но так и есть. Не хочешь, не рассказывай, но только чудится мне, боль твоя так и будет гореть в тебе огнем, пока ты не поделишься, не проговоришь ее, не произнесешь вслух. Не может человек жить один. Не может, понимаешь? Противоестественно это. Когда придет твое время, призовет тебя господь на суд свой и спросит: «Чья ты? Как прожила свою жизнь?» Что ответишь на Страшном суде?

Лиза отошла к окну, в изнеможении оперлась о подоконник и тихо выдохнула.

– Ничья. Скажу – ничья я! Но жизнь прожила по законам божьим.

Долгая густая тишина поплыла по дому. Стало слышно, как отсчитывают секунды древние ходики на кухне, как поскрипывают старые половицы, как вздыхает ветер за окном.

Ольга, чувствуя, что Елизавета нервничает, решила прекратить расспросы. Меньше всего на свете она хотела обидеть человека, который в любую минуту оказывался рядом. Ольга поправила волосы, взяла пустую трехлитровую банку из-под молока и примирительно кивнула.

– Все, все, расслабься. Я иду домой, а то свекровь подаст в розыск. И ты отдыхай.

Подруга поспешно двинулась к выходу, торопясь оставить Елизавету одну, но, когда открыла дверь, услышала:

– Постой, Оля, не уходи.

До самого рассвета горел свет в доме у околицы. И лишь когда первые лучи солнца ласково коснулись резных лазоревых ставенок, свет погас.

Ночь ушла, унося с собой горестные воспоминания, которые и стереть из памяти невозможно, и носить всю жизнь тяжело.

Глава 6

Лизонька Морозова родилась в очень счастливой семье. Бывает же такое, когда счастье захлестывает, радость переливается через край и любовь освещает будущее. Бывает, когда хочется без причины смеяться, когда и хмурый день ярок, и под дождем танцуешь фокстрот. Вот и у них случилось такое.

Соседи останавливались, с завистью оглядывались и благожелательно посмеивались, когда мать и отец, молодые, сильные и красивые, не стесняясь, обнимались на улице. Прохожие одобрительно кивали, глядя, как отец подкидывал визжащую от восторга Лизоньку вверх, как они втроем, взявшись за руки, танцевали под яркой радугой, протянувшей цветной мост через все небо.

Мама Зина, работающая в поликлинике врачом, спешила после смены домой, торопилась, улыбаясь во весь рот. Папа Алеша, электрик в театре, водил их на спектакли, пел по праздникам песни под гитару, возил на озеро рыбачить.

Маленькая Лиза, купаясь в их любви, даже не задумывалась о том, что бывает иначе. Ей казалось естественным, что все вокруг улыбаются, любят друг друга и бросаются на помощь по первому слову. Она считала это нормальным, обычным делом. И смешливый прищур мамы, и ласковый блеск в глазах отца, и их теплые объятия, и долгие тихие вечера перед телевизором.

Мама даже скучную домашнюю работу превращала в таинство. По ночам, отправив всех спать, пекла пироги, а утром к завтраку подавала свежую, с пылу с жару, выпечку. Сама придумывала новые рецепты, и каждый раз, хохоча, заставляла отца оценить ее творение. Отец сочинял стихи, сам рисовал для них открытки и устраивал домашние представления.

Казалось, даже холодные звезды, заглядывая к ним в окна, приветливо улыбались и тихо завидовали бурлящему здесь семейному счастью.

Все закончилось в одночасье. В театре случился страшный пожар, и отец, первым кинувшийся к электрощитку, мгновенно погиб от удара током. Его жизнь оборвалась так внезапно и так трагично, что никто из окружающих даже не успел броситься ему на помощь.

Этот миг, когда оборвалась жизнь светлого и веселого Алексея, стал началом конца и для его любимой Зинаиды. С Зиной, когда ей через час сообщили о несчастье, случился жестокий психологический паралич.

Она, как обычно, вела утренний прием больных в поликлинике. Зазвонивший телефон брать не хотела, чтобы не отвлекаться от престарелой и довольно капризной пациентки, но, видно, что-то ей подсказало, подтолкнуло.

Услышав жуткую новость, женщина побледнела, вскрикнула и, резко вскочив со стула, тут же упала, как подкошенная, потеряв спасительное равновесие.

Сбежавшиеся на крик пациентки коллеги быстро привели Зину в себя, но она впала в прострацию: никак не реагировала на происходящее, молча глядела в потолок. Все слышала, видела, ощущала, но не отзывалась, не плакала, не двигалась, не кричала.

Зинаида лежала обездвиженная, помертвевшая, равнодушная и спокойная. Не рыдала истошно, не голосила, как принято, по покойнику, не утопала в слезах, не рвала на себе волосы. Молча и сосредоточенно смотрела в потолок, крепко сжав похолодевшие руки.

Перепуганные подруги поначалу положили ее в отделение, делали капельницы, кололи уколы. Потом уговаривали, ругали, приглашали психиатра. Ничего не помогало. Ее мозг работал, физически она жила, но психика не включалась, не принимала новую действительность.

Больше ждать было нельзя, и Алексея похоронили без жены. Дочь на время приютила соседка Галина, которая всегда дружила с семьей и считалась у них палочкой-выручалочкой. Коллеги тихо перешептывались, навещая Зинаиду, подруги украдкой плакали, соседи горестно шушукались, но никто не мог понять, что делать. А четырехлетняя Лизонька, еще не сознающая масштаба беды, пока жила прежней жизнью, лишь удивляясь, что мамы и папы долго нет. Заплаканная соседка, навещая Зину в больнице, ничего девочке пока не говорила, боясь, чтобы и с ней не случилось какой-нибудь напасти. Но все же однажды решила взять малышку с собой.

Она ни на что не надеялась, просто в тот день Лизу не с кем было оставить. Но именно тот день, когда маленькая дочь пришла к матери в больницу, стал днем возвращения к жизни впавшей в ступор Зинаиды.

Лизонька, робея, проскользнула в палату и, оглядевшись по сторонам, сразу бросилась к матери. Она, радостно визжа, стала обнимать маму, залезла к ней на кровать, но та, не шевелясь, молча глядела в потолок. Девочка сначала смеялась, целовала ее щеки, теребила волосы, но потом обиженно нахмурилась.

– Мам, ты почему не смотришь на меня? Мам, – Лиза наклонилась к ее уху.

Никакой реакции.

Тогда девочка, схватив мать за руку, громко испуганно зарыдала:

– Мам! Мама. Ты чего молчишь? Мама, ты что, умерла? Мамочка.

Девочка заплакала, забилась в истерике, и слезы ее детские упали на лицо замершей от горя матери. И та, внезапно содрогнувшись всем телом, вытянулась в струну, выгнулась, будто надломанная ветка и, резко выдохнув, удивленно обернулась к рыдающей дочери.

Словно пытаясь вспомнить что-то или осознать происходящее, женщина вопросительно оглянулась вокруг, сдвинула брови и, нахмурившись, положила ладонь на голову дочери.

– Лиза? Ты зачем здесь?

Но тут, очевидно, услужливая память мгновенно оживила в ее голове события последних дней, и Зинаида ахнула, прижала дочь к себе и зарыдала, завыла истошно, тоскливо и отчаянно.

Через день Зина вернулась домой. Переодевшись в черное, зашла к соседке.

– Теть Галь, можно у вас Лизу до вечера оставить?

– А ты куда, Зиночка? – тревожно встрепенулась соседка.

– На кладбище.

Зина приехала на кладбище, нашла свежую могилу мужа и упала на нее как подкошенная. Исступленно воя, безутешно рыдала и в каком-то безумии все целовала и целовала землю. А к вечеру вернулась домой и стала жить.

Жизнь давалась тяжело. Ничего не хотелось. Ничего! Ни ехать на работу, ни возвращаться домой, ни разговаривать, ни улыбаться. Не хотелось одеваться, мыть голову, готовить обед. А главное, жить не хотелось.

Однажды вечером, зайдя в магазин после работы, Зина встретила давнюю знакомую, которая весело подмигнула ей.

– Что смотришь? Не узнала? Это ж я, Лариса. Ну, вспомнила? Эх, ты, короткая память! А что ты, Зинка, такая зеленая? И худющая – страсть! Кожа да кости. Фу! Что с тобой?

– Муж у меня погиб, – мрачно отозвалась Зина.

Подруга не состроила трагическое лицо, не всхлипнула, не смахнула слезу.

– У Бога на каждого их нас свои планы. Погиб, значит, так ему на роду написано.

Зина, отшатнувшись, резко отвернулась и быстро пошла прочь, но ушлая приятельница не отставала.

– Зинок, ты куда понеслась? Обиделась? Вот дура-то! Зинка, брось ты из-за мужика себя убивать. Ну, умер. Что поделаешь, другой будет.

– Да как ты можешь? – резко остановилась Зина. – Замолчи! Уйди!

Однако приятельница пристала к Зине, как банный лист.

– Ну, ладно, ладно. Жаль, конечно, что умер. Да постой же! Что ты бежишь?

– Чего надо?

– Слушай, Зинка, – схватила ее за руку Лариска, – может, выпьем, а? Ну, за нашу встречу, за твое горе. Соглашайся, Зинок! Вот увидишь, сразу легче станет, это я тебе как знаток говорю. Ну?

– Знаток чего? – недоуменно посмотрела на нее Зинаида.

– Как чего? Разговоров по душам. Вот сейчас пойдем, бутылочку разопьем, поболтаем. Мир сразу другими красками заиграет.

Зина молча выслушала и смущенно потупилась, не понимая, как отделаться от привязчивой Лариски.

– Не могу я. Извини. Дочь дома ждет.

– Подождет твоя дочь. Ничего с ней за один вечер не случится. О себе тоже подумать надо. Идем.

Зина, сама не зная зачем, послушно побрела за Лариской, не осознавая, что именно сейчас, в эту секунду, делает первый шаг к своей кончине.

Они приехали к Ларисе домой, и Зиночка, оглядевшись, отметила неопрятность и запущенность квартиры.

– Ого! Что это у тебя бардак такой? Фу!

– Ой, брось, Зинка, – ничуть не смутилась Лариска. – Кому нужна твоя чистота? Главное, чтобы душа пела. – Она поставила на стол два бокала, нарезала колбасы и сыра, откупорила бутылку и кивнула сконфузившейся Зине. – Да расслабься ты! Выпей. Это тебя вылечит. Причем, сразу вылечит, обещаю. Я знаю, что говорю.

– Как-то странно пить без повода, – Зиночка неумело взяла бокал.

– Как это без повода? Пьем за твою новую жизнь.

Зина, крепко зажмурившись, выплеснула себе в рот содержимое бокала и, сделав глоток, вдруг тихо заплакала.

– Не хочу я новой жизни! Не хочу! Мне нужна старая! Моя.

– Дура, – покрутила пальцем у виска Лариска. – Хватит ныть. Старой жизни уже не будет. Если забыла об этом, сходи на кладбище, там твой муж лежит. А впереди новая жизнь, свободная! Так что перестань скулить. Давай еще по одной выпьем.

Они выпили еще, потом еще и еще.

Очнулась Зина под утро. Открыв глаза, сначала понять не могла, где находится. Потом, повернувшись налево, увидела на диване рядом спящую Лариску. Постанывая от подкатившей тошноты, Зинаида вскочила, схватила сумку и, оправляя измятую одежду, вылетела из квартиры, громко захлопнув за собой дверь.

Стыд грыз ее душу, еще не прошедшее полностью опьянение терзало тело.

Зина бежала по улице, не вполне осознавая, где находится, в каком районе, на какой улице. Заметив, наконец, припаркованную возле тротуара машину такси, Зина кинулась к ней.

– До Ялтинской довезете? – с надеждой спросила она дремлющего водителя.

Мужчина, с трудом разлепив глаза, недоуменно посмотрел на время.

– Что-то рановато вы, дамочка, путешествуете. Пять утра. Ну, садитесь.

Когда Зина забралась в машину, он, очевидно, учуяв едкий запах алкоголя, усмехнулся.

– Видно, праздник удался на славу?

Забившись в угол машины, Зина не отвечала, да и водитель, заметив неразговорчивость странной пассажирки, замолчал и больше не приставал с расспросами.

Влетев в квартиру, Зинаида дочери не обнаружила и, позабыв о времени, забарабанила в дверь соседки. Обомлевшая от грохота, сонная тетя Галя распахнула дверь прямо в ночной рубашке.

– Господи! Ты чего шумишь? Люди спят еще.

– Теть Галь, а Лиза у вас?

– А где ж ей быть, – соседка укоризненно покачала головой. – Ты, мать моя, совсем с ума сошла? Забыла, что дочь в детском саду? Воспитательница тебе сто раз звонила, а потом сама привела девочку домой, да дверь-то некому открыть. Ты хоть бы мне сказала, что не приедешь, я бы забрала ребенка, как раньше, когда вы на работе задерживались. Мне нетрудно, благо, детский сад под боком.

– А воспитательница сильно ругалась? – Зина виновато шмыгнула носом.

– Да чего ей ругаться? Просто волновалась, она ж отвечает за ребенка. Слава богу, помнит меня, не побоялась отдать малышку. А я ей, кстати, сказала, что я родственница. Ну, просто так. Чтобы ей спокойнее было. Ничего?

– Ничего. Спасибо. Вы и так нам как родственница. Так что правду, получается, сказали.

– А ты где была, Зина? – соседка подозрительно оглядела ее. – Вся помятая, лохматая. И спиртным несет от тебя как от пьяницы.

– Да там. С подругой отмечали ее день рождения. Задержалась.

– День рождения – это хорошо, – тетя Галя осуждающе вздохнула. – Но напиваться так, чтобы о ребенке забыть, совсем не дело! Ты, Зиночка, так больше не делай, нехорошо это.

– Где Лиза? – Зина нахмурилась.

– Спит, конечно, – соседка придержала дверь, не давая Зине войти. – Ты иди-ка, себя в порядок приведи, чтобы ребенок не испугался, а я, как проснется, приведу ее, – тетя Галя строго поджала губы. – Дома будешь или как?

– Дома, – Зина спрятала глаза, сгорая от стыда и досады на себя. – У меня сегодня выходной.

Вернувшись в квартиру, Зинаида подошла к стене, сняла портрет мужа в рамочке, легла на диван, прижала к груди его фотографию и зарыдала в голос. Сколько так пролежала, она не знала. Когда иссякли слезы, молча поднялась, вернула портрет на место, встала под душ и, смывая с себя прошедшую ночь, ее запахи и метки, дала себе слово больше никогда не прикасаться к спиртному.

Прошло недели две. Зинаида так тосковала по мужу, что почти перестала спать по ночам. Сон не шел к ней, а вместо него услужливая память подсовывала картины их счастливого прошлого, словно дразнила, усиливая страдания.

Зина сильно похудела, под глазами появились синяки, она стала молчаливой. Коллеги понимающе отводили глаза.

– Зина, послушайте, только сразу не отказывайтесь, – сочувственно предложила заведующая поликлиникой. – Может, вам отпуск взять? Поехать к морю, отвлечься, а то ведь так можно и психику надорвать, а? На вас жалко смотреть. Вам нужно развеяться, переключиться.

– Нет, пожалуйста, не нужно, – замотала головой Зина, глотая слезы. – Я там с ума сойду. Здесь работа, соседи, знакомые. А там один на один со своими мыслями. Нет, не смогу.

– Ну, смотрите, – заведующая беспомощно развела руками. – Если надумаете, только скажите, я с радостью помогу чем смогу.

– Хорошо, – поспешно кивнула Зинаида. – Пойду, у меня прием.

Выйдя в коридор, она изнеможенно прислонилась спиной к холодной крашеной стене. Не было ни сил, ни желания двигаться. Хотелось тишины и покоя. Полного беззвучия, безветрия и безлюдности. Неподвижности и бездействия. Глухоты и немоты. Не спокойствия, а успокоения. Не замирания, а умирания.

И она вдруг впервые подумала о том, как хорошо было бы лежать там, рядом с Алексеем, в этой вечной тишине могильного холма. Подумала и тут же испуганно спохватилась. Вспомнила про маленькую дочь. Опомнилась, одумалась и пошла работать.

Но ведь наши желания имеют свойство сбываться.

Глава 7

Дней через десять Зинаида, возвращаясь домой, наткнулась на Лариску, сидящую на лавке возле ее подъезда. Озадаченно остановившись, она нахмурилась.

– Тебе чего здесь надо?

Лариска, словно не замечая настороженности, расплылась в радостной улыбке.

– Ой, Зинка, привет! Вот, в гости к тебе приехала.

– Я тебя вроде не звала. – отступила на шаг Зина.

– Ну и что? Ты не звала, а я приехала. Долг платежом красен. Так что приглашай, подруга.

– Какой еще долг? – Зина удивленно взмахнула ресницами.

– Как какой? Я тебя угощала в прошлый раз, теперь ты меня угости.

– Нечем мне тебя угощать, – брезгливо отвернулась Зинаида. – И некогда. Иди по своим делам.

– Я так и знала, что нечем, – Лариска будто и не слышала ее слов. – Поэтому с собой захватила. Вот, смотри, – она приоткрыла сумку, в которой виднелась бутылка с темно-красной этикеткой. – И, между прочим, не бурда какая-нибудь, а коньячок! Мужик знакомый угостил, а я сразу к тебе! Цени, подруга.

– Нет, я не пью, – замотала головой Зинаида. – Проваливай. И больше не приходи. Никогда.

– Хорошо. Уйду, – хитро блеснула глазами Лариска. – Давай только по рюмочке, по одной. Помянем твоего мужа, царствие небесное. Хороший был мужик, добрый, светлый. По рюмочке выпьем, и я сразу домой, а?

– Только по одной, – поддалась на уговоры Зинаида. – Мне за дочерью в сад идти надо.

Сколько они выпили, Зина не помнила. Очнулась оттого, что в дверь кто-то колотит, стучит изо всех сил, потом нажимает на кнопку звонка и снова стучит. Покачиваясь из стороны в сторону, цепляясь плечом за косяки, заплетаясь ногами о ковер, она распахнула дверь и расплылась в пьяной улыбке.

– Доченька!

За дверью воспитательница держала за руку Лизу.

– Что же вы за ребенком опять не пришли? – Присмотревшись, она ошеломленно ахнула: – Боже мой! Вы пьяны!

– Что? Я выпила немного, – еле ворочая языком, взъерепенилась Зина. – Имею право! Иди сюда, Лиза.

Но воспитательница, побледнев, отступила, увлекая за собой перепуганную девочку.

– Я не могу вам отдать ребенка. Вы не в себе.

– Отдай мою дочь, – разъярилась Зина.

– Что происходит? – на шум вышла соседка.

– Вон, полюбуйтесь, – воспитательница кивнула на Зину. – Пьяная в стельку!

– Зина! Что ж ты с собой делаешь? – ахнула тетя Галя.

Но Зинаида, находящаяся в плену алкоголя, не сдавалась:

– Вы мне не указывайте! Как хочу, так и живу. Лиза, иди домой!

– Я вызову полицию, – предупредила воспитательница.

Тетя Галя, грустно покачав головой, прошептала:

– Не надо, милая. Горе у нее, знаете ведь. Еще и двух месяцев не прошло после несчастья. Не от радости она пьет.

– Что же делать? – воспитательница глянула на часы. – Я не могу здесь ночевать.

– Дочка, иди домой, – требовательно махнула рукой Зинаида.

– Зина, одумайся, – умоляюще сложила руки соседка. – Ну, чего ребенка мучить. Пусть она у меня заночует, а завтра заберешь. Ты же знаешь, я тебе зла не желаю.

Зинаида посмотрела на девочку, испуганно жмущуюся к соседке.

– Предательница! Ну, и иди к чужим людям, черт с тобой, – она отвернулась и, шагнув в квартиру, захлопнула за собой дверь.

И пошло, и поехало. Покатилась Зина вниз, даже не понимая ужаса происходящего.

Поначалу она пила с Лариской, прилепившейся к ней как репей. Лариска, очевидно, изначально искавшая просто собутыльницу, обрела в бывшей приятельнице не только безропотную напарницу, но и денежного спонсора.

Сама Лариска уже много лет не работала, перебивалась редкими заработками, да и то когда была трезвая. А Зинаида, имеющая постоянную работу и какие-то сбережения, оказалась золотым дном для любящей покуролесить Лариски.

Все начиналось довольно спокойно: встречались, пили, отсыпались. Но постепенно в их компании стали появляться какие-то женщины маргинального типа, а потом, как-то незаметно, и мужчины.

Зинаида еще не опустилась до такой степени, чтобы позабыть обо всем на свете. В светлые дни, когда ее, затуманенный алкоголем, ум прояснялся, она с ужасом вспоминала о дочери, которая вынуждена была наблюдать пьяные оргии. Тогда перебиралась к Лариске и оставалась там по нескольку дней, находясь в пьяном дурмане.

Однажды Зина проснулась в квартире Лариски оттого, что кто-то громко и надсадно храпел ей прямо в ухо. Она с отвращением отодвинулась и, скосив глаза, увидела, что рядом с ней на диване спит совершенно голый мужчина.

Ошеломленно переведя взгляд на себя, Зина обнаружила, что нижняя часть ее тела тоже голая, а рука мужчины лежит у нее на животе. Замерев от ужаса, она затаила дыхание, пытаясь вспомнить, кто это и почему они рядом, да еще и голые. Но память, всегда такая услужливая, на этот раз лукаво ускользала. И тогда Зина, стыдливо прикрыв себя каким-то полотенцем, валяющимся рядом, толкнула мужчину в бок.

– Эй, ты кто?

Мужик проснулся не сразу, а когда все же очнулся, хрипло загоготал:

– Ты чего, красотка? Сама же мне глазки стоила!

– Что? – Зина сморщилась от омерзения. – Фу! Отодвинься. Ты кто?

– Серега я, – мужик почесал живот. – Хорошо было?

– Что было? – похолодела Зина.

Он плотоядно облизнул губы и сладострастно тронул низ ее живота.

– А вот что. Забыла, как орала на весь дом? Повторим?

Масленый блеск вспыхнул в его глазах. Он побагровел и, придвинувшись к ней, навалился на нее всей своей силой. Зина гадливо закрыла глаза и стала изо всех сил его отталкивать.

– Пошел вон! Мерзавец, отстань!

Он хотел закрыть рукой ей рот, но она, извернувшись, сильно укусила его за палец. Тогда он, рассвирепев, изо всех сил хлестнул ее по лицу так, что у нее в глазах потемнело.

– Молчи, сучка!

Он насиловал ее долго, жестко, пыхтя и сопя, изрыгая ей в лицо вонючий запах алкоголя, немытого рта и дешевых папирос. Потом, выплеснув в нее все свое содержимое, отвалился, как насосавшийся вволю клещ, и сразу уснул, уткнувшись в подушку.

Зинаида, еле дыша от отвращения и гадливости, с трудом сдерживая подступающую тошноту, сползла с дивана и, как была голышом, кинулась в ванную. Там, под ледяным душем, долго терла себя куском какой-то мочалки, валяющейся здесь же. Потом оделась и тихо вышла из квартиры, опасаясь, что мужик опять проснется.

После полудня того дня Зинаида, переодевшись дома, поехала на кладбище. Упала на уже чуть осыпавшийся холмик, замерла в каком-то опустошении, раскинув руки так, будто хотела обнять погибшего мужа. Не плакала, не голосила, не рыдала – пересохло все внутри. Просто бессильно лежала, уткнувшись в холодную землю. Сколько пролежала так, Зина не помнила. Когда совсем стемнело, она встала, отряхнулась и с укором посмотрела на могилу.

– Что ж ты, Алеша, бросил меня здесь? Как ты мог? Пропала я, Алеша. Теперь совсем пропала.

И покатилась ее жизнь вниз еще стремительней! И чем дальше, тем больше.

Она уже не могла остановиться. Выпить хотелось всегда. Организм требовал еще и еще. Без очередной дозы настроение падало, злость и раздражение подступали, ярость брала в плен.

С работы Зинаиду уволили по статье за прогулы. Несколько раз ее подбирали на улице. Она опускалась все ниже, появились морщины вокруг глаз, в волосах полыхнула первая седина.

Жизнь пролетала мимо. Она ничего не замечала, постоянно находясь в плену пьяного угара.

Со дня гибели Алексея прошло три года. Лизе исполнилось семь. Девочка стала замкнутой, скрытной и нелюдимой. Она уже не удивлялась, что мать постоянно пьяна. Уже не пугалась, слыша крики из соседней комнаты, не шарахалась от чужих мужчин, спокойно гуляющих по квартире, не стеснялась их неприкрытой наготы.

Привыкла спать под пьяные песни и крики. Научилась прятаться, есть остатки еды, уходить без спроса из дома, закрывать дверь в своей комнате на крючок. Стала брать у матери деньги без спроса, часто ночевала у соседки, ходила в обносках и притерпелась к косым взглядам и насмешкам сверстников.

Лиза уже и не помнила, когда мать нормально с ней разговаривала, когда ласково гладила ее по голове, готовила обед или ужин. Вставая поутру, девочка мыла тарелки и чашки, убирала мусор, собирала окурки, выносила помои. Потом набирала воды в ведро и мыла затоптанные полы. Соседка, вытирая слезы, помогала ей, тайком подкармливала, покупала вещи.

В детский сад Лиза больше не ходила. После первого столкновения с воспитательницей Зинаида, тогда еще находясь в здравом уме, написала заявление и забрала девочку, соврав заведующей, что они переезжают в деревню. В редкие минуты трезвости Зина приносила соседке немного денег, оставшихся от пенсии на мужа.

– Возьми, теть Галь. Купи Лизке чего-нибудь.

Соседка уже не пыталась ее образумить. Молча брала деньги и прятала глаза, чтобы не видеть изменившееся лицо пьющей женщины. Лизу она жалела, любила, как родную, и всякий раз уговаривала девочку остаться у нее на ночь, опасаясь пьяных материнских собутыльников.

На самом деле было чего бояться. Все чаще стал в квартире оставаться Сергей. Большой, высокий, плечистый, он, пока был трезвый, отличался смирным характером. Лизу не трогал, иногда приносил помятую шоколадку, редко улыбался, показывая желтые кривые зубы. Но выпив, превращался в монстра. Орал, нещадно бил Зину, размахивая огромными кулаками и выплевывая самые грязные матерные слова. Теряя стыд, заваливал Зину на пол и насиловал ее прямо на глазах дочери или собутыльников.

Жизнь превратилась в кошмар. И кошмар этот, наполненный каждодневным ужасом, унижением и грязью, становился в их доме самым обыденным явлением.

На третий год беспутной жизни Зина забеременела. Она даже не сразу поняла, что носит ребенка. А когда осознала, делать аборт было поздно. Живот рос не по дням, а по часам. Время родов неумолимо приближалось.

Сергей, узнав о беременности Зинаиды, просто озверел. Бил ее так, словно месил тесто в кадке, а она, инстинктивно прикрывая живот, лишь извивалась на полу, тихо постанывая.

Лизе было семь, когда в один из таких дней она, громко рыдая, кинулась к матерящемуся пьяному мужчине, ногами бьющему ее беременную мать, и, схватив его за руку, повисла на ней.

– Хватит! Перестань! Не бей маму!

Избитая мать подняла голову и, вытерев ладонью кровь, льющуюся из носа, прошептала, превозмогая боль:

– Уйди, Лиза!

А Сергей, пьяно гогоча, скинул ее с руки и швырнул в коридор.

– Пошла вон, дрянь.

И тогда девочка, не помня себя, задыхаясь от жгучей ненависти к нему и горячей жалости к пропащей матери, забежала на кухню и, схватив большой кухонный нож, выскочила в комнату, истошно вопя:

– Отойди от мамы, гад! Отойди! Не бей ее!

Оторопевший Сергей, не ожидавший сопротивления от этой худой, вечно молчавшей бледной козявки, бросил Зину и, обернувшись к девочке, замахнулся на нее кулаком. Дико закричала Зинаида, и в ту же минуту Лиза, размахнувшись, ткнула ножом в эту ненавистную жирную руку, безжалостно убивающую ее мать.

Отточенное лезвие ножа, коснувшись руки, разрезало ее. Сергей, схватившись за нее второй рукой, замер на мгновение. И это мгновение спасло девочку.

Глава 8

Лиза, бросилась из квартиры как была, в домашних тапках и старом истрепанном халате без двух пуговиц.

Август уже заканчивался, и ночи его были свежи и темны. Девочка неслась по безлюдным улицам, не разбирая дороги. Задыхаясь, чувствуя, как от ужаса колотится сердце, перепрыгивала ограды и бордюры, бежала то по дорожкам, то по газонам. Боясь погони, из последних детских сил боролась за свою жизнь.

Бежала она долго, страх гнал ее по темному городу, хватая за пятки и стуча в висках. Наконец, совершенно обессилев, девочка упала у какой-то высокой ограды на газон. Тяжело дыша и захлебываясь собственным дыханием, рухнула, беспомощно закрыв голову руками.

Наверное, было холодно, но она, разгоряченная бегом и нахлынувшей паникой, этого холода не чувствовала и не замечала. Словно впала в забытье. Голова кружилась, хотелось пить и стучало в висках.

От пережитого ужаса и навалившейся обреченности ей хотелось стать невидимой, исчезнуть, провалиться сквозь землю.

Она то ли бодрствовала, то ли, обессиленная, дремала. И в этом странной полудреме вдруг услышала чьи-то легкие шаги и осознала, что кто-то остановился рядом.

Припав к каменной ограде, девочка съежилась в клубок, сжалась, словно пружина, и медленно подняла голову.

Возле нее стоял невысокий плотный мужчина в длинном платье до пят, на груди его висел крест, волосы с проседью были убраны в хвостик. Незнакомец чуть наклонился, чтобы разглядеть свою находку.

– Кто это здесь? Чья ты?

Лиза, готовая тут же вскочить и бежать дальше, исподлобья глянула на него.

– Ничья.

Мужчина, помолчав, пожал плечами и ласково усмехнулся.

– Ну, ничья так ничья. А чаю хочешь горячего? С булкой, с вареньем.

Девочка сглотнула слюну, сразу наполнившую рот, и, подумав, кивнула.

– Хочу.

– Тогда вставай, – мужчина протянул ей руку.

– Бить будешь? – Лиза недоверчиво отпрянула.

– Господи, – человек в длинном черном платье изменился в лице и перекрестился. – Нет. Никогда. Никто и никогда тебя теперь бить не будет. Веришь?

– Верю, – доверчиво отозвалась Лиза.

Мужчина помог ей встать, и, взяв за руку, повел за собой. Лиза огляделась. В ночной темноте посреди огромного двора высился большой белоснежный храм, увенчанный золоченым крестом, уходящим в темное небо.

– Ух, ты, – девочка с интересом посмотрела ввысь.

– Ты знаешь, что это? – улыбнулся незнакомец.

– Крест. Это церковь?

– Да. Это городское подворье Сосновского мужского монастыря. Ну, пойдем.

Они вошли в небольшой домик, приютившийся за храмом. Мужчина, включив свет, приветливо махнул рукой.

– Проходи.

Откуда-то из глубины дома вышла маленькая заспанная женщина.

– Вы сегодня рано, – она перевела взгляд на девочку. – Вы не один, отец Леонид?

Мужчина поздоровался с женщиной и обернулся к девочке.

– Наверное, нам нужно познакомиться, как думаешь? А то как же чай с незнакомцем пить? – он ласково улыбнулся ей. – Я – отец Леонид. Настоятель монастыря. Сегодня здесь службу буду вести. А это наша хозяюшка Матрена, она у нас самая главная по хозяйственной части здесь.

– Ой, скажете тоже, – смущенно потупилась маленькая женщина и подошла к девочке. – Ну, а тебя, красавица, как звать-величать?

Лиза, внезапно ощутив такую теплую волну умиротворения и спокойствия, робко улыбнулась.

– Лиза.

– Вот и хорошо, Лизонька, – отец Леонид погладил ее по голове. – Имя-то какое у тебя замечательное! Ну, Матренушка, чаем-то напоишь нас?

Женщина захлопотала, засуетилась. Поставила чайник, заварила крепкий чай, расставила на столе, накрытом белоснежной скатертью, чашки с блюдцами, ложечки и салфетки. На середину поставила вазочки с вареньем и медом. Разложила пряники и печенье.

Лиза, усевшись на стул, завороженно следила за ее действиями. Ей, выросшей в бесхозности, запущенности и заброшенности, все сейчас казалось странным: и эта белоснежная скатерть, и эти крошечные ложечки для варенья, и эти синие чашки с блюдцами. Но больше всего ее поразили эти любовно вышитые салфеточки, которые Матрена разложила возле чайных пар.

Опустив глаза, она осторожно глянула на свои грязные руки, на ногти с черной каемкой, на сбитые колени, растоптанные домашние тапки. Отец Леонид, заметив это, мягко тронул ее за плечо.

– Лиза, пойдем покажу, где можно руки вымыть и умыться.

Он довел ее до ванной, дал полотенце и деликатно вышел, а она, намылив руки, стала отчаянно тереть их одну о другую, пытаясь смыть въевшуюся грязь. Потом намылила лицо и, жмурясь от мыла, жгущего глаза, яростно плескала и плескала себе в лицо целые пригоршни воды. Умывшись, Лиза долго задумчиво стояла у белоснежного полотенца, не решаясь его тронуть, но затем уткнулась в него лицом, замерев от блаженства.

Когда же, наконец, она появилась в комнате, Матрена всплеснула руками:

– Лизонька, я уж думала, ты там утонула! Садись, милая, чай стынет.

Девочка присела на стул, оглядела стол и вдруг обернулась к отцу Леониду:

– А где булка? Ты же булку обещал.

– Матрена, что ж ты меня подводишь? – рассмеялся отец Леонид. – Давай-ка булки к столу.

Матрена, посмеиваясь, заспешила к буфету, достала румяные круглые булочки.

– Ой, Лизонька, прости. Я-то привыкла, что отец Леонид до службы ничего не ест, вот и не сообразила. Кушай, милая!

Переглянувшись с Матреной, отец Леонид наклонился к девочке, уплетающей за обе щеки булки вперемешку с вареньем.

– Лиза, а сколько лет тебе?

– Семь, – облизывая ложку, проговорила с набитым ртом девочка.

– Царица небесная! Надо же, – покачала головой Матренушка.

Отец Леонид, тяжело вздохнув, глянул на часы, неторопливо встал.

– Лиза, давай так договоримся. Я сейчас на службу пойду, а ты кушай спокойно, Матрена тебе еще чаю нальет и булки подаст. А потом, если хочешь, поспи. Матрена покажет, где лечь. А я после службы приду, и мы с тобой поговорим, хорошо?

– Прогоните? – испуганно встрепенулась Лиза.

– Нет, деточка. Просто дождись меня, обещаешь?

Лиза настороженно затихла, лихорадочно раздумывая над его предложением, но через уже мгновение доверчиво кивнула.

– Хорошо. Иди.

– Дождешься? – еще раз уточнил отец Леонид.

Лиза вдруг широко улыбнулась, пожалуй, впервые за последние несколько месяцев.

– Да сказала же, подожду! Иди!

Матрена, проводив Леонида, присела возле девочки.

– Лизонька, давай расчешу тебя.

– А ты умеешь? – Лиза, намазывая булку маслом, изумленно обернулась.

– Умею, конечно. Я много, чего умею. Худенькая ты какая! Тебе что, никто косички не заплетал?

– Нет, я сама. Иногда тетя Галя, но редко, – гордо проговорила девочка. – Ну, расчесывай, – милостиво разрешила она, – а потом я спать пойду.

Матрена долго и ласково расчесывала ее спутанные волосы, что-то шепча, осторожно заплетала косички. Закончив, удивленно ахнула, присмотревшись.

– Господи, Лизонька, а глаза-то у тебя какие синие-синие! Я сколько лет живу, а таких глаз никогда не видела!

– Это плохо? – насторожилась девочка.

– Что ты! Это красота неописуемая, редкость божия! Таких глаз ни у кого нет, ты – единственная.

– Ну, ладно, – довольная Лиза облегченно вздохнула. – Пусть тогда будут синие.

Часов в двенадцать дня Лиза проснулась. Открыв глаза, долго лежала в кровати, испытывая непривычное ощущение удовольствия от мягкости подушек, чистоты простыней, простоты и изящества штор, вышитых замысловатыми узорами.

Ей на миг показалось, что она попала в сказку, ведь Лиза была еще совсем маленькой девочкой.

Каждый из взрослых, кто помнит себя в семь лет, понимает, что это время совершенного детства, когда хочется бездумно радоваться жизни, играть с ровесниками, от души смеяться и ни о чем серьезном не задумываться. И теперь, лежа в комнате с вышитыми гардинами, девочка тихо любовалась непривычным для нее обыденным комфортом.

Отец Леонид, уже вернувшийся после службы, сидел у стола и читал большую толстую книгу. Услышав шаги девочки, приветливо обернулся.

– Ну, что, Лиза, выспалась?

– Ага, – она подошла к нему. – А что это? Книга?

– Да. Библия.

– Это книга такая?

– Это самая главная книга. А ты умеешь читать?

– Нет, – Лиза потупилась.

– Ну, ничего. Я научу тебя, хочешь?

– Хочу, – она доверчиво тронула его за руку. – А ты добрый?

– Обычный. Самый обычный человек, – отец Леонид внимательно посмотрел ей в глаза. – Таких людей большинство вокруг нас. Добрых, щедрых и милостивых.

– Нет, – вдруг отступила от него девочка. – Ты разве не знаешь, что злых больше? Злых, пьяных и жадных. Их очень много!

Матрена, услышав ее слова, закрыла рот рукой, чтобы не запричитать.

– Господи, как же так? – прошептала она.

– Ну, подойди, подойди поближе, – махнул рукой отец Леонид. – Чего ты испугалась? Иди ко мне. Садись рядышком.

– Чего? – Лиза, насупившись, присела на краешек стула.

– Матрена мне рассказала, как она тебя причесывала, какие у тебя красивые глаза. Может, и ты мне что-нибудь расскажешь? О себе, например.

Она опасливо взмахнула ресницами, сразу недоверчиво нахмурилась, нахохлилась, как испуганная птица.

– Зачем?

– Понимаешь, Лиза, я хочу помочь тебе. А для этого я должен понимать, кто ты, откуда, почему оказалась здесь, возле храма.

Она сжалась и боязливо оглянулась, будто выбирая пути для отступления.

– Лиза, обещаю, я тебя не подведу. Не сделаю тебе ничего плохого. Но ведь, чтобы помочь, надо понимать, как это сделать, да? Вот смотри. Тебе семь лет, значит, в школу надо идти осенью, а уже август заканчивается, понимаешь?

Девочка упрямо смотрела в сторону и угрюмо молчала.

– Мы же не можем тебя спрятать, – развел руками Леонид. – Это неправильно и нечестно. Наверное, у тебя есть семья, родственники, значит, они будут тебя искать, обратятся в полицию. Если ты этого не хочешь, нам надо понимать, что делать дальше. Например, в женском монастыре есть церковно-приходская школа, там учатся девочки, живут они тоже в монастыре. Но для этого нам необходимы твои документы и законное право для тебя жить вне дома. Пойми, нельзя просто так забрать ребенка из семьи, должны быть причины для этого.

Лиза размышляла. Мысли метались то туда, то сюда. Перескакивали от одного воспоминания к другому.

И тут она так ясно ощутила ужас, который захлестнул ее вчера вечером, когда она в отчаянии схватила кухонный нож, что девочка кинулась к Леониду и крепко обняла его за шею.

– Не отдавай меня, – дрожа всем телом, закричала что было мочи Лиза. – Только не отдавай меня. Я все тебе расскажу! Все, все, все.

Уже опустился на усталую землю вечер.

Августовские вечера прозрачны и нежны. Хрустальный воздух, еще не потяжелевший от молочных туманов, словно светился, медленно напитываясь сумеречностью и сгустившейся синевой. Августовские звездопады, так прославившие эту пору, еще не истощили свой сокровенный запас, и время от времени озаряли темное небо вспышками падающих звезд.

Август – благословенный месяц, пора изобильности, щедрости и буйства красок. Время первого меда и полосатых арбузов, яблочного Спаса и Успения Пресвятой Богородицы.

Конечно, август – преддверие осени, но все-таки еще не осень. И он, хлебосол, по-прежнему баловал людей багровыми закатами, разносолами, бархатными гладиолусами и невероятными долгими вечерами.

День близился к вечеру. А в маленькой комнатке Лиза все рассказывала и рассказывала отцу Леониду и заплаканной Матрене о своей жизни дома. О воспитательнице, которая когда-то приводила ее домой, о соседке Гале, которая ее подкармливала и покупала вещи, о маме, которая всегда пила, забывая о маленькой дочери, о мужчинах и женщинах, устраивающих в их квартире пьяные драки и оргии, и, наконец, о страшном Сергее, избивающем мать каждый день.

Она очень просто, по-детски, говорила о том, как ей хотелось новое платье, мороженое и пирожок с капустой. О том, как было страшно засыпать по ночам, слыша крики матери и хохот мужиков, как она мыла по утрам посуду и выносила помои, как ходила за хлебом и как дети чурались ее, как смеялись над ней, обзывали и кидали в нее камни и палки.

Когда она закончила рассказ, Матрена, не выдержав, запричитала в голос и, обняв ее, прижала к свей груди.

– Ах ты, ангел мой! Да что же за страдания ты перенесла! И взрослому-то это не под силу.

Отец Леонид встал, и, нахмурившись, зашагал по комнате, потом обернулся к Матрене.

– Сейчас машина придет, мы в Александровский монастырь поедем, я тебе кое-что поручу. Надо будет походить здесь, с соседкой поговорить, собрать кое-какие сведения, бумажки. Будем Лизу спасать.

Они уехали в монастырь.

И эти бесконечные сутки, перевернувшие всю ее жизнь, Елизавета вспоминала всегда, как свой второй день рождения.

Глава 9

Ольга, слушая подругу, боялась пошевелиться. Побледнев, лишь пораженно качала головой и иногда шептала: «Боже мой! Какой ужас.». Время от времени охала: «Бедная ты моя! Как же так.»

Елизавета же рассказывала о своем прошлом без особых эмоций. Да и какие могут быть эмоции через столько лет? Все уже давно отболело, отвалилось, отстрадалось. Все болячки зажили, перестали зудеть, зарубцевались. И только душа по-прежнему болела. Да это и понятно… Душа – мерило наших дел. Она очищается страданием и раскаянием. Осознанием грехов и покаянием в них.

– Ну, что? Может, хватит? Довольно с тебя? – вздохнула Елизавета.

– А что? Есть продолжение? – ошарашенно вскинулась Ольга.

– А как же! Это только начало.

– Лиза, и ты еще усмехаешься? – Ольга недоуменно подалась вперед.

– А что делать? Лечь и умереть? Но это никогда не поздно сделать, а если хочешь жить – надо бороться. За себя, за память, за душу. И, как бы пафосно ни звучало, просто за жизнь!

– Почему ты никогда мне не рассказывала об этом? Столько лет мы вместе!

– А ты и не спрашивала. Видно, не находилось повода. – Елизавета встала, прошла по комнате, поглядела в темное окно. – Знаешь, я когда жила с мамой, очень боялась ночей.

– Почему?

– Потому что днем она была еще моей мамой. Слышала, отвечала, улыбалась. Казалась нормальным, вменяемым человеком. Если и пила, то в меру, понемногу. А к вечеру все менялось. Она, как голодный, кидалась к бутылке и уже не могла оторваться. И становилась чужой, страшной, невыносимой. И я боялась ночей. Мне казалось, если с ней что-то случится, то непременно ночью.

– И случалось?

– А то. Однажды загорелась подушка, на которую очередной собутыльник уронил пепел от папиросы, вспыхнул пожар. Мужик обгорел слегка, но мать и тетя Галя успели, ведрами заливали, даже пожарных не вызывали. Другой раз началась между мужиками драка, они разбили бутылку и сильно порезались. Кровищи было море, в «скорой» их зашивали. Ой, да разве все расскажешь?

– Если не хочешь, не рассказывай.

– Ну, отчего же… Иногда мне даже хочется с кем-то поговорить об этом.

– А что же дальше? – Ольга присела на диван. – Куда ты попала?

Лиза присела рядом, облокотилась на спинку дивана, задумалась.

– Дальше? А дальше в моей жизни появились люди, которых и теперь можно пересчитать по пальцам одной руки. Близких ведь в жизни вообще очень мало. Я не говорю о родственниках, которые, кстати, не всегда близкими бывают. Гораздо чаще ими становятся совершенно чужие люди. Вот что странно: так много вокруг нас людей, и так мало тех, кто тебя понимает, слышит, чувствует. Кто спешит на помощь по первому зову. Вот у тебя много близких людей?

– Не очень, наверное, – Ольга пожала плечами.

– Ну, вот. А у меня еще меньше: отец Леонид, Матрена, Маруся да ты. Вот и вся моя семья. Была еще, правда, мать Серафима, да ушла в мир иной два года назад. Хотя… – Лиза грустно посмотрела куда-то в даль, словно возвращаясь в прошлое. – Хотя, справедливости ради, надо сказать, что потом я встречала множество замечательных, добрых и милосердных людей, которые в монастыре меня выхаживали, откармливали, учили. И в училище помогали, и здесь, в селе, поддерживали. – Елизавета обернулась к подруге. – Чаю еще хочешь?

– Нет.

– А я выпью, в горле сохнет.

Она налила себе чаю, вернулась с чашкой на диван и замерла.

Поздно вечером они уехали в монастырь. Сидя в машине рядом с девочкой, Леонид обнял ее за плечи.

– Лиза, не волнуйся. Ты теперь в безопасности. Забудь все плохое, все ужасное закончилось. Теперь ты будешь жить в спокойствии, радости и беззаботности, как и должно быть в детстве. Станешь учиться, подружишься с девочками, познакомишься с сестрами.

– У тебя есть сестры? – поразилась она. – Много?

Леонид снисходительно прищурился.

– Женщины и девушки, живущие в монастыре, называются сестрами. Они не родственницы, но живут там как одна семья.

– И что они там делают?

– У каждой свои обязанности: кто-то хлеб печет, кто-то обед готовит. Другие стирают, сажают грядки, копают землю, топят печи, рисуют, вышивают, вяжут, учат детей. Живут в кельях, это комнаты такие. И молятся. Все вместе молятся.

– Зачем все вместе?

– Люди приходят в храм, чтобы получить там то, чего не могут получить в другом месте. Храм – это то место, где Господь раздает Дары.

– Конфеты, что ли? Или печенье?

Отец Леонид усмехнулся ее непосредственности.

– Дар – это милость Божия, любовь Божия, возможность быть услышанным и прощенным. Через церковь Господь подает человеку Себя, через исповедь, причащение и пост мы становимся чище, лучше, милосерднее. Ты сама это потом поймешь, выучишь святые молитвы, увидишь древние иконы.

– А все должны молиться? Обязательно?

– Если не захочешь, никто тебя заставлять не станет. У нас есть паломники, которые, скрываясь от бед земных, живут в монастыре, работают и потихоньку приходят в себя, ищут пути. И путь их не обязательно связан с церковью. У каждого из нас своя дорога, главное, чтобы она была честной, прямой и гуманной. Хочу вот что сказать, Лиза. Ты пока останешься в Александровском женском монастыре. Я уеду, потому что я – настоятель другого монастыря, мужского, в ты будешь жить в женском.

– Нет, я не хочу без тебя, – она вцепилась в рукав его платья. – Я поеду с тобой! Я не останусь там!

– Нельзя, – он погладил ее по голове. – Ты девочка, и не можешь жить в мужском монастыре. Ты останешься там, пойдешь учиться, сестры многому тебя научат. А я в это время буду заниматься твоими документами, обращусь в социальные службы, ведь у нас должны быть законные права забрать тебя из дома. Мы не можем тебя украсть и спрятать, правда? Но я тебя не брошу, не забуду, буду постоянно навещать. А пока ты мне свой домашний адрес скажи, я запомню. И еще про соседку расскажи, которая тебе помогала, и вспомни, пожалуйста, как звали воспитательницу в садике. Нам будут нужны люди, которые смогут подтвердить твои слова.

Притихнув, Лиза прижалась к Леониду. Рядом с ним она чувствовала себя в совершенной безопасности. Он казался ей крепостью, стеной, которая надежно укрывает. Пережившая страшное потрясение, Лиза цеплялась за него, как за спасительную соломинку, но понимала, что Леонида надо слушать. И она старательно отвечала на все его вопросы, пытаясь припомнить все, чем он интересовался.

Они долго ехали. Сидя в машине, девочка пыталась представить, как выглядит место, называемое монастырем. Отчего-то ей казалось, что монастырь похож на тюрьму. Лизе представлялась каменная келья, угрюмые лица в черных платках, суровые учителя, большие замки на воротах. Но то, что она увидела в реальности, совершенно перевернуло ее сознание и изменило представления.

Ее встретили спокойные светлые лица сестер разных возрастов, их заботливые руки приняли ее у отца Леонида, вымыли, дали чистую одежду, накормили.

Размеренные движения, доброжелательные речи, ласковые прикосновения так умиротворяли и успокаивали, что девочка, давно не знавшая ласки и нежности, просто оторопела от неожиданности. Безмолвно переводила взгляд с одной женщины на другую и никак не могла поверить в то, что видела: ее не оскорбляли, не щипали, не толкали. Не дергали за волосы, не гнали прочь и не швыряли в нее посуду.

Когда после купания она хотела подтереть за собой пол, одна из женщин мягко, но уверенно, забрала у нее половую тряпку.

– Лиза, тебе не надо это делать. Оставь.

А когда после обеда она поспешно собрала свои тарелки и пошла к крану, одна из сестер, остановив ее, забрала посуду и улыбнулась.

– Лиза, сейчас это не твоя обязанность. Пойдем…

Девочку привели в большую келью, где отец Леонид сидел за столом рядом с полной женщиной с пронзительными серыми глазами и очень красивыми руками с длинными тонкими пальцами.

– Иди сюда, Лиза, – позвал Леонид. – Познакомься. Это мать Серафима. Настоятельница монастыря. Я все рассказал ей про тебя.

– Настоятельница – это командирша? – насупилась девочка.

Женщина, пряча улыбку в уголках губ, подалась вперед, будто хотела разглядеть что-то, скрытое от других людей, помолчала и вдруг ласково улыбнулась.

– Нет, не командирша. Просто старшая наставница, управляющая. Ну, что ж, добро пожаловать, милая! Подойди ближе. Худенькая какая, изможденная. Ну, это не беда, это мы быстро поправим. А ты, детка, ничего не бойся. Бог милостив, все плохое уже закончилось. С сентября начнешь учиться, у нас в этом году шестеро девочек будет в первом классе. Познакомишься со всеми. Сейчас тебя отведут к ним, все тебе покажут. Сестра Василиса – ваша наставница, к ней можно по любому вопросу обращаться.

Заметив, что девочка расстроилась, мать Серафима понимающе вздохнула.

– Лиза, не печалься. Не горюй. Все твои испытания в прошлом. Знаешь, какие у нас тут рукодельницы! Нигде так не вышивают, не вяжут, как наши мастерицы. Тебя всему научат, ты только выбери, к чему душа лежит.

Лиза упрямо молчала, исподлобья разглядывая настоятельницу.

– Не веришь мне?

– Не знаю, – пробормотала девочка. – Взрослые часто обманывают.

– У тебя печальный опыт, – женщина невесело покачала головой. – Но, поверь мне, люди разные. Есть плохие, но есть и хорошие. И знаешь, девочка, я уверена, что хороших все же больше. Сама в этом вскоре убедишься. Договорились? Ну, беги. Сестра Василиса уже ждет тебя в коридоре.

И началась новая жизнь. Совершенно новая. Неведомая до тех пор. Невероятно насыщенная, спокойная, сытая.

Отец Леонид уехал в тот же вечер. Лиза, оставшись в кругу незнакомых женщин и девочек, поначалу держалась настороженно и обособленно. Сестра Василиса, которую назвали их наставницей, привела ее в большую комнату, где стояли шесть кроватей, и Лиза, остановившись у дверей, с испугом огляделась.

– Это что? Больница?

– Нет, Лизочка, это спальня. Здесь у тебя будет своя кровать, шкаф для вещей, тумбочка. А там, – Василиса махнула рукой куда-то направо, – там туалетная комната, душевая. Полотенце, зубная щека и мыло лежат на твоей полке в туалетной комнате.

– У меня будет своя полка?..

– Конечно, – Василиса спокойно кивнула. – И полотенце будет свое, и тапочки, и ночная сорочка.

– А кто еще здесь будет спать? Вдруг они меня прогонят? – боязливо поежилась Лиза.

– Милосердный Боже, – женщина, вздохнув, прижала ее к себе. – Ну, что ты. Тебе здесь все очень рады. Ты сейчас познакомишься. Ну, проходи.

Лиза осторожно сделала шаг вперед, но тут же замерла в замешательстве. Другая дверь отворилась, и в комнату вошли, переговариваясь и смеясь, несколько девочек.

Сердце у Лизы заколотилось, как у испуганной птички. Опустив голову, она непроизвольно сжала кулачки, помня о том, сколько раз ей приходилось давать сдачу обидчикам. Девочки смело подошли ближе и, не стесняясь, стали с интересом ее разглядывать.

– Девочки, принимайте новую подругу, – опережая их расспросы, заторопилась Василиса. – Это Елизавета. Она будет жить с нами, этой осенью пойдет в первый класс. Она немножко стесняется, но вы, пожалуйста, помогите ей освоиться. Хорошо? Лизочка, давай знакомиться. Вот запоминай. Это Маруся, это Наташа, вот это Даша, и вот эти хохотушки – Тамара и Соня.

Лиза подняла голову. На нее радостно и весело глядели несколько пар добрых глаз. И она, пожалуй, впервые за долгие годы, без страха и внутреннего трепета негромко поздоровалась со сверстницами.

– Здравствуйте.

Девочки, такие чистенькие и хорошенькие, вдруг кинулись к ней, стали обнимать, тормошить, тянуть за руку.

– Пойдем, Лиза!

– Вон твоя кровать.

– Какая у тебя толстая коса.

– Ой, девочки, смотрите, какие у Лизы глаза! Синие-синие, как платок у сестры Пелагеи!

Лиза, не веря своим ушам и глазам, недоверчиво улыбнулась. Сначала робко, застенчиво, боязливо. Потом смелее, а затем вдруг легко и решительно протянула им руки, ощутив их чистую энергию, несущую радость и доброту.

Став совсем взрослой, Елизавета всегда вспоминала именно тот первый вечер, подаривший грязной, испуганной, униженной девочке счастье быть равной среди равных, сытой, веселой и спокойной.

Девочки, уже по году-два живущие в монастырских стенах, тоже оказались там не от хорошей жизни. У кого-то погибли родители, кто-то сбежал от пьющего отчима, кого-то привела воцерковленная мать, считающая, что сама не сможет воспитать ребенка.

Лиза, очень добрая и отзывчивая по натуре, сразу подружилась со всеми воспитанницами, но ближе всех сошлась с рыжеволосой кудрявой Марусей, большой фантазеркой и удивительной умницей. Маруся, ставшая впоследствии очень близким человеком для Елизаветы, училась лучше всех, раньше всех освоила грамоту, прекрасно рисовала и во всем опекала Лизу.

Долгие годы, проведенные в монастыре, стали для подружек настоящей школой жизни. Разница была лишь в том, что Маруся, отдавшаяся всем сердцем и душой вере, приняла постриг и осталась в монастыре навсегда.

Со временем Лиза осознала, что многие люди не понимают, что такое монастырь. И ошибаются, считая, что за стенами обители царят только безмолвный мир и полный покой. Монашество – это тяжелый труд, постоянное преодоление себя. Елизавета на себе испытала все, о чем миллионы людей знают лишь понаслышке. Поняла, что любой человек, оказавшись в обители, проходит важные этапы жизни, и именно в эти годы решает окончательно – оставаться в монастыре или нет.

И мужской, и женский монастыри живут согласно общим древним законам.

Лиза оказалась в женском Александровском монастыре. И счастье ее заключалось в том, что мать Серафима, настоятельница, отличалась невероятной одаренностью, чуткостью и слыла очень образованным человеком. Она строго следила за всем, что происходило в обители. Здесь в тот момент находилось много послушниц, которые готовились принять постриг. Послушницы носили черный подрясник, как символ предстоящего монашества.

Ничего насильно в обители не делалось. Любовь, забота и вера царствовали здесь.

Лиза провела в монастыре почти десять лет. Десять трудных, долгих, интересных и поучительных лет. Всякое бывало. И слезы, и радость, и болезни, и победы, но ни разу Елизавета не пожалела, что когда-то судьба свела ее с отцом Леонидом.

У Бога ведь действительно на каждого из нас свои планы. Лиза была предназначена для мирской жизни: энергия бурлила в ней, любовь к жизни побеждала смирение, страсти бушевали. И потому через десять лет она, обняв на прощание женщин и девушек, ставших ее семьей, вышла за стены обители.

Глава 10

Ночь, прислушиваясь к негромкой беседе подруг, осторожно затихла у дверей небольшого домика с резными ставеньками.

Уже на востоке заалела полоска горизонта, запели неугомонные петухи, оповещая мир о наступлении нового майского дня.

Небо стало светлеть, воздух насыщался прозрачностью, легкий утренний ветерок побежал по верхушкам деревьев, поспешно разгоняя молочные туманы, висящие над тихой полноводной рекой.

– Господи, Лиза, – Оля закрыла лицо ладонями. – Разве в одну жизнь может вместиться столько горя?

– Да почему же горя? – Лиза невесело вздохнула. – Было много и радости, и откровений, и удач. Все вперемешку. А иначе ведь не бывает. Я не знаю ни одного человека, у которого жизнь, как мед. Уж ложка дегтя всегда может обнаружиться.

– Слушай, про монастырь я давно знала. Это для меня не новость. Ты мне еще лет пятнадцать назад рассказывала, что так вышивать, шить и вязать тебя в монастыре научили. Я все знала, но только не могла связать все воедино. Недостающих звеньев было слишком много. А теперь все встало на свои места.

– Да, – кивнула Лиза, – сестра Пелагея научила меня всяким премудростям. Вот уж мастерица была, такие, наверное, раз в сто лет рождаются. Такая волшебница, такая кудесница! Сколько у нее сил и терпения на нас ушло, откуда она только их брала? Мы ж такие бестолковые, неумелые, неусидчивые, ленивые. А она все лаской да любовью, мягкостью да нежностью нас завлекала, заманивала. А уж сколько ниток я перепортила, сколько пальцев исколола и себе, и ей. Зато как она радовалась, когда у меня первый ровный стежок получился. А уж когда вышивка удалась, сестра Пелагея чуть не пляс пустилась от радости! Понимаешь? Не каждому дано умение радоваться за других, это дар божий. В обители сестры всегда радовались за нас, ведь мы были самыми младшими, любимыми.

– Постой, – Ольга нахмурилась. – Что-то я совсем запуталась. А как же мать твоя? Неужели ни разу не приехала на тебя посмотреть? А родительских прав ее лишили? Тебя же официально забрали?

– Официально, конечно, – помрачнела Елизавета. – Это еще одна печальная страница моей жизни. Светает. Может, потом продолжим?

– Нет, – Ольга подложила ладошку под щеку. – Сейчас светает рано, время у нас еще есть. Давай уж за одну ночь всю твою книгу жизни прочитаем.

– Ты и так знаешь обо мне больше, чем кто-либо в Александровке. За двадцать-то лет я уж немало тебе рассказала.

– Знания мои какие-то разрозненные. Ты ж как кремень: здесь одно слово бросишь, там еще одно обронишь. Вот у меня точно секретов нет, так что давай и с твоими покончим. Отсыпаться потом будем.

Елизавета опустила голову, а когда подняла, Ольга увидела, что в глазах ее синих блеснули слезы.

– Лиза? Ты чего?

– Страшно вспоминать. Будто вчера все случилось. Время-то хоть и проходит, но не лечит. А про мать мою мне нечего сказать. Совсем нечего.

– Как это?

В ту ночь, когда Лиза убежала, спасаясь от озверевшего материного сожителя, он долго метался в ее поисках. Его покалеченная рука свисала плетью, девочка нечаянно перерезала какое-то сухожилие. Не найдя Лизу, он кинулся бежать в «скорую», а мать, избитая до крови, встала и, поддерживая живот, поспешно побросала в чемодан дочкины вещички. Уверенная, что Лиза прячется у соседки, она буквально доползла до ее квартиры.

– Теть Галь, Лизка у тебя?

Сердобольная соседка, уже привыкшая к бесконечным пьянкам и гулянкам пропащей Зины, ничуть не удивилась ее виду, больше встревожилась, услышав о девочке.

– Нет. Она и не приходила сегодня. А что такое?

– Да эта дрянь маленькая с ножом на Серегу бросилась. Порезала ему руку!

– Да ты что? – ахнула женщина. – И что?

Зинаида, держась за живот, тряхнула спутанными грязными волосами.

– Ничего. Убежала куда-то. Да что с ней будет? Придет. Спрячь ее дня на два, пока Серега успокоится, а то прибьет ее, дуреху.

– Зина, – горестно выдохнула соседка, – что ж ты с собой делаешь? Тебе ж рожать скоро.

– Да ладно, теть Галь, не сдохну. Бил, сволочь, сегодня сильно. По почкам. Ребенок-то, небось, уже и не дышит там.

– Ой, Зина, Зина, – тетя Галя схватилась за сердце. – Давай, может, «скорую» тебе вызову? И Лизоньку искать надо, как бы чего не случилось.

– Перестань, – Зинаида схватилась за спину, – жрать захочет, вернется.

Зинаида едва шевелила синюшными губами, запекшаяся кровь из носа размазалась по щеке, руки дрожали.

– Господи! На тебя страшно смотреть! Что бы Алеша сказал?

– Забудь. Что было – прошло давно, – равнодушно отмахнулась Зинаида.

– Плохо тебе? – волновалась сердобольная Галина.

– Сегодня плоховато. Что-то неладное со мной. Видно, отбил, тварь, почки. – Зинаида замерла, а потом, охнув, побледнела и стала оседать прямо на пол лестничной клетки. – Теть Галь, вызывай «скорую». А то подохну здесь.

Зинаиду забрали сразу. Фельдшер, брезгливо глядя на нее, поморщилась.

– Когда ж ты мылась в последний раз?

– Не помню, – простонала Зина.

Галина, проводив их до машины, вернулась в квартиру, занесла чемодан и села дожидаться Лизу. Добрая беспокойная женщина от окна не отходила до глубокой ночи, все высматривала беглянку, выросшую у нее на руках. Но та не появлялась. Не вернулась она и на следующий день. Когда же Галина собралась в полицию, в дверь позвонил седой мужчина в платье священника.

Поспешно распахнув дверь, Галина испуганно схватилась за сердце.

– Вы кто?

Мужчина внимательно смотрел на нее. В его глубоких темных глазах застыла глубокая печаль.

– Вы к кому? – Галина отступила на шаг.

Он, поправив крест, висящий на груди, улыбнулся краешком губ.

– Здравствуйте. Позвольте войти?

– Вообще-то, я незнакомых боюсь.

– Меня не бойтесь. Я – отец Леонид. Настоятель мужского Сосновского монастыря. А вы, я знаю, Галина. Хочу с вами поговорить о Лизе.

– О Лизочке? – Галина облегченно вздохнула. – Где она? Проходите же поскорее.

– Давайте сразу к делу, – Леонид торопливо перешагнул порог.

– Да, конечно, – Галина всхлипнула. – Лизочка ведь потерялась. Раньше всегда ночевать приходила, а уже второй день ее нету.

– Она у нас ночевала, – отец Леонид пристально поглядел на нее.

– Где это у нас? – замерла Галина.

– В женском Александровском монастыре. Что ж вы девочку до такого ужаса довели?

– Я? – соседка растерянно сжала руки. – Да разве это я? Я ж ее как родную люблю. Где она?

– Нет, нет, не волнуйтесь. Не вы, конечно, – отец Леонид кивнул на стул, – позвольте присесть? Разговор долгий.

Они сели. Галина так напереживалась за эти два дня, что сил плакать не осталось.

– Успокойтесь. Теперь все неплохо. Я нашел Лизу, обессиленную, изможденную, на земле, почти без сознания. Под стенами нашего городского подворья. У нее не осталось сил, чтобы двигать дальше. На нее было страшно смотреть. Худая, испуганная, грязная, голодная. Как волчонок, озирается, дрожит, втягивает голову, ожидая шлепка или подзатыльника. Я приехал с матерью ее поговорить, но дверь закрыта. Подскажите, где она? Я стучал и звонил к ним в дверь довольно долго, но никто не отворяет.

– А вы адрес откуда знаете? – Галина растерянно вжалась в спинку стула.

– От Лизы. Она рассказала мне все, что с ней происходило. Она в таком отчаянии, что мне больно на нее смотреть. Только непонятно, почему ее мать до сих пор родительских прав не лишили? Как случилось, что девочку до сих пор не забрали из семьи?

– Мы скрывали, как могли, – горестно всхлипнула соседка. – Даже не скрывали, такое, конечно, не скроешь, но не афишировали, не акцентировали. Просто не хотелось, чтобы девочка в сиротском доме жила. Из детского сада Зинаида ее сразу забрала, после первого скандала с воспитательницей. Ну, а здесь… Соседи свои люди, жалели Лизу. Подкармливали. Я ж ее с рождения нянчила, вещи стирала, сначала в детсад водила. А когда до пьянства у Зины дошло, так вообще девочку по неделям у себя держала. Поэтому никто, в общем-то, и не знал. Мы старались Зину образумить, но безуспешно. Может, это неправильно, и надо было раньше забить тревогу, но что уж теперь судить да рядить. Как получилось, так получилось.

– Подождите. А мать? – Леонид сурово сдвинул брови.

– Ой, разве это мать! – тетя Галя опять всхлипнула. – Мать ее совсем съехала с катушек. Так пила в последнее время, как не перед добром бесилась! А уж гулянки да пьянки с мужиками и вовсе не прекращались. На глазах у ребенка занимались всякими гадостями, не стеснялись.

Леонид опустил голову и сжал челюсти так, что на скулах забегали желваки.

– Так я не пойму, где мать Лизы сейчас? Я хотел поставить ее в известность, что начну процесс по лишению ее родительских прав. Лизу мы ей не отдадим!

– В детский дом, значит, она пойдет, бедолага?

– Не обязательно. Социальные службы могут, по ходатайству патриархата, разрешить воспитание девочки в монастырском приюте. У нас и школа церковно-приходская есть, и педагоги, и психологи. Ей психолог сейчас очень нужен.

– Монашкой, что ли, Лиза станет? – Галина испуганно перекрестилась.

– Никто ее заставлять не будет. Главное, у ребенка появится крыша над головой, еда, занятия, подружки. А уж там как решит сама, так и будет. Но это, – он поднял предупреждающе руку, – только после совершеннолетия. – Леонид встал со стула. – Так где мать-то? Пьет где-то?

Галина вскочила со стула, заспешила, заволновалась.

– «Скорая» ее забрала. Той же ночью, когда Лиза сбежала. Сожитель, которому Лизонька руку повредила, избил Зинаиду до полусмерти. А ведь она беременна, через месяц рожать должна. Страшно подумать, кого родит, ведь пила нещадно все эти месяцы.

– Господи, прости ее грешную. Как же так? – Леонид схватился за голову. – Себя не жалела и жизнь невинную губила. Так родила она? Или еще нет?

Галина заплакала, не в силах больше сдерживаться.

– Я утром ездила в родильный дом. Вроде родила девочку. Я ж не родственница, мне ничего не говорят. Я у санитарочек поспрашивала. Говорят, младенец – не жилец, очень плох ребенок.

– А сама она? Оправилась?

– Очень плоха. Говорят, вроде почки отказали. Не знаю ничего. Поеду еще к вечеру сегодня. Душа-то болит.

Отец Леонид пошел к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся, подал женщине визитку.

– Пожалуйста, Галина, как только мать Лизы поправится, позвоните мне. Я сразу приеду. Дело не терпит отлагательства. Лизе надо в школу идти, нужно документы готовить.

– Хорошо, хорошо, – закивала женщина, – я для Лизочки все сделаю. Позвоню вам или приеду, если понадобится. Обнимите ее за меня.

Через два дня Галина ему позвонила. Рыдая, глотая слезы и слова, она тихо выговорила:

– Отец Леонид, приезжайте. Зинаида умерла.

– А ребенок? – прошептал Леонид.

– Да не знаю ничего. Говорят, умер.

Все случилось на второй день пребывания Зинаиды в больнице. Нарушение работы почек, кровотечение, порок сердца. И еще много чего, что стало последствием безудержного пьянства.

В первую ночь она родила девочку, которая даже не закричала после появления на этот свет. Врачи суетились, бегали, что-то говорили. Зинаида не реагировала на их панику. Покряхтывая от боли, она сердито ткнула пробегающую акушерку в бок.

– Чего вы тут чехарду такую устроили?

Изумленная акушерка хотела что-то ответить, но, вздохнув, лишь махнула рукой, понимая, что говорить с женщиной сейчас бесполезно.

Зинаида вообще мало что понимала в тот момент: она то впадала в забытье, то возвращалась в сознание, то начинала ругаться матом, то тихо плакала. На второй день к вечеру она, придя в сознание, попросила лист бумаги, два конверта и ручку. Приподнявшись, прикусив бледные губы, долго что-то выводила на обычных тетрадочных листках в клетку. Потом сложила их в конверты и заклеила. Сверху на одном из них написала «Елизавете», на втором – «Галине» и протянула их медсестре.

– Моей соседке Галине передайте, если придет.

– Оба письма отдать? – спросила медсестра.

– Да. Отдайте. Галя разберется потом, – она легла, морщась от боли. – Пропала я. Кончилась, – кусая губы, заплакала Зинаида. – Была да вся вышла.

Притихла, к вечеру впала в беспамятство. На следующий день Зинаида умерла.

Хоронил Зину отец Леонид. Священник и сам не знал зачем, но понимал, что должен это сделать. И не из чувства милосердия, и не по велению сердца, а ради маленькой худенькой испуганной девочки с огромными синими глазами, которая поселилась в обители. Ради ее спокойного будущего он хотел сам поставить точку в этой ужасной истории.

Вернувшись после похорон, он долго думал, как сообщить Лизе о смерти матери. Размышлял, надо ли вообще сейчас говорить об этом девочке. И решил, что Лиза должна знать правду. Именно это, считал он, станет естественным завершением их незаконченной семейной истории. И это же оборвет бесконечную нить страданий и подтолкнет Лизу к светлому христианскому прощению.

Однако все пошло не так, как он предполагал.

Лиза, услышав о страшной вести, замерла на мгновение.

– Ее похоронили возле папы? – тихо спросила Лиза.

Леонид не ожидал такого вопроса, но ответил честно:

– Да. Хочешь, поедем на кладбище? Ты сама посмотришь на могилку, постоишь, поплачешь, простишься.

– Нет, – она вдруг оттолкнула его, отскочила к стене. – Не хочу! Не поеду. Уходи.

Она выскочила из комнаты, влетела в спальню и, упав на кровать, горько заплакала.

Прошло около месяца. Отец Леонид слово свое сдержал. Монастырские адвокаты собрали нужные документы, прошли несколько досудебных разбирательств и, наконец, на судебном заседании отец Леонид, в отсутствии кровных родственников, был назначен опекуном малолетней Елизаветы Морозовой.

Уже совсем рассвело. За окном вовсю голосили птицы, встречая новый день. Горячие лучи солнца нежно целовали горизонт и отчаянно благоухала черемуха, любуясь своей первозданной красотой.

Подруги сидели, боясь нарушить тишину, обнявшую их.

– Подожди, подожди, – спохватилась Ольга. – А письмо? Письмо ты прочитала? Что там было?

– Не знаю. Я не читала, – спокойно ответила Лиза.

– Как это? – Ольга схватилась за голову. – Как это не читала? Почему? Тебе соседка не передала?

– Она отдала отцу Леониду, и он привез его мне. А я не взяла.

– Не взяла?

– Наверное, не хотела. Оль, что сейчас вспоминать об этом? Это было так давно, что я, честно говоря, уже и не могу объяснить, почему. Очевидно, потому же, почему не поехала на кладбище.

– Но ведь это неправильно, – Ольга напряглась. – Маленькая напуганная девочка не хотела даже прикасаться к тому, что относилось к прошлой жизни, это я понимаю. Но ведь ты повзрослела. Стала умнее, мудрее, рассудительнее, да? Ты же на все теперь смотришь по-другому, можешь анализировать и трезво рассуждать о прошедшем. Как же ты до сих пор не спохватилась? Не прочитала.

– Оль, хватит, – Елизавета поежилась, как от озноба. – Ты еще не устала слушать мои басни? К чему сейчас эти разговоры? Я не думала об этом уже больше тридцати лет.

– Ты не простила мать до сих пор? В этом причина?

– Простила, наверное, – тяжело вздохнула Елизавета. – Да и некогда мне было вдаваться в эти мелочи. Я просто выживала.

– Мелочи? – Ольга ахнула. – Но это не мелочи, это твое прошлое, – она схватила подругу за руку. – Ну-ка, не отводи глаза! Смотри на меня! Где письмо? Неужели порвала или выбросила?

– Отстань, Оля, – Елизавета резко отдернула руку. – Сколько можно? Далось тебе это письмо! Успокойся. Оно осталось у отца Леонида. Не забывай, что тогда мне едва исполнилось семь, а теперь почти сорок. Умеешь считать? Столько лет прошло, какое уж тут письмо? Отцу Леониду тогда было сорок семь, а теперь ему восемьдесят И уж точно про эту бумажку он и думать забыл.

– Лиза, послушай меня, – не могла угомониться Ольга. – Просто послушай и не перебивай. Тебе нужно отыскать это письмо, слышишь? Обязательно!

– Да зачем? – покраснела от досады Елизавета. – Господи! Отстань, липучка!

– Моей мамы давно нет на этом свете, – вдруг заплакала Ольга. – И если бы она оставила мне письмо, я бы каждый день его перечитывала. До дыр зачитала бы. А ты даже не знаешь, что она там тебе написала! Как же так? А вдруг в последний свой день на этой земле она прощения у тебя просила? Лиза, пожалуйста, давай поедем к отцу Леониду. Ведь он тоже не молод, болеет все время. Если его не станет, оборвется последняя ниточка. Ведь и соседка Галина уже умерла, и мать Серафима. Подумай. Ну? Давай съездим.

– Ты с ума сошла, Оля? Да что тебя так зацепило это письмо? Что может написать пьющая женщина?

– Да что угодно. Ведь она была твоей матерью. Пьющей, опустившейся, развращенной, но твоей матерью! Слышишь?

Раздался стук в окно, и зычный голос бабы Марфы, Ольгиной свекрови, недовольно забубнил:

– Лиза, наша мать у тебя? С вечера уходила, сказала – к тебе. Ночь прошла, а ее нет!

– Ну, все, – устало усмехнулась Елизавета. – Сейчас она тебе даст прикурить, устроит разборку!

– Да и пусть, – отмахнулась Ольга, – не до нее сейчас, – она лукаво улыбнулась. – Думаешь, я ей нужна? Это она завтракать хочет, вот и спохватилась, что я еще чай не заварила и сырников не подала. Ладно, пойду. Обещаешь забрать письмо?

– Отстань, зануда, – раздраженно ответила Елизавета. – Может, его уже и нет вовсе.

– А вдруг есть? Обещаешь?

– Господи, твоя воля! Обещаю!

– Только без меня не езди, – Ольга погрозила ей пальцем.

– Да иди уже отсюда, – вскипела уставшая Елизавета, – вот пристала-то!

Новый день набирал силу.

Май старательно одевал природу в новые весенние одежды. Умытые теплыми дождями улицы блестели лужами. Небосвод, словно чаша чистейшей лазури, поражал своей высотой. Природа воскресала после длительной зимы, и жизненные соки заботливо напитывали корни, стволы и ветви оживающих после долгой спячки деревьев.

Глава 11

Сиреневый май бушевал вовсю. Солнце, перевалив полуденную черту, решило передохнуть и скрылось за легкими облаками, наплывающими из-за реки. Сразу стало прохладнее.

Степан, вот уже больше месяца обживающий новый дом, присел, наконец, передохнуть. С раннего утра он красил ставни, обновляя потрескавшуюся и осыпавшуюся от времени краску.

С трудом разогнув спину, мужчина с удовольствием оглядел плод своих трудов. Ставни, покрытые светлой краской, словно оделись в кружева. Их резные узорчатые края будто ожили, вернув первоначальную красоту. Любуясь проделанной работой, Степан и не заметил, как рядышком на лавочку присел Макар, старший сын.

– Ты чего, пап?

– Да вот смотрю, какая красота получается. Нравится?

– Ага.

– Ну, а вообще, как тебе тут, Макарушка? – Степан любовно оглядел сына. – Ничего? Обживаешься?

Тринадцатилетний Макар, очень похожий на отца, пожал плечами.

– Да вроде ничего. Привыкаю.

– И тебе тяжело на новом месте?

– Да нет. Просто по маме скучаю, – голос у сына дрогнул. – Плохо без нее.

– Это да, – мужчина обнял сына за плечи, прижал к себе. – И мне плохо. Очень трудно, сынок.

– Если что-то надо помогать, ты скажи, – Макар взмахнул повлажневшими ресницами. – Я сделаю.

– Нет, сынок, пока ничего не надо. Ты за Сережкой присматривай, он ведь младший из нас. Ему тем более мамы не хватает. Вот со следующей недели в детский сад оформим его, всем легче станет.

– Нас здесь никто не знает, все смотрят, спрашивают, – вздохнул Макар.

– Ничего, Макарушка, время пройдет, познакомимся. Что ж поделаешь? Надо устраиваться, жить дальше. Привыкнем. Вон какой дом у нас, нравится?

– Ага. Большой, – Макар улыбнулся. – Девчонки там полы моют, а Сережка носится по мокрому. Не слушает никого.

Сережка, шестилетний племянник Степана, сын погибшей сестры, рос шаловливым и непоседливым. Он то и дело норовил то влезть в собачью будку, то заглянуть в колодец, то прихватить топор. Степан, опасаясь беды, так и ходил за ним, но иногда, занявшись работой, терял мальчишку из виду, и тогда Сережка, получив свободу, отрывался вовсю! Он уже успел побывать на речке, перезнакомился со всеми мужиками, которые удили там рыбу. Ухитрился поссориться с Лизой, своей старшей сестрой, стащив у нее тетрадь и разрисовав ее большими бабочками. Сумел взять без спросу спички и разжег за сараем костер из прошлогодних веток и обрывков старых газет, валяющихся в подполе. За все его проделки Степану приходилось не раз извиняться перед соседями.

Маленький непоседа не давал спуску местным кошкам, гонял голубей с гусями и мечтал о собственном курятнике.

Он так и заявил Степану:

– Дядь Степ, а давай кур купим.

– Ну, парочку можно купить, конечно, – Степан задумчиво пожал плечами. – А зачем?

– Как парочку? Надо штук тридцать, – заявил неугомонный Сережка. – Представляешь, сколько они нам яиц принесут?

– Да мы столько яиц всем селом не съедим, – захохотал Степан. – Зачем столько?

– Продавать будем!

– Ах, ты мой коммерсант, – Степан ласково потрепал малыша по голове. – Там видно будет.

Остальные дети не доставляли Степану хлопот. Уставшие от переживаний и трудностей переезда, они потихоньку привыкали к новой размеренной сельской жизни, присматривались к людям, прислушивались, приглядывались, приживались.

Одиннадцатилетняя Настена и восьмилетняя Лиза и раньше очень дружившие, теперь и вовсе стали не разлей вода: повсюду ходили вместе, менялись вещами, которых пока оказалось немного, даже полы в доме мыли вдвоем, попеременно пользуясь одной тряпкой.

В общем, жизнь, конечно, налаживалась.

Потихонечку, полегонечку и Степан привыкал к сельчанам, учился понимать их язык, непонятные обычаи и традиции. Ему нравились эти открытые и приветливые люди, которые, узнав, что беженцам выделили дом за перекрестком, потянулись к ним нескончаемой вереницей.

Кто-то принес новый тулуп, кто-то табурет, скатерть, половник. Одна женщина с дальней улицы притащила две подушки, другая привезла на тележке с десяток трехлитровых банок с помидорами, огурцами и перцами. Соседка справа подарила большое лоскутное одеяло, вторая – банку меда.

Живущий за перекрестком мужчина приехал на машине и, не спрашиваясь, стал заносить в дом телевизор.

– Ты не смотри, Степан, что он не новый. Ему только года три. Показывает отлично. Это ж не дело, когда четверо детей, а телевизора нет.

Степану, глядя на все это, хотелось плакать. Он представить не мог, что сельчане, и сами живущие небогато, так встретят его, совершенно чужого человека. А теперь, видя их бескорыстие, доброту и отзывчивость, ему хотелось всех обнять, каждому поклониться в ноги и пожать руку.

Но люди шли к нему не ради благодарности. Они шли просто помочь. Побуждаемые извечным русским милосердием, неистребимым стремлением делать добро, они бескорыстно помогали попавшему в беду Степану, не ожидая награды или признательности. Наполненные сочувствием, люди шли и шли, торопясь помочь, поддержать, спасти. И этот душевный порыв, эта сердечная щедрость и готовность прийти на помощь так поразили Степана и его детей, что они, проводив очередного гостя, долго молчали, пораженные происходящим.

Закончив с покраской ставен, Степан блаженствовал, любуясь получившейся красотой. Задумавшись, он даже не заметил, как открылась калитка.

– Хозяин, можно? – раздался женский голос.

Вздрогнув от неожиданности, мужчина обернулся.

– Конечно! Проходите!

У ворот стояла Елизавета, но пришла она не одна.

– Ого! Сколько вас! – Степан ахнул от удивления.

– Вот так у нас принимают новых жителей, – довольно произнесла Елизавета. – Знакомьтесь, Степан, это ученицы двух девятых классов, которые, прошу обратить внимание, добровольно изъявили желание после уроков вам помочь. Двор убрать. Ну, и не только двор, конечно. Мы все умеем, правда, девочки?

Школьницы засмеялись, загалдели, заторопились.

– Ой, девчонки, – растерялся Степан. – у меня и веников-то столько нет. У нас пока все по одному: тряпка одна, веник один, лопата одна.

Елизавета лукаво глянула на него и подмигнула свои ученицам.

– Мы и это предполагали, потому у нас все с собой.

Девочки расступились, и Степану открылось то, что сразу он и не заметил. Возле ворот лежали несколько веников, грабли, две лопаты, совки, несколько ведер, тряпки, две швабры и даже крошечный пульверизатор для опрыскивания деревьев.

– Пульверизатор мы заберем, он школьный, – рассмеялась Елизавета. – А все остальное, если хотите, можем оставить. Завхоз разрешил. Это подарок школы.

– Неудобно как-то.

– Показывайте, что делать, – радостно загалдели школьницы. – Где у вас тут можно воды набрать?

И что тут началось! Девчонки разделились на группы и разошлись по разным местам. Одни мыли окна в доме, вторые – полы, третьи мели и чистили двор, четвертые очищали давно заброшенные грядки от камней и остатков сухой травы. Пульверизатор, правда, не понадобился, он так и остался одиноко лежать у ворот.

Елизавета тоже взялась было за тряпку, но девчонки, обожающие ее, тут же тряпку забрали.

– Елизавета Алексеевна, отдайте! Нас так много – работы всем не хватает. Так что вы не в счет сегодня!

– Может, я тогда на кухне уборкой займусь? – Елизавета глянула на Степана.

– Нет, прошу вас, – тот смущенно потупился. – У меня за этот месяц руки до кухни так и не дошли, там не очень чисто. Не смущайте меня.

– Я здесь как раз для того, чтобы вам помочь. Если стесняетесь, не ходите со мной.

Она прошла на кухню, огляделась и засучила рукава. Сняла с поток кастрюли, вытащила содержимое из ящиков стола и буфета, взобралась на табурет и стала мыть плафоны люстры. Потом отодвинула стол и взялась за плинтусы.

– Давайте я помогу, – растерянно ходил за ней по пятам Степан. – Подождите, я отодвину. Позвольте мне.

В конце концов Елизавета вышла из себя.

– Так, Степан, идите-ка на улицу. Посмотрите, как помощницы наши справляются. Думаю, им ваша помощь нужнее.

На кухню осторожно вошла светловолосая девочка. Она робко сделала несколько шагов, прижалась спиной к стене и замерла, глядя на Елизавету. Женщина, почувствовав ее взгляд, обернулась и ласково улыбнулась.

– Лизонька, ты где пропадала? А мы тут порядок наводим.

Девочка, стесняясь, опустила голову. Елизавета подошла к ней, и, вытерев руки о фартук, обняла за плечи.

– Будешь мне помогать?

– А можно? – Лиза вспыхнула радостью.

– Ну, конечно, мне как раз такая маленькая помощница и нужна. Вот, смотри. Видишь, какие узкие полочки в буфете? Туда моя рука не пролазит, а твоя как раз достанет до самого донышка. Бери тряпку и начинай. Только не пропускай ничего, чтобы грязь нигде не осталась.

Девочка взялась за работу, сияя от счастья.

Работа кипела часа три-четыре. Когда воздух стал синеть, и легкие сумерки принесли с реки влажную прохладу, Елизавета собрала девочек возле дома.

– Все, милые мои помощницы, на сегодня хватит. Расходимся по домам, вы сегодня потрудились на славу, очень помогли человеку. Всем вам спасибо!

Степан взволнованно выступил вперед и трогательно поклонился.

– Ой, сто раз спасибо! Даже нет слов, не знаю, как вас благодарить. Не ожидал я такого и до сих пор поверить не могу. Приходите к нам в любое время, мои ребятишки и я всегда вам рады.

Когда девчонки шумной гурьбой выкатились за ворота, Елизавета оглянулась.

– Я, Степан, насчет Лизоньки хочу поговорить. Разрешите ей приходить ко мне в гости, я здесь недалеко живу, вон там… В самом конце улицы. Прямо у околицы. Мне кажется, девочке полезно общение. Я ее многому научу.

– Лиза – дочь моей погибшей сестры, – замялся Степан. – Теперь, конечно, она моя дочь, но тоскует без матери. Боюсь, девочка сейчас привыкнет к вам, привяжется, полюбит. А потом, когда вы не захотите или не сможете уделять ей время, будет страдать. Это жизнь, я понимаю. Сейчас у вас есть настроение, вы нам помогаете, а потом появятся другие дела, другие заботы. А девочка будет переживать.

– Степан, вы не знаете меня. Поэтому так говорите. Я тоже многое пережила, столько, что другому человеку и представить трудно. Я не подведу вас и не обижу Лизу. Позвольте нам общаться. Да и нельзя ее изолировать. Наоборот, пусть знакомится, дружит, ходит в гости.

– Ну, что ж. Хорошо. У вас в селе, видно, упрямство – общая черта.

– И это не самое плохое качество, – рассмеялась Елизавета. – Помогает преодолевать трудности.

Она, попрощавшись, вышла за калитку, а он все смотрел и смотрел ей вслед, удивляясь простоте и естественности здешней жизни.

Глава 12

Май, шаловливый, капризный и своевольный, подкатил к последней неделе. Уже вовсю цвела сирень, и ее невероятный аромат пьянил жителей Александровки, дурманил голову, манил на улицу.

Учитель рисования специально водил учеников в парк на пленэр, подарив детям возможность поработать на природе и создать живописное изображение сирени при естественном освещении.

В парке, с северной стороны за Домом культуры, находилось заветное место, гордость Александровки. Этот райский уголок, созданный лет двадцать назад учителем биологии, стал теперь местом паломничества сельчан всех возрастов. Специально высаженные кусты сирени разных сортов сводили с ума своими оттенками, тонами, ароматами: белая, фиолетовая, сиреневая, махровая, гладкая, лиловая, персидская.

А в сельских садах уже цвели плодовые деревья. Жужжали пчелы. Обновленная земля медленно, но верно, шла к лету.

Май – канун лета, и он старательно и добросовестно выполнял свою вечную работу: раскрашивал мир в яркие цвета, проливал землю дождями, удивлял своими причудами.

Баба Марфа, как бдительный часовой, стояла возле плетня, оглядывая дорогу подслеповатыми глазами. Ей было скучно: внуки еще на уроках, Ольга на работе, соседка Лиза, давно ставшая членом семьи, убежала в школу.

– Всем хорошо, у всех дела, одна я беспризорная, – хмуро шмыгнула носом старушка.

Она одиноко слонялась по двору, подолгу стояла у ворот, вздыхала и томилась бездельем.

Ольга, чтобы поднять свекрови настроение, часто шутила:

– Вы, мама, у нас как сторож, сразу два двора охраняете!

– Ага, – сердито отмахивалась старуха, – еще скажи, как цепной пес.

Ольга, подмигивая Елизавете, ухмылялась.

– Что вы, мама, я ж на вас, как на себя, надеюсь.

Баба Марфа терпеливо дожидалась лета. Во-первых, станет теплее, а она с возрастом стала чувствительна к холоду. А во-вторых, и это самое главное, закончатся занятия в школе, и внуки, наконец, станут все дни проводить с ней.

Старушка, тяжко вздохнув, глянула на дорогу и вдруг насторожилась. Засуетилась, подошла ближе к ограде, прищурилась, подняв руку к глазам, пригляделась. Она заприметила, что кто-то шел от перекрестка к их домам.

Марфа обрадованно поправила платок на голове, одернула толстую вязаную душегрейку, открыла калитку и поспешно шагнула за ворота. Там, облокотившись о неизменную палку, замерла, грозно свела брови, всматриваясь в приближающегося незнакомца.

Маленькая худенькая фигурка быстро двигалась и, наконец, бдительная старуха смекнула, что по улице идет девочка. Марфа сделала шаг вперед, и, дождавшись, пока она приблизилась, расплылась в приветливой улыбке.

– Здравствуй, милая. Ты к кому? Не к нам ли?

Девочка растерянно остановилась, и, качнув головой, указала на дом соседки.

– Я в последний дом. Вот этот, с голубыми ставнями.

– А зачем тебе этот дом? Ты кто? – Марфа подозрительно нахмурилась.

– Я к Елизавете Алексеевне, – робко улыбнулась девочка. – Она меня позвала.

– Ну, если позвала, тогда ладно. А звать-то тебя как?

– Лиза.

– Ах ты ж, матерь Божья! – старуха истово перекрестилась. – Вот тебе раз! Так ты тезка нашей Лизы? Так другое дело. Ну-ка, иди сюда, садись на лавочку. Лиза-то еще в школе, все мается со своими учениками, суетится, волнуется. А ты подожди, не уходи. И мне веселей будет, мы с тобой поболтаем. А может, чаю хочешь?

– Нет, спасибо, – девочка смущенно присела на краешек лавочки.

Марфа подслеповато прищурилась, разглядывая свою гостью.

– Ишь, какая ты хорошенькая! Только больно худая. А чья ты? Я вроде тебя раньше не встречала, а к моим внукам дети со всего села прибегают.

– Мы приехали недавно. Я из Донецка.

– Ах, ты ж, милая моя, – сообразила, наконец, баба Марфа, о ком речь. – Ну, ничего, ничего. Теперь все у вас наладится. Люди у нас добрые, село большое. Видишь, какое раздолье вокруг, такого воздуха, как у нас, нигде нет. Тут тебе и река, и лес, и поле. Красота! Сколько лет на свете живу, а все никак не нагляжусь на просторы наши, – старушка тронула девочку за плечо. – Подвинься-ка, милая. Присяду рядышком.

Они сидели рядом. Детство и старость. Начало и конец. День и век. Несмышленость и опыт. Наивность и мудрость. Ветка и корень. Будущее и прошлое.

И эта кажущаяся несовместимость не только не отталкивала их, а, напротив, объединяла, сближала и давала возможность для долгого спокойного диалога.

– А я, Лизок, все одна да одна, – пожаловалась Марфа.

Девочка вопросительно взмахнула длинными светлыми ресницами.

– Почему, бабушка?

– Как тебе сказать? Годы. У каждого свои заботы, а я все брожу, пристаю с разговорами, отвлекаю.

Девочка обернулась к ней и по-детски прямо спросила:

– Плохо тебе одной? – Лиза протянула руку и погладила ее сутулой спине. – Не грусти!

Старушка, которую никто так искренне давно не жалел, схватила ее, обняла дрожащими руками и прижала к себе.

– Ишь, ты какая милостивая! Ангел мой.

– Смешная ты, бабушка, – довольно улыбнулась девочка.

Они еще долго сидели на лавочке. Марфа вспоминала далекое прошлое, ушедшую юность, погибшего сына. И Лиза, слушая ее, внезапно заплакала и стала рассказывать, что им пришлось пережить на родине: бессонные ночи, разрывы снарядов, гибель мамы и тети.

Так и сидели они, обнявшись, прижавшись друг к другу, по очереди вытирая горькие слезы. Марфа, утомившись, взглянула на небо.

– Ну, детка, а время, поди ж ты, перевалило за полдень. Что-то задерживается наша Лизавета. Знаешь что? А пойдем к нам. Хочешь, не хочешь, а обедать давно пора.

Лиза послушно встала, взяла старуху за руку и пошла с ней.

Елизавета вернулась домой часам к четырем. Не торопясь переоделась, устало повела плечами, невзначай глянула на календарь.

– Боже мой, неужели через три дня лето? Каникулы!

Елизавета вышла на кухню, достала кастрюлю с борщом, собираясь пообедать, но в это время в угловое окно стукнули. Недоуменно замерев, женщина поставила кастрюлю на стол и кинулась к окну.

– Лизавета, ты дома? – раздался хриплый голос Марфы.

– Что, бабуль? – Елизавета открыла окошко.

– Это я хочу у тебя спросить, ты спятила, что ль? Ты, мать моя, девчушку в гости позвала, а сама до вечера в школе сидишь. Ну? Кто ж так делает?

– Вы о чем? – Елизавета озадаченно уставилась на Марфу.

– Да как же о чем? – вышла из себя бдительная Марфа. – Лиза к тебе часов в десять пришла, а ты когда дома появилась?

Женщина, до которой дошел смысл слов старухи, ахнула:

– Господи! Я же ее в гости звала вечером. Где она?

– Сидела у меня, я уж ее и покормила, а теперь домой пошла. Говорит, дядя будет сердиться. Видишь, как ты девчонку подвела?

– Ну, понятное же дело, что я днем на работе, – расстроенно вздохнула Елизавета. – Хорошо, что хоть вы дома оказались. Спасибо! Сейчас поем и схожу к ним.

– Вот-вот. – Марфа, отвернувшись, поковыляла к себе во двор, что-то возмущенно бормоча.

Наша жизнь – штука загадочная. Кто ею управляет – сказать нельзя, как и нельзя предугадать ее течение, повороты и решения. Но еще более непредсказуема ее напарница – судьба человеческая. На пару с жизнью они умеют так обласкать, так пригреть, что сердце от счастья замирает. Но милость их может быть недолгой, а настроение – переменчивым. И если судьба рассердится, то и жизнь не покажется медом. Откуда-то свалятся на голову неисчислимые беды, черные полосы станут шире и четче, и радуга перестанет сиять на небосклоне.

Жизнь наша – удивительная затейница, сумасбродная чудачка и немыслимая фантазерка. Если разойдется, ее трудно остановить и сложно поспеть за ее поворотами, кульбитами и уклонами.

Так что планировать и загадывать – дело неблагодарное, ведь если судьба подслушает наши планы, жизнь обязательно все переиграет по-своему.

Елизавета это неписаное правило знала давно.

Еще в монастыре настоятельница, мать Серафима, очень полюбившая сироту Лизоньку, часто говаривала:

– Ты, Лизочка, далеких планов не строй. Не зря в народе говорят, что «загад никогда не бывает богат». Ты лучше потихоньку-полегоньку иди к своей цели, будь умной и упорной, жизнь трудолюбивых любит. И не забывай Бога благодарить. Ведь люди обычно зачем в храм идут? Все просят Господа нашего да Богородицу о своем, земном. Это и понятно, человеку важно попросить помощи, и это не возбраняется. Бог любит своих детей, помогает. А они потом опять приходят, и опять просят. А когда же благодарить за полученное? Когда же придет время войти в храм не с просьбой, а с благодарностью? Надо же и спасибо вовремя сказать. Это важно помнить. Вот ты и не забывай почаще произносить «Слава Богу за все», и душа твоя улыбаться будет. И дела станут спориться.

Став значительно старше, Елизавета все чаще вспоминала своих, как она говорила, духовных родителей – отца Леонида и мать Серафиму. Они дали ей столько любви, научили всему, что сами знали, не принуждая и не потворствуя. Умели и строго пресечь, и нежно приголубить. Когда два года назад не стало матери Серафимы, Елизавета на неделю уехала в родной монастырь, где до сих пор монашествовала Маруся, любимая подруга и названая сестра. Они, обнявшись, долго и горько оплакивали свою тяжкую утрату.

Задумавшись, Елизавета не услышала, как хлопнула входная дверь. Вздрогнув от неожиданности, она выглянула из кухни. У порога стояла девочка с белыми, словно льняными, волосами. В руках держала миску, накрытую полотенцем.

– Здравствуйте. Вот дядя оладьев напек, велел вам отнести. Попробуйте.

Елизавета, вспыхнув от радости, подошла к смущенной девочке.

– Лиза, как я рада, что ты пришла!

– А я уже приходила сегодня, – девочка покраснела от удовольствия.

– А я знаю, мне баба Марфа рассказала. А что ж ты так рано пришла? Я же в школе до трех-четырех часов.

– Просто так. Скучно было дома.

– Ну, давай, проходи, – Елизавета обняла ее за плечи. – Какой твой дядя молодец. Надо же, и оладьи умеет печь.

– А он все умеет, – вдруг гордо подняла голову Лиза. – Он и суп нам варил, и кашу, и картошку жарил.

– Да ты что? – захохотала Елизавета. – Ну, если даже картошку жарил, тогда, конечно, он лучше всех! Ну, пойдем, пойдем. Умница, что пришла. А я ведь еще даже и не обедала. Вот мы с тобой вместе сейчас и сядем. И борща поедим, я вчера варила, и оладьи ваши попробуем, да?

– Пойдемте, – Лиза, осмелев, улыбнулась.

Они весело болтали, ели с удовольствием, им было хорошо и уютно вдвоем. Елизавета, отодвинув тарелку, усмехнулась.

– Знаешь, я живу одна, и одной мне неплохо, я привыкла. А когда ты пришла, мне еще лучше стало. Вот что значит хорошая компания.

– У вас нет никого? Ни детей, ни мужа? – удивленно взмахнула ресницами девочка.

– Совершенно верно. Ни детей, ни мужа. Хотя, это как посмотреть: я работаю в школе, и детей у меня много, мужа нет, но есть подруги.

– А где они, подруги?

– Одна вон, за плетнем. Ты с бабушкой Марфой уже познакомилась, так вот Ольга, моя подруга, ее невестка.

– А вторая?

– А вторая, Маруся, живет в монастыре.

– Да? – испуганно прошептала девочка. – Ее там закрыли?

– Ну, что ты! Нет, конечно, это же не тюрьма. Она монашенка, но путь свой выбрала сама. Главное ведь знаешь, что? Свобода выбора. Понимаешь? Ты можешь быть кем хочешь. Заниматься чем угодно. Только должна сама выбрать свой путь. Сама, чтобы никто на тебя не давил, не указывал, не настаивал. И тогда ты будешь любить свое дело, служить ему всем сердцем.

– А вы сами выбрали свое дело?

– Думаю, да. Я ведь тоже много лет жила в монастыре, и меня там таким чудесам научили!

– Но чудес не бывает, – недоверчиво засмеялась Лиза.

– Бывает, – лукаво подмигнула Елизавета. – Я умею, например, так вышивать, как мало кто на всем свете. И все говорят, что это чудо! В нашей обители тайны нашей вышивки и плетения кружев мастерицы передают только по наследству. От одной сестры к другой.

– Там живут только родственники? Сестры? – Лиза подозрительно нахмурилась. – Так их много, значит?

– Эх, Лизонька, – Елизавета погладила ее голове, – как много тебе предстоит еще открытий в жизни! Нет, в обители живут не родственники, просто они так называют друг друга.

– И чему же вас эти сестры научили?

– Много чему. И шить, и вязать, и плести кружева, и знатно вышивать. А я передаю их мастерство своим ученицам.

– А меня научишь? – Лиза доверчиво прижалась к ее плечу.

Девочка непроизвольно перешла на «ты», а Елизавета, сразу заметив это, испытала гордость и вспыхнула от радости.

Это случайное «ты» означало, что Лиза прониклась доверием к ней, чужой взрослой женщине, настолько, что перестала контролировать каждое свое слово.

Чтобы не смущать ребенка, она лишь прижала ее к себе.

– Конечно, милая моя. Я научу тебя всему-всему-всему.

Что-то невесомое, неосязаемое проскользнуло в этот миг здесь, над ними.

Может быть, ангел пролетел?

Глава 13

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.