Дмитрий Буров
Простой советский спасатель (часть вторая)

Глава 1

Славика трясло от нетерпения. Он выжидательно уставился на меня, но я молчал, переваривая увиденное. Хорошо хоть, вслух не ляпнул про свое имя. Объясняйся потом с журналюгой! А он дотошный, по лицу видно. Не пропустит ни слова, докапываться начнет!

Так, стоп, Леха! Имя – мое, да. Но есть нюанс, как говорится в одном старом анекдоте. Карта подписана моим настоящим именем. Именем, с которым я родился, взрослел, жил до полтинника и, быть может, уже умер в далеком две тысячи двадцать втором году.

«И о чем это говорит? А хз, дорогой друг Алексей Степанович Лесовой… хорек знает, что это значит!» Я стоял, оглушенный увиденным, пытался связать концы с концами, да только ни черта у меня не получалось! Ну не вязалось никак мое имя с древностью, бумагами, царскими гербами, изящными буквами и кровавыми пятнами.

Не было у моей семьи голубых кровей. Отец из рабочих. Мать… Ну, мама да, голубых советских кровей, из педагогической династии. Стала заслуженным учителем, продолжила семейную традицию. Дед и бабушка тоже педагоги. С прадедом сложнее, про него я знал мало. Можно сказать, совсем не знал, да и прабабушка нечасто мелькала в семейных историях.

Так, стоп! Хватит фантазировать! Интересно, чей это герб? Что за звери на нем? А бумага? Фальшивка или нет? Карта чего? И что прячется за крестами?

Вопросы, вопросы, и ни одного вразумительного ответа или предположения!

– Ну? Что молчишь? – Стеблев не выдержал, повысил голос. – Поможешь?

– А? – я поднял на него осоловевший взгляд, не понимая, чего он от меня хочет.

– Эй, ты чего? – журналист наконец понял, что со мной творится что-то неладное.

– Где, говоришь, ты это взял? – спросил я.

– Ты чего? Говорю же, в медведе… Залез в схрон под медвежьим хвостом. Ямка там была, прикрытая камнем. Сразу и не поймешь. Я минут десять пытался понять, куда он бумаги спрятал. Вроде обошел вокруг, и все. А я пока спустился вниз, думал, уже второй забрал, но нет! Нашел! Успел! – довольно закончил парень.

– Ну ты и дурак, – в сердцах выдохнул я.

– Сам ты дурак! – оскорбился Вячеслав. – Это моя работа!

– Воровать?

– Это не воровство! Это моя работа! Работа! Понимаешь? Это – сенсация! – упрямо повторил Стеблев.

– Ну какая тут сенсация? Старая карта непонятного содержания, с полудохлой схемой неясно чего. Ты сам-то знаешь, что это за крестики-нолики? Что здесь нарисовано? – я потихоньку приходил в себя, но взгляд все равно притягивало к надписи, как магнитом. – И отработал ты документ неизвестно у кого. Ты слышал и видел двоих, а если их больше? В любом случае эту сенсацию искать будут. А когда не найдут, поймут, что увел кто-то из нудистов, начнут шерстить. Как думаешь, тебя быстро вычислят? А если это бандиты какие? И кто такой этот… Лесовой? – я не заметил, как повысил голос.

Во взгляде Вячеслава читалось легкое недоумение: мол, чего ты так распереживался? Хотя моя фраза про бандитов и неизвестного вызвала в нем беспокойство. Я видел, что парень задумался.

Я потер челюсть ладонью, свело на нервах. Уже третий год, стоит понервничать, начинает дергать и уводить вправо. Снимали в зюзю пьяных полудурочных рыбаков с острова во время шторма. Вот я и напоролся нечаянно на кулак одного из них, когда затаскивал в катер.

Я еще раз потер ноющую челюсть, выдохнул и осознал, что не дышал все то время, пока пялился на собственное имя, написанное неизвестной рукой.

Как оно могло оказаться на бумажке из глубокого прошлого? При том, что подпись явно не моя и не отцовская! Слишком уж красивый и вычурный почерк, заковыристый. Я пишу как курица лапой. Да и в документах расписываюсь непонятной закорючкой. А это что за надпись?

– Это – карта энских подземелий! – Стеблев прервал новый виток моих мыслей и изысканий. – Такой ни у кого нет! Это сенсация! – Вячеслав выхватил бумагу из моих рук.

Точнее, попытался. Я вцепился в документ мертвой хваткой, не желая выпускать добычу.

– Эй, парень, ты чего? – заволновался журналист, осторожно дергая на себя карту. – Порвем же!

Я нехотя разжал пальцы. Вячеслав незаметно выдохнул, любовно разгладил целлофан и аккуратно сложил карту в планшет.

– Мне нужен напарник. Ты, как я понял, местный. Да еще и дружинник. Может, знаешь, есть в городе общество альпинистов?

– Тебе зачем? – журналисту удалось второй раз за пять минут меня удивить.

– Понимаешь, – Стеблев заколебался. – Я не турист… Природа, походы, жизнь в палатках – все это не мое.

– Ну, не твое и не твое, – рассеянно ответил я, продолжая думать про невозможное совпадение (или случайность?). – Кому до этого дело?

– Никому, ты прав. Кроме меня. – Журналист поколебался, но все-таки продолжил: – Понимаешь, я хочу побывать в ваших подземельях… Есть одна история… Ну, как история… Скорей легенда, не подтвержденная фактами… С другой стороны, я еще не проверял… Меня осенило, когда я эту карту увидел… И, если все получится… Ты себе просто не представляешь, какая это будет сенсация! А может, и государственная награда! – от предвкушения Стеблев снова повысил голос.

И, как назло, в этот момент раздался голос запыхавшегося Игорька:

– Ну, Леха, ты такой цирк пропустил, обхохочешься! Там такие девочки! М-м-м-м! Просто пальчики облизать и выплюнуть! Ты чего за нами не спустился? Оп-па, Леха, ты куда делся? – Васильков удивился и, судя по раздавшимся шагам, двинулся в нашу сторону.

Я прижал палец к губам, требуя тишины, и вышел навстречу Игорю.

– О, Леха, ты чего тут?

– Да так, живот прихватило… Наверное, съел что-то не то…

– Пирожок с котятами? Че, теть Дуся травануть решила лучшего спасателя? – Игорек захихикал.

– Дошутишься ты однажды, Игорь, – улыбнулся я.

Смех резко оборвался, парень отступил назад, испуганно глядя на меня. Что уж он увидел на моем лице, не знаю. Да только шутки у него враз закончились.

– Ты это… Дульсинее только не говори, а? Я ж пошутил, пошутил я, – заюлил Васильков. – Со всеми бывает!

– Что надо?

– Да там это… Зовут…

– Кто зовет? Зачем?

– Ну, эти на берегу… Ментов мало, сопровождать некому вдоль берега. На катер их всех не запихнешь. Катер-то маленький! А спуск, который нормальный, далеко! Вот просят, так сказать, довести нарушителей. А там их автобусы встретят.

– Сегодня что, всех гребут? Или частично?

– Да не знаю я, мы люди маленькие, нам не докладывают, – начал кривляться Васильков. – Спроси у Кузьмича. Ты с ним, смотрю, близко васькаешься?

– Чего? – я уставился на Игорька, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– Ну, это… общаетесь, в смысле. Ты только смотри, Сидор Кузьмич – он мужик хваткий. Себе на уме! Хотя и платит хорошо. Это да. Что есть, то есть.

– За что платит? – я пригвоздил Игоря взглядом.

Мой вопрос испугал парня. Глаза у него забегали, пальцы нервно задергались. Васильков прикусил губу, осторожно зыркнул на меня, пытаясь понять, на самом деле я не знаю, о чем речь, или придуриваюсь, проверяя его, Игоря.

«Интересно, за что мичман платит Василькову?» – мысли отказывались собираться в кучу, перед глазами все еще стояла пожелтевшая бумага с кровавым отпечатком и подписью в нижнем правом углу. А ведь там что-то еще было, под фамилией! Я не успел разглядеть, журналист занервничал и начал отбирать документ. Надо вернуться и еще раз хорошенько рассмотреть подпись!

– М-да, Игорь, в разведку я с тобой не пойду, это точно! – хмыкнул я.

– Да я ж только тебе. Ты ж свой! – обрадованно заюлил Игорек, сообразив, что ляпнул лишнего, но вроде как своему, знающему.

– Откуда ты знаешь, свой я или чужой?

– Так ты ж с Кузьмичом! И теть Дуся… и…

Видно было, что от моего вопроса Игорь снова струхнул не на шутку. Щеки как-то враз обвисли, некрасиво поплыли вниз, превращая симпатичное лицо в гротескную маску. Вот уж никогда бы не подумал, что страх на пустом месте может так уродовать. И ведь я ничего даже не сказал!

– Пошутил я, – мне с трудом удалось улыбнуться этому мерзкому типу. – Пошутил!

Васильков выдохнул и уточнил:

– Мля, Леха! На фига так пугать! Меня ж Кузьмич прибьет! – вздох облегчения, и вот уже страха как не бывало. – Ну, что? Идем?

– Ты вот что, Игорь… Скажи, спекся Леха, – я скривил губы в страдальческой улыбке. – Не могу… Живот опять крутит… Пойду я… До ветру… Опять… Я потом к автобусам сразу… – я схватился за живот, чуть согнулся, делая вид, что мне очень больно.

Игорек с сомнением на меня посмотрел, но тут я весьма выразительно, но негромко застонал сквозь стиснутые зубы:

– Все, не могу больше! Иди! А то мне… уже надо!

В одну секунду взвесив все за и против, Игорек кивнул и метнулся в сторону Сидора Кузьмича, который все так же торчал рядом с Катериной Васильевной и вел беседу. Уж не знаю, что он там наплел мичману про меня, но Кузьмич махнул рукой, отправляя Игорька восвояси, а с ним еще троих дружинников. Я сразу же нырнул в кусты акации, не желая светиться перед ними, но испытывая огромное желание продолжить разговор, пока нас не накрыли. И пока этот малахольный не вернулся.

Вячеслав сидел в кустах тише мыши.

– Ну что там?

– Вот что, давай сюда эту свою карту. Спрячу я ее. Так уж и быть. Мало ли что, вдруг тебя упекут за нарушение.

– Это вряд ли, у меня редакционное задание – внедриться и расследовать, – пожал плечами Стеблев, прижимая к груди планшет.

– Пока суд да дело, пока разберутся да установят твою личность, успеешь намаяться. А нам не надо, чтобы этот документ еще кто-то видел. Ты же свидетеля не убил? – я с подозрением уставился на него.

– К… как убил? Я не убивал!

– Вот и я говорю: не убивал! За что тебя держать в кутузке? Но опись-то будет, вещи в милиции придется сдать. Ты ж вместе с вещами собрался сдаваться?

– Ну… ты… шутник! – покачал головой Вячеслав, сообразив, что я шучу.

– Вот… Ни к чему нам карту светить. Неизвестно, кто тот второй, для кого она предназначалась. Вдруг он где-то рядом! Непонятно, что за карта…

– Говорю же, карта вашего городского подземелья! Я вход узнал возле водонапорной башни!

– А ты откуда про этот ход знаешь?

– А-а-а, пацаненок квартирной хозяйки хвастался, как он прошлым летом под землей по городу ходил, ну я и выпытал, что и где, сходил, посмотрел.

– Но не впечатлился?

– Ну… да.

– А теперь, значит, на приключения потянуло?

– Ты просто не понимаешь! Это не приключения! Это целый неизвестный пласт нашей истории! Никто не знает, откуда в вашем городе взялись подземелья! Если я найду доказательства! Все!

– Что все?

– Все встанет на свои места, – журналист очень искренне глянул мне в глаза, но ни словом не проболтался о том, что собирается искать в подземельях.

«Знал бы ты, что мне известна история, которая тебя манит, – хмыкнул я про себя. – Вот бы ты удивился. А еще больше тому, кто с тобой разговаривает!»

– Ты к нам зачастил, я смотрю. Что так?

– Тихо тут у вас, хорошо, – улыбнулся Вячеслав.

– Тихо! – я замер.

– Я и говорю… – парень недоуменно глянул на меня и замер, увидев, что я прижал палец к губам.

– Быстро, давай мне карту, я спрячу. Запоминай, общага педучилища. Лесо… Лесаков Алексей… найдешь меня, как выпустят. Да шустрей ты! Сюда идут! – я протянул руку, выхватил документ, сунул его под майку, прижав резинкой штанов.

Вячеслав торопливо защелкнул планшет.

– А…

– Сам тебе помогу. Знаю я эти подземелья, – отрезал я и застонал.

– Лесаков, – раздался недовольный голос. – Ты помер там, что ли?

– Никак нет, Сидор Кузьмич… – прокряхтел я, изображая смертельно больного. – Вот, живот прихватило… А товарищ нудист помог… И бумагой, и таблеткой… Может, отпустим его?

– Не надо! – Вячеслав выпрямился. – Я на задании!

– На каком таком задании? – вырастая перед нами как из-под земли, подозрительно оглядывая и меня, и Вячеслава, уточнил Кузьмич.

– На редакционном! Стеблев Вячеслав Николаевич, журналист-международник, – представился парень.

– Больно молод ты для международника-то, – скептически окинув взглядом журналиста в спортивном костюме с женского плеча, скривился Кузьмич. – Тем более для журналиста.

Вячеслав вспыхнул, вскинул голову, возмущенный таким недоверием.

– Документы в палатке!

Кузьмич продолжал давить взглядом.

– Ну, пошли… журналист… – вот умеет Сидор Кузьмич так слово молвить, что потом ходишь полдня и хочется помыться!

Стеблев дернул головой, подхватил планшет, закинул ремешок на плечо, одернул коротковатый костюм и первым шагнул из кустов акации на поляну.

– А ты… – Сидор Кузьмич прищурился, разглядывая мою искривленную болью физиономию. – Заканчивай здесь… маяться. Болен – нечего ехать. Дома сиди, в кустах не гадь! Природа, якорь тебе… – мичман запнулся. – М-да… Только якоря тебе и не хватало… – начальник махнул рукой и полез в карман за сигаретами.

– Сидор Кузьмич, да тут уже прихватило… Я не думал… – повинился я, по-прежнему держась за живот.

– Прихватило его… – передразнил Кузьмич и вдруг резко, без перехода: – О чем с Игорьком трепались? – и взгляд такой тяжелый, пристальный, аж до позвоночника пробирает.

– Дык ни о чем… – я пожал плечами, демонстрируя недоумение.

Не доверяю я тебе, Сидор Кузьмич, и еще долго доверять не буду. Пока не пойму, кто ты и на чьей стороне играешь. И что тебе вообще нужно от меня конкретно? Чем я тебя так зацепил, что ты за мной приглядываешь чужими глазами?

– Ой ли?

– Так точно… ох… – я натурально скривился и согнулся. – Жаловался на здоровье.

– Кто? Игорек?

– Я… А этот… – я поморщился. – Шутки шутил про тетю Дусю. Ну, я и поучил малость…

– Это правильно. Язык у Игорька без костей, а голова с одной извилиной. Да и та от осводовской фуражки…

Я глуховато хохотнул, продолжая изображать больного.

– Сидор Кузьмич… я это… в кусты, а? – умоляюще глянул на мичмана.

– Понабирают… сирано… а воспитывай, – буркнул Кузьмич, туша окурок о подошву. – Давай быстро, и к автобусу. Милиция уже заканчивает.

– Так точно! – кивнул я, держась за живот.

Кузьмич еще раз окинул меня задумчивым взглядом и исчез из поля моего зрения так, что ни одна ветка акации не дернулась!

«Ох, непростой этот мичман! Зуб даю, непростой! Осторожней с ним надо!» – с этими мыслями я потихоньку отступал в глубь лесополосы, прячась поглубже. Хотел еще раз глянуть на карту. Точнее, на размытую строку под именем.

Ретировавшись в дальние кусты, я вытащил документ, развернул его, разместив на стволе дерева, и принялся разглядывать каждую черточку, каждую завитушку.

Действительно, второй строчкой под таким родным и дорогим для меня именем виднелись затертые буквы. С трудом мне удалось распознать «б» и «а» в первом слове. Во втором вроде как прослеживались «о» и «р». Только непонятно было, это первые буквы слова или нет. Я напряг зрение, поднес бумагу близко к глазам, но странный документ сжирал не только качество, но и смысл.

И все-таки Стеблев был прав – это карта, точнее, схема подземелья. И, сдается мне, журналист дважды прав. Подземелья наши, энские! Кружками обозначены входы. Один возле водонапорной башни. А вот этот нашли, когда строили пятиэтажки на пересечении Гоголя и Ленина. А это, похоже, тот самый люк в подвале старой музыкальной школы.

Входов было много. В основном они располагались в жилых зданиях. Некоторые круги мелькали по периметру Гостиного двора. Одна из меток находилась за городом. Аэродром, что ли?

Любопытный документик. Даже если не брать во внимание собственное имя, обнаруженное на нем. Стоп. А не прадед ли это все-таки оставил автограф? Если моего отца назвали Степаном… По отчеству он Николаевич. Дед мой был Николай…

«Да к черту!» – голова взорвалась острой болью, разрываемая мыслями. Я прислонился лбом к шершавой коре дерева, прикрыл глаза.

Так, еще раз, что мы имеем? Старую схему с именем, двуглавым орлом и еще одним смазанным гербом. Далее… Далее затертая надпись под именем, в которой можно разобрать только несколько букв. Третье: журналист знает какую-то тайну. Подозреваю, этот его сенсационный секрет я тоже знаю. Что мне это дает? Ничего, кроме дикого желания докопаться до правды!

Значит, Вячеславу повезло с напарником. Я хмыкнул: спасатель я или где? Отпускать этого интеллигента одного в подземелья никак нельзя. Сгинет по глупости или от восторга, ищи потом его. Решено, иду с ним. Все равно не отвяжется, сам попрется, к бабке не ходи! Упертый! Да еще и возьмет кого-нибудь не того в помощники. Главное, чтоб его первым не отыскали те, кто с этой бумагой связан…

Мысли завертелись в рабочем направлении, но были безжалостно оборваны громогласным окриком Кузьмича.

– Лесаков! Хватит ср… в засаде сидеть! Мы отчаливаем!

На поляне раздался громкий ржач, парни поддержали шутку мичмана. Я спрятал документ за пазуху и зашагал в сторону палаточного лагеря, старательно кривя лицо, чтобы не выпасть из образа больного.

– Как самочувствие? Лопухов хватило? – подначивали меня парни.

– На вашу долю хватит, – страдальческим голосом отбрехивался я, выискивая глазами Стеблева.

Вячеслав с рюкзаком стоял возле автобуса, в который рассаживались задержанные нудисты. Судя по всему, забирали не всех. Часть любителей ровного загара оставалась в брезентовом городке, охранять вещи избранных рукой правосудия и соблюдать общественный порядок, ожидая товарищей, которым не повезло оказаться в числе нарушителей.

Журналист успел переодеться и теперь выглядел уверенней, чем недавно в кустах в одном полотенце. Стеблев увидел меня и вопросительно выгнул бровь. Я сделал вид, что не заметил, чтобы не привлекать внимания Сидора Кузьмича.

– Мы скоро отчаливаем? – поинтересовался у кого-то из дружинников.

– Эти вот отчалят, мы следом.

– Понял, – я размышлял, как дать понять Вячеславу, что все в порядке, схема у меня и наш договор в силе.

Потом подумал, чего я менжуюсь? Парень мне помог, что называется. Могу я подойти и сказать товарищу спасибо? Могу. И я пошел, по-прежнему держась за живот на всякий случай.

– Вячеслав, спасибо за помощь! Таблеточка твоя прям волшебна. Помогла! Полегчало мне. Ты, если что, обращайся. Чем могу, помогу. Я в общаге живу, в педагогической. Меня там все знают. Алексей Лесаков, – я протянул журналисту руку. – Заходи в гости, буду рад.

– Алексей, искренность в человеческих отношениях – это основное. Я верю тебе, – негромко произнес Стеблев, пожал мне руку и забрался в автобус.

А я остался стоять на поляне, как громом пораженный. Жить ему оставалось без малого семнадцать лет. В марте девяносто пятого его убьют на пороге собственного дома. Убийство так и не раскроют. Целые сутки российские каналы будут транслировать траурную заставку с портретом Вячеслава и надписью: «Вячеслав Стеблев убит».

Сказать или не сказать? Вот в чем вопрос…

Глава 2

– Иди, болезный, занимай место, – раздался за спиной ехидный голос Кузьмича. – Да не туда, вон ваш автобус стоит.

Я обернулся, увидел консервную банку на колесах, кивнул и потопал в сторону раздолбанного тарантаса. По дороге домой, подпрыгивая на ухабах и колдобинах, я все думал: на фига была нужна эта облава? Нудисты разместились далеко за пределами цивилизации, так сказать. Встали лагерем, отгородили его пошитыми тряпочными «стенами» от внешнего мира. Жили тихо-мирно, никому не мешали, не буянили, в поселок на дискотеки не ходили, в пьяных драках замечены не были. И вдруг на тебе – облава!

Предположим, парочка местных любителей шелковицы набрела на палаточный лагерь, обнаружила толпу голых людей и оскорбилась в лучших чувствах. Вернулись в поселок, нажаловались участковому. Не удивлюсь, если это были какие-то хитрожопые мужички, решившие срубить легких денег на курортниках. Ну а что, собрали ягоды, продали, вот тебе чистая прибыль, и никаких затрат! Только за билет на автобус. Да и то, если на велике – двадцать минут до города, тридцать – до Центрального рынка. Все копейки в карман!

Участковый, как водится, от заявления отбрыкивался, но потом то ли сдался и принял, то ли решил проявить инициативу, сходил и отработал жалобу. Провел профилактическую беседу, поставил галочку и с чувством выполненного долга на том угомонился. И вдруг рейд.

К чему было устраивать сегодняшние маски-шоу? Чтобы выполнить и перевыполнить план по поимке особо опасных преступников, растлевающих высокоморальных советских селян своей обнаженностью? Да ну, бред!

И опять мои мысли свернули к теории заговора. Корявой, сырой, притянутой за уши, но тем не менее единственной правдоподобной, с моей точки зрения, в этом нагромождении случайностей и странных совпадений.

Если предположить, что за схемой, которую скоммуниздил журналист, приехали откуда-то в наш город специально… Предположим, что привез ее один из нудистов. Где он ее раздобыл – другой вопрос. Ни разу в жизни за свои пятьдесят лет я не видел такой карты. Да что там карты! В моем времени все новые ходы заливают бетоном, историкам запрещено спускаться в катакомбы под предлогом того, что стены могут обрушиться. Ни у кого из моих современников не было возможности нарисовать карту подземных ходов.

Но тот, кто создал эти переходы, однозначно нарисовал бы и схему всех ответвлений, тайных комнат, хранилищ. Для чего вообще их отстроили? На этот вопрос тоже нет ответа. Так, что-то я пошел по второму кругу. Вернемся к началу.

Что произошло перед тем, как я попал в семьдесят восьмой? Хз… все как обычно, никаких происшествий и странностей. Ну, посидели знатно, перебрал, бывает. На работу вызвали. Что еще? Неловкая сцена с Манюней. Черт, до сих пор чувствую себя виноватым за эту ситуевину. Вроде все. Пацанов спасли, и я скопытился прямо на берегу перед крыльцом базы.

Я перебирал в голове день за днем прошлую жизнь, но не находил ни одной зацепки и предпосылки для случившегося со мной кордебалета. Ошиблись? Не того перенесли? Надеялись на то, что кинусь спасать мир, Советский Союз, добывать карту? А я повел себя… Как я себя повел? По традиции вляпался в кучу мелких историй и одну неприятность. Причем, если бы не Кузьмич со своим разговором «по душам», я бы даже не стал подозревать, что все эти странные случайности – звенья одной цепи.

Почему мне так кажется? Интуиция криком кричит и волком воет. Глупо, но это внутреннее чувство, когда в момент опасности в ушах начинает гудеть кровь и чесаться между лопаток, не раз спасало мне жизнь.

Однажды увернулся от балки, рухнувшей сверху на пожаре, когда разгребали завал, просто потому что зачесалась спина. Я дернулся, шагнул вперед в дверной проем, чтобы снять зуд об косяк, зацепился взглядом за кусок ткани, мне показалось, лежит человек (ребенок), и я резко нырнул в комнату. В этот момент перекладина и рухнула, проломив пол. А тряпка оказалась обгоревшим кукольным платьем на расплавленной игрушке, придавленной перевернутым стулом.

Черт, опять меня куда-то не туда повело. Вернемся к нашим баранам. Точнее, к странностям, с которыми я сталкиваюсь на каждом шагу. Раз – странное семейство начинающих воришек, с больной матерью.

Два – драка в первый день моего попадания в тело студента. Три – неожиданная встреча с тем же самым драчуном в доме семейства Рыжовых. Четыре – этот самый товарищ оказывается не просто тем, кому я набил морду, но еще и массажистом тяжело больной матушки незадачливых воришек, да еще и помощником (наводчиком? сообщником?) доктора-мошенника.

Пять – разговор с Сидором Кузьмичом. Причем дважды. Один раз по моей инициативе, когда меня колбасило из стороны в сторону и я вообразил себя спасителем, а не спасателем, каковым являюсь. Другой – перед рейдом, по мичманской инициативе. Последний разговор оставил много вопросов вместо ответов, которые я должен был получить, с точки зрения Сидора Кузьмича.

А если предположить, что в центре всего непонятного и странного, что произошло со мной в первые дни попаданства, стоит именно Прутков? Естественно, не как мистическая сущность, которая перенесла меня сюда за каким-то лешим. А просто как… ну, не знаю… паук, дергающий за ниточки? Центральная фигура, которая все знает? Тайный агент советской милиции?

Над этой идеей я немного поразмыслил. Если Сидор Кузьмич – внедренный мент, предупредить меня о необходимости не вмешиваться он мог либо по своей инициативе, либо по приказу начальства, которое одобрило план этого самого внедрения. Куда? В курортную мафию? Но тогда при чем тут доктор?

Вот и цифра пять вырисовывается. Точнее, шесть. Почему после моего невинного разговора с Евдокией о чудо-враче продавщица не вышла на работу? Совпадение, или у нее действительно случился выходной? Или ей приказали не выходить, потому что… Почему?

Семь – облава на нудистов. Перед ней второй разговор с Сидором Кузьмичем и его недвусмысленное предупреждение не лезть, куда меня не просят, чтобы не поломать план. Какой план? Поимки нудистов? Доктор-мошенник в числе поклонников ровного загара? С трудом верится. Тогда от чего меня так настойчиво отговаривал мичман?

А если все-таки начальник оэсвэоэдовцев и есть какой-нибудь главарь преступной пляжной группировки? А что, очень может быть! Тогда и Евдокия легко вписывается в картину: Кузьмич просто-напросто взял, да и запретил ей появляться на работе, чтобы не сболтнула чего лишнего дотошному студенту, который почти снял с крючка несчастное семейство Рыжовых.

Получается, Кузьмич – преступник? М-да, Леха, логика у тебя, прямо скажем, железная… Почему тогда не мент под прикрытием? Потому что поперся в рейд на нудистов. Что он, баб голых не видел, что ли? Ну, отрядил бы нас, пацанов, в помощь родной милиции. Самому-то на фига переться по такой жаре за город, растаскивать по углам голых и дружинников? При этом вполне открыто помогать преступным, так сказать, элементам с одеждой и прочим. Получается, милиция тоже в доле?

Мля, Леха! Угомони свои таланты! Тебе бы книжки писать, там бы твоя фантазия пригодилась!

Так, стоп! От неожиданности я даже глаза открыл. Дребезжание автобуса и гарцевание по кочкам ко сну не располагали, но с закрытыми глазами легче было переносить южное солнце. Занавесочек на окнах в милицейском транспорте не имелось.

Ну-ка, ну-ка! Кажется, я поймал интересную мысль! Стебелев утверждал, что ночью разговаривали двое мужиков. Если предположить, что один из них нудист, который где-то раздобыл карту наших подземелий и привез ее сюда, то второй вполне может быть мичманом!

И сегодня он приперся сюда под предлогом помощи, чтобы забрать схему и передать деньги! Бинго! Я так обрадовался своим умозаключениям, что чуть не заорал вслух! Так, Алексей Степаныч, что-то слишком часто в последнее время ты теряешь над собой контроль!

Пять минут я ехал в автобусе, изображая довольного слона. Ну как же, все пазлы сошлись, картинка нарисовалась. А потом я вспомнил, что Сидор Кузьмич на берег не спускался – это раз. В кусты на поиски почтового дерева не отлучался – это два.

«К морю спускался Игорек!» – услужливо подсказала мне память! Да, но я сам его туда спровадил, чтобы спокойно договорить с Вячеславом. Черт! Что еще говорил журналист? Вспоминай, Леха, вспоминай!

Карту неизвестный товарищ должен был засунуть медведю… под хвост. Кузьмич вполне мог специально отрядить Василькова со мной и отправить нас на берег. Там Игорек, улучив минутку, обыскал бы глыбу, изъял схему, и все были бы счастливы.

Но случилось то, что случилось. Вмешался молодой, амбициозный, жадный до тайн и сенсаций Вячеслав Стеблев. Помнится, именно из-за каких-то разоблачений его в свое время убрали с должности президента телекомпании «ВИД»…

Парень случайно подслушал разговор двоих мужчин, решил одним глазком взглянуть на документы, которые стоят денег, а их передача из рук в руки – целая шпионская игра.

И вот я снова вернулся к пункту семь. Что, если Сидор Кузьмич играет во всем этом не последнюю роль? Именно он должен был положить деньги в дупло или куда-то там. Именно для него оставили схему в медведе. Тогда, получается, Игорек не просто так поднялся за мной под предлогом дополнительной помощи. Он шел доложить Пруткову о том, что под медвежьим хвостом пусто. Зачем только ко мне прицепился? Намеки, разговоры. Решил, что Кузьмич назначил меня любимой женой? Тьфу ты! Выбрал доверенным лицом?

Черт, я опять запутался! Набурогозил всего до кучи, притянул за уши, нафантазировал… Истина, как всегда, где-то рядом. Только вот где ее искать? В каком из намеченных направлений?

И самое интересное, так сказать, вишенка на торте – кто такая Нина? Добрая самаритянка? Нимфоманка в отпуске? Дама бальзаковского возраста, запавшая на красивое накачанное тело? Случайная интрижка? Внезапно вспыхнувшая страсть к вьюноше двадцати лет? С трудом верится.

Угу, в тот день я думал другой головой. Привычная схема: лето, отпуск, пляж, обычный курортный съем. Да только я не в своем столетии, и советские женщины так откровенно себя не ведут. Нина, безусловно, уникальна. Но, если припомнить все моменты нашей встречи, сразу возникает много вопросов.

Во-первых, Игорек, сливший мое местоположение компании Бороды. Во-вторых, откровенный наезд в общественном месте. Внаглую, на пляже, где в любой момент кто-то из бдительных и добропорядочных товарищей взял бы, да и позвал родную милицию, чтобы она сберегла курортникам нервы и хорошее настроение.

Драка на берегу явно не входила в планы парней. А вот Нина… Что, если Нина – часть плана? Я едва не подпрыгнул, вспомнив вдруг одну историю, рассказанную другом в погонах.

«И ведь ты понимаешь, Леха! До сих пор жалею! Такая женщина! Как красиво меня разводили! На какого живца брали! Эх!» – сокрушался Петров, рассказывая мне за бутылкой одну почти романтическую историю с криминальной подоплекой.

Классическая схема: наехали на него в кафе на открытой террасе мордовороты. В ситуацию вмешалась красивая девушка. Сначала она вроде как ушла, испугавшись громких разговоров и выяснения отношений возле соседнего столика. Но ушла с косметичкой, оставив на стуле дорогую сумочку.

Уходя, барышня привлекла к себе внимание, чем насторожила шпану, но не вызвала в ней никакого опасения. Зря. Девушка вернулась, объявила, что вызвала полицию. Наезжавшая на пустом месте шелупонь смоталась, пригрозив встретить «мента в другом месте в другой раз», а между Валеркой Петровым – подполковником полиции из отдела по борьбе с наркотиками – и спасительницей вспыхнула неземная страсть.

«Боженька отвел, не иначе!» – наливая очередную рюмку, в который раз вздыхал Валерка. Когда заигрывания и флирт практически дошли до финальной точки и Петров уже согласился проводить девушку и заглянуть на кофе, он вдруг вспомнил, на кого похожа его внезапная спасительница.

Оказалось, не ошибся. Поверил интуиции, вызвал подмогу, организовали случайное задержание, благодаря чему волею провидения взяли саму Лапушку – знаменитую на всю страну брачную аферистку!

«Медовая ловушка», сколько народа было завербовано служить Советскому Союзу с ее помощью! Сколько шпионов, политиков, дипломатов попались в сладкие сети шантажа. Насколько помню, в семьдесят восьмом одного из таких горе-любовников военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила к смертной казни. Правда, потом расстрел заменили тюрьмой, пойманный шпион – сотрудник ГРУ – подал прошение о помиловании, его просьбу удовлетворили, заменив смертную казнь пятнадцатью годами тюрьмы.

А начиналось все так красиво. Познакомился гэрэушник с девушкой в Алжире, соблазнился на ее прелести, получил фоточки, поддался на шантаж, попал в рабство к америкосам. И начал таскать информацию уже не из страха разоблачения, а за деньги. За красивые зелененькие баксы сливал гаденыш данные обо всех операциях, которые наши гэрэушники проводили в Алжире. Сдавал наших ребят, работающих в странах третьего мира.

Не постеснялся, выйдя из тюрьмы, выставить америкосам счет, потребовав компенсацию за все годы, проведенные зв решеткой. Да только амеры не дураки, помурыжили бывшего агента, да и послали куда подальше с его претензиями, объявив, что на компенсацию могут рассчитывать только граждане Соединенных Штатов Америки.

Хороший был журнал «Войны и Отечество», много чего интересного журналисты рассказывали. М-да… А другу моему Валерке Петрову тогда невероятно повезло, не попался в ловушку. Уже полковник.

Из прогулки в собственное прошлое меня вырвал скрежет тормозов. Я и не заметил, увлеченный своими мыслями, как мы вернулись в город. Нас высадили там же, где и забрали. Нескольких парней оставили то ли понятыми, то ли еще что, я не вникал. Сам я отмазался, сославшись на здоровье и на то, что в буквальном смысле слова просидел практически весь рейд в кустах, ничего не видел, ничего не понял.

Сидор Кузьмич, скептически окинув меня взглядом и оценив мой больной вид, махнул рукой и послал в общагу, велев завтра не приходить, если не полегчает. Я кивнул, про себя решив, что завтра точно снова скажусь больным. Нужно прогуляться к тому дому, посмотреть, когда там бывает Нина и кого еще пускает Тамара Ивановна в постройку внутри своего двора.

Попрощавшись с начальством и парнями, я двинулся в сторону остановки. По дороге решил было заглянуть на пляж к Женьке, заодно переговорить со сменщицей Евдокии Аскольдовны. Обозвал себя идиотом и, не оглядываясь, пошел прямо к автобусу, который показался в начале дороги, ведущей к Пятачку.

Итак, Леха, что мы имеем? Ничего, кроме пустых домыслов, подозрений, путаных умозаключений и старой карты с подписью то ли полного тезки, то ли древнего родственника. Главные подозреваемые – Сидор Кузьмич Прутков, начальник энского отделения общества спасения на воде, лучший друг советской пляжной милиции, мутный тип, гроза Игорьков.

Вторая кандидатура в главные злодеи – Нина. Хотя она скорее вкусный сыр в мышеловке, расставленной на меня. За что только? Из-за лжедоктора? Или что-то такое было в жизни студента, о чем я, попаданец, не помню?

Так, все! Хватит думать! Сон – лучшее лекарство для ума! Надо раздобыть еды и завалиться спать! В животе тут же забурчало, я машинально погладил его и похолодел: бумаги в целлофановой обертке, которую вручил мне на сохранение будущая звезда российской журналистики Вячеслав Стеблев, пропали!

Глава 3

Ни с того ни с сего меня накрыла волна паники. В глазах зарябило, заплясали темные пятна, руки похолодели и покрылись липким потом. Я еще раз, очень медленно, обшарил всего себя руками. Не постеснялся и оттянул пояс штанов, чтобы заглянуть внутрь. Какая-то дамочка в шляпе оценила мои поиски в полной мере. Увидела, как я заглядываю к себе в штаны, и шарахнулась от меня в сторону. Налетела на мужика с мороженым, чуть не сбила его с ног.

Дядька обозвал тетку «безголовой курицей», та в ответ назвала его маньяком. Хотя, думаю, про маньяка – это она мне. В этот момент у мужика плюхнулось мороженое. Сладкая масса ляпнулась на майку, сползла по округлому брюшку и свалилась на асфальт.

Тут выяснилось, что любитель шоколадного эскимо без охраны не ходит. Как из-под земли возникла жена, похожая на тетку в шляпе, и принялась костерить мужа за испачканную вещь.

Мужик лениво отбрехивался, а потом и вовсе перевел стрелки на дамочку, которая на него налетела. Слово за слово – и началась торжественная перебранка на высшем уровне. Я поморщился, взял себя в руки и побрел в сторону остановки, вспоминая, где мог обронить бумагу.

Возле знакомого клена остановился, развернулся и медленно пошел назад, обшаривая взглядом дорогу. Наверное, поэтому не сразу услышал, как меня кто-то окликнул.

– Эй, эй вы! Молодой человек! Да остановитесь же! Товарищ дружинник!

– Прошу прощения, это, кажется, вас зовут, – чья-то рука коснулась моего плеча.

– Что? – я оторвал взгляд от тротуара.

– Вас зовут, – курортница ткнула пальцем куда-то за мое плечо.

Я оглянулся и сначала никого не увидел. Отдыхающие с детьми, продавщица мороженого, очередь возле автомата с газированной водой. И только потом заметил миниатюрную девчонку, отчаянно машущую мне рукой. Еще одна знакомая студента?

Я остановился, пытаясь разглядеть, кто меня преследует. Когда мне это удалось, я очень удивился. Запыхавшаяся девчушка подбежала ближе и вмиг стала вполне себе взрослой и даже слегка знакомой девушкой.

– Фух, догнала! – улыбнулась она, глядя на меня озорным карим взглядом. – До вас не докричишься!

– Лена? – я с трудом вспомнил, как зовут пигалицу.

Девчонкой, которая меня преследовала, оказалась та самая нудистка, которая сначала прочитала мне лекцию о пользе данного времяпрепровождения, а потом подкинула спортивный костюм для Вячеслава.

– Ты откуда знаешь мое имя? – от неожиданности будущий врач перешла на ты. А может, просто вспомнила, что в палаточном лагере мы уже пообщались без церемоний.

– Вячеслав узнал твой костюм. Ну и сказал, как тебя зовут. Тебя уже отпустили? – в моем голосе сквозило неприкрытое удивление. – Прости, – я смутился.

– Ну… да, – Лена явно не хотела об этом говорить.

– Так быстро? – Да что ж я за дурак такой молодой!

– Ну, не очень-то и быстро, – буркнула девушка, теряя хорошее настроение.

Но я, как тот упертый баран с воротами, гнул свою линию.

– Всех, что ли, выпустили? На фига тогда мы на вас весь день убили? Чтобы покатать в милицейских автобусах? – моя теория заговора подняла голову и снова зацвела пышным цветом.

Я кинул взгляд в сторону опорного пункта, но возле него никого не было. Парни, которых напрягли помочь с бумагами, сидели внутри. Остальные разбежались по домам или на море, отдыхать и обмениваться впечатлениями. Парочку я обнаружил возле бочки с пивом.

«Хорошо бы… кваса!» – сглотнул я и оглянулся в поисках хлебного напитка, не замечая сердитого девчачьего сопения.

– Хочешь кваса?

– Хочу! – выпалила рассерженная нудистка. – Где только его взять?

– Пошли, покажу! – обрадовался я и тут же вспомнил, что времени на беседы и распитие напитков с барышнями у меня нет. Нужно срочно прочесать вдоль и поперек весь свой путь и отыскать карту!

– Не это ищешь? – ехидно поинтересовалась Елена, я перевел рассеянный взгляд с дороги за ее спиной на девушку и обнаружил в ее руках свою потерю.

– Откуда? – выдохнул я как можно небрежней.

– Нашла!

– Где?

– Возле опорника валялась!

– Врешь! Там бы нашли!

– Я никогда не вру! – оскорбилась фанатка голопопого загара. – Я вышла из опорника, а под ногами пакет. Ну, я и подняла.

– На крыльце?

– Ну, нет! За углом! Ветром под ноги кинуло.

– Ты всегда поднимаешь пакеты с земли? – моя подозрительность все никак не хотела угомониться.

Что, если Лена – сообщница или помощница? Черт! Алексей! Прекрати фонтанировать сюжетами приключенческих романов!

– Ну, не нужен, так и скажи! Выкину!

– А с чего ты вообще решила, что это мое? – вдруг осенило меня.

– Я из автобуса видела, как ты рубашку поправлял, изображая больного, – хихикнула девушка. – Кстати, не очень-то и убедительно, лично я бы на месте вашего начальника не поверила!

– Хорошо, что ты не мой начальник! – со всей искренностью выдал я. – Ладно, спасибо, что нашла! – я протянул ладонь, желая забрать карту.

– Э, нет! Ты меня квасом обещал угостить! – хитро улыбнулась Лена и спрятала руки за спину.

– Слушай, ну давай в другой раз, а? – я глянул в сторону опорника. – Ты понимаешь, я тут…

– Ага, соврал начальству. Знаю. Ты где живешь?

– В общаге.

– Бурса?

– Нет, педучилище. А что?

– Поехали, я тоже в городке живу. Угостишь квасом, заодно расскажешь, что за карта и зачем она тебе.

– Тебе какая разница? – раздраженно буркнул я.

Вот только девчонки мне не хватало для полного счастья!

– Любопытно, – Лена пожала плечами. – Каникулы все равно испортили. В лагерь я не вернусь. Ну, за вещами завтра съезжу, и все. А тут интересный документ, – девушка вытащила карту из-за спины и любовно прижала ее к груди. – Может, и я на что сгожусь.

Вот ведь… плутовка! Я вздохнул, изображая глубокие раздумья.

– Соглашусь, если расскажешь, почему тебя так быстро отпустили. Единственную из всех задержанных! – использовал я последний аргумент, вспомнив, как старательно Лена избегала ответа на этот вопрос.

– Ну… расскажу, – помрачнела девушка, но согласилась. Крыть было нечем!

– Пошли отсюда. Хватит отсвечивать! – недовольно буркнул я. – Карту отдай.

– Не обманешь?

– Спасатели не врут! – хотелось съязвить «в отличие от докторов». Но не стал. С точки зрения врачей, глубоко больному пациенту необязательно знать настоящий диагноз. Вполне достаточно объявить его родственникам, а больному нервничать вредно. Мало ли что ему в голову взбредет!

– Ну, хорошо, держи, – девушка с такой доверчивостью протянула мне свою находку, что я враз растерял все свое недовольство.

Благословенное время, когда девчонки не думали еще о выгоде, были чистыми и искренними, доверчивыми. Не все, конечно. Оторв тоже хватало, но их порицали и осуждали на комсомольских собраниях, отлучали от кормушки, в смысле, исключали из комсомола. Но продолжали бегать к ним на свидания. Вот только женились на других. На таких, как Лена, верных и домашних. Хотя у будущего доктора при всей ее милоте просматривался железный характер.

Нам повезло, со всеми нашими разборками мы не заметили, как ушел автобус, на который я спешил. Зато почти сразу пришел следующий, пока мы обсуждали условия сделки.

Домой мы ехали молча. Наговорились за день. Я бездумно смотрел в окно, время от времени ощупывая карман, в который аккуратно положил карту. Мозговой штурм, который я устроил себе по дороге из палаточного лагеря, вымотал меня до полной отключки.

Дико хотелось спать. Я мечтал о прохладном душе и кровати, искренне радуясь тому, что Сидор Кузьмич взял в рейд меня одного и Женька сейчас на работе. Лена тоже молчала, думая о чем-то своем. Девушка то хмурила брови, то негромко сердито хмыкала, словно вела мысленный спор с невидимым собеседником. Время от времени она кидала на меня задумчивый взгляд. Я ловил его в отражении боковым зрением и никак не мог понять, что он означает.

Наконец многострадальная колымага выплюнула нас вместе с толпой отдыхающих возле Городского парка. На площадке перед парком стояла знакомая желтая бочка. К ней мы и направились.

Взяли по кружке кваса и отошли в тень раскидистого ясеня. Все-таки вкусный был квас в советское время. В моем такого нет. Ну, почти нет. Есть у нас одна фирма на Кубани, вот у них напиток шикарный, почти как из детства. Все остальное в моем понимании недоразумение. Особенно квас в полторашках из магазинов.

– Ну и? – лениво протянул я после пары глотков.

– Что «и»? – Лена решительно делала вид, что не понимает, о чем идет речь.

– Почему тебя отпустили? Все остались, а ты вот она, здесь. Так бывает только в одном случае, если ты подсадная утка и сама навела ментов на нудистский лагерь.

– Да ты! Ты! Да как ты смеешь?! – девушка аж подавилась от возмущения.

Я чуть склонился над ней, протянул руку и похлопал ее по спине. Хорошо быть высоким рядом с такой пигалицей. Лена от неожиданности отпрянула от меня и облилась квасом.

– Ну, ты… – прошипела девчонка, едва сдерживая слезы.

На светлом сарафане расплывалось коричневое пятно. Черт! Очень надеюсь, что кляксу можно отстирать. Помнится, мама, чтобы свести пятна пота с отцовских рубашек, химичила, как какой-нибудь заправский ученый.

Одно время мы с батей увлекались фотографией, и дома было все, чтобы проявлять, закреплять и печатать. Так вот, матушка отжимала у бати фиксаж для пленок, разводила теплой водой, намазывала пятна, смывала и только потом закидывала в стиралку.

Нашу первую стиральную машину я до сих пор вспоминаю с содроганием. Она так завывала, что мне казалось, в ванной живет монстр, который злится на то, что его заставляют стирать одежду. Поэтому однажды он непременно вырвется на свободу и сожрет нас всех или в конце концов лопнет от злости, подавившись папиными носками. Черт его знает, почему именно носками.

Лена едва не плакала, мокрая клякса расплылась аккурат на груди.

– Прости, я не хотел, – извинился я.

Девчонка так на меня глянула, что я счел за лучшее не развивать тему, а молча переждать бурю. Но не выдержал.

– Хочешь, пойдем в общагу, застираешь.

– Спасибо, не надо! – огрызнулась Лена. – Я живу недалеко. Так ты расскажешь, что за бумажка такая старая? Если я не ошибаюсь, это старинная карта нашего города?

– Ошибаешься. Во-первых, это не она. Во-вторых, не совсем карта. В-третьих, у нас был другой договор. Будешь еще квас? – я собирался взять еще кружечку, чтобы дать девчонке время окончательно успокоиться.

– Нет!

– А я буду, – с этими словами я развернулся и потопал к бочке.

– Подожди!

Я оглянулся. Лена торопливо допила остатки кваса и протянула мне пустую кружку. Я забрал тару и встал в конец небольшой очереди так, чтобы не потерять девушку из поля зрения.

Собственно, про подсадную утку – это я загнул. Кто бы ее так скоро выпустил, если бы Лена была засланным казачком. Умные люди сразу догадаются, что к чему. Значит, здесь что-то другое. Вполне может быть, что девчонка – дочка какой-то важной шишки. А дети номенклатуры в Советском Союзе все равно что дети богов. Бывают, конечно, исключения. Но это такая редкость… И в колхоз на перевоспитание «золотых» детишек только в книге можно сослать, в жизни родители свое чадушко отмажут. Да еще и потерпевшего виноватым сделают.

Я принял кружку из толстых рук замученной продавщицы и пошел к Елене. Девушка стояла, прислонившись к стволу дерева, и о чем-то размышляла.

– Будешь? – я протянул кружку. – Еще не пил.

– Нет, спасибо. Расскажешь? – Лена качнула головой, показывая на мой карман.

– А ты?

– Можно подумать, сам не догадался! – проворчала девчонка.

– Догадки к делу не пришьешь, – философски заметил я, отхлебывая квас.

– Мой отец… большой человек в городе, – через силу выдавила Лена. – Я не хотела… Хотела вместе со всеми… Но меня начальник опорного пункта знает в лицо… Он у папы… – девушка резко оборвала сама себя. – Он меня узнал и велел отпустить. Видел бы ты, как они на меня смотрели! – будущее светило советской медицины вдруг всхлипнула и разрыдалась.

Всегда теряюсь от женских слез, не знаю, что делать с плачущими девушками в любом возрасте.

– Лен… Ну, ты чего! Да брось ты! Ну, подумаешь, смотрели! На меня вон тоже сегодня смотрели, когда я из кустов выходил. И даже ржали, – мои неловкие попытки утешить вызвали только новые потоки слез.

Вздохнув, я поставил кружку с квасом на землю возле дерева, шагнул ближе и неуклюже приобнял пигалицу. Лена вздрогнула, но, к моему удивлению, не отпрянула.

– Лен, ну, не плачь! Хочешь, я тебе мороженку куплю? А? – Девчонка всхлипнула, я тяжело вздохнул, погладил по голове.

Сколько обычно плачут женщины? От пяти минут до бесконечности? Или это они обижаться умеют надолго на пустом месте, а реветь быстро заканчивают? Ходишь потом, гадаешь, за что на тебя дуются. То ли дату первого поцелуя забыл спустя полгода с момента первой встречи, то ли душ не переключил. Хуже, когда подружке муж шубку подарил или кольцо с брюликом, а у твоей нет, но очень хочется. И попробуй не угадай потом с подарком на день рождения. Ну да, мы же, мужики, телепаты, мысли читать умеем!

Я вздохнул, вспомнив свою Галку, с которой мне исключительно повезло. Она просто перечисляла, что ей хочется, а я дарил. Поэтому всегда и сюрприз был, и в подарок жена получала то, о чем мечтала.

Правда, с точки зрения ее подруг, мечты у нее были странные. То жесткий диск на терабайт, то приблуду для фотоаппарата, то еще какую железку. Всегда то, чем она потом пользовалась. С моими подарками было еще проще. Мы просто шли в магазин, и я показывал ей те железки, которых не было в моей мужской рабочей коллекции.

Поэтому на двадцать третье февраля я не получал носки, а на восьмое марта жена находила шоколадку, перевязанную ленточкой. Наша семейная жизнь стала намного счастливей, когда мы поняли, что читать мысли друг друга никогда не научимся, и стали разговаривать.

– Лен, ну правда, тебе не все равно, что о тебе подумают окружающие? Подумаешь, папа! Ведь ты не из-за папы в нудисты подалась?

– Н-нет! И я не по-о-далась!

– Тем более! Ты – ученый! Изучаешь процесс изнутри, так сказать! А папа здесь вовсе ни при чем! Ну кто там у вас в медицине самый знаменитый? Думаешь, его сразу всерьез воспринимали?

– Не-ет! – Фух, кажется, слезы стихают!

– Вот видишь! Через тернии к звездам, помнишь? Ну и все, вытирай слезки и заканчивай сырость разводить!

– Не ра-азговаривай со мной как с маленькой! – Лена вывернулась из моих рук, сердито глядя на меня покрасневшими глазами. – Дома достали! Я для них несмышленыш! И ты не думай! Я просто перенервничала! И вообще! Теперь твоя очередь! Рассказывай, раз обещал – рассказывай! – девчонка судорожно вздохнула в последний раз и уставилась на меня своими огромными глазищами.

Однако характерец!

– Да нечего рассказывать! – я неторопливо нагнулся, прихватил с земли кружку с квасом (точно такие советские тяжелые поллитровки стояли у меня дома, для пива. Сохранились от отца).

– Что за схема?

– Ну… – я тянул время, пытаясь придумать что-нибудь достоверное, чтобы не втягивать девчонку в непонятную историю. – Понимаешь…

– Не юли! Я же вижу – хочешь соврать! Ты обещал! – указательный палец очень чувствительно ткнулся в мою грудь.

– Да я сам не знаю, честно! – состроил я невинные глаза, но не прокатило.

– Врун! – топнула ногой пигалица.

– Да какая тебе разница, что это? – психанул я.

– Большая! – выпалила девчонка. – В лагерь я не вернусь, а до отъезда еще две недели. Торчать на пляже не мое. А вот разгадать какой-нибудь ребус или головоломку – это я с удовольствием. Я могу помочь, правда! Ты же ведь собираешься исследовать карту и сравнить ее с нынешней? А вдруг здесь зарыты клады? Ты видел, сколько там крестиков. Еще и нолики какие-то! Представляешь! Мы найдем какие-нибудь древние сокровища, сдадим государству! А их потом в музей!

Серьезно? А себе двадцать пять процентов от клада? М-да, Леха, отвык ты от чистоты помыслов, когда все людям, а себе потом когда-нибудь. Черт! И ведь не выкрутишься теперь. Я так надеялся, что она просто подняла бумажку и не сунула в нее свой красивый маленький носик! Увы, не повезло!

– Я многое знаю про наш город. Могу символы расшифровать, – похвасталась девушка. – Ну, про символы не все, конечно, знаю, врать не буду, но кое-что понимаю в шифровании.

– Откуда?

– Брат старший научил. У нас большая разница в возрасте. Он много интересного знает, он… – и снова девушка оборвала сама себя. – Вот и… Я, так сказать, последыш, младшая в семье. Вот меня за маленькую девочку и держат и в теории мои не верят.

Лена окончательно пришла в себя и теперь немного стеснялась своей внезапной истерики.

– Слушай, ну правда. Рассказывать особенно нечего. Ты далеко живешь?

– Тут, за парком! – Лена махнула рукой куда-то в сторону моего дома из детства.

– Пошли, я тебя провожу, заодно и расскажу, что знаю.

– Хорошо. Только кружку отдай, – хихикнула девчонка. – А то вон продавщица уже на нас косится!

– Черт, забыл! Я сейчас!

Через минуту мы шли через парк в сторону той аллеи, на которой мы общались с доктором дядей Колей Блохинцевым.

– Бумажку эту я случайно нашел. В кустах.

Я решил не говорить всей правды и уж тем более не упоминать журналиста: чем меньше Лена знает, тем крепче будет спать. Да и мне спокойней, не полезет выяснять, что да как.

– Ну и вот, бумага старая. Там еще кровь.

Да е-мое, Леха, ну вот кто тебя за язык тянул, сейчас опять слезы начнутся! Я скосил глаза на идущую рядом Лену. Но девушка как будто не услышала слово «кровь». Помню, в моей юности девчонки начинали пищать, не желая слушать кровавые подробности из фильма, и закатывать глаза от страха, увидев одну каплю. А этой хоть бы хны. А, точно, она же будущий врач! Практика, небось, уже была.

– Ну и мне кажется, это карта наших подземных ходов, со всеми входами и выходами. Я некоторые признал. Места характерные.

– Ну да, башня водонапорная. Я тоже узнала.

И когда только успела, глазастая?!

– Что собираешься делать? – Лена чуть опередила меня и заглянула в лицо.

– Думаю, изучу, посмотрю, пройдусь по городу. Погляжу, что и как. А там видно будет.

– Слушай, а ты полезешь туда?

– Куда?

– Ну, туда, вниз? – девушка остановилась и развернулась ко мне лицом.

– Не знаю, а что?

– Возьми меня с собой! – Лена умоляюще прижала руки в груди. – Пожалуйста!

– Да никуда я не собираюсь! У меня работа, и вообще! – я развел руками, показывая, что дел у меня выше крыше и ни о каких подземельях я не думаю.

– Не ври! Я знаю, полезешь! У меня интуиция, знаешь, какая! Я тебе пригожусь! У меня разряд по туризму!

– Давай так, – я вздохнул, осознав, что отмазываться бесполезно. – Если соберусь, я тебе сообщу. Ты что, здесь живешь?

Я остановился на углу, сообразив, что за разговором мы незаметно подошли к моему дому. Не хватало теперь еще и с отцом встретиться. Черт! Я пока не готов к такому повороту! Увидеться с ним придется, раз уж я планирую глубоко влезть в эту непонятную историю с моими именем, но не сегодня!

– Да, в третьем подъезде, на первом этаже, – бесхитростно выложила девчонка свой адрес.

Вот правда, в нашем детстве само понятие страха перед чужими и малознакомыми людьми отсутствовало напрочь. Мы верили, что с нами ничего не случится, потому что мы живем в самой лучшей стране мира с самой низкой преступностью. Родная партия и советское правительство сознательно поддерживали в нас эту веру в светлое будущее, в самый гуманный советский суд и в то, что все люди братья и сестры.

– И квартира у тебя тридцать один, – обреченно вздохнул я.

– Ну да, – удивилась Лена. – Откуда ты знаешь?

– Елена, ты вернулась? – раздался знакомый голос. – Прими сумку.

– Да, бабушка, хорошо, бабушка, – машинально ответила девушка, умоляюще на меня глядя.

– И зови своего молодого человека к нам пить чай с пирожками.

– Спасибо, но не сегодня, – я вопросительно изогнул бровь, пытаясь расшифровать Ленину морзянку.

– Алексей, до завтра, – Лена выделила последнее слово.

– До завтра, – я сделал вид, что не понимаю намека.

– В девять на пляже?

– В девять на пляже, – вздохнул я.

Все мои планы летели псу под хвост. Точнее, одной вредной девчонке под каблук. Загнала-таки меня в угол… нудистка! Да чтоб у нее загар… хорошо лег!

– До свидания, Лена, приятно было познакомиться! До свидания, дамы, – я попрощался и почти бегом покинул двор.

Таких совпадений не бывает! Или бывают?

Глава 4

До общаги я добрался быстро. Сбегал в душ и завалился спать, точнее, попытался. Но бумага в целлофане жгла мозг, требуя найти ответ на вопрос. Вот только где его искать? Снова в библиотеке? Насколько я помню, в нашей Центральной библиотеке хранится первый номер самого старого местного печатного издания, но ничего, что бы проливало свет на происхождение.

Я пытался вспомнить, что еще знаю из будущего про энские катакомбы, но в голову лезла всякая чушь. Якобы перед каким-нибудь значимым происшествием, природным или общественным (наводнение или очередная революция, война, смена власти), в подземных переходах объявляется сам князь Воронцов – основатель нашего города. В одной руке у князя якобы факел, который светит, но не чадит. А в другой – колокольчик, каким аристократы вызывали слуг.

Обходит, значит, покойный Михаил Семенович город под землей по выстроенным переходам и там, где случится беда, останавливается и трясет в колокольчик. В котором месте князь в кирпичную кладку ткнет, именно там, по словам старожилов, непременно случится большой пожар.

На мой вопрос, почему под землей-то указывает на места трагедий, никто из рассказчиков так ни разу и не ответил. Эх, взял бы да прошел по городу, потыкал факелом в пожароопасных местах. Глядишь, облегчил бы жизнь всем спасательным службам Энска.

Но начало ее тянется еще с дореволюционных лет. Когда князь умирал на той стороне моря, в своем одесском имении. Мол, впервые князя видели, стоящего в порту на моле возле маяка, сразу после смерти. И неважно, что умер Воронцов в Одессе и похоронен там же, в Кафедральном соборе, фантазеров это не останавливало. И правда, кто ж призраку-то помешает вернуться через море в любимый городок? Никто. На то он и призрак.

Легенда гласит, что стоял светлейший в порту на краю мола, долго стоял, смотрел на море, а потом повернулся, осенил город крестным знамением и сгинул. И никого из рассказчиков не смущал тот исторический момент, что строить Энский порт начали в тысяча девятьсот третьем году… Видимо, князь предвидел строительство и явился в нужном месте, указав потомкам, где и что строить. Ну да ладно.

В следующий раз князя видели якобы перед наводнением в феврале тысяча восемьсот девяносто второго года. Вроде как за сутки до начала буйства стихии Михаил Семенович прошелся по городу и исчез ровно в том месте, где в моем времени автомобильное кольцо, через которое отдыхающие выезжают, чтобы попасть на Должанскую и Камышеватскую косы. Перед тем как раствориться в воздухе, призрак указал в сторону Камышеватской косы.

В том районе и в самом деле в феврале случилось наводнение. Зацепило, правда, нашу сторону не очень сильно. В основном досталось Темрюкско-Ачуевскому участку. Виновником разгула воды, как обычно, оказался юго-западный ветер, задувший со стороны Ачуевской косы.

В тот день, семнадцатого февраля, Азовское море собрало хорошую дань по всему побережью. Стихия забрала с собой тридцать один рыбный завод, много рогатого скота, больше полусотни лошадей, тридцать человеческих жизней.

Краем бури зацепило и курень Камешеватский казачьего округа (по-современному – станицу Камышеватскую Энского района). Глыбы льда снесли несколько рыболовных заводов.

Нагонная вода – это своего рода визитная карточка нашего приморского края. Когда западный или юго-западный ветер гуляет – жди беды. В море воды, так сказать, прибывает, а потом ветер стихает, и вся водица уходит обратно. Причем весьма стремительным потоком, смывая все на своем пути.

Энские старожилы уверяют: призрак светлейшего князя Воронцова предсказывал наводнение в девятьсот четырнадцатом году, когда уровень воды в Энске достигал трех метров, а жертвами моря стало около трех тысяч человек по всему побережью.

Предупреждал Михаил Семенович и о наводнении в шестьдесят девятом году, когда вся нижняя часть нашего Энска оказалась затопленной. А перед этим юго-западный ветер выгнал воду до такой степени, что на другой берег моря, в сторону Глафировки, можно было дойти пешком.

Может, поэтому, когда ветер резко сменился на западный, который всегда приводит за собой высокую воду, в Энске удалось избежать жертв. Не из-за призрачного князя, конечно, а потому что научились предугадывать поведение моря, когда оно меняет ветреных партнеров.

В эти сказки лично я не верил. Потому что такого рода предсказания всегда появляются после того, как несчастье случилось. Как говорится, все мы задним числом умные, а передним ни черта не замечаем.

Притягивали князя Воронцова за уши и к наводнениям уже в двадцать первом веке. Думаю, привлекут еще не раз. Город наш курортный, места интересные, надо же поддерживать легенды, чтобы вызывать интерес у отдыхающих. Раз уж не удалось сделать подземелья экскурсионным маршрутом. Запретили, мотивировав тем, что кирпичная кладка может обрушиться в любой момент.

Я встал, побродил по комнате, попил воды. Мысли крутились в голове, мешая уснуть. Помаявшись, я все-таки запер двери и достал из тумбочки найденную журналистом схему, припрятанную под тетради с конспектами.

Убрал все со стола, протер его начисто тряпкой и осторожно вытащил из целлофана старинный документ, разукрашенный следами времени. Черт, жалко, лупы нет! А так и не разглядишь, что за звери на втором гербе… На двуглавого я не стал обращать внимания. Что в нем может быть интересного? Обычный символ Российской империи.

Меня интересовал другой, наполовину скрытый бурым пятном. Я низко склонился над столом, пытаясь разглядеть ту часть рисунка, которая не была испачкана кровью.

Сначала я долго пытался понять, что за зверь держит круглый щит внутри самого герба. То ли у художника руки росли из неправильного места, то ли родовых зверей было принято рисовать так, чтоб никто не догадался.

Лично я видел лысую собаку, которая стояла на задних лапах, задрав хвост и отвернув почему-то волосатую голову в сторону от центра картинки. Из пасти у нее торчал заостренный язык, больше похожий на наконечник стрелы.

Я пытался припомнить породы собак, кроме китайской хохлатой, в голову ничего не лезло. Интересно, а на аристократических родовых знаках Российской империи вообще могла оказаться собака? Если рассуждать логически – вряд ли. С одной стороны, хорек знает, что и как оно было на уме у российских дворян, какие традиции учитывались при создании гербовых штук.

Может, какой-нибудь боярин, там, или граф Собакин выбрал своим символом именно пса, чтобы подчеркнуть уникальность своей фамилии. Чем-чем, а вот геральдикой я никогда не увлекался.

С другой стороны, опять-таки, если рассуждать логически и хорошенько покопаться в памяти, не припомню ни одного старинного семейства, связанного с Энском, с собачьей фамилией. Благодаря отцу я многое знал о родном городе, купцах, помогавших его строить, развивать и украшать. Хотя разве у купцов были гербы? Вряд ли.

Если предположить, что такого рода отличия – привилегия дворян, тогда, получается, на бумаге родовой символ какого-то знатного семейства, связанного с Энском. Кроме фамилии князя Воронцова, никого не припомню.

Я завис, перебирая в голове всех известных зверей, более-менее похожих на собак. Интересно, что хочет найти в Красном архиве мой отец? И почему батя никогда не рассказывал мне про эти свои поиски?

Я многое изучал вместе с отцом, став старше. Долгое время бредил сокровищами и приключениями, наверное, как и все мальчишки. У бати про запас всегда было очень много историй, связанных с дворянскими, казачьими, бандитскими и другими легендарными кладами Российской империи. Но отчего-то отец никогда мне не рассказывал ни про Красный архив, ни про то, что существует карта городских подземелий. Скрывал? Или сам не знал?

Черт! А с чего я вообще взял, что это история про клад? Может, там оружие прятали, как в той истории про подвал и фаэтон. Но тогда возникает закономерный вопрос: на фига советским товарищам старинная карта с отмеченными на ней оружейными схронами? Сдать в музей? Продать? Кому можно продать древние пулеметы и винтовки? Коллекционерам?

Стоп, Леха, а если это черные копатели? Им-то все равно, что копать и продавать. Был бы товар, купцы всегда найдутся.

От долгого сидения и разглядывания затекла шея и заболели глаза. Предположения одно хлеще другого измочалили мозг до потери соображения. Я никак не мог уловить мысль, которая трепыхалась где-то на дне сознания. Мысль, явно связанная с кладом и историей Энска. Иначе почему в голове бесконечно вертелась песенка про сундук мертвеца и пятнадцать человек, желающих его выпотрошить? Ассоциации на пустом месте не возникают.

Протерев глаза, размявшись, я решил прогуляться в парк, проветриться и ни о чем не думать. Глядишь, оно все само и устаканится. Спрятал бумагу, переоделся и пошел гулять.

Июльский вечер в Энске – время веселого смеха, музыки, танцев, детских восторженных воплей. В парке всегда многолюдно. Красные и черные от загара курортники в нарядных костюмах и платьях неторопливо дефилируют по аллеям городского парка, стоят в очередях в парковые кассы, чтобы купить билетик на аттракцион. Прогуливаются возле фонтана, наслаждаясь вкусным мороженым и прохладными брызгами.

Детвора носится рядом, по мокрым бортикам, визжа и уворачиваясь от струй воды, которые южный ветерок горстями швыряет в малышню. Слышны испуганные возгласы мамаш, которые одергивают ребятню и велят не бегать по мокрому парапету, чтобы не свалиться в фонтан.

Я брел по парковым аллеям и любовался былым величием одного из старейших кубанских парков. Когда-то здесь была обычная роща, и первые жители Энска называли ее Казенным садом. В тридцатых годах в городе появилась Севастопольская школа морской авиации, начали строить военный городок, изменив планировку западной части Энска. Тогда-то на месте рощи и зародился наш знаменитый парк.

Летчики построили стадион, игровые площадки, беговые дорожки, соорудили ограду вокруг сада. Горожане назвали его Парком училища, когда школа превратилась в Военно-морское Авиационное училище.

Во время Великой Отечественной войны на территории бывшего городского сада базировались воинские части, и парк практически уничтожили. Восстанавливали его всем миром после победы. Здесь же, в городском парке, в сорок девятом году похоронили Ивана Максимовича Поддубного – не побежденного никем русского борца, чемпиона чемпионов.

Я свернул в сторону фонтана, решив прогуляться в музей Поддубного, посмотреть, каким он был. Бабулька на входе выдала мне билетик и впустила в круглый зал, выполненный как арена цирка шапито. Я разглядывал витрины, в которых лежали вещи легендарного борца, и вспоминал историю, которую много раз рассказывал отец.

В годы войны Поддубный остался в Энске, хотя ему предлагали эвакуироваться. Борец заявил, что жить ему осталось недолго и бегать от немецких собак он не видит смысла.

Однажды вечером немецкий патруль встретил на городской улице пожилого гиганта, на груди которого красовался советский орден Трудового Красного Знамени. Фашисты обалдели от такой наглости, но, когда признали в могучем русском Ивана Поддубного, отпустили.

Немецкое командование сделало русскому борцу предложение, от которого многие не смогли бы отказаться: уехать в Германию, чтобы тренировать немецких спортсменов. Но Поддубный сказал категоричное «нет».

И это второй момент, который я никогда не мог понять, но неизменно восхищался. Ни за советский орден на груди, ни за отказ сотрудничать и покидать Советский Союз оккупанты не наказали русского борца. Самое удивительное, немцы настолько восхищались чемпионом, что не просто оставили его в покое, но и нашли ему работу, чтобы спортсмен не умер с голоду.

Так Поддубный стал работать учетчиком очков в бильярдной и по совместительству вышибалой в баре для гитлеровских офицеров и солдат. Отец в лицах рассказывал и показывал, как Поддубный с советским орденом на рубахе выкидывает на улицу пьяных солдат вермахта. И каждый раз я замирал от ужаса: страшные оккупанты непременно должны были расстрелять нашего борца за такое к ним неуважение.

Но абсурдная история в реальной жизни действительно не имела плохого продолжения. Протрезвев, немцы писали восторженные письма родне с рассказами о том, как их одной правой вышвыривает на улицу сам Иван Поддубный.

Самое удивительное, что советская власть, точнее, органы госбезопасности, после войны провели проверку на предмет сотрудничества борца с немецко-фашистскими оккупантами и… оставили пожилого спортсмена в покое. Объявив, что знаменитый борец Родине не изменял, а «коммерция – это просто коммерция».

Я рассматривал старые афиши, письма Поддубного, и вдруг мне в голову пришла мысль: а что, если поискать рисунок, похожий на полускрытый герб со схемы, в энском краеведческом музее? Наверняка же там тоже есть старинные бумаги царских времен. Вдруг да и увижу что-то похожее.

Я уже собрался было рвануть в центр города, где находился музей, но вовремя вспомнил, что в советское время государственные заведения работают четко по часам, с перерывами на обед и закрытием ровно по расписанию. И никто меня в музее ждать не будет и после закрытия не пустит. Ну и ладно, значит, схожу завтра. А сейчас самое время выпить пива и выбросить из головы всю эту древнюю муть.

Сменив музейную прохладу на вечернее южное тепло, я пошел к кассам. Захотелось вспомнить детство и прокатиться на колесе обозрения. Наш парк славился своими аттракционами. Энский завод «Аттракцион» в советское время был монополистом по каруселям.

«Колокольчик», «Юнга», «Солнышко», на них я отрывался в детские годы. Подростком любил «Вихрь», «Орбиту», «Березку». Помню, мечтал быстрее повзрослеть, чтобы разрешили кататься на «Сюрпризе». Это был самый крутой аттракцион в парке. Самый экстремальный, с точки зрения нас, пацанов.

Еще бы! Огромное колесо с отдельными вертикальными кабинками, в которых нужно было стоять, пристегнутыми одним-единственным ремнем. Когда оно крутилось, набирая скорость, поднималось практически вертикально над землей. Ощущения, словно ты космонавт в невесомости! Это ли не кайф! Вот и сейчас я решил вспомнить детство, нырнуть в давно позабытые эмоции.

Решено, сначала «Сюрприз», а потом «Автодром». Давненько я не катался на машинках. Все как-то не с руки, да и не по возрасту вроде.

Возле парковых касс, как обычно, вилась длинная очередь, пищали дети, ворчали нарядные мамы, приводя в сознание капризных оболтусов. Рядом в кафешке играла музыка, курортники наслаждались южными винами и вкусным шашлыком.

Мы с пацанами обзывали его кругленьким: кафетерий был реально круглым по форме. В детстве по осени мы сюда лазили через низкую оградку, когда парк пустел и кафе закрывалось.

Круглая площадка с высоко задранной крышей, если встать в центре, отзывалась эхом. А если по ней бегать по кругу, то от топота раздавался звон. Уж не знаю, почему так. Может, особенности архитектуры. Но осенью это было наше излюбленное место. Самое главное – вовремя заметить сторожа и удрать, чтобы не поймал и уши не надрал, а то и в милицию не отвел.

Я стоял в очереди, с ностальгией разглядывая цены на билеты. Тогда, чтобы накататься вдоволь, хватало рубля. В мое время, чтобы выгулять семью из трех человек, один из которых ребенок, и в полторы тысячи не уложишься. И это без посидеть в кафе после покатушек.

Двадцать копеек «Вихрь», десять – лодочки, тридцать монеток за «Сюрприз». Когда моя очередь подошла, я протянул деньги и купил три билета. Мое путешествие в детство завершилось в кабинке колеса обозрения. В Советском Союзе наше Энское колесо считалось самым высоким.

Я наслаждался видами города с высоты птичьего полета. Энск тонул в зелени. На горизонте блестело море в лучах заката. Я видел свой дом и даже сумел разглядеть балкон нашей квартиры. Откинувшись в кресле, медленно вертел руль, крутя кабинку. И ровно в тот момент, когда я начал спускаться с самой верхней точки, в одной из кабинок обнаружил знакомую до боли фигуру.

Глава 5

Любимая будущая теща сидела одна в кабинке, вцепившись в руль и пытаясь разглядеть кого-то внизу. Интересно, кого? Бывшего мужика с ребенком? С нее станется. Я отвернулся, надеясь, что она меня не заметит, и продолжил любоваться алым закатом.

«Завтра южак задует, – отметил машинально, глядя на красные волны, заливающие небо. – Ветер южный, никому не нужный… Рыбакам завтра не повезет, рыбы не будет». Солнце рухнуло в воду, когда я вышел из кабинки. В парке зажглись фонари, высокие густые туи, растущие с двух сторон центральной аллеи, превратились в темный лес.

В этом лесу глубокими южными вечерами чего только не происходило: молодняк бухал и бегал покурить, развлекались парочки, которым негде было уединиться; прятались вуайеристы в надежде застукать любовников. В эти же туйки народ и по нужде ходил. Туалетов в парке было два, как говорится, под буквами мэ и жо. Ходить туда даже мужикам было страшновато, что уж говорить про девушек. Вот и пользовали заросли акации в дальнем конце парка и хвойные заросли.

Подростками мы считали, если зажевать веткой туи выкуренную сигарету, а шишкой протереть руки, то запах улетучивается напрочь. Вот как раз на этом аромате и ловили нас родители.

Я брел в сторону выхода по боковой аллее, когда услышал женские крики. Не раздумывая, рванул в сторону малышковых аттракционов. Возле карусели толпился народ. Женщины кричали: «Остановите карусель!» – контролер, она же оператор, бестолково дергала ручку двери. Как и почему она оказалась снаружи во время работающего аттракциона, разбираться будет милиция.

От кассы, которая находилась в нескольких метрах от «Юнги», бежал бледный испуганный мужчина и призывно кричал: «Алик! Алик!»

– Р-разойдись! – гаркнул я, врезаясь на всем ходу в толпу, пытаясь продраться к аттракциону.

– Куда прешь?! Не видишь, что ли? Мужчина, осторожней! – Кто б там меня услышал!

– Алешенька! – рыдая, какая-то женщина метнулась в мою сторону. – Спаси его! Спаси! Пожалуйста! Ты же спасатель! – заикаясь, закричала будущая теща, вцепившись мне в руку. – Он та-а-ам!

Не раздумывая, я вырвался из захвата, заорал: «Пожар!» – и рванул к ограде. Безотказный способ разогнать любопытную сочувствующую толпу.

От моего вопля толпа на секунду застыла, а потом резко сдала назад, унося с собой Альбину Николаевну и оттаскивая к кассам испуганного мужчину, скорей всего, отца. Альбина оказалась сильнее, чем я мог подумать. Женщина, вырываясь из объятий толпы, кричала мне вслед:

– Алик! Там Алик! Зацепился! Зацепился! Спаси его! – ее попытались оттащить, но теща, оставляя в руках добрых людей рукава платья, вырвалась и помчалась за мной.

Не останавливаясь, я перемахнул через низкий заборчик на площадку аттракциона. Кораблик с десятью каютами катился по кругу. Внутри кабинок сидели дети. Те, кто помладше, ревели и пытались выбраться.

От безумного поступка их удерживали только материнские голоса, неистово орущие: «Сиди на месте! Сиди, я сказала! Вова! Таня! Света! Дима! Федя!.. Сиди на месте!»

Старшие дети вцепились в ручки, вытягивали шеи и пытались что-то рассмотреть с той стороны, которая с моего места не проглядывалась. Некоторые удерживали ревущих малышей, видимо, братиков или сестричек.

– Где? – крикнул я, надеясь, что Альбина меня услышит и поймет. Опасности я не видел, но понимал, что несчастье случилось с ребенком. Только где он, этот Алик?

– У трубы!!! – заорала теща.

Я на секунду обалдел: у какой такой трубы? Потом до меня дошло: ровно в центре кораблика торчала пароходная труба, разделяя десять кают поровну. В одной из кабинок возле нее сидели трое перепуганных мальчишек. Самые маленькие утробно ревели в унисон и смотрели на того, кто повзрослее. Старший, крепко держась за бортик одной рукой, вторую тянул за край, что-то выглядывал за окном паровозика и кричал: «Держи, держи!»

Я рванул навстречу «Юнге» и наконец увидел, что происходит. Корабль тащил за собой мальчишку, который зацепился лямкой штанов за отломавшуюся рейку. Цепляясь двумя руками за поручень, ребенок ревел и пытался поджимать ноги, но у него от страха и боли ничего не получалось. Как он оказался вне каюты, вопрос интересный, но не главный.

В два прыжка я подскочил к парнишке, подхватил его на руки и заорал, не выбирая выражений:

– Вырубай, мать твою! Вырубай карусель!

Снять лямку, надетую на рейку, сразу не удалось, и мне пришлось какое-то время бежать рядом с пароходиком, одной рукой удерживая пацана, другой отламывая планку. Наконец мне это удалось, и я остановился, перехватил ребенка двумя руками и облегченно перевел дух. Мальчишка обхватил меня за шею и заревел что было силы.

– Алик! Алик! – обрадованно закричала будущая теща и… перепрыгнула через низенький заборчик. Вот уж не ожидал от Альбины Николаевны такой прыти!

– Алеша, дай, дай мне! – женщина подхватила ребенка под ноги, потянула на себя. – Алик, ты цел? Алик?

– Те-отя-а Аля-а-а! – раздался утробный бас. – А-а-а-а-а! Я не хо-о-оте-ик-ел! – пацаненок развернулся к Альбине, обхватил ее шею руками и отлип от меня.

– Тяжело же! – я хотел поддержать, но Альбина Николаевна так вцепилась в парня, что проще у бульдога кость отнять, чем у женщины в таком состоянии ребенка.

– Алик, солнышко! Где болит? Скорую! Вызовите скорую! – закричала теща, увидев пацанячьи коленки, счесанные в кровь. – Я на вас в суд подам!

Узнаю Альбину Николаевну, не успела в себя прийти, уже угрожает контролерше, которая все еще боролась с дверью будки. В толпе замелькали милицейские фуражки, и я решил, что пора сваливать в общагу. Пока суд да дело, проторчу тут со всеми протоколами в лучшем случае остаток вечера, в худшем – до глубокой ночи.

Тем более сквозь толпу пробирался какой-то мужик, по всему выходит – папаша горе-матроса и, значит, тот самый возлюбленный дорогой тещеньки. Глядишь, помирятся.

Я потихоньку, подталкивая Альбину к выходу, начал осуществлять свой побег с места происшествия. Вытолкав женщину с ребенком прямо в объятья любовника, я нырнул в толпу и быстрым шагом пошел к выходу из парка.

По дороге остановился у каменной черепахи хлебнуть воды из фонтанчика и немного затереть одежду от крови. Прохладные тугие струи омыли мое разгоряченное лицо. И я припал к источнику. В детстве чего только мы не творили возле этих питьевых фигурок. И пили, что понятно, и устраивали водные баталии.

Зажимали большим пальцем пимпочку, из которой журчал фонтан, а потом убирали и смотрели, у кого выше выстреливала струя. Само собой, и брызгались всласть, когда рядом никого не было. В мое время все и вся в парке только за деньги… Чекушка воды без газа от семидесяти рублей. И это я молчу про цены на мороженое. Через дорогу в семейной магазинной сети лакомство в два раза дешевле. Капитализм, чтоб его…

Да и сам парк превратили в непонятно что. Сплошные кабаки, соревнующиеся в том, кто громче включит музыку, и китайская барахолка с товарами на любой вкус: от мигающих свистулек до надувных музыкальных шаров и водных пистолетов.

Гомон за моей спиной усилился, добропорядочные граждане наперебой рассказывали подоспевшим милиционерам, кого и за что нужно посадить. Но едва им предложили стать свидетелями происшествия, как желающие вмиг рассосались. М-да, определенно, есть вещи, которые никогда не изменятся в нашем мире. Я вздохнул и двинулся в общагу.

Студенческий приют встретил меня тишиной и прохладой. Оно и понятно, практически все студенты разъехались по домам. Остались такие, как я, которым в принципе некуда было податься (у моего студента, тело которого я занимал, и родни-то не осталось). Те из ребят, кто устроился на работу и договорился с комендантом насчет общежития, взамен помогая в ремонтных работах. Остальные разъехались по станицам и селам. Ну а городские изначально жили у мамки под боком. К нам только в гости захаживали.

Глубоким летним вечером в студенческом доме и вовсе никого, кроме вахтерши, не было. Молодежь разбрелась кто куда: кто на танцы, кто на свиданки, кто на море. Я поздоровался с Агриппиной Тарасовной, по-простому тетя Грапа, мельком подумал, надо бы у нее что-то про чудо-доктора поспрошать, а еще лучше про подземелья. Тарасовна была в таком почтенном возрасте, что могла и царя-батюшку застать. Но при этом шуршала электровеником и за порядком блюла строго, без ярого фанатизма, но и спуску студентам не давала.

Тетя Грапа знала все и обо всем, и обо всех, само собой. Госбезопасность со своей шпионской сетью в подметки ей не годилась, настолько отлаженно работала Агриппинина система сбора информации. Я притормозил было возле вахты, размышляя, спросить или не спросить. И если спросить, то в первую очередь о чем? Но лень-матушка одолела меня по всем фронтам, и я прямиком отправился в комнату, прихватил полотенце, сбегал в душ и с чувством выполненного долга завалился спать.

– Леша, Леша, очнись, Лешенька, – кто-то крепко держал меня за руку, окликая по имени.

Хотелось проснуться, но тяжесть в груди не позволяла вздохнуть, не давала пошевелиться. Где-то вдалеке послышались раскаты июльского грома. В наступившей тишине я вспомнил, как умирал там, в своем времени, и забился на кровати, пытаясь вырваться из душных объятий дурного сна. Но тело меня не слушалось.

В какой-то момент я увидел себя словно со стороны. Больничная палата явно на одного, чему я очень удивился. Петрович, что ли, постарался, устроил со всеми удобствами лучшего своего спасателя?

Возле меня на стуле сидела… Галка! Моя Галка, живая и совершенно здоровая! «Сон… значит, это просто сон!» – мелькнула зрелая мысль, гася не успевший разгореться огонек надежды. И я жадно принялся разглядывать любимые черты.

Все тот же наклон головы, изящный разлет бровей, сурово поджатые губы (Галчонок что-то выговаривал, обращаясь к моему неподвижному телу, опутанному какими-то трубочками). Но в уголках таилась улыбка. Галка не могла долго сердиться ни на меня, ни на кого бы то ни было. Только… где же косы-то ее длинные, черные? Которые так сладко перебирать в минуты нежности, пропуская пряди сквозь пальцы.

Откуда в моих воспоминаниях стрижка каре? С тех пор как мы встретились, за все дальнейшие годы жениховства и семейной жизни ни разу на моей памяти Галка не стриглась, всегда ходила с волосами чуть ниже того самого мягкого округлого места! Что происходит? Я заметался, забился в коконе собственного тела. Датчики тут же запищали, заверещали, мигая красно-зелеными огоньками.

– Доктор! Он очнулся! – закричала Галка.

– Что? Сестра! – раздался зычный бас отца. – Альбина, звоните доктору! Алексей очнулся!

Отец? Живой? Альбина? Теща-то что делает возле моей койки? Приехала мозги Галке моей компостировать про живой труп и загубленную жизнь?

– Звоню! Алик, сынок! И ты здесь! Когда приехал? – защебетала Альбина Николаевна. – Выйдем в коридор! Все, все в коридор! Давайте не будем мешать доктору! Степан Иванович! За мной! Галя!

– Я останусь! – отрезала Галка.

Хотел бы посмотреть на того, кто сумел бы переубедить мою жену, когда она что-то решила!

Так, стоп! Это что, я сейчас обратно в себя вернусь, что ли? Это что же получается: семьдесят восьмой год, студенческая жизнь, мошенники, Нина – все это снилось мне в коматозном состоянии, что ли? Кто бы сказал, какой яркой жизнью живут больные в коме, не поверил бы!

Черт, но я не готов! Там же карта и такой шанс раскрыть тайну энских подземелий. И имя, Леха, имя… Наше имя на старом плане. Откуда оно? Но раз отец жив, значит, я смогу все разузнать у него?

Ожидание встречи с родными (с живыми родными!) слегка омрачилось разочарованием. Такое приключение намечалось, а тут нате здрасте, пришла пора просыпаться. Но как же хотелось обнять Галку, прижать покрепче, расцеловать и ни за что больше не оставлять ее одну. Теперь-то я четко знаю свои приоритеты! Накушался после ее гибели… Работа работой, но семья должна быть на первом месте!

Так, стоп! Что-то не срастается, Леха! Если все это время я находился в коме, то каким образом мои покойники вдруг взяли и ожили? Или это второе дно сновидения? Ну, как в «Дивергенте», когда героиню «пытали» ее же собственными страхами и фантазиями?

И кто такой Алик?

«А-а-али-и-ик», – имя забилось в голове перепуганным женским криком. Точно, я же только что спас одного Алика… И теща была с ним. Альберт, выходит, сын тещиного ухажера, с которым она поругалась накануне. Теперь, стало быть, помирятся. После такого жуткого приключения либо вместе, либо расстаются окончательно. Да и мальчишка вон как к ней потянулся. Видать, просто чудил из ревности.

Да, но в моем времени Альбина Николаевна была одна, и никакого «сыночка Алика» в ее жизни не наблюдалось! Откуда сейчас-то выплыл?

– Доктор, он приходит в себя? – мои размышления прервал взволнованный Галкин голос.

– Минуточку, сударыня, – раздался мужской баритон, и наступила тишина, которую прерывали только звуки аппаратуры да тихое похмыкивание врача.

– Что, доктор?

– К сожалению, ничем порадовать не могу, – виновато-ободряющим тоном произнес доктор.

– Но как же, Владислав Семенович, Леша сжал мою руку! Мы видели, он пытался подняться! И глаза! Глаза! Он пытался открыть глаза! Я точно знаю! – Галка прижала руки к груди, словно птицу, удерживая в сердце надежду на чудо.

– Увы, такое бывает, – сокрушенно развел руками врач. – К сожалению, современная медицина, можно сказать, в самом начале пути под названием «жизнь пациента в коме», – философски закончил Владислав Семенович.

Вот ведь… жук витиеватый! Нет чтоб правду сказать! Прогноз, там, диагноз! А тут юлит, как уж на сковородке! Бесит!

– Не переживайте, милочка! Мы делаем все возможное! Любое улучшение – это маленький шаг.

– К выходу из комы и выздоровлению, – печально закончила Галка вместо доктора.

Видимо, эту фразу врач повторял неоднократно.

– Именно! Ну а сейчас попрошу всех покинуть палату! Больному нужен отдых!

«Отдых! Думай, что говоришь! Я тут, походу, уже наотдыхался на десять лет вперед!» – возмутился я, глядя откуда-то сверху, как немного полноватый врач выпроваживает с помощью медсестры всю мою родню в коридор.

– Все посещения завтра! Сейчас мы еще раз возьмем анализы, обследуем, проверим! – ворковал Владислав, под локоточек выводя из палаты мою воскресшую жену.

Медсестра строгим голосом ему вторила:

– Попрошу покинуть палату! Больному нужен полный покой! При медицинских процедурах может присутствовать только медперсонал! Не переживайте, Галина, за вашим мужем хороший присмотр! Вы же меня знаете!

Медсестричка лет тридцати чуть понизила голос:

– Галина, прошу вас, езжайте домой, отдохните. И… маму вашу увезите, пожалуйста! Ну невозможно просто! Она у вас врач?

Узнаю любимую тещу! Не так уж она изменилась за время моего отсутствия!

– Нет, не врач, – покачала головой Галка, задержалась на пороге и оглянулась на меня. – Да, хорошо… Но я на вас рассчитываю, да? Сразу же, сразу же позвоните мне, если вдруг… Хоть что-то! Самая малость! – хрусткая купюра перекочевала из рук моей жены в медсестринский карман.

– Конечно, конечно! Не беспокойтесь! Сразу же позвоню! – с новой силой защебетала медсестра.

– Владислав Семенович! – раздался голос тещи из глубины больничного коридора. – Дорогой мой, приветствую вас! Так что вы мне скажете? Я звоню мужу? Он сейчас в Москве! Готов привезти в наше захолустье лучшего кардиолога Москвы! Лучшего!

– Альбина Николаевна, душенька! Не стоит! Уверяю вас, пока не стоит! Ваш зять в хороших руках! В моих! Прогресс медленный, но он есть! Уверяю вас!

Дверь в палату закрылась, и я очнулся.

Глава 6

За окном стояла душная южная ночь. Слабый ветерок не приносил прохлады. Я боялся пошевелиться: вдруг нечаянно сорву с себя сложные приборы. Сердце глухо долбилось в ребра, отдавая почему-то в шею ноющей тупой болью.

Осторожно приподнял голову и поморщился. От неудобного положения шея затекла, отсюда и неприятные ощущения. В темноте сумел разглядеть очертания еще одной кровати, по тумбочке возле своей и чужой. В глубине комнаты виднелся крупногабаритный шкаф. Дверь в палату была закрыта. Тишину нарушали только ночные звуки, залетающие в распахнутое окно.

Отчего-то сделалось невыносимо страшно от предстоящей встречи с Галкой. Я давно ее похоронил, выплакал, простился. Чуть не спился, прощаясь. Но, черт побери, так до сих пор и не отпустил. Не потом ли с тех самых пор для меня все женщины и не женщины вовсе, а так, подруги дней моих суровых, удовольствие на пару ночей или до тех пор, пока не начинают считать себя моей второй половиной.

А мы с Галчонком не были половинами. Мы как-то сразу с первой встречи поняли, что одно целое и по мыслям, и по духу, и по увлечениям. Одни книги, одни фильмы, одни чувства… С половинками не то. Все поделено ровно пополам. Только у одного обычно часть вдвое больше, а другому достаются остатки.

Я лежал в темноте с широко раскрытыми глазами и не представлял, что скажу своей покойной жене, внезапно оказавшейся живее всех живых. Что называется, прогулялся в прошлое! Но если меня для этого отправили в далекий семьдесят восьмой, то я готов туда смотаться еще пару раз, чтобы отца воскресить и мать. Так, стоп. Отец, выходит, тоже жив.

Интересное кино, это что ж такого я изменил в прошлом за несколько дней, что моя личная история так круто изменилась? Если еще и матушка жива-здорова, то тогда я, пожалуй, попрошусь в командировку назад в СССР еще пару раз. Если это поможет Кольку Веселова воскресить, который спас троих, вытащил из пожара, но сам погиб: придавило рухнувшей балкой в последний заход. Сходил, что называется, за беременной собакой… Собаку выпихнул, а сам…

Перед глазами одно за другим вставали лица погибших при исполнении парней-спасателей. Их, слава Богу, было немного, но каждый – герой, по-другому не назовешь. И за каждого я готов сходить, слетать, сбегать хоть в каждый год из тех семидесяти лет советской власти. Скажут – и вовсе останусь в прошлом, лишь бы только к жизни вернули.

– Шухер, паря, Кузьмич! – забормотал сосед по палате, проживая во сне свое прошлое.

Я улыбнулся, надо же, Кузьмич меня и в настоящем преследует. И только через пару секунд до меня дошло: на соседней койке сопел Женька. А я по-прежнему нахожусь в стране Советов в семьдесят восьмом году в двадцатом веке.

Не поверив самому себе, я резко поднялся с кровати и тихо подошел к соседу. Точно, Жека. Дрыхнет без задних ног. Это ж надо, как меня рубануло после развеселого дня. Я даже не слышал, во сколько он пришел. Обычно я сплю чутко, особенно в непонятных ситуациях. Мои теперешние обстоятельства выглядели более чем странными.

Я вздохнул, нацепил тапки и осторожно выскользнул из комнаты. Дико хотелось пить, и я двинул в сторону общажной кухни. Тускло освещенный коридор студенческого советского общежития напоминал декорации к фильмам ужасов. Эффект усиливал монотонный звук, нарушавший тишину с равными промежутками. От этого даже мне, видавшему виды пятидесятилетнему мужику, стало вдруг не по себе.

Пока до меня не дошло: кто-то просто забыл закрыть кран в пищеблоке, и капли воды разбиваются о чугунную эмалированную раковину. Это произведение уродливого советского производства ставили повсеместно. Лет с десяти моей семейной обязанностью стало мытье посуды.

Ох, как я не любил эту широкую лохань, на дне которой лежала пластиковая решетка, чтобы не царапать эмаль посудой. А в сливе была затычка, чтобы остатки пищи не попадали в трубу.

Ненавидел эту заглушку всеми фибрами своей детской души! За этот самый пищевой мусор, который отчего-то вызывал во мне недетскую брезгливость. Чтобы вытряхнуть из сеточки остатки еды, я отрывал кусочек газеты и с ее помощью брал фильтр в руки.

Если вспомнить, в каком говне с восемнадцати лет мне приходилось копаться, таская останки человеческих тел, то возникает вопрос: откуда в пацаненке, который спокойно брал в руки жуков, пауков, головастиков, лягушек, мертвых воробьев, появилось это чувство?

Наверное, мозгоправ смог бы докопаться до истинных причин такой брезгливости, которая присутствует во мне до сих пор. В моей раковине нет затычки для слива. Мне проще применить жесткую химию для прочистки труб, чем взять эту хрень в руки. Но психологические проверки мы, спасатели, проходим на ура. Долго ли умеючи переиграть заумные тесты и получить нужный тебе результат.

Я неторопливо шел по коридору, завороженно слушая ночную капель. Где-то что-то скрипнуло. Я остановился, замер и прислушался. От почти гробовой тишины зазвенело в ушах. Я пожал плечами – показалось – и двинул дальше.

Добрел до кухни, решил не включать свет. На ощупь раздобыл стакан с полки, налил воды и залпом выпил. Вторую порцию пил уже с чувством, с толком, с расстановкой, наслаждаясь каждым глотком.

Подумал, надо раздобыть тару побольше и охлаждать воду в холодильнике. В нашем городе холодные напитки – жизненная необходимость. Из водопроводных труб летом бежит настолько тепленькая жидкость, что ни о какой свежести речь не идет от слова совсем.

Сполоснул стакан, улыбнувшись своим мыслям, крепко закрутил кран и решил выйти на балкон, подышать ночным воздухом. Спать не хотелось. Я стоял, глядя на ночной город. В голове было пусто. Мысли ушли на покой. Не хотелось даже анализировать странное сновидение.

Где-то в ночи раздался визгливый женский смех, и сразу же в голове возник вопрос: почему Галка во сне была с короткой стрижкой, если я никогда ее не видел с такой прической? Да и все вокруг казалось реальным. Если бы не живые мертвецы, я бы не усомнился в том, что меня вернули обратно в двадцать первый век, в мое собственное пятидесятилетнее тело, которое лежит себе в реанимации после сердечного приступа.

Может, все-таки мои действия здесь имеют эффект пресловутых крыльев бабочки? И я здесь и сейчас, находясь в теле студента, меняю самому себе жизнь в далеком потом?

Что, если любимая теща неслучайно попалась мне на глаза и я буквально натыкался на нее каждый день? Что, если история с ее спасением, а потом и спасение мальчишки по имени Алик – это звенья одной цепи? В моем прожитом будущем у Галки не было брата. Стерва и эгоистка Альбина Николаевна жила одна. Ни один любовник рядом с ней долго не задерживался, уж больно характерец у тещи был крут и вреден для мужского здоровья.

Во сне же Альбина казалась вполне себе человечной, называла Алика сыном… Что, если я изменил ее судьбу своим двойным вмешательством? Мы никогда не были с тещей близки, и о своей молодости она рассказывала редко и исключительно в радужных тонах. На каких курортах отдыхала, какие мужчины за ней там ухаживали, кто ее куда возил.

Что, если этот мужик – та самая главная ее любовь, и, потеряв его по собственной дурости, Альбина просто не сумела простить саму себя и стала такой, какой я ее знаю? Истеричной дрянью.

Что, если я изменил ее судьбу? Судьбу мальчишки и его отца? Они помирились, Альбина Николаевна вышла замуж за своего ученого, Алик перестал чудить, и получилась полноценная семья. А потом в этом браке родился второй ребенок – моя Галка?

От духоты и бессмысленных вопросов заныли виски. Я собрался было свалить с балкона, еще раз попить водички и вернуться в свою комнату, как вдруг услышал чьи-то приглушенные голоса.

Я заколебался: обозначить или нет свое присутствие на балконе? А вдруг идут мимо, а тут я выскочу со своим «здрасте, я ваша тетя», напугаю людей. Кто его знает, откуда и кто посреди ночи идет? Еще ненароком спалю какие-нибудь тайные романтические отношения. Оно мне надо? Вот именно, Леха, мне оно не надо! Так что стоим, ждем, не отсвечиваем.

Я прижался к стене, стараясь полностью слиться с серым бетоном и очень сильно надеясь, что парочка на балкон не пойдет. «Вышел покурить» будет звучать глупо, потому как черт его знает, что отвечать на вопрос: почему спрятался?

Чувствуя себя неловко, я разглядывал звезды, и тут мне показалось, что я услышал свое имя. Точнее, фамилию. Мучился я недолго, чуть сдвинулся к открытой балконной двери и стал откровенно подслушивать, решив, что, если мне померещилось, сразу же прекращу.

Два парня тихо переговаривались на кухне, стараясь не шуметь и не громыхать, кажется, чайником. Зашуршала тонкая струйка воды, мягко ударив в алюминиевое дно. Чиркнула спичка, запахло подожженной серой. Негромко клацнула крышка, когда чайник поставили на огонь.

У нас дома было два чайника: праздничный и повседневный. Блестящий мельхиоровый с выбитым на донышке глухарем. По выходным и праздничным дням воду кипятили в нем. Уж не знаю, почему мама так придумала, но субботние чаепития от этого становились чем-то необыкновенным для меня. Особенно когда на стол ставились большие тарелки с пирожками и сладким домашним пирогом с абрикосами или яблоками.

Среди недели для быстроты и удобства пользовались обычным «мышиным» электрическим чайником. «Мышиным» прозвал его я в раннем детстве. Меня всегда смешил провод, торчащий из посудины. Пузатый электрический агрегат из-за этого шнура казался мне большой важной мышью, которая подогревает воду.

– Может, покурим? – раздался тихий голос.

Я вздрогнул и напрягся: бежать некуда, разве что с балкона прыгать. Но с третьего этажа больно-то не разгонишься, а висеть на руках, чтоб не застукали и не обвинили черт-те в чем, такое себе удовольствие. Я решил было уже выйти из засады, но второй голос остановил курильщика.

– В комнате в окно подымишь. И так отсвечиваем. Зайдет кто, а мы тут с тобой среди ночи.

– Как зайдет, так и выйдет, – фыркнул собеседник.

Голос показался мне знакомым, и я осторожно придвинулся к дверному проему. Высунуться не рискнул, в темноте все равно лица не разгляжу, а попадусь – стыда не оберешься.

– Не нравится мне этот Лесаков, – продолжил разговор курильщик. – Мутный он какой-то в последние дни. И че Кузьмич с ним носится, как курица с писаным яйцом?! Подумаешь, спасатель, руки золотые, технически подкованные! – передразнивая мичмана, продолжил болтливый. – Дать бы ему по кумполу. Строит из себя… спортсмен… – зло прошипел… Игорек!

Неожиданно, однако. Я представил, как выхожу сейчас на кухню и ласково так объясняю вертлявому: так, мол, и так, дорогой товарищ, я не рубль, чтобы тебе нравиться. Представил и едва не заржал. Игоречек то еще ссыкло, если судить по тем крохам информации, которая сама пришла мне в руки. Как минимум провокатор, как максимум – подсадной у непонятной шайки-лейки, которой заправляет Борода.

– Я б не отказался, – скрипнул зубами второй ночной любитель чая. – Да дядька запретил.

– Слушай, а че там у тебя с этими дятлами? Машину взял, или деньгами отдали? – в голосе Игорька послышалась едва скрываемая зависть. – Везет, дядька тебе такие дела доверяет. Я сколько просил, а он мне: Игорек, ты мне для других дел нужен! – закончил вертлявый, неумело кого-то копируя. – Слышь, Борода, может, попросишь за меня, а?

Точно, а я-то думаю, откуда я некурящего знаю! Это ж мой дорогой друг Сережа, который пацаненка в туалете хотел отметелить! Ну что за день такой, что ни рожа, то Сырожа!

– Дурак ты, Шкура, и не лечишься, – в сердцах цыкнул Бородатов и выключил конфорку.

– Че сразу дурак! – возмутился Игорь. – Сам, небось, денег не считаешь! А я на одну стипуху живу! На нее попробуй проживи!

– Вот я и говорю, дурак! – Борода вздохнул, но не стал объяснять, почему так думает.

Я согласился с Бородатовым. Из-за этого придурка разговор обо мне оборвался на самом интересном месте.

Что не так с моим студентом? Или это уже мои проблемы, а не того парнишки, тело которого я занял?

Внезапно я понял: большая часть жизни второкурсника Алексея Лесакова осталась за кадром. Если в первые дни нет-нет да и всплывало в памяти то одно то другое, то теперь некие силы, закинувшие меня назад в прошлое, решили – хватит, пускай дальше выкручивается сам. И как при таких раскладах понять, почему Игорек вдруг взъерепенился на Лесакова? В глаза лебезит и дружелюбно скалится, а за спиной злится и завидует, что ли? И вот вопрос: чему можно завидовать в жизни обычного советского студента?

Вряд ли тому, что Леха втихаря торгует алкоголем с подачи тети Дуси. Значит, было или есть что-то еще. И кто такой этот дядька, о котором шла речь? Родственник Бородатова? Или главарь шайки мошенников, которые связаны с чудо-доктором? А может, сам лекарь?

Судя по всему, Борода уже и сам не рад, что связался с жуликом. Надо попробовать узнать, что он вообще за человек, Сергей Бородатов. Может, и правда вляпался по глупости, теперь не знает, как вырваться? Если так, попробую помочь, не впервой.

– Че сразу дурак-то? – обиженно буркнул Игорь. – Ну. Не на одну. Но ты-то, поди, больше получаешь. С одного массажа-то, да и дядька работенку подкидывает. А я все на побегушках у вас. Надоело! Вот че! – зло продолжил Шкура.

Шкура, надо же, по фамилии, что ли, кликуху получил? А что, ему подходит. Шкура и есть, кто еще заманивает и линяет, чтоб не заподозрили. Да и жадный, судя по всему.

– Кружки бери и пошли, – холодно распорядился Борода. – Языком меньше трепли, глядишь, и тебя… привлекут… Главное, Шкура, чтобы привлекли не органы правопорядка. Тебя ж пальцем ткни, и ты всех сдашь. А от Лесакова держись подальше. Приказа не было. Значит, ша, медуза, море рядом. Усек? Узнаю за инициативу, бо́шку отверчу лично, ясно? Мне проблемы с дядькой не нужны. С милицией тоже. Пошли уже.

– Че ты начинаешь? Я кремень! – засуетился Игорек. – Ты это… Слышь, Серега, ты дядьке-то не говори ничего, лады? А я что, я могила!

– Пошли уже… могила, – мне показалось, или в голосе Сергея звучало едва скрытое презрение?

– Иду, иду. Ща, подожди, обстановочку гляну, – голос Игоря отдалился, и тут же раздалось негромкое: – Фарватер чист, погнали!

– Тьфу ты, придурок, – тихо выругался Бородатов, и на кухне все стихло.

Через несколько минут я перестал слышать шаги в коридоре и, подождав еще пару минут, вернулся на кухню. В помещении оказалось теплее, чем на балконе. Все-таки наши южные ночи порой обманчивы. Под утро можно и подмерзнуть, если, конечно, градусник не показывает сорок плюс, как в моем времени.

Начинало светать. Я окинул кухню взглядом и решил, что горячий кофе мне не помешает. Набрал в другой чайник воды, поставил на плиту и задумался.

Не нравилась мне вся эта кутерьма вокруг студента Лесакова. Понять бы – я уже что-то натворил или молодого Лехи грехи? Ни с того ни с сего резко захотелось курить. Вот ведь… Походу, дух, или душа, или остатки памяти бывшего жильца покинули тело окончательно. И теперь, дорогой товарищ Лесовой, крутись, как хочешь, выбирай слова и выражения, чтобы не спалить свое нездешнее происхождение.

Чайник зашумел. Я погасил конфорку, подхватил посудину в одну руку, в другую взял первую попавшуюся кружку и отправился в свою комнату.

Женька по-прежнему дрых без задних ног. Я поморщился, судя по перегару, погулял сосед хорошо. М-да, давно ли, Леха, ты стал таким снобом? Сам-то что творил в прошлой жизни?

Я налил себе кофе, поморщился. Эх, мне сюда бы кофемашину и «Лаваццу», а не вот эту баночку с индианочками! Но за неимением лучшего будем пользовать то, что есть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.