Кэтрин Стэдмен
Нечто в воде

Посвящается Россу

Победу, изложенную со всеми подробностями, трудно отличить от поражения [1].

Жан-Поль Сартр. Дьявол и Господь Бог

Вот я улыбнусь, моя улыбка упадет на дно ваших зрачков, и одному только Богу известно, что из этого выйдет [2].

Жан-Поль Сартр. Нет выхода[3]

Catherine Steadman

SOMETHING IN THE WATER

Copyright © Catherine Steadman, 2018 This edition is published by arrangement with Darley Anderson Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency.

© Таулевич Л., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

1. Могила

Суббота, 1 октября

Вы когда-нибудь задумывались, сколько нужно времени, чтобы выкопать могилу? Не гадайте. Целая вечность. Любую цифру, пришедшую вам в голову, смело умножайте на два.

Все мы видели в кино такую сцену: герой, порой даже под дулом пистолета, потеет и кряхтит, все глубже уходя лопатой в неподатливую почву, пока не окажется в шести футах ниже уровня земли, в собственноручно вырытой могиле. Или двое незадачливых карикатурных злодеев, споря и препираясь, бестолково машут лопатами, с мультяшной легкостью расшвыривая вокруг себя комья земли.

На самом деле все не так. Копать очень трудно. Твердая, тяжелая земля поддается медленно, с большим трудом. Это чертовски утомительно. Дьявольски скучно. И долго. Но сделать надо.

Первые двадцать минут вы держитесь на стрессе, адреналине, отчаянном осознании необходимости. А потом ломаетесь.

Ноги и руки ноют, все тело гудит. Прах к праху. Болит сердце, отходя от последствий адреналинового шока, падает уровень сахара в крови, и вы будто на полном ходу врезаетесь в стену. И при этом с кристальной ясностью осознаете, что выкопать яму все равно придется, как бы ни было тяжело, хоть умри.

Тогда вы переключаете скорость – на середине марафона, когда энтузиазм испарился и перед глазами маячит одна безрадостная цель: дойти до финиша. Вы вложили в проклятый забег все, что имели. Поклялись друзьям, что сможете, заставили внести пожертвования в некую благотворительную организацию, о которой и сами знали только понаслышке. Они с виноватым видом пообещали внести больше денег, чем хотели изначально, чувствуя себя в долгу из-за какого-нибудь давнего велопробега в университете, подробностями коего утомляют вас всякий раз, когда выпьют лишнего. Вы следите за ходом моей мысли? Я все еще о марафоне. Потом вы каждый вечер выходили на пробежку, ноги ныли от усталости, в наушниках гремела музыка, вы преодолевали милю за милей, и ради чего? Чтобы сразиться с собой, со своим телом, именно сейчас, в этот самый момент, и посмотреть, кто победит. Никому, кроме вас, это не интересно. Всем плевать. Только вы, вы и никто другой, пытаетесь выжить. Вот так же и с могилой: представьте, что музыка смолкла, а надо танцевать. Если остановитесь – вам конец.

И вы продолжаете копать. Потому что альтернатива куда страшнее, чем рытье проклятой бездонной ямы в жесткой, неподатливой земле лопатой, найденной в заброшенном сарае.

Вы копаете дальше; перед глазами проплывают цветные пятна: фосфены [4], вызванные метаболической стимуляцией зрительных нейронов коры головного мозга из-за понижения уровня кислорода и сахара в крови. Кровь ревет в ушах: от обезвоживания и перенапряжения упало артериальное давление. Но мысли плывут по спокойному озеру сознания, лишь изредка выныривая на поверхность, и вы не успеваете их поймать. Разум девственно-чист. Центральная нервная система воспринимает перегрузку в виде ситуации «бей или беги» и реагирует, как любят писать в спортивных журналах, «высвобождением эндорфинов» [5], что тормозит мыслительные процессы и вместе с тем защищает мозг от боли и стресса, связанных с вашим занятием.

Изнеможение – отличный способ уравновесить эмоции. Хоть беги марафон, хоть копай могилу.

* * *

Примерно через сорок пять минут я решаю, что шесть футов – недостижимая для меня отметка. Это невозможно. Мой рост – пять футов шесть дюймов [6]. Как я оттуда выберусь? Я буквально вырою себе яму.

Согласно правительственному исследованию за две тысячи четырнадцатый год, пять футов шесть дюймов – идеальный рост для жительницы Великобритании. Оказывается, британцы хотят видеть рядом с собой спутницу именно такого роста. Повезло мне. И Марку. Господи, как мне его не хватает!

Ладно, если я не в силах вырыть яму в шесть футов, то какой глубины хватит?

Обычно тела находят из-за небрежного захоронения. Я ни в коем случае не хочу, чтобы подобное произошло. Мне это совершенно ни к чему. А небрежные захоронения, как в принципе и все небрежное, получаются в результате трех факторов: дефицит времени, нехватка предприимчивости, недостаточное усердие.

Что касается времени: у меня есть от трех до шести часов. Три – по моим приблизительным подсчетам, а шесть – до конца светового дня. Времени достаточно. С предприимчивостью тоже все в порядке: две головы лучше, чем одна. Надеюсь. Нужно просто идти шаг за шагом. Наконец третье: усердие. Этого у меня хоть отбавляй! Я никогда в жизни так не усердствовала.

Минимальная глубина, рекомендованная британским Институтом захоронений и кремации, – три фута. Я знаю, потому что изучила этот вопрос. Сначала загуглила и только потом взялась за лопату. Видите, как я предприимчива. К тому же старательна. Я сидела на корточках рядом с телом, втаптывая в землю прелые листья, и искала, как его похоронить, зайдя в браузер с одноразового телефона мертвеца. Если найдут тело… нет, не найдут… и сумеют восстановить данные… нет, не сумеют… то история моих поисковых запросов станет для кого-то чрезвычайно увлекательным чтивом.

* * *

Спустя два часа я останавливаюсь. Яма теперь чуть больше трех футов глубиной. Рулетки у меня нет, однако я помню, что три фута – примерно длина моей ноги до паха. А еще высота самого лучшего прыжка, который мне удалось совершить во время отдыха в конноспортивном лагере, перед отъездом в университет, двенадцать лет назад. Этот отдых мне подарили на восемнадцатилетие. Странно устроена человеческая память. Я стою по пояс в могиле и вспоминаю конные состязания. Кстати, я получила второе место. И очень радовалась тогда.

Ладно, так или иначе, я выкопала яму глубиной примерно в три фута, шириной в два и длиной в шесть. У меня ушло два часа.

Напоминаю: копать могилу очень тяжело.

Чтобы вам было проще представить: размеры ямы, моего двухчасового детища, три на два на шесть футов, то есть тридцать шесть кубических футов земли, то есть один кубический метр, то есть полторы тонны. Столько весит легковой автомобиль с кузовом хэтчбек, взрослый кит-белуха или среднестатистический гиппопотам. Такой груз – только в земляном эквиваленте – я переместила чуть выше и левее изначального положения, а глубина могилы составила всего три фута.

* * *

Глядя на кучу земли, я медленно подтягиваюсь на дрожащих руках и выбираюсь наверх. Тело лежит неподалеку под рваным палаточным брезентом, кобальтовая синева которого резко выделяется на фоне коричневого ковра из листьев. Я нашла остатки палатки, свисавшие с ветки, словно фата, близ стоянки, в компании с выброшенным холодильником. Дверца морозилки тихо поскрипывала на ветру.

Печально смотреть на выброшенные на свалку вещи, правда? Тоска. Хотя в них есть своя красота. Собственно, я тоже пришла кое-что выбросить.

Холодильник простоял тут довольно долго – я видела его из окна машины, когда мы с Марком проезжали здесь три месяца назад, и его до сих не забрали. Мы возвращались тогда в Лондон из Норфолка после празднования годовщины. Прошло несколько месяцев, а он так и стоит. Странно: у нас столько всего произошло, а здесь ничего не изменилось. Такое чувство, словно это место уплыло во времени и стало зоной ожидания. Похоже, тут никто не появлялся с тех пор, как выброшен холодильник, одному богу известно когда. Сам холодильник явно родом из семидесятых – тяжелая, громоздкая монолитная глыба в сыром английском лесу. Он простоял здесь как минимум три месяца, и его не забрали на свалку. Потому что здесь никого не бывает. Кроме нас. Ни служащих горсовета, ни недовольных местных жителей, способных написать жалобу, ни собачников, которые рано утром могли бы наткнуться на мои раскопки. Самое безопасное место, пришедшее мне в голову. Поэтому мы здесь. Чтобы земля осела, нужно время. У нас с холодильником оно есть.

* * *

Я оглядываю холмик под мятым брезентом. Кучка плоти, кожи, костей, зубов. Все это мертво уже три с половиной часа.

Интересно, он еще теплый? Мой муж, он теплый на ощупь? Я печатаю вопрос в поисковой строке. Не хочется неприятных сюрпризов.

Ага, понятно. Руки и ноги должны быть уже холодными, а туловище может до сих пор сохранять тепло. Ну ладно.

Набираю побольше воздуха и выдыхаю.

Поехали… Нет, стоп. Я зачем-то решаю удалить историю поиска. Это бессмысленно: знаю, что телефон невозможно отследить, он наверняка перестанет работать через несколько часов в сырой холодной земле. А вдруг не перестанет? Я кладу одноразовый мобильный обратно в карман его пальто и достаю из нагрудного кармана личный айфон Марка. Он в авиарежиме. Просматриваю галерею. Мы. Слезы наворачиваются на глаза, стекают двумя горячими ручейками по лицу.

Я убираю брезент. Стираю отпечатки пальцев, возвращаю телефон во все еще теплый нагрудный карман и собираюсь с силами.

* * *

Я не считаю себя плохим человеком. Хотя… Судите сами. Только сначала я должна все объяснить. А для этого надо вернуться на три месяца назад, в день нашей годовщины.

2. Утро годовщины

Пятница, 8 июля

Мы с Марком проснулись до рассвета. Сегодня наш праздник. Годовщина первого дня знакомства.

Мы остановились в бутик-отеле с пабом на побережье, в Норфолке. Марк нашел его в приложении к «Файненшнл таймс»: «Как потратить». Он выписывает газету, хотя читать успевает только приложения. Впрочем, не соврали, отель действительно оказался «уютным загородным оазисом». И я рада, что мы выбрали именно этот способ потратить деньги. Строго говоря, они пока не мои, однако, надеюсь, скоро станут.

Отель и вправду представляет собой идеальное гнездышко – свежие дары моря, холодное пиво, кашемировые пледы. «Челси на море», как называют его путеводители.

Последние три дня мы гуляли, пока ноги не начинали гудеть от усталости, а щеки – гореть от английского солнца и ветра. Наши волосы пропитались запахом леса и соленого моря. Прогулки, постель, купание, вкусная еда. Божественно.

Отель построили в тысяча шестьсот пятьдесят первом году как постоялый двор для работников таможни, останавливавшихся здесь на пути в Лондон, и среди его постоянных клиентов числится знаменитый уроженец Норфолка, победитель Трафальгарской битвы, вице-адмирал Горацио Нельсон. Флотоводец останавливался в пятом номере, рядом с нашим, и приходил сюда по субботам получать свои депеши все пять лет вынужденной безработицы. Интересно, что даже у лорда Нельсона были периоды безработицы. А я-то всегда думала, что, однажды попав в военно-морской флот, остаешься в нем навсегда. Оказывается, нет. Такое случается даже с лучшими из нас. Кроме того, за годы существования отеля в нем проводились многочисленные мероприятия: аукционы по продаже скота, выездные сессии судов и фестивали в честь Джейн Остин со всеми их радостями.

Буклет на журнальном столике в нашем номере восторженно сообщал, что в помещении малой столовой на первом этаже проходили предварительные слушания по делу печально известных бернемских убийц. Усомнившись в их известности, печальной или нет, поскольку никогда о них не слышала, я продолжила чтение.

История началась в тысяча восемьсот тридцать пятом году с того, что жену сапожника вдруг ужасно затошнило прямо во время семейного обеда, на глазах у супруга. Вскоре выяснилось, что миссис Тейлор, которую затошнило, отравили мышьяком. Кто-то подмешал отраву в муку, хранившуюся в кладовой, и при вскрытии в тканях желудка умершей обнаружили следы яда. Расследование установило, что мистер Тейлор крутил роман с соседкой, некой миссис Фанни Биллинг, которая незадолго до происшествия приобрела в местной аптеке мышьяка на три пенни. Он каким-то образом попал в мешок с мукой в доме Тейлоров, а оттуда – в клецки, оборвавшие жизнь миссис Тейлор. Видимо, мистер Тейлор в тот вечер от клецек отказался. Возможно, он придерживался безуглеводной диеты.

В ходе расследования выяснилось, что в тот день в доме четы Тейлор побывала некая миссис Кэтрин Фрэри, и люди слышали, как она наставляла Фанни перед допросом: «Стой на своем, и нам ничего не сделают».

Дальнейшее расследование установило, что муж и ребенок Кэтрин скоропостижно скончались за две недели до случившегося.

Тут уж заподозрили неладное. Желудки супруга и ребенка Кэтрин Фрэри отправили в Норвич, и анализ подтвердил наличие в них мышьяка. Свидетель из дома Тейлоров заявил, что Кэтрин навещала миссис Тейлор и добавила в кашу для больной белый порошок из бумажного пакетика, тем самым отравив ее во второй раз, теперь уже смертельно. Неделей ранее сообщницы тем же способом отравили невестку Кэтрин.

Кэтрин и Фанни были повешены в Норвиче за умышленное убийство своих мужей, миссис Тейлор, а также ребенка и невестки Кэтрин. Согласно «Еженедельному вестнику Найлса», 17 октября 1835 года преступницы «отправились в вечность на глазах у огромной толпы, состоящей из двадцати или тридцати тысяч зрителей, более половины из них – женщины». «Отправились в вечность». Милое выражение.

Странно, что историю «бернемских убийц» включили в информационный буклет отеля, учитывая его типичный контингент.

* * *

В половине пятого утра звонит будильник, и мы покидаем уютное гнездышко из гусиного пуха и египетского хлопка. Молча натягиваем приготовленную с вечера одежду: тонкие хлопчатобумажные футболки, джинсы, шерстяные свитера, которые пригодятся, пока не выйдет солнце, крепкие ботинки. Я делаю кофе в маленькой полуавтоматической кофеварке, а Марк тщательно причесывается в ванной. Нет, мой жених не показушник, однако, подобно большинству мужчин за тридцать, он уделяет слишком много времени прическе. Мне импонирует это маленькое несовершенство – крошечная трещинка в идеальном образе. Я собираюсь быстрее, чем он. Кофе мы пьем уже полностью одетые, сидя на застеленной кровати, с открытыми окнами. Марк молча обнимает меня за плечи. Мы еще успеем запрыгнуть в машину и попасть на пляж до рассвета. Восход сегодня в пять ноль пять – так написано в информационном листке, лежащем возле кровати.

В относительной тишине доезжаем до Холкем-Бич. Хотя мы вместе, каждый думает о своем, в одиночку сражаясь с еще не выветрившейся сонливостью. Наш ритуал. Знаете, как порой бывает? В вашу жизнь прокрадывается немного волшебства, и вы лелеете его, будто экзотический цветок. Все это мы уже проделывали, такова традиция. Утро нашей годовщины. Мы въезжаем на парковку, и я задумываюсь, будем ли мы так же отмечать этот день после свадьбы, до которой осталось два месяца. Или нашим новым праздником станет день бракосочетания?

Мы выходим из машины, и нас окружает густая тишина Холкем-Холла, то и дело пронизываемая птичьими трелями. Потревоженные хлопаньем дверцы олени на соседнем поле поднимают головы и замирают. Мы завороженно смотрим на них в ответ, и они вновь начинают щипать траву.

Сегодня мы потревожили глинистый гравий парковки одними из первых; чуть позже тут, как всегда, станет гораздо веселее – появятся собаки, дети, фургоны и всадники, целые семейства, спешащие насладиться последними теплыми деньками. Со дня на день похолодает. Впрочем, так говорят каждый год.

А пока что никого не видно, и мы шагаем по галечной дорожке к бесконечному песчаному пляжу Холкем – четыре мили золотисто-белого песка, окаймленного сосновым лесом. Ветер с Северного моря колышет островки диких трав, сдувая песок вдоль гребней высоких дюн. Долгие мили нетронутых песчаных холмов, море, и ни души вокруг. Неземной предрассветный пейзаж. Пустота. Хочется начать все с чистого листа, заново. Как на Новый год.

Марк берет меня за руку, и мы идем к берегу. У кромки воды стягиваем ботинки, потом, подвернув джинсы, ступаем в ледяную воду.

Его улыбка. Глаза. Горячая рука крепко сжимает мою. Ледяная вода обжигает ноги. Мы правильно рассчитали время. Небо начинает светлеть. Мы смеемся. Марк, глядя на часы, отсчитывает секунды. Мы терпеливо смотрим на горизонт.

Над светлеющим небом из серебристой воды выныривает солнце. Желтая полоса на горизонте плавно подсвечивает низкие облака персиковым и розовым, а все небо вспыхивает синевой. Лазурной синевой. Невозможная, умопомрачительная красота. До головокружения.

Когда холод становится невыносимым, я шлепаю обратно на берег, наклоняюсь на мелководье, чтобы смыть с ног песок, и обуваю ботинки. Мое помолвочное кольцо ловит лучи солнца, преломляющиеся в кристально чистой воде. Утренняя дымка рассеялась, прозрачный соленый воздух напоен влагой. Все нереально яркое, свежее. Самый лучший день в году. И всегда столько надежд, каждый год.

Марк попросил моей руки в октябре прошлого года, когда ему исполнилось тридцать пять. Я удивилась, хотя мы уже несколько лет встречались. Иногда кажется, что до меня все доходит как до жирафа. Возможно, я невнимательна или просто не очень догадлива. Поэтому события часто застают меня врасплох. Всегда удивляюсь, когда слышу от Марка, что кто-то из общих знакомых не любит того-то или того-то, что я кому-то нравлюсь или наоборот. Никогда не замечаю таких вещей. Наверное, это к лучшему. Меньше знаешь – лучше спишь.

А Марк все замечает. Он умеет ладить с людьми. Те просто сияют, когда он подходит. В редких случаях, когда я появляюсь где-то без Марка, меня почти всегда кто-то спрашивает изумленным и разочарованным тоном: «Марк что, не придет?» Я не обижаюсь, ведь прекрасно их понимаю. С Марком все становится лучше. И он по-настоящему умеет слушать. Смотрит в глаза – не агрессивно, а ободряюще, будто говорит: «Я здесь, и этого довольно». Люди ему интересны. Марк не отводит глаз, он всегда с тобой.

Мы сидим на дюне, оглядывая раскинувшееся перед нами пространство неба и моря. В ушах воет ветер, как всегда наверху. Я радуюсь, что мы надели теплые свитера. Грубая ирландская шерсть пахнет псиной и согревает. Заговариваем о будущем. В этот день мы всегда строим планы. Как новогодние обещания, только в середине года. Я с детства люблю расписывать свои цели наперед, просто обожаю. И подводить итоги. Марк до нашего знакомства никогда подобным не занимался, но подхватил от меня: ему по душе прогрессивно-футуристическая природа этого занятия.

В моих видах на будущее ничего особенного. Все как обычно: больше читать, меньше смотреть телевизор, лучше работать, проводить больше времени с близкими, правильно питаться, меньше пить, быть счастливой. А Марк вдруг выпаливает, что хочет сосредоточиться на работе.

Марк работает в банковской сфере. Да, знаю: фу, гадость. Могу сказать лишь одно: он не мерзавец. Уж поверьте на слово. Он не из тех итонских [7] снобов, что пьют только с членами своего клуба и не мыслят жизни без игры в поло. Он славный парень из Йоркшира. Ну да, его отец не шахтер. Мистер Робертс, теперь уже удалившийся от дел, трудился в качестве консультанта пенсионного фонда «Пруденшиал» в Ист-Райдинге.

Марк быстро продвинулся по карьерной лестнице, сдал экзамены, стал трейдером и специализировался на государственном долге; его переманили, повысили, а затем случилось то, что случилось. Крах.

В финансовой индустрии наступил кризис. Все, кто понял, в чем дело, пришли в ужас с самого первого дня. Они видели, как разжимается пружина, что ждет их впереди. В принципе, Марку ничто не грозило. На его работе спад не отразился, поскольку он специализировался именно на том, в чем всем требуется помощь во время кризиса, – на долгах. Правда, премии упали. Нет-нет, мы не перешли на хлеб и воду, пугало только то, что потеряли работу многие друзья Марка. Страшно было видеть взрослых людей в таком отчаянии: их дети учились в частных школах, и они больше не могли себе позволить выплачивать ипотеку. Их жены бросали работу, как только появлялись дети. Никто из них не побеспокоился о запасном аэродроме. Люди приходили к нам на обед и плакали. Уходя, они рассыпались в извинениях, бодро улыбались и обещали вновь увидеться с нами, как только вернутся в родные города и наладят свою жизнь. От многих из них мы больше никогда не получали вестей. Только слышали, что кто-то вернулся в Беркшир к родителям, кто-то уехал в Австралию, кто-то развелся.

Марк сменил банк; в старом уволили всех его коллег, в итоге ему пришлось работать за пятерых, и он решил попробовать себя в другом месте.

Новый банк мне не понравился – с ним что-то не так. Те, кто там работает, умудряются выглядеть одновременно толстыми и жилистыми. Новые коллеги Марка не поддерживают форму и курят. Против курения я ничего особенно не имею, только они делают это с каким-то нервным отчаянием. От них несет желчью и разбитыми мечтами. За кружкой пива они презрительно поливают грязью своих жен и детей, не стесняясь моего присутствия. Можно подумать, если бы не эти женщины, они бы сейчас загорали где-нибудь на пляже.

Марк не такой. Он следит за собой, бегает, плавает, играет в теннис, ведет здоровый образ жизни. А теперь ему приходится сидеть по одиннадцать часов в день в одном помещении с подобными людьми. Он, конечно, сильный, но его это выматывает. И вот в наш самый главный день, в годовщину, он заявляет, что хочет «сосредоточиться на работе».

Значит, я буду видеть его еще меньше. Он и так слишком много трудится. Каждый день встает в шесть утра, в половине седьмого выходит из дому, обедает на работе и возвращается в половине седьмого вечера, совершенно изможденный. Мы ужинаем и разговариваем, иногда смотрим фильм, а в десять он вырубается, чтобы утром начать все заново.

– Вот это я и хочу изменить, – говорит он. – Я проработал там целый год. Когда переходил туда, мне обещали, что место временное, до реорганизации отдела. А теперь не позволяют ничего менять. Никакой реорганизации. Я не делаю того, ради чего меня наняли.

Он вздыхает и проводит рукой по лицу.

– В общем-то, я не против. Но придется серьезно поговорить с Лоуренсом. Пусть или повысит мою годовую премию, или сменит команду, потому что некоторые из этих клоунов вообще не соображают, что делают. – Он замолкает и смотрит на меня. – Я серьезно, Эрин. Не собирался тебе говорить, но после сделки в понедельник Гектор звонил мне в слезах.

– Почему? – удивляюсь я.

Гектор уже много лет работает вместе с Марком. Когда все начало рушиться и Марк переходил в другой банк, он обещал коллеге взять его с собой и сдержал слово. Заявил, что перейдет в новый банк вместе с Гектором или не перейдет вообще.

– Ты знаешь, что недавно мы ждали расчеты, нужные для подписания сделки? – Он испытующе смотрит на меня.

– Да, ты говорил об этом на парковке, – киваю я.

Он вчера выскользнул из паба во время обеда и целый час расхаживал с телефоном по парковке, пока его еда не остыла. А я читала книгу. Я тоже увлечена своей работой, и мне хорошо знакомы эти телефонные брожения.

– Ага, он сказал, что получил цифры. Ребятам из отдела торговых операций очень не хотелось работать на праздники, и они ему устроили. Они потребовали созвать совещание после праздников, чтобы обсудить часы переработки и справедливое вознаграждение. Просто смешно. В общем, Гектор поговорил с Нью-Йорком, пытаясь объяснить, что никого нет на месте и поэтому расчеты опаздывают. Они просто взбесились. Эндрю… Помнишь Эндрю из Нью-Йорка? Я рассказывал тебе…

– Того, что орал на тебя в телефон на свадьбе Брианны? – перебиваю я.

– Ага, Эндрю, – фыркает Марк. – Он немного нервный. Ну, в общем, Эндрю наорал на Гектора по телефону, тот испугался, быстро вставил цифры и отправил документы. И лег спать. Когда же проснулся, его ждала пара сотен пропущенных звонков и писем. Как выяснилось, они добавили лишний нолик. Грег и остальные наверняка сделали это специально, чтобы отложить сделку. Они думали, что Гектор просмотрит цифры и даст им недельку на исправления, они как раз к тому времени вернутся в офис. Гектор не проверил. Просто подписал и отправил. Теперь договор вступил в законную силу.

– Господи, Марк! Разве нельзя сказать, что это ошибка?

– Нельзя, дорогая. Теперь Гектор звонит мне и объясняет, что не ожидал подвоха, что всегда все проверяет… а Эндрю велел срочно отправлять, и… Он плакал, Эрин. Я же… Такое чувство, что меня окружают полные… – Марк осекается и грустно качает головой. – Я решил попытать счастья в других местах. И буду рад, даже если на новом месте премия с зарплатой окажутся меньше: рынок все равно не вернет прежних позиций. Кого мы обманываем? Мне надоел этот напряг. Я хочу жить как нормальный человек. Я хочу, чтобы у нас были дети, чтобы мы проводили вместе вечера.

Мне нравятся его слова. Очень. Я обнимаю Марка. Утыкаюсь лбом в его плечо.

– Я тоже.

– Вот и ладно. – Он тихонько целует меня в волосы. – Закину удочки, найду хорошее место, подам заявление, когда уляжется шумиха с Гектором, и возьму оплачиваемый отпуск на время свадьбы и медового месяца. В ноябре приступлю к работе, а там и Рождество.

Он уже брал оплачиваемый отпуск. Все, кто работает в финансовом секторе, берут вынужденный отпуск при смене работы. Наверное, их отправляют в этот обязательный отпуск для того, чтобы помешать торговле инсайдерской информацией, по факту же они получают два оплачиваемых месяца свободы. Отличный план. Везет же Марку! Я тоже почти наверняка смогу взять несколько недель отпуска. Мы устроим себе чудесный медовый месяц. Я работаю над своим первым полнометражным документальным фильмом. Первую часть съемок закончу до свадьбы, а потом сделаю перерыв в три-четыре недели и возьмусь за вторую часть. Эти три или четыре недели придутся как никогда кстати.

В груди растекается тепло. Здорово. Так будет лучше для обоих.

– Куда поедем? – спрашивает он.

– В свадебное путешествие?

Мы заговорили на эту тему впервые. До свадьбы осталось всего два месяца. Мы обсудили все до мелочей, а поездку оставили на потом. Как неоткрытый подарок. А сейчас, кажется, пришло время обсудить медовый месяц. Я в восторге от перспективы заполучить Марка на несколько недель, он будет только моим.

– Давай устроим что-то безумное. Может быть, у нас в последний раз есть на это время или деньги, – выпаливаю я на одном дыхании.

– Да! – энергично соглашается он.

– Две недели… нет, три? – предлагаю я и, наморщив лоб, продумываю график предстоящих съемок и интервью. Три недели вполне смогу выкроить.

– Вот это дело. Карибы? Мальдивы? Бора-Бора? – спрашивает он.

– Бора-Бора… Фантастика! Я понятия не имею, где это, но как звучит! Все, к черту! Первым классом? Можем мы себе позволить первый класс?

– Мы все можем, – улыбается он. – Я забронирую билеты.

– Отлично!

Никогда в жизни не летала первым классом.

А потом произношу слова, о которых буду отчаянно жалеть всю жизнь:

– Я хочу поплавать там с аквалангом. Попробую нырнуть вместе с тобой.

Я горю желанием показать Марку, насколько сильно его люблю. Будто кошка с дохлой мышью в зубах. Нравится ему или нет, я роняю эту мышь к его ногам.

– Серьезно? – Он встревоженно ищет мой взгляд, щурясь от солнца; ветер треплет его темные волосы. Такого он не ожидал.

Марк – опытный дайвер. Он уговаривал меня понырять во время каждой поездки, а я всегда боялась. Однажды, еще до нашего знакомства, у меня было неудачное погружение. Я жутко испугалась. Все обошлось, но теперь у меня начинается паника от одной мысли о подводных прогулках. Мне не нравится ощущать себя в ловушке. Мысль о давлении и медленных подъемах наводит ужас. Однако ради него я хочу это сделать. Новая жизнь, новые испытания.

– Да, я решила, – улыбаюсь в ответ.

Я смогу. Что в этом сложного? Даже дети ныряют. Все будет в порядке.

Он смотрит на меня.

– Я тебя чертовски люблю, Эрин Лок.

– И я тебя, Марк Робертс.

Он наклоняется ко мне, целует в губы и спрашивает, глядя в глаза:

– Ты настоящая?

Мы уже играли в эту психологическую игру.

На самом деле он спрашивает: «То, что с нами происходит, настоящее?» Все настолько прекрасно, что обязательно должен быть какой-то подвох, ловушка. Наверное, я лгу. Или нет?

Выжидаю секунду и расслабляю мышцы лица. Он смотрит на меня изучающим взглядом. Мои зрачки сужаются, как коллапсирующая Вселенная, и я спокойно отвечаю:

– Нет.

Нет, я не настоящая. Мне становится страшно. Я делала так всего несколько раз. Отделялась от собственного лица. Заставляла себя исчезнуть. Будто возвращаешь телефон к заводским настройкам.

– Нет, я не настоящая, – с безразличным и честным лицом произношу я.

Мои слова должны прозвучать очень серьезно. Так эффектнее.

Его глаза вспыхивают, он пытливо изучает мое лицо в поисках подсказки, ниточки, за которую можно ухватиться. Ничего нет. Я исчезла.

Знаю: он боится. В глубине души его терзает мысль, что я могу исчезнуть. Уйти. Что наша любовь – не всерьез. Однажды утром он проснется и все будет как прежде, только без меня. Я вижу на лице Марка проблески этого знакомого страха, когда мы выбираемся куда-то с друзьями и оказываемся в разных углах комнаты, полной людей. Я ловлю его взгляд и понимаю, что он-то настоящий. Сейчас это написано у него на лице. И этого довольно.

Я едва заметно улыбаюсь, и его лицо вспыхивает радостью. Он смеется, покраснев от удовольствия. Я тоже смеюсь, и тогда он берет мое лицо в ладони и прижимается губами к моим. Словно я выиграла гонку. Или вернулась с войны. Я молодец. Господи, я люблю тебя, Марк. Он тащит меня в солончаковые камыши, и мы занимаемся любовью – отчаянно, хватая друг друга за свитера и скользя руками по вспотевшей коже. Когда он кончает, шепчу ему в ухо:

– Я настоящая.

3. Телефонный звонок

Понедельник, 11 июля

В прошлом году я наконец получила от благотворительного фонда помощи заключенным финансирование для своего первого самостоятельного проекта. Годы исследований и планирования наконец складываются в мою собственную полнометражную документальную картину. Я закончила подготовительные этапы, берясь попутно за небольшие фрилансерские проекты, и через девять дней мне предстоит начать съемки интервью. Я вложила в это дело душу и отчаянно надеюсь, что оно сложится как надо. Планировать можно лишь до определенного этапа, а потом остается только ждать и смотреть, что выйдет. Это знаменательный год. Для меня. Для нас. Фильм, свадьба – все вместе. И я искренне верю, что нахожусь в той волшебной точке своей жизни, когда планы, задуманные в двадцать лет, наконец свершатся, словно я специально это организовала, хоть и не помню никаких осознанных попыток. Наверное, так устроена жизнь – сначала ничего, а потом все сразу.

Идея фильма вообще-то очень проста, она пришла ко мне однажды вечером, когда я рассказывала Марку о своей жизни в школе-интернате. Вечерами, когда выключали свет, мы, девочки, часами разговаривали в темноте о том, что будем делать, когда вернемся домой. Одержимые йоркширскими пудингами с подливкой и коктейльными сосисками на шпажках, мы неустанно фантазировали о том, что будем есть, представляли, что будем носить, когда наконец сможем выбирать одежду сами, куда будем ходить и что делать, оказавшись на свободе. Марк вдруг сказал, что по описанию это очень похоже на тюрьму: мы мечтали о доме точно так же, как мечтают о нем заключенные.

Тогда-то мне и пришла в голову идея документального фильма. Формат очень простой. Показать троих заключенных во время и после отбывания тюремного заключения, с помощью интервью и незаметной съемки. Взять, к примеру, двух женщин и одного мужчину и попросить их поделиться своими надеждами и мечтами о свободе до и после освобождения. Сегодня мне предстоит последний ознакомительный телефонный разговор с заключенным; затем я буду проводить личные интервью с каждым из трех участников – в тюрьме, до освобождения. Я уже несколько раз разговаривала с каждой из кандидаток-женщин, а вот получить доступ к мужчине-заключенному оказалось куда сложнее. Сегодня наконец состоится этот с таким трудом санкционированный телефонный звонок. Я жду звонка от Эдди Бишопа. Того самого Эдди Бишопа, последнего из могикан – живого гангстера из лондонского Ист-Энда. На сто процентов настоящего гангстера, «всех перережу», ночные клубы-казино, рифмованный сленг кокни [8]. Изначально он был членом знаменитой банды Ричардсона, а позднее возглавил самую крупную банду Южного Лондона.

Я гипнотизирую домашний телефон. Он молчит. А должен бы уже позвонить. На часах двенадцать минут второго, и я жду звонка из тюрьмы Пентонвиль уже двенадцать – нет, тринадцать минут. Другие мои героини, Алекса и Холли, звонили минута в минуту. Я размышляю, в чем может быть проблема, и молюсь, чтобы Эдди не отказался, не передумал в последний момент. И чтобы не передумало тюремное начальство.

Получить одобрение тюремного совета на любой шаг крайне сложно – на этапе личных интервью мне придется снимать самостоятельно. Только я и жестко установленная неподвижная камера. На этой стадии кадры будут выглядеть грубовато, однако это соответствует сюжету, так что я довольна. А для съемок второй части, когда кандидаты выйдут из тюрьмы, ко мне присоединятся Фил и Дункан.

Фил – оператор, которого я хорошо знаю и которому полностью доверяю: у него острый глаз, и у нас с ним одинаковый взгляд на эстетику, что, как я понимаю, звучит претенциозно, но для меня крайне важно. С Дунканом я тоже несколько раз работала. Он веселый, а самое главное – его уровень как специалиста куда выше, чем я могу себе позволить. Дункана и Фила эта картина серьезно ударит по карману – финансирование у нас так себе. К счастью, им нравится моя концепция, и мы на одной волне.

Я просматриваю пластиковые папки с так тяжело мне доставшимися разрешениями от министерства юстиции и Королевской пенитенциарной службы. Больше всего хочу, чтобы мой документальный фильм помог преодолеть привычные представления о заключенных, показав этих трех человек с личной стороны, отдельно от их приговоров. Холли и Эдди получили от четырех до семи лет за преступления средней тяжести. Алекса приговорена к пожизненному заключению с правом на досрочное освобождение, то есть к четырнадцати годам. Но говорят ли приговоры хоть что-нибудь о том, какие они люди? Кто из них самый опасный? Кто обладает лучшими человеческими качествами? Кому можно доверять? Посмотрим.

Я тащу телефон, за которым тянется шнур, к дивану и сажусь там, в островке падающего из окна света. Пробившееся сквозь листву солнце Северного Лондона согревает мои плечи и затылок. Каким-то чудом наше суровое британское лето умудрилось задержаться. Обычно нам достается лишь несколько по-настоящему летних дней, в этом же году солнце все еще припекает. Уже три недели солнечно. Говорят, что тепло не продлится долго, а пока у нас лето. Марк на работе, в доме тихо. С далекой Стоук Ньюингтон Хай-стрит доносится приглушенный шум грузовиков и рев скутеров.

Я выглядываю в высокое георгианское окно, выходящее на сад за домом. По каменной ограде крадется кошка – черная с белыми лапами.

* * *

Для осуществления этого проекта мне пришлось просить помощи у всех, кого я знала. Рекомендательное письмо в министерство юстиции написал Фред Дейви, режиссер, который дал мне самую первую работу. Я уверена, что две его премии Британской академии кино и номинация на «Оскар» помогли делу куда больше, чем написанный мной синопсис будущего фильма. Канал «Ай-ти-ви» выразил заинтересованность в покупке фильма, а Четвертый канал хвалил мою работу – они уже показывали две мои короткометражки. Моя школа, конечно же, тоже меня поддержала. Дала рекомендации и галерея «Белый куб», хотя вряд ли они много значили для министерства юстиции. Меня хвалили и другие компании, с которыми я работала как фрилансер, в том числе «Креативная Англия», что очень помогло мне в поисках финансирования и поддержки.

И, конечно, я заполучила Эдди Бишопа. Огромная удача, настоящая мечта режиссера-документалиста. Именно благодаря интервью с ним я получила финансирование. Так что сегодняшний звонок для меня крайне важен. Как и сам Эдди.

Вы можете не знать, что Эдди вошел в историю британского криминала. В возрасте восемнадцати лет он вступил в банду Ричардсонов, в то время находившуюся на пике – как раз перед ее падением в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году. Он ознаменовался победой Англии на чемпионате мира и войной Ричардсонов с бандой близнецов Крэй.

Эдди обладал талантом к преступной деятельности. Решительный, прямолинейный, он всегда доводил дело до конца, в чем бы оно ни заключалось. Без шума и пыли. Эдди Бишоп быстро стал для братьев Ричардсон незаменимым – настолько, что, когда летом тысяча девятьсот шестьдесят шестого года Ричардсонов наконец арестовали, он продолжил дело, пока братья и остальные члены банды сидели за решеткой.

Эдди перестроил весь преступный синдикат Южного Лондона и управлял им на протяжении сорока двух лет, пока его не арестовали за отмывание денег – семь лет назад. Четыре десятилетия Эдди правил Южным Лондоном, убивал, пытал и творил свое черное дело, а в итоге ему дали всего семь лет за отмывание.

Тишину прорезает телефонный звонок – пронзительный, настойчивый, и я вдруг начинаю нервничать.

Телефон продолжает звонить. Говорю себе, что все хорошо. Я ведь уже беседовала с другими героями будущего фильма. Все в порядке. Я судорожно вздыхаю и подношу трубку к уху.

– Алло.

– Алло, Эрин Лок?

Голос женский, резкий, ей явно за сорок. Не то, чего я ожидала. Явно не Эдди Бишоп.

– Да, это я.

– Я Диана Форд из тюрьмы Пентонвиль. С вами хочет поговорить мистер Эдди Бишоп. Могу я соединить вас, мисс Лок?

Голос у Дианы Форд скучающий. Ей плевать, кто я и кто он. Для нее это всего лишь телефонный звонок.

– Э-э, да, благодарю вас, Диана. Спасибо.

Она отключается. Тихий щелчок, гудок удержания.

Эдди ни разу не давал интервью. Никогда и никому не сказал ни слова. Я ни на секунду не допускаю мысли, что именно мне удастся взломать неприступную крепость по имени Эдди Бишоп. Я даже сомневаюсь, что этого хочу. Он был профессиональным преступником дольше, чем я живу на свете. Понятия не имею, почему он согласился стать героем моего документального фильма. У меня возникло чувство, что Эдди ничего не делает без причины, и я подозреваю, что довольно скоро ее выясню.

Я еще раз судорожно вздыхаю, и нас соединяют.

– Это Эдди.

Голос у него глубокий и теплый. Настоящий голос кокни с его гортанными смычками[9]. Странно наконец его слышать.

– Здравствуйте, мистер Бишоп. Рада, что мы можем пообщаться. Я Эрин Лок. Как поживаете?

Хорошее начало. Профессиональное. На другом конце линии раздается шорох, пока он устраивается.

– Привет, солнце. Рад тебя слышать. Лок, да? Значит, еще не Робертс? И когда же свадьба? – весело, непринужденно произносит он.

В его голосе слышна улыбка. При других обстоятельствах я бы и сама улыбнулась, но что-то меня останавливает. Эдди никак не мог узнать ни о моей приближающейся свадьбе, ни о смене фамилии, ни о Марке. Если только не наводил обо мне справки. А поскольку он сидит в тюрьме, то должен был поручить слежку кому-то другому. И дело не ограничилось быстрым поиском в интернете. Меня нет в социальных сетях. Любой кинодокументалист знает, что можно сотворить с информацией из соцсетей, так что мы держимся от них подальше. Одной простой фразой Эдди Бишоп дал мне понять, что со знанием дела следил за мной. Он здесь главный, и он знает обо мне все. О Марке. И о нашей жизни.

Я не спешу с ответом. Он меня проверяет. Не хочу сделать неверный ход в самом начале игры.

– Как я понимаю, мы оба провели расследование, мистер Бишоп. Вы нашли что-нибудь интересное?

В моем прошлом нет ничего компрометирующего, ни одного скелета в шкафу. Я это знаю и все равно чувствую себя слишком на виду, ощущаю угрозу. Это его демонстрация силы, словесная точка невозврата. Он дает мне понять, что, несмотря на семь лет за решеткой, все ниточки до сих пор у него в руках. Не будь он настолько прямолинеен с самого начала, я бы пришла в ужас.

– Весьма обнадеживающее, я бы сказал. Ты меня прям успокоила, родная. Осторожность никогда не помешает, – говорит он.

Эдди решил, что я неопасна, но хочет, чтобы я знала: он за мной следит.

Я продолжаю. Встаю, распутываю телефонный шнур и перехожу к делу.

– Спасибо, что согласились принять участие в фильме. Я очень ценю ваше согласие и хочу, чтобы вы знали: я собираюсь проводить интервью настолько прямо и непредвзято, насколько смогу. Никаких двусмысленностей, я не буду пользоваться вами в своих целях, просто хочу рассказать вашу историю. Точнее, дать вам возможность рассказать ее самому. Как считаете нужным.

Надеюсь, он понимает, что я говорю всерьез. В прошлом ему наверняка не раз пытались подсунуть фальшивку.

– Знаю, милочка. Как думаешь, почему я сказал тебе «да»? Такие, как ты, в наши дни редкость. Только не подведи меня, хорошо?

Он держит секундную паузу, позволяя мне проникнуться сказанным, а затем снимает напряжение, переходя на более легкий тон.

– Ладно, так когда начнем?

– Ну, интервью запланировано на двадцать четвертое сентября, до него еще примерно два с половиной месяца. Затем, в первых числах декабря, вы выходите на свободу. Мы сможем назначить дату съемки ближе к этому времени. Вы не против, если мы снимем вас прямо в день освобождения? – спрашиваю я.

Теперь, когда все мои планы начинают осуществляться, я в своей стихии. Если нам удастся заснять в формате минимального вмешательства само освобождение Эдди, это будет нечто.

Он отвечает мягко, но решительно:

– По правде говоря, девчуля, мне эта идея не по душе. День будет довольно насыщенным, как ты понимаешь. Может, через пару дней после, хорошо? Подойдет тебе такое?

Переговоры. Он готов предлагать свои варианты – определенно хороший знак.

– Конечно. Разберемся по ходу дела. У вас есть мой номер, так что свяжемся ближе к дате. Без проблем.

Кошка, выгнув спину и опустив голову, крадется по ограде назад.

Эдди откашливается.

– У вас есть еще какие-либо вопросы по поводу интервью или расписания на данном этапе, мистер Бишоп?

Он смеется.

– Нет, думаю, на сегодня хватит, солнце, разве что попрошу называть меня Эдди. Рад, что наконец удалось пообщаться, Эрин, после того, как столько узнал о тебе.

– Взаимно, Эдди. Рада знакомству.

– О, и передавай от меня привет Марку, милочка. Он, похоже, хороший парень.

Ничего не значащая фраза, от которой у меня перехватывает дыхание. Он и за Марком следил. За моим Марком. Я не знаю, что ответить. Пауза затягивается.

– Кстати, как вы познакомились? – нарушает неловкое молчание Эдди.

Вопрос повисает в воздухе. Черт! Вопросы тут должна задавать я.

– А вот это, Эдди, вас не касается, – заставив себя улыбнуться, произношу в ответ.

Слова звучат свободно, уверенно и, как ни странно, даже в какой-то степени сексуально. Это вроде бы неуместно и в то же время более чем уместно.

– Ха! Согласен, родная. Ваше знакомство – не мое дело.

Эдди разражается громким хохотом, который отдается эхом в тюремном коридоре на другом конце линии.

– Отлично, любовь моя, превосходно.

Вот такой получился разговор. Похоже, все прошло неплохо. Мы с Эдди Бишопом нашли общий язык.

Я улыбаюсь в телефон, на этот раз искренне. Улыбаюсь, сидя одна в пустой гостиной, залитой солнечным светом.

4. Как мы познакомились

Марка я встретила в частном клубе «У Аннабель» в Мэйфере. Откровенно говоря, ни один из нас не относился к завсегдатаям такого рода клубов. Я лично посетила его тогда в первый и последний раз. Нет, ничего такого, было весело, я даже встретила там любовь своей жизни – но мы оба оказались там совершенно случайно. Если вы никогда не слышали о клубе «У Аннабель», то я уточню: он немного странный. Расположен под неприметной лестницей на Беркли-сквер, и за пятьдесят лет существования кто только не топтал его ступени, от президента Никсона до Леди Гаги.

Клуб основал в шестидесятые годы эксцентричный бизнесмен Марк Бирли с подачи своего близкого друга лорда Аспиналла; изначально он представлял собой казино, скорее в стиле «Джеймса Бонда» с Шоном Коннери, а не дешевок с однорукими бандитами. Бирли имел связи с королевской семьей, политиками и преступным миром, так что публика, как понимаете, собиралась интересная. Он создал тихий маленький клуб для ужинов и знакомств, чисто для своих. В тот вечер я пришла туда не как член клуба, а по приглашению.

С Каро я познакомилась на своей первой работе после окончания Национальной школы кино и телевидения. Я снимала документальный фильм о галерее «Белый куб». Чуть с ума не сошла от радости, получив эту работу. Мой профессор замолвил за меня словечко перед продюсером и показал мою первую короткометражку, которая ей понравилась. Я стала ассистентом оператора у Фреда Дейви, одного из моих кумиров. Этот человек впоследствии помог мне сделать первый сольный проект в документалистике. К счастью, мы сработались – я умею сходиться со сложными личностями. Появлялась рано и все устраивала – приносила кофе, улыбалась. Пыталась быть невидимой и незаменимой, балансируя на тонкой грани кокетства и ответственности.

Каро выступала в этом фильме в качестве говорящей головы. Она была самой умной, вернее, самой образованной из моих знакомых. Каро недавно окончила с отличием исторический факультет Кембриджа, то есть пошла по стопам Саймона Шамы [10] и Алена де Боттона [11]. После выпуска, не испытывая недостатка в предложениях работы, она неожиданно для всех выбрала управление галереей, которую открыла ее лучшая подруга по начальной школе. Пять лет спустя эта галерея явила миру новое поколение великих британских художников. По окончании первого дня съемок Каро пригласила меня выпить, и мы быстро подружились.

С Каро было весело. Она имела привычку то и дело не к месту поминать собственное происхождение, и сквозь туман ее аллюзий я угадывала образы благородных негодяев с сигарой в углу рта. Она очаровала меня своим блеском, а через несколько недель после знакомства пригласила в клуб «У Аннабель».

* * *

Я впервые заприметила Марка, вернувшись из дамской комнаты, где пряталась от одного зануды из хедж-фонда – тот почему-то решил, что если я иногда ему киваю, пристально вглядываясь в толпу, то мне с ним интересно. Из достоверного источника – от одной испанки – я выяснила, что зануда караулит меня у входа в дамскую комнату с новым коктейлем, за которым я его послала. Я воспользовалась возможностью разобраться с текущими делами по телефону. На это ушло минут десять, после чего выскользнула из уборной. Мой поклонник наконец ушел. Наверняка отправился очаровывать другую счастливицу. А я устремилась обратно к барной стойке, заметив в толпе спину Каро в тускло-золотом платье. Она с кем-то оживленно болтала. Когда она повернулась боком, я увидела ее собеседника.

Я остановилась на полном скаку. Мое тело даже без вмешательства рассудка решило, что я буду третьей лишней. Каро – высокая, соблазнительная, уверенная в себе амазонка. Крой платья из золотистой парчи подчеркивал каждый изгиб фигуры. В тот вечер она явно решила обойтись без нижнего белья. Оба выглядели так, словно сошли со страниц глянцевого журнала, где рекламировали новый парфюм. Ее спутник показался мне идеалом мужской красоты: высокий, крепкий, мускулистый и в то же время не оставлял впечатления, что не вылезает из спортзала. Возможно, занимается греблей или играет в теннис. Или рубит деревья. О да, из него вышел бы чертовски классный лесоруб. Помню свое нестерпимое желание посмотреть, как он это делает. Короткие каштановые волосы небрежно растрепаны. Он весело улыбнулся словам, которых я не расслышала, и Каро рассмеялась. Я почему-то ускорила шаг. Словно мое тело, испытав потребность на клеточном уровне, приняло решение за меня. Так или иначе, я выпрямилась и устремилась к ним, не зная, что скажу, и не вполне владея собой. Когда нас разделяло не менее десяти шагов, он посмотрел на меня взглядом, который впоследствии станет привычным и по которому я буду тосковать до конца своих дней. Он рассматривал мое лицо, губы, глаза, ища за ними меня саму.

Я успела переодеться после съемок, выбрав винтажный брючный костюм пыльно-розового цвета и золотисто-розовые сетчатые босоножки. Образ Фэй Данауэй из «Телесети» [12], исключительно для неожиданных выходов в свет. Знала, что мне очень идет этот стиль, ведь таких, как тип из хедж-фонда, привлекает отнюдь не внутренний мир.

Проследив за его взглядом, Каро повернулась ко мне.

– Куда ты пропала?

Она сияла, откровенно наслаждаясь эффектом, который производили мы обе. Я почувствовала, что отчаянно краснею, но переборола себя.

– Марк, это чудесное создание – моя подруга Эрин. Она человек искусства. Снимает документальные фильмы. Гениальные, – проворковала Каро, ревниво подхватив меня под руку.

Приятно осознавать, что тобой дорожат.

– Эрин, это Марк. Он работает в Сити и увлекается современным искусством. Правда, он не поклонник инсталляций с автоматами Калашникова или человеческими ногтями. А вообще у него нет предубеждений. Правда, Марк?

Он улыбнулся и протянул мне руку.

– Рад познакомиться, Эрин.

Он не сводил с меня взгляда, словно хотел выпить до дна. Я сжала его ладонь, стараясь не переусердствовать. Теплая рука стиснула мои пальцы, холодные после мытья.

Я тоже улыбнулась, не только губами, но и глазами, и сказала:

– Взаимно.

Мне хотелось понять, чей он и можно ли его заполучить.

– Кто-нибудь хочет коктейль? – спросила я.

– Вообще-то, как раз собиралась в уборную, припудрить носик. Вернусь через минутку, – пропела Каро и скрылась, оставив за собой шлейф дорогого парфюма. Она отдала этого красавца мне. В ее мире, наверное, таких как собак нерезаных.

Марк поправил галстук. Темно-синий деловой костюм. Черт!

– Что тебе взять, Марк? – спросила я.

– Нет, давай я тебя угощу.

Он заказывает шампанское и жестом приглашает меня в уютный уголок. Мы садимся за низкий столик. Я выясняю, что он только что познакомился с Каро и пришел сюда один. Точнее, с другом по имени Ричард.

– Который разговаривает вон с той прекрасной дамой.

Марк указывает на девушку, явно из эскорт-службы: латексные сапоги до колен и усталый бегающий взгляд. Ричарда, похоже, не слишком беспокоит неразговорчивость партнерши, он болтает за двоих.

– Ого! Очень интересно.

Такого я не ожидала. Действительно «ого».

Марк улыбается и кивает. Я, не в силах сдержаться, фыркаю от смеха. Он тоже смеется.

– Мы с Ричардом не разлей вода, – с насмешливой торжественностью говорит он. – Мой друг прилетел на день из швейцарского банка. Я, так сказать, его наставник. Присматриваю за ним. Я обязан идти с ним туда, куда ему захочется. То есть… сюда. А какие фильмы ты снимаешь?

– Ну, если честно, только начинаю. Сняла короткометражку о норвежских рыбаках. Своего рода отсылка к Мелвиллу, нечто между «Местным героем»[13] и «Стариком и морем».

Я пытаюсь понять, не скучно ли собеседнику. Он улыбается и кивком просит продолжать. Мы болтаем два часа напролет, выпив в процессе две бутылки «Крюга»[14]. Надеюсь, он в состоянии оплатить счет, примерно равный сумме моей месячной платы за квартиру. Разговор и шампанское льются легко. Когда он улыбается, я непроизвольно сжимаю бедра.

Чары рушатся, когда друг Марка ловит его взгляд с другого конца зала и показывает, что они с подружкой уходят. Видимо, пришли к какому-то нелегкому соглашению.

– Боюсь, на этой волшебной ноте я вынужден попрощаться.

Марк неохотно встает.

– Тебе придется ждать его возвращения? – спрашиваю я, не желая просить его номер: пусть попросит мой.

– Нет… К счастью, нет. Просто посажу их в такси, и на этом моя работа закончится. А ты?

– Каро живет буквально за углом. Наверное, переночую у нее на диване.

Я уже поступала так раньше и вынуждена признать, что ее диван куда удобнее моей кровати.

– А вообще ты в северной части города живешь, да?

Теперь он тоже тянет время. Поверх его плеча я вижу Ричарда, который нетерпеливо топчется у лестницы. Его спутница, видимо, уже поднялась на улицу.

– Ага, в Финсбери-парк.

Я не совсем понимаю, к чему он клонит. Марк, тряхнув головой, принимает решение.

– Отлично. Короче: сестра подарила мне на Рождество кинопроектор, и я, честно говоря, очень увлекся. Устроил в квартире кинозал. Получилась просто фантастика. Хочешь посмотреть? У меня есть и документальные фильмы. Я собирался посмотреть четырехчасовой фильм о Николае Чаушеску.

Я смотрю на собеседника. Он шутит? Чаушеску? Решиться сложно. Это самое удивительное и странное приглашение в моей жизни. Кажется, я так и не ответила. А он продолжает:

– Бывший диктатор Румынии. Пел «Интернационал» на собственной казни. Слишком мрачно? Возможно. Но как тебе вариант? Крутой фильм. У него был даже собственный разъездной автобус – дворец на колесах.

Марк замолкает. Превосходно.

– Потрясающе. Просто потрясающе. С огромным удовольствием посмотрю этот фильм.

Я вынимаю из клатча свежеотпечатанную визитку и протягиваю Марку. Делаю это всего в третий раз с тех пор, как забрала визитки из типографии после выпускного в прошлом месяце. Одну визитку получил Дейви, вторую – Каро, а третья отправилась к Марку Робертсу.

– Я свободна на следующей неделе. Давай посмотрим четырехчасовое кино про Чаушеску.

С этими словами я растворяюсь в недрах клуба. Мне стоит немалых усилий не оглянуться через плечо, прежде чем я заворачиваю за угол.

5. Первое интервью

Среда, 20 июля

Марк звонит мне с работы в семь двадцать три утра. Я не понимаю, что с ним. В голосе слышна паника. Он ее сдерживает, но я все равно улавливаю.

Выпрямляюсь на стуле. Я никогда раньше не слышала даже намека на подобный тон в его голосе. Меня пробирает дрожь, хотя в комнате довольно тепло.

– Эрин, слушай, я в туалете. Они забрали мой служебный телефон, и мне приказано сию минуту покинуть здание. У выхода из туалета ждут два охранника, которые выведут меня на улицу.

Он тяжело дышит, хотя старается держать себя в руках.

– Что случилось? – спрашиваю я, а перед глазами уже мелькают картины террористических актов и дрожащих кадров, снятых телефоном. Однако тут что-то другое. Я чувствую, что дело не в этом, и начинаю улавливать жуткую суть – мне уже приходилось такое слышать, и не от одного человека. Марка выставляют.

– В семь часов меня вызвал Лоуренс. До него дошли слухи, что я подыскиваю другое место, и он заявил, что для всех заинтересованных сторон будет лучше, если я уйду прямо сегодня. Он с радостью предоставит рекомендации, мой стол уже освободили, а перед уходом я должен сдать служебный телефон.

На линии повисает тишина.

– Он не сказал, кто ему донес.

И вновь тишина.

– Не волнуйся, Эрин. Я в порядке. Ты же знаешь, после увольнения нас тут же отправляют к кадровикам. Выводят из одной комнаты и заводят в другую, где тебя ждет кадровик. Прикрывают свои чертовы задницы. Бога ради, полная же чушь! Кадровик спрашивает, нет ли у меня претензий, а я должен сказать: «Нет, все замечательно, так лучше для всех, Лоуренс оказал мне услугу. Открыл путь к следующей ступени, бла-бла-бла», – возмущается Марк. – Все нормально, Эрин. Все будет хорошо. Я обещаю. Слушай, я должен сейчас идти с этими ребятами, но через час или около того буду дома.

А я-то не дома! Я на данный момент в тюрьме Холлоуэй, и вот-вот начнется мое первое интервью. Он же не мог об этом забыть? Я в тюремной комнате для свиданий. Черт! Марк, пожалуйста, обойдись без меня. Пусть у тебя все будет хорошо.

Нет, если я ему нужна, надо ехать. Вот ведь черт! Эти постоянно разрывающие нас противоречия: твоя собственная жизнь и необходимость быть там, где нужна. Личная жизнь либо отношения. Как ни стараешься, всегда приходится чем-то жертвовать.

– Мне приехать домой? – спрашиваю я.

Молчание.

– Нет, нет, все нормально, – говорит наконец он. – Мне нужно сделать чертову уйму звонков и что-то придумать. Найти новое место раньше, чем поднимется шум. Рэйфи и Эндрю должны были связаться со мной еще вчера…

Я слышу, как у него там стучат в дверь.

– Черт возьми. Секунду, ребята! Можно отлить спокойно? – кричит он. – Милая, я должен идти. Время вышло. Позвони мне после интервью. Люблю тебя.

– И я тебя. – Поздно, он уже бросил трубку.

Возвращаюсь в тишину комнаты для свиданий. Охранник бросает на меня довольно дружелюбный, но хмурый взгляд.

– Не хотел вас прерывать, только здесь нельзя пользоваться телефоном, – бормочет он, стыдясь своего бюрократизма.

Я понимаю: он всего лишь делает свою работу. Переключаю телефон на авиарежим и кладу на стол. Вновь воцаряется тишина.

Смотрю на пустой стул, стоящий по другую сторону стола. Стул для интервьюируемого.

И на краткий миг ощущаю блаженный трепет: я свободна. Я не там, с Марком. Передо мной открыт целый мир. Это не мое дело.

Сразу же приходит чувство вины. Какой чудовищный эгоизм! Что значит «не мое дело»? Проблема наша общая, ведь через несколько месяцев мы поженимся. Я ловлю себя на том, что не могу по-настоящему это прочувствовать. Мне кажется, что трудности Марка меня не касаются. Почему нет ощущения катастрофы? Я свободна, и у меня легко на душе.

Я уверяю себя, что с ним все будет в порядке. Может, поэтому ничего и не чувствую – завтра все наладится. А сегодня вернусь домой пораньше. Приготовлю ужин. Открою бутылку вина. Да, ужин с вином – и все будет хорошо.

* * *

Меня возвращает к реальности гудение автоматических дверей, за которым следуют негромкие щелчки засовов. Я поправляю блокнот. Переставляю ручки. Охранник ловит мой взгляд.

– Если в какой-то момент вам станет некомфортно, просто кивните, и мы прекратим, – говорит он. – Я останусь в комнате, вас наверняка предупреждали.

– Да. Спасибо, Амал.

Дарю ему свою самую профессиональную улыбку и включаю на запись камеру, линза которой нацелена на дверь.

Амал нажимает кнопку. Оглушительное гудение. Ну все, поехали. Первое интервью.

* * *

За сетчатым окошком в двери появляется невысокая светловолосая девушка. Она сверлит меня взглядом, затем отворачивается.

Я встаю раньше, чем сознательный импульс достигает области мозга, ответственной за принятие решений. Вновь звучит сигнал открытия дверей, щелкают магнитные замки.

В комнату входит первая из трех заключенных, у кого мне предстоит брать интервью. Холли Байфорд двадцать три года, она невысокая и ужасно худая. Длинные волосы небрежно собраны на макушке, синий тюремный комбинезон мешком висит на тоненькой фигурке. Очень острые скулы. С виду совсем ребенок. Говорят, что человек по-настоящему чувствует свой возраст, когда все вокруг начинают казаться ему до невозможности юными. Я недавно отпраздновала тридцать, а Холли Байфорд кажется мне шестнадцатилетней.

За ее спиной с шумом закрывается дверь. Амал прочищает горло. Рада, что он остался здесь. Вчера мне звонили из тюрьмы: Холли определенно делает успехи, но они пока что не хотели бы оставлять ее без присмотра с посторонними людьми. Девушка стоит в раскованной позе, отойдя от двери всего на пару шагов. Глаза равнодушно скользят по мебели и стенам, не задерживаясь на мне. Она меня будто не замечает. И вдруг ее взгляд впивается мне в лицо. Я непроизвольно напрягаюсь, однако быстро беру себя в руки. Взгляд у нее тяжелый, как удар. И производит куда более впечатляющий эффект, чем ее щуплая фигурка.

– Значит, вы Эрин? – спрашивает она.

– Рада встрече, Холли, – киваю я.

Несколько наших телефонных разговоров за прошедшие три месяца были краткими. Говорила в основном я: объясняла детали проекта, а она больше слушала, изредка вставляя отстраненные «ага» или «нет». Увидев наконец свою будущую героиню, понимаю, что молчание, казавшееся по телефону пустым, на самом деле значит очень много. Просто раньше я не могла видеть, чем оно наполнено.

– Не хотите присесть? – предлагаю я.

– Нет.

Она остается у двери.

Противостояние.

– Сядьте, пожалуйста, Холли, иначе мы вернем вас в камеру, – выпаливает в гнетущую тишину Амал.

Она медленно выдвигает стул, садится напротив меня, чинно кладет руки на колени. Поднимает взгляд к окну с матовым стеклом высоко на стене. Я быстро оглядываюсь на Амала. Он подбадривает меня кивком: «Давайте».

– Итак, Холли, я буду задавать вопросы, как предупреждала по телефону. Не обращайте внимания на камеру, ведите себя как обычно.

Она не удостаивает меня взглядом, ее глаза прикованы к квадратику света под потолком. Интересно, о чем она думает? О небе? О ветре? Я вдруг представляю Марка, попавшего в собственную ловушку – едет сейчас домой в такси, держа на коленях картонную коробку с личными вещами. О чем он думает сейчас, проезжая по улицам изгнавшего его Сити? Я тоже поднимаю глаза к небу. В ясной синеве парят две чайки. Втягиваю носом хлорированный тюремный воздух и опускаю взгляд к своим заметкам. Надо сосредоточиться! Я заставляю себя отвлечься от Марка и смотрю на девушку.

– Договорились, Холли? Все понятно?

Она вновь окидывает меня безразличным взглядом.

– Что? – спрашивает она, словно я несу какую-то бессмыслицу.

Так. Срочно вернуть все в нужное русло. План Б. Берем и делаем.

– Назовите, пожалуйста, свое имя, возраст, срок заключения и приговор.

Простые, четкие инструкции, которые я произношу тоном тюремного надзирателя. У меня нет времени играть с ней в кошки-мышки.

Она выпрямляется на стуле. Как ни странно, такой тон ей понятнее.

– Холли Байфорд, двадцать три года, пять лет за поджог во время лондонских беспорядков, – быстро и привычно отвечает она.

Ее арестовали наряду с несколькими тысячами других молодых людей во время массовых протестов в Лондоне в августе две тысячи одиннадцатого года. Мирные протесты, поводом для которых стало убийство Марка Дуггана [15], быстро переросли в уличные погромы.

Помню снятое на телефон зернистое видео тех времен: протестующие разносят спортивный магазин, хватают кроссовки, сгребают носки.

Поймите, я никого не виню. Нельзя вечно дразнить людей вещами, которых они никогда не смогут себе купить. Пружина сжимается лишь до определенного предела, а затем не может не разжаться.

На протяжении пяти августовских дней две тысячи одиннадцатого года Лондон стремительно катился в пропасть.

Из четырех тысяч шестисот задержанных за эти пять дней в суд отправились две тысячи двести пятьдесят человек – печальный рекорд. Приговоры выносились быстро, причем самые суровые. Власти боялись, что недостаточно строгое наказание вовлеченных в беспорядки молодых людей послужит опасным прецедентом. Половине из тех, кого арестовали, допросили и приговорили, не исполнилось двадцати одного года. В том числе и Холли.

Она сидит напротив меня за столом, вновь устремив взгляд в окно под потолком.

– И что вы делали во время беспорядков, Холли? Расскажите нам, что помните о событиях той ночи.

Она сдерживает смешок, покосившись на Амала в поисках союзника, затем переводит взгляд на меня, и ее лицо ожесточается.

– Я помню, – ухмыляется она, – что в те выходные пристрелили Марка Дуггана. Я открыла соцсети – а там! Все как с ума посходили: вломились в торговый центр, набрали себе всего, типа одежды и вообще, а полиции плевать, никто даже туда не поехал.

Она поправляет растрепанный хвост, затягивает крепче.

– Вот и брат моего парня сперва сказал, что отвезет нас туда прибарахлиться, а потом испугался, что засветит номера машины, и дал задний ход.

Она опять косится на Амала. Тот без всякого выражения смотрит прямо перед собой. Холли вольна говорить все, что взбредет в голову.

– А в воскресенье, короче, уже всерьез началось. Мой парень Аш прислал сообщение, что вот-вот начнут громить Уитгифт-центр. Это типа главный торговый центр в Кройдоне. Аш сказал, надо надеть худи и закрыть лица, чтобы на камеры не попасть. Ну, мы туда – а там такая толпа! Тротуар усыпан битым стеклом, и все стоят и смотрят. Тогда Аш начал выбивать автоматические двери в Уитгифте. Тут включилась сигнализация; мы уже хотели отвалить, думали, что типа мало времени до приезда полиции. Внутрь никто не входил, мы просто на улице стояли. А потом один парень пробился через толпу и заорал типа: «Чего ждете, клоуны?» – и рванул внутрь. Тогда уже все ломанулись. Я набрала одежды и всяких прикольных штук. Вы это хотели услышать?

Она осекается. И вновь смотрит прямо на меня бездушным взглядом.

– Да, Холли. Именно это. Продолжайте, пожалуйста, – ободряюще киваю я, пытаясь оставаться бесстрастной, непредвзятой – не хочу испортить съемку.

Она вновь ухмыляется и продолжает, поерзав на стуле:

– Потом мы есть захотели и пошли назад, по центральной улице. Толпа бесилась, они переворачивали киоски, швыряли кирпичи, бутылки со смесью. Перегораживали улицы мусорными контейнерами. Аш тоже завелся, а потом мы увидели полицию, и все трое, Аш, я и его друг, бегом вернулись на автостанцию. Там было тихо, никакой полиции, и вдруг автобус останавливается такой прямо посреди дороги, с включенными фарами, и видно, что внутри есть люди. Мы хотели спрятаться в автобусе – водила не открыл нам двери. У него типа истерика началась, он вопил и размахивал руками. А потом кто-то открыл заднюю дверь, и люди из автобуса начали выходить, потому что боялись: вроде как мы нападем на них или типа того. Водитель обделался со страху, когда дверь открылась, и тоже смылся; нам достался целый автобус.

Она с довольным видом откидывается на стуле и вновь устремляет взгляд в окно.

– Круть! Мы залезли наверх, развалились там на задних сиденьях, курицу съели. Выпили. Вот там они наши лица и увидели. – Ее голос становится задумчивым. – Ну, короче, я плеснула немного «Джека Дэниэлса» на задние сиденья и подожгла бесплатную газету, для смеха. Аш засмеялся, он не думал, что я это сделаю, а потом вся задница автобуса начала гореть. Ну, и мы все ржали и бросали туда еще бумажки, потому что все равно ведь уже горит. Горело оно очень жарко и воняло – мы вышли и смотрели снаружи. Аш сдуру всем рассказывал, что это я устроила. Мы оглянуться не успели, как уже оба этажа автобуса горят. Прохожие давали мне пять, кулаками стукались, потому что выглядело просто зашибись. Ну, и мы сделали классные фотки моим телефоном. И не надо на меня так смотреть, – ощетинивается она. – Я не умственно отсталая. Я не собиралась никуда их выставлять.

– Холли, а как вас поймали? – бесстрастно спрашиваю я.

Она отводит взгляд. Вызов брошен.

– Ну, кто-то заснял на телефон: типа автобус горит, а мы смотрим. И Аш там говорит, что это я сделала. На следующее утро на первой странице местной газетки была фотка, где я смотрю на горящий автобус. Ее потом использовали в суде. И видео из автобуса тоже.

Я видела ролик с горящим автобусом. Там у Холли сияют глаза, как у ребенка при виде фейерверка, – радостные, живые. Друг девушки Аш – грозная гора мускулов в спортивном костюме – стоит рядом с ней, как защитник. Мне не по себе от этой радости, возбуждения, гордости. Страшно представить, что может вызвать у нее улыбку.

– Вы рады, что скоро вернетесь домой, Холли?

Я не надеюсь на искренность, спрашиваю для галочки. Она вновь косится на Амала. Пауза.

– Ага, будет здорово. Я скучаю по своей шайке. И по нормальным шмоткам. – Она поводит плечами в слишком свободном свитере. – По человеческой еде. Тут дают такую гадость, практически морят голодом.

– Как думаете, вы сделаете что-то подобное, когда окажетесь на свободе? – спрашиваю я, теперь с надеждой на честный ответ.

Холли наконец улыбается. Выпрямляет спину.

– Конечно, нет. Я больше не буду ничего такого делать, – ухмыляется она, даже не пытаясь придать своему ответу хоть какое-то правдоподобие.

Совершенно очевидно, что она опять возьмется за прежнее. Мне становится не по себе. Впервые за все время я задумываюсь, нет ли у Холли проблем с психикой. Скорее бы закончить это интервью.

– А каковы ваши планы на будущее?

Холли как подменяют, она внезапно становится другим человеком: тоньше, беззащитнее. Совсем другое лицо, поза. Голос – обычный для двадцатитрехлетней девушки, и тон – вежливый, открытый, дружелюбный. Меня настораживает подобная перемена. Я уверена, именно это лицо увидит комиссия по условно-досрочному освобождению.

– Я беседовала с тюремным благотворительным фондом по поводу сокращения моего срока. Хочу возвратить долг обществу и доказать, что достойна доверия. В фонде собираются дать мне работу и сотрудничать с моим инспектором, чтобы помочь мне вернуться на праведный путь, – говорит она мягким, искренним голосом.

Я стою на своем:

– А чего хотите вы сами, Холли? Какого будущего? Что вы будете делать, когда выйдете отсюда? – Пытаюсь говорить спокойно, но сама чувствую, что вхожу в азарт.

Холли вновь невинно улыбается. Она вывела меня из себя, и ей это приятно.

– Ну, будет видно. Для начала я просто хочу отсюда выбраться. Потом… не знаю. Увидите. Это будет нечто грандиозное, Эрин. Великое.

И опять пугающая ухмылка. Мы с Амалом в ужасе переглядываемся. Все полетело под откос.

– Спасибо, Холли. Замечательное начало. На сегодня достаточно, – говорю я и выключаю камеру.

6. Посаженый отец

Пятница, 29 июля

Мы устраиваем званый ужин. Возможно, сейчас не лучшее время для вечеринок, учитывая все, что произошло, однако день свадьбы стремительно приближается, остался всего месяц с хвостиком, а мне нужно попросить кое-кого об очень важной услуге.

Гости приедут через час. Я еще не переоделась и не привела себя в порядок, не говоря уже о том, чтобы начать готовить. Мы решили подать жареную курицу. Даже не знаю почему. Наверное, потому, что это быстро и просто и мы с Марком можем готовить его вместе. Он занимается мясом, а я – гарниром. Чуть раньше Марк пришел в восторг, когда я озвучила эту метафору наших отношений. Редкий момент веселья. Впрочем, мне стало не до смеха, когда я осталась в нашей прекрасно оборудованной кухне один на один с холодной курицей, рядом с которой возвышалась гора овощей.

С Марком не все ладно, поэтому я сегодня опаздываю. Выпроводила его с кухни – готовиться. Прошло больше недели с его увольнения, а он до сих пор расхаживает взад-вперед босиком по гостиной, спальне или ванной, крича в телефон на людей в Нью-Йорке, Германии, Копенгагене, Китае. Нам нужно отдохнуть. Мне нужно отдохнуть.

Я пригласила на ужин Фреда Дейви и его жену Нэнси. Вообще-то мы запланировали этот обед месяц назад. Они для нас – почти родные. Фред всегда готов меня поддержать и помочь советом, с тех пор как я познакомилась с ним на моей первой работе, на съемках документального фильма о галерее «Белый куб». Подозреваю, что съемки моего нынешнего фильма так и не начались бы, если бы не наши с Фредом мозговые штурмы и горы отправленных им писем с упоминанием премии Британской киноакадемии в заголовках. А чудесная Нэнси, одна из самых мягких и теплых женщин в моей жизни, никогда не пропустит мой день рождения, премьеру или встречу. Они заменили мне семью и поддерживают во всем.

Марк куда-то запропастился, и я начинаю готовить сама. Он уже полчаса висит на телефоне, пытается поймать очередную наводку на новую работу. Как выяснилось, на удочки, о которых он упоминал в утро нашей годовщины, ничего не поймалось, а за то, что Марк вляпался в эту историю, следует благодарить его «друга» из Нью-Йорка. Не успела я добраться домой в день, когда он потерял работу, как Марк выяснил, что во всем виноват тот самый Эндрю. Он позвонил Марку в офис и каким-то образом принял Грега за Марка – понятия не имею, как такое возможно, ведь Грег из Глазго и у него соответствующий акцент. В общем, Эндрю принял Грега за Марка и сказал, что чуть позже ему позвонят из нью-йоркского офиса по поводу возможной смены работы.

Грег, сволочь такая, наверняка засиял от удовольствия, направился прямиком к начальнику и добросовестно уведомил того о состоявшемся разговоре.

Эндрю из Нью-Йорка, видимо, обиделся, когда его обвинили в путанице, и слил потенциальную вакансию. И все только ради того, чтобы не унижать себя извинениями за совершенную ошибку. Видите ли, в финансовом мире извинения считаются признаком слабости. Слабость не внушает доверия, а финансовый рынок, как известно, зиждется на уверенности. Быки побеждают, медведи проигрывают. В итоге безработный Марк стоит полуодетый в гостиной и кричит в трубку домашнего телефона.

Он говорит мне, что не все потеряно. Что общался с Рэйфи и другими приятелями с работы и что наклевываются три новых возможности, а то и больше. Просто нужно держать руку на пульсе несколько недель. На данном этапе он больше ничего сделать не может. Даже получив место, Марк сможет приступить к работе только после вынужденного отпуска, то есть в середине сентября. Вынужденный отпуск. В любое другое время я бы обрадовалась, а теперь, когда у меня начались съемки, я буду занята до самой свадьбы. Совершенно не вовремя.

Будто услышав мои мысли, Марк появляется на кухне, умытый и переодетый. Он улыбается и выглядит потрясающе. Белая рубашка, свежий одеколон; он берет меня за руку и кружит в танце. Мы молча вальсируем по кухне, затем он отстраняет меня на расстояние вытянутой руки.

– Теперь я. Марш наверх и стань еще прекраснее. Посмотрим, возможно ли это!

Он хватает кухонное полотенце и выгоняет меня из комнаты; я, хихикая, отступаю.

Кто-то мог бы испугаться столь быстрой перемены, а мне нравится, что Марк может резко изменить курс, сосредоточиться на главном. Он умеет владеть собой. Он знает, что нужен мне, и взял себя в руки.

Поднявшись наверх, я ломаю голову, что надеть. Хочется выглядеть нарядно, не прилагая никаких усилий. Это непросто.

Я решила попросить Фреда быть моим посаженым отцом на свадьбе. Это деликатный вопрос, ведь Фред не родственник. Просто для меня он ближе всех к образу отца. Я его уважаю. Он мне дорог, и я льщу себя надеждой, что тоже ему небезразлична. Так или иначе, ненавижу говорить о своей семье. Думаю, люди обращают слишком много внимания на то, откуда мы пришли, и недостаточно внимательны к тому, куда идем, и все же… Без рассказа о семье вы ничего не поймете.

Моя мама была молода, красива и умна. Она много работала, управляла компанией, и я любила ее так сильно, что мне больно о ней думать. И я не думаю. Она умерла. Однажды ночью, двадцать лет назад, ее машина слетела с дороги и попала на железнодорожные пути. На следующий день в интернат позвонил отец и все рассказал. Вечером он приехал и забрал меня домой. Меня на неделю освободили от занятий. После похорон отец уехал работать в Саудовскую Аравию. Я ездила к нему в гости на каникулах. В шестнадцать лет перестала, предпочитая проводить каникулы у подружек. Он женился. У них двое детей. Хлое шестнадцать, а Полу десять. На мою свадьбу он приехать не может, и, если честно, я этому рада. Я ему не слишком интересна. Несколько лет назад решила его навестить. Спала в пустой гостевой комнате. Знаю, что при виде меня он вспоминает маму, потому что она стоит у меня перед глазами, когда я смотрю на него. Вот и все. Больше мне нечего сказать о семье.

Когда наконец спускаюсь, воздух наполнен пьянящими ароматами ужина. Стол накрыт. Лучшие тарелки, бокалы, шампанское, а еще Марк где-то раздобыл тканые салфетки. Господи. Я даже не знала, что они у нас есть. Он улыбается и внимательно смотрит на меня глубокими карими глазами. Я выбрала маленькое черное бархатное платье, а волосы заколола сзади, открыв длинные золотые серьги, которые Марк подарил мне на день рождения.

– Восхитительно, – говорит он, оглядывая меня с головы до ног, и зажигает последнюю свечу.

Взволнованно смотрю на него. Он красив и надежен. Он видит, что я волнуюсь, откладывает все свои дела и подходит ближе.

– Все будет хорошо. Он будет рад, если ты попросишь. Не волнуйся, – шепчет Марк мне на ухо, крепко прижимая к себе.

– А вдруг он спросит о родителях? – вскидываю на него глаза. – Я не могу об этом говорить. Не хочу о ней думать.

– Он тебя знает. Если ты просишь, значит, есть причины. А если он станет интересоваться твоими родителями, я тебе помогу. Договорились?

Марк отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.

– Ладно, – неохотно киваю я.

– Ты мне веришь?

– Конечно, – улыбаюсь я.

– Вот и славно, – тоже с улыбкой говорит он. – Давай хорошенько повеселимся.

В этот момент раздается звонок в дверь.

7. Свадебное платье

Среда, 3 августа

Добродушная ирландка возится где-то у моих колен, подшивая подол свадебного платья. Портниху зовут Мэри. Я стою в тончайшем эдвардианском [16] крепдешине и отстраненно наблюдаю за происходящим, не понимая, что должна чувствовать. За мной, в свою очередь, наблюдает Каро, которой досталась роль подружки невесты. Она помогла мне найти платье. Каро знакома с несколькими модельерами, работающими для кино. Художники по костюмам обычно собирают винтажные вещи: покупают их на аукционах, делают копии для съемок, а потом продают в интернете. Все как новенькое. Мой наряд – той же породы. Он идеален.

К портнихе в подвальчик на Сэвил-роу мы пришли ради незначительных переделок. Ничего существенного, платье сидит на мне как влитое.

К этой портнихе ходил отец Каро, когда еще был жив. Он умер, кажется, от инфаркта, в довольно пожилом возрасте. Каро – поздний ребенок, насколько мне известно, ему было около шестидесяти, когда она появилась на свет. Я почти ничего о нем не знаю – лишь обрывки сведений, просочившиеся в разговоры. В туалете на первом этаже ее дома висит в рамочке чек на миллион фунтов, на его имя. В самом доме в Хэмпстеде, завещанном лично Каро, пять этажей, а за домом еще имеется сад размером с Рассел-сквер. Похоже, ее отец принадлежал к миллионерам старой школы. В гостиной небрежно прислонен к стене оригинал Уорхола.

В общем, я стараюсь прислушиваться к советам Каро, если могу себе это позволить. Платье мне подгоняют бесплатно. Не знаю, почему я не отказываюсь.

– Отлично, все готово, милочка.

Мэри стряхивает с колен нитки.

* * *

Когда мы выходим на улицу, Каро поворачивается ко мне.

– Перекусим?

Я умираю от голода: не ела со вчерашнего вечера, сдуру решила не завтракать, чтобы не испортить мерки для платья. Глупо: в день свадьбы я все равно буду есть. По правде говоря, с нетерпением предвкушаю банкет, который мы заказали, и он обещает быть просто чудесным. Уже все решено, депозит внесен, на следующей неделе дегустация меню. Потрясающе. Боже, как я хочу есть!

– Да, отличная идея.

На часах три. Больше, чем я думала, но хочу посоветоваться с Каро. У меня в ушах до сих пор звучат нервные шаги босых ног Марка. Я решила поговорить с Каро о его работе. Не хочется, а надо. Мне просто необходимо с кем-то это обсудить. Хотя чувствую себя предательницей, впутывая в наши отношения других людей. Обычно все наоборот: мы с Марком обсуждаем остальных, друг о друге же практически ни с кем не говорим. Мы – сами по себе. Отдельно от всех. Наш надежный союз. Есть мы, а есть остальной мир. Так было. До того, как это началось.

И дело даже не в Марке, я просто не знаю, как поступить, как все исправить. Каро, кажется, читает это по моему лицу.

– Пойдем к Джорджу, – объявляет она.

Да, к Джорджу. Днем там обычно тихо. Это роскошный, «только для своих», ресторан со столами под навесом, выходящим на другую сторону улицы в самом сердце Мэйфера. Галерея дает Каро доступ куда угодно. Она берет меня за руку и ведет в святая святых.

* * *

– Что случилось? – интересуется подруга, как только официант ставит перед нами два запотевших бокала воды со льдом и исчезает.

Я смотрю на нее, глотая воду; долька лимона настойчиво тычется в губы.

Каро ухмыляется.

– Только ничего не выдумывай, ты совершенно не умеешь врать, Эрин. Я вижу: тебе не терпится что-то рассказать. Выкладывай.

Она подносит к губам стакан и делает глоток, выжидая.

У меня заканчивается вода. И лед гремит в бокале.

– Если разговор и состоится, тебе придется сразу о нем забыть. Обещай.

Я осторожно ставлю пустой бокал обратно на стол.

– Да что ж такое! Ладно, хорошо, обещаю.

Она откидывается на спинку стула и поднимает брови.

– Марк… У него неприятности на работе.

Заметив бизнесменов, сидящих через три столика, я понижаю голос. Мало ли что.

– Что? Его уволили?

Подруга подается вперед и тоже понижает голос. Ну и парочка мы с ней, черт возьми.

– Нет, пока не уволили. Он в оплачиваемом отпуске, но финансового пакета не будет. Никаких единовременных выплат. Они заставили его уйти с должности в обмен на рекомендации. Если бы отказался, все равно бы уволили, только без рекомендаций. Судя по всему, они так и хотели поступить, а его непосредственный начальник уговорил остальных.

– Что?! Что за чушь! Это же… просто смешно! Черт возьми, он хоть в порядке? – Каро изменила тональность. Бизнесмен заерзал на стуле и повернулся в нашу сторону. Я шикнула.

– Ну, он держится. В смысле… все плохо, но это нормально. Просто мне тяжело, потому что я очень хочу быть рядом с ним и в то же время не хочу… ну, понимаешь, унижать своей помощью. Дело очень деликатное. Нужно ему помочь, только незаметно. Он не из тех, с кем нужно носиться. Я хочу это сделать, потому что люблю его, Каро, и хочу, чтобы он был счастлив. Но он не позволит мне сделать себя счастливым. Марк не показывает своего беспокойства, хочет сам все исправить. Я никогда не видела, чтобы он так себя вел. У него всегда есть план, а сейчас все разваливается. Все, что происходит в ЕС, проклятый Брексит, падение фунта побило все рекорды, дурацкое правительство, новый премьер-министр, новый министр иностранных дел! Дональд Трамп, прости господи! Все через задницу. Самое неподходящее время для этой заварухи с работой.

– Да уж, – сочувственно качает головой подруга, а я продолжаю:

– Прекрасно понимаю: все это сводит на нет его шансы на новую должность. Даже если кто-то ищет сотрудника, сложно будет продать будущему нанимателю идею, что он ушел с предыдущей работы без достойной вакансии на руках. Все будут думать, зачем он так поступил. Он считает, что это выглядит странно. Я говорю: просто скажи, что тебе там не понравилось. Или что захотел отдохнуть перед свадьбой. Взять отпуск не преступление. И все же я понимаю, что он имеет в виду. Для них это выглядит как слабость. Будто он не смог справиться с нагрузкой и решил «сделать перерыв». Вроде как доработался до нервного срыва. Просто бесит. Серьезно, Каро, я с ума схожу. Не могу ему помочь. Он отвергает все мои идеи. Не знаю, что делать. Просто сижу с ним, слушаю и киваю.

Я замолкаю. Каро ерзает на стуле. Смотрит на улицу и мудро качает головой.

– Даже не знаю, что тебе сказать. Понимаю, ты чертовски расстроена. Я бы на твоем месте с ума сошла. Но Марк же умный, правда? В смысле, он ведь может заняться чем угодно, да? Почему бы ему не поискать что-то другое? С его опытом он запросто сможет найти себе дело в любой отрасли. Почему не хочет попробовать?

Ответ на этот вопрос прост. Я сама ответила бы точно так же, предложи мне Каро сменить род деятельности. Мне неинтересно заниматься чем-то другим. И Марку тоже.

– Может, конечно. Но знаешь, я надеюсь, что до этого не дойдет. Мы сейчас ждем ответов от некоторых его знакомых. Просто свадьба на носу, а мне кажется, что он потерял интерес.

– К чему? К свадьбе или к тебе?

– Ох, не знаю. Я уже ничего не понимаю, Каро. Нет, точно не ко мне.

Боже, зачем я все это затеяла? Как стыдно!

– Он ведет себя как подлец? – спрашивает Каро с нехарактерной для нее пылкостью, и меня пробивает на смех.

Подруга хмурится: наверное, я тоже проявляю несвойственное мне поведение и выгляжу сумасшедшей.

– Нет. Нет, что ты! Ничего такого.

Я смотрю на ее встревоженное лицо, нахмуренный лоб. И внезапно осознаю, что в этом разговоре нет смысла. Каро тоже не знает, что мне делать. Понятия не имеет. Она вообще мало что обо мне знает. Да, мы подруги, но в сущности нам мало известно друг о друге. Никаких ответов я тут не найду. Говорить нужно с Марком. А разговор с ней только все испортит. Мы с Каро должны обсуждать цветы, торт и девичник. Я беру себя в руки.

– Знаешь, я, кажется, просто проголодалась! Не завтракала, – признаюсь я. – Все хорошо, просто я на нервах из-за свадьбы. К тому же сахар упал. Что мне сейчас нужно, так это роллы «Цезарь» и порция картошки фри. И немного вина.

Каро расплывается в улыбке. Я вернулась. Все хорошо, стресс позабыт. Никаких признаний. Скрижали чисты. Я сменила курс, и она со мной согласна. Плывем дальше. Спасибо, Каро. Именно поэтому, леди и джентльмены, она будет подружкой невесты.

* * *

Мы расстаемся с Каро ближе к вечеру, в час пик, когда офисный люд, нервный и усталый, устремляется к метро. По пути домой я думаю о том, что скажу Марку. Нам нужно поговорить. Обо всем.

А может, просто покувыркаться в постели. Секс всегда действует на нас как перезагрузка. Прошло уже четыре дня, и для нас это долгий срок. Обычно мы занимаемся сексом хотя бы раз в день. Да, знаю, это несколько необычно после первого года отношений. До знакомства с Марком секс был для меня редким – примерно раз в месяц – развлечением, к которому я готовилась заранее. Переоцененным и в конце концов разочаровывающим. Поверьте, я в полной мере хлебнула хреновых отношений. С Марком все стало другим. Я все время его хочу. Каждую минуту. Меня возбуждает его запах, лицо, затылок, его руки на моем теле. У меня между ног.

Боже, как я по нему соскучилась! Мой пульс ускоряется. Сидящая напротив женщина отрывает взгляд от кроссворда и хмурится. Наверное, прочла мои мысли.

Нежный персиковый шелк под платьем холодит кожу. Нижнее белье у меня сочетается по цвету. С тех пор как я начала встречаться с Марком. Он любит шелк.

8. Дегустация

Суббота, 13 августа

Прежде всего мы занялись поисками ресторана. Мы подошли к этому вопросу со всей серьезностью. Посетили множество заведений: изысканных и попроще, аскетичных, роскошных, ультрасовременных. Перепробовали все, что можно, но стоило нам войти в обшитое деревянными панелями фойе «Кафе Ройял», как стало понятно: это то, что нужно.

Сегодня нам предложат три варианта каждого блюда, и мы продегустируем их в отдельном зале, вместе с подбором вин и шампанского. Мы очень долго предвкушали дегустацию, а теперь она кажется почти обязанностью. Чуточку странно устраивать праздник, когда у Марка такой сложный период, только жизнь не поставишь на паузу.

Пока мы едем в метро, Марк читает новости в телефоне. Пытаюсь заняться тем же. На станции «Ковент-Гарден» он поворачивается ко мне.

– Послушай, Эрин. Я знаю, как ты всему этому радуешься, однако давай договоримся прямо сейчас, что закажем еду и напитки подешевле. Мы, конечно, попробуем все и прекрасно проведем время, но что касается денег, давай в итоге выберем самые дешевые варианты. Все равно это пятизвездочный ресторан и в итоге все будет вкусно. Ладно? Ты не против?

Я понимаю, что он хочет сказать. И он, конечно, прав. Как-никак, обед на восемьдесят персон – дело нешуточное. И, честно говоря, вино от заведения у них просто изумительное. Лучше не бывает.

– Хорошо. Договорились. Только давай сделаем все как полагается. Мы ведь можем доиграть до конца? Я хочу попробовать все, что есть. Почему бы и нет, правда? Такое бывает раз в жизни. Продегустируем, а в конце скажем. Хорошо?

– Да, отлично. Спасибо, – расслабляется Марк.

Я сжимаю его ладонь, он в ответ мою. В его глазах мелькает что-то неуловимое.

– Спасибо, Эрин, что ты… понимаешь… На меня столько всего навалилось, и я не всегда сдерживаюсь.

Его взгляд скользит по ближайшим пассажирам. Они полностью поглощены своими телефонами или книгами. Марк наклоняется ко мне и понижает голос.

– Когда у меня неприятности, я стараюсь разбираться с ними сам. А ты ведь знаешь, я давно с таким не сталкивался, поэтому мне сложно. Спасибо тебе.

Я еще сильнее сжимаю его руку, кладу голову ему на плечо и шепчу:

– Я люблю тебя. Все хорошо.

Он ерзает на сиденье. Видимо, еще не закончил. Сейчас скажет что-то еще. Поднимаю голову.

– Эрин, я должен тебе признаться…

Он замолкает и вглядывается мне в лицо.

Мне становится нехорошо. Такие фразы всегда пробирают до печенок. Подготовка к плохим новостям.

– В чем? – мягко спрашиваю я, не желая его отпугнуть. Не хочу, чтобы он отдалялся.

– Прости, что не сказал раньше. Мне все казалось, что такой разговор неуместен, а подходящее время никак не наступало, и это превратилось в проблему. – Он замолкает. Глаза у него полны раскаяния. – Я отменил наше свадебное путешествие.

– Ты… что?

– Вернее, сократил. Мы поедем на Бора-Бора лишь на две недели вместо трех.

Он продолжает изучать мое лицо, чтобы понять, как я отреагирую.

Ну ладно, сократил. Но не спросив меня? Не сказав ни слова? Не поговорив с будущей женой? Тайком? А теперь, когда я согласилась сэкономить на угощении, он решил, что наконец может сказать. Ага.

Я отчаянно пытаюсь осознать его слова. Понять смысл. Ничего не выходит. Это для меня важно? Вроде бы нет. Меня это не слишком беспокоит. Я не могу заставить себя обидеться. Не вижу повода. Я не возражаю. А должна? Может, дело в том, что он солгал. Разве он солгал? Не совсем. Просто не посоветовался. Ну хоть сейчас рассказал. Хотя… ведь рано или поздно Марку пришлось бы признаться, так ведь? Что ему оставалось? Не говорить, пока не сядем в самолет? Нет, он бы обязательно рассказал. Просто я была занята работой. И вообще: две недели на тропическом острове – это здорово. Не просто здорово, а чертовски прекрасно. Некоторым людям за всю жизнь такого не выпадает. И что мне эти недели? Мне нужен только он. Я лишь хочу стать его женой, разве нет?

Позже разберемся. Сейчас я не хочу его отпугнуть. Не нужно усугублять. Он совершил ошибку и сожалеет, на этом все.

Я поднимаю наши руки с переплетенными пальцами и целую его костяшки.

– Все нормально. Не беспокойся. О деньгах поговорим позже. Давай просто получим удовольствие, ладно?

Он грустно улыбается.

– Ладно. Давай.

И мы отрываемся по полной.

* * *

В сверкающем зале, украшенном зеркалами и дубовыми панелями, мы садимся за накрытый белой скатертью стол, одинокой ладьей дрейфующий в море полированного паркета. Дружелюбный официант приносит нам изысканные блюда, на которых художественно расположены сезонные угощения. Как только все виды закусок оказываются на столе, метрдотель описывает каждую и передает нам сдержанно оформленное меню с названиями и ценами. После чего исчезает за дверью, скрытой среди деревянных панелей, оставляя нас наедине.

Мы изучаем меню.

ЗАКУСКИ

Лобстер с кресс-салатом, яблоком и шафрановым соусом

32 фунта за порцию

Устрицы на льду с луковым соусом, лимоном, ржаным хлебом и маслом

19 фунтов за порцию

Спаржа с перепелиными яйцами и свекольно-сельдереевым соусом

22,50 фунта за порцию

Умножить на восемьдесят человек. И это только закуски. Я смотрю на побледневшего Марка, ничего не могу с собой поделать и разражаюсь смехом. Он облегченно улыбается и поднимает бокал. Я поднимаю свой.

– За то, чтобы обойтись без закусок?

– За то, чтобы обойтись без закусок, – хихикаю я.

И мы принимаемся за вкуснейшую еду, которая до последнего пенни стоит своих денег. Я радуюсь, что нам не придется за нее платить.

В качестве основного блюда мы выбираем «Домашний пирог «Кафе Ройял» с курицей и беконом, перепелиными яйцами, стручковой фасолью и сливочным картофельным пюре, 19,50 фунта».

На десерт решаем взять «Мусс из черного шоколада с компоте [17] из дикой вишни, 13 фунтов».

Плюс тридцать бутылок домашнего красного вина, тридцать бутылок белого и двадцать игристого.

Мы начинаем думать, что отлично выкрутились, а после кофе к нам присоединяется метрдотель Жерар. И напоминает, что минимальная сумма заказа составляет шесть тысяч фунтов. Нас наверняка предупреждали об этом еще в прошлом году, когда мы бронировали зал, но мы не слушали, а если и слушали, то не придали значения. Жерар говорит, что ничего страшного, можно просто добавить к заказу послеобеденный кофе и сырную доску на восемьдесят персон. Как раз получится недостающих тысяча триста фунтов. Мы соглашаемся. А что еще делать? Свадьба ведь через три недели.

После чего, сытые и преисполненные раскаяния, спускаемся в метро на станции «Пикадилли». Перед турникетами Марк хватает меня за руку.

– Эрин, мы не можем этого сделать. Правда, даже смешно. Слишком дорого, согласна? Давай отменим все, как только приедем домой, черт с ним, с залогом. Церемонию проведем в Церкви всех душ, а потом отправимся в местный ресторан, например. Или к моим родителям, они могут организовать банкет в загородном стиле, ведь так?

Я смотрю на его руку, крепко сжимающую мою. И совершенно не узнаю его.

– Марк, ты меня пугаешь. Зачем сгущать краски? Свадьба бывает раз в жизни. У нас есть деньги, мы же не влезаем в кредиты, чтобы покрыть расходы. Я лично готова потратить на празднование свои сбережения. На нас. В смысле, не все, а какую-то часть. Иначе зачем вообще было затевать?

Он сердито вздыхает, молча отпускает мою руку, и мы направляемся к метро.

Остаток пути проходит в тишине. Я смотрю на пассажиров. Думаю об их жизни. Сидя рядом с Марком, но не разговаривая с ним, представляю, что мы незнакомы. Я – просто девушка в метро, которая едет куда-то по своим делам. И мне не нужно волноваться о том, что случится дальше и что со мной будет. Мысль успокаивающая, но совершенно пустая. Я хочу быть с Марком. Только нужно избавить его от этого настроения. Мне очень хочется все исправить.

* * *

Как только мы запираем за собой входную дверь, Марк набрасывается на меня с упреками. Он больше не шепчет, как на станции.

Он говорит, что я ничего не понимаю, что я его не слышу. Никогда не видела его таким, словно что-то рвется наружу из глубины его существа.

– Ты вообще не соображаешь, что происходит, да, Эрин? У меня больше нет работы. У нас нет на все это денег. И я не могу найти новую работу, сейчас никто не нанимает. Мой мир не похож на твою киношколу с ее высоким искусством. Я не могу просто так спрыгнуть с корабля и начать зарабатывать чем-то еще! Я – банковский специалист. Вот чем я занимаюсь. Я больше ничего не умею. А если бы и умел, не важно. Я не могу просто взять и открыть собственный банк или создать постмодернистскую банковскую систему на паях с однокашником, мать его! Я – не ты. Мое детство было совсем не таким, как твое. Я всю жизнь потратил на то, чтобы добиться нынешнего положения. Всю свою жизнь. Знаешь, через что я прошел? Люди, которые ходили со мной в школу, работают на автозаправках, Эрин! Понимаешь? Живут в муниципальных квартирах и расставляют товар на полках супермаркетов. Я не вернусь к такой жизни. Я сделаю все, чтобы этого не случилось. Но у меня нет поддержки. У меня нет друзей в издательствах, журналистике и гребаном виноделии. У меня родители-пенсионеры в Ист-Райдинге, и очень скоро обоим понадобятся сиделки. У меня в общем и целом восемьдесят тысяч на счету, а все остальное привязано к этому дому. А теперь мы пытаемся завести ребенка. У меня была нормальная работа. Теперь я ее потерял, и мы в заднице. Потому что меня, в отличие от тебя, никто не содержит, я должен обеспечивать себя сам!

К горлу подкатывает тошнота. Хватит с меня. Надоело!

– Да пошел ты, Марк! Что за чушь? Когда это ты меня содержал? Я тебе что, шлюха?

Да, замечательный выдался денек.

– Нет, Эрин. К несчастью, ты не шлюха. Будь ты шлюхой, уже давно заткнулась бы на хрен.

Мое сердце пропускает удар. Черт! Марк исчез, и передо мной стоит незнакомец. Господи! Я не могу вдохнуть. Боже. Только бы не заплакать. Не плачь, Эрин, пожалуйста. Слезы щиплют глаза.

Марк смотрит на меня, что-то бормочет и отворачивается к окну.

Я молча сажусь на диван.

– Не могу поверить, что ты это сказал, Марк, – шепчу я.

Наверное, лучше оставить тему… Ну уж нет, не собираюсь ее оставлять. К черту! Через три недели я выхожу за него замуж. И если моя жизнь после этого будет вот такой, то я, извините, хочу хотя бы знать – почему?

– Марк…

– Что, Эрин?! Что, по-твоему, мы будем делать после свадьбы? А если появятся дети? Как мы будем жить? Я платил за все благодаря своей работе. И за этот дом тоже.

– Нет, Марк. Нет! За дом мы платим вместе! Я вложила в него все свои накопления, все, что у меня было, – выпаливаю я так же громко, как он.

– Ладно, Эрин. Ты тоже вложила деньги. Однако ты не сможешь оплачивать ипотеку из своих доходов, ведь так? Мы же с тобой живем не в однокомнатной квартирке в Пекхэме, правда? И в одиночку тебе никак не выплатить ипотеку, судя по твоим заработкам. Не хочу тебя расстраивать, Эрин, но ты меня просто не слышишь. Дом придется продать!

Продать? Господи! Выражение моего лица говорит само за себя, и Марк удовлетворенно кивает.

– Спорим, ты об этом даже не задумывалась? Иначе, Эрин, ты беспокоилась бы не меньше моего. Потому что мы тонем.

Господи… Я молчу. Вот дура! Только теперь поняла. Обидно. Я и вправду не задумывалась о том, что все наши планы могут рассыпаться словно карточный домик. Что Марк может вообще не найти работу.

Он прав. Неудивительно, что так разозлился. Все это время он справлялся в одиночку. А я порхала, словно бабочка, с цветка на цветок… И тут вспоминаю слова Каро. Не так все ужасно. Он может заняться чем-то другим.

– Ты можешь найти другую работу, Марк! Какую угодно! У тебя отличное резюме, перед тобой…

– Нет, Эрин, – устало перебивает он. – Ничего не выйдет. Что я, на хрен, умею? Только оценивать и продавать ценные бумаги, больше ничего. Предлагаешь мне переквалифицироваться в бармены?

– Успокойся, Марк! Я всего лишь хочу помочь! Я и вправду не знаю, как обстоят дела в твоей сфере, но хочу тебя поддержать. Перестань, пожалуйста, твердить, что я ничего не понимаю, и объясни по-человечески.

Я знаю, что напоминаю сейчас обиженного ребенка, однако не представляю, как себя вести. Марк устало опускается на диван напротив меня. Выхода нет.

Мы сидим молча, тишину нарушает только негромкий гул дороги и шум ветра в кронах деревьев.

Я пересаживаюсь к Марку и обнимаю за плечо. Он не отодвигается, и я начинаю тихонько поглаживать его по теплой спине под накрахмаленной рубашкой. Он не сопротивляется.

– Марк, – осторожно говорю я, – ничего, что нам придется продать дом. Жаль, конечно, он мне нравится. Но для меня не так важно, где мы живем. Главное – ты. С тобой я готова жить где угодно. Под мостом, в палатке. Главное – с тобой. Нам не обязательно сразу же заводить детей, если сейчас не время. Знаю, что тебя ужасает мысль о другой работе, но для меня не имеет значения, что ты делаешь, главное, чтобы ты был счастлив. Понимаешь, я не начну по-другому к тебе относиться. Ты – это ты. Я полюбила тебя не из-за денег. Да, приятно, когда есть деньги, только я всего лишь хочу быть с тобой. В крайнем случае можем даже поселиться с твоими родителями в Ист-Райдинге.

Он поднимает взгляд на меня и невольно улыбается.

– Здорово, Эрин. Я как раз хотел тебе сообщить, что мама уже готовит нам матрас в свободной комнате.

Марк лукаво смотрит на меня. Слава богу, пошутил. Мы облегченно смеемся. Все будет хорошо.

– Спорим, это станет для твоей мамы событием года? – смеюсь я.

Он вновь улыбается – задорно, по-мальчишески. Я люблю его.

– Извини.

Я вижу, что он искренне раскаивается.

– Ты больше не будешь ничего от меня скрывать? – спрашиваю я.

– Прости. Нужно было сразу признаться, как мне тяжело. Но с этого дня я буду всем с тобой делиться, хорошо?

– Да уж, пожалуйста.

– Ладно. Эрин, я знаю, что это глупо, но… я не могу вернуться к тому, с чего начинал. Я не могу строить все с нуля.

– Я понимаю, милый. Ничего страшного. Тебе не придется. Мы что-нибудь придумаем. Вместе.

Он берет мою руку с кольцом и подносит ее к губам.

– Как ты думаешь, мне снова начать принимать таблетки? Подождем с ребенком?

– Знаешь, как говорят… – Он целует кольцо. – Идеального времени не бывает.

Он по-прежнему хочет ребенка. Слава богу.

Марк притягивает меня к себе. Мы забираемся с ногами на диван и засыпаем в обнимку в лучах вечернего солнца.

9. Второе интервью

Понедельник, 15 августа

Я вновь приехала в Холлоуэй – на встречу с Алексой, второй героиней моего фильма. Охранника Амала сегодня нет, вместо него – Найджел. Он гораздо старше Амала, за пятьдесят, и всю жизнь проработал в тюрьме. Судя по его виду, ничего нового для него тут не осталось, однако он продолжает работать. Мы в той же комнате, что и в прошлый раз. Я думаю о Холли, которая смотрела невидящими глазами на кусочек неба, и ее лицо в моем воображении сменяется лицом Марка. Холли выйдет на свободу через месяц с небольшим, следующее интервью с ней состоится после нашей свадьбы и, как теперь выяснилось, после возвращения из свадебного путешествия.

День непривычно сырой. Я пью растворимый кофе, который Найджел приготовил мне в комнате для персонала, и жду прибытия Алексы. Кофе горячий и крепкий, большего на данный момент не нужно. Кофе должен быть горячим и крепким, как мужчина. Шутка, конечно. Хотя… Ночью мне не спалось, после ссоры прошло два дня. Вроде бы все хорошо, помирились. За выходные мы отменили ресторан и вместе перетасовали множество мелочей, касающихся свадьбы. Было весело. Я с радостью обнаружила, что не отношусь к слишком капризным невестам и готова мириться со многим. Мы сократили расходы в одном, чтобы шикануть в другом. Теперь все готово. Марк вроде бы успокоился, стал больше походить на себя прежнего. Думаю, все это слегка пошатнуло его уверенность в себе, но теперь он снова вернулся к стратегическому планированию. Плевать на свадьбу, лишь бы любимый был счастлив.

Найджел громко откашливается и кивает. Я включаю стоящую рядом со мной камеру и смущенно встаю, будто сейчас встречусь с совершенно незнакомым человеком. Забавно, что после наших телефонных разговоров я воспринимаю Алексу как хорошую знакомую, хотя мы ни разу не встречались.

Я вижу ее сквозь усиленную стальную сетку в дверном окошке. У нее добрые глаза и спокойный, серьезный взгляд из-под мягких прядей светлой челки. Открытое лицо. Бледно-голубая футболка с названием тюрьмы, спортивные штаны и шлепанцы выглядят на ней как последняя коллекция знаменитого скандинавского модельера. Словно она примерила новый наряд с Лондонской недели моды. Минималистский шик. Алексе сорок два года. Прежде чем сесть на стул напротив меня, она смотрит на Найджела и ждет его кивка. Я протягиваю руку через белую пропасть стола. Она пожимает мою ладонь и сдержанно улыбается.

– Алекса Фуллер.

– Эрин. Рада видеть вас, Алекса. Большое спасибо, что пришли.

– Да, я тоже рада наконец вас видеть, а не только слышать, – говорит она, улыбаясь чуть шире.

Мы устраиваемся на стульях.

Хочу сразу перейти к делу, но Алекса смотрит на Найджела. Его присутствие явно будет помехой.

– Найджел, я уже включила камеру. Запись идет, поэтому не могли бы вы нас оставить? Я дам просмотреть записанное, но, если можно, выйдите.

Я бы даже не подумала попросить Амала выйти во время интервью с Холли, однако Алекса – самая безобидная из героев моего фильма. Найджел пожимает плечами. Я уверена, он в курсе истории преступления Алексы и знает, что наедине с ней мне ничто не угрожает. Насколько безопасно встречаться с Холли и Эдди Бишопом, я не уверена. Сомневаюсь, что их оставили бы со мной без надзора.

Эдди запросил еще один телефонный звонок. В воскресенье я получила электронное письмо из Пентонвиля. Не знаю, что именно он хочет обсудить. Надеюсь, не передумал насчет съемок в следующем месяце. И не будет водить меня за нос.

Найджел выходит, щелкает замок, и только после этого я говорю:

– Спасибо, Алекса. Я действительно ценю ваше желание участвовать в проекте. Мы уже обсуждали по телефону, просто напомню: сегодня я записываю все, что будет здесь сказано. Если выйдет какая-то накладка или вам не понравится, как вы выразили какую-то мысль, дайте знать, и я спрошу еще раз или переформулирую вопрос. Не нужно играть на камеру или делать что-то специально для съемок. Давайте просто поговорим.

Она улыбается. Я сказала что-то забавное.

– Уже и не помню, когда мне приходилось с кем-нибудь «просто говорить», Эрин. Так что вам придется проявить снисходительность. Но я постараюсь, – фыркает она.

Голос у нее глубокий и теплый. Забавно слышать его вживую после долгих телефонных разговоров. С начала проекта у нас состоялись три телефонных беседы, все вполне продуктивные. Я старалась избегать главных тем интервью, поскольку хотела, чтобы в первый раз она изложила свою историю целиком и на камеру. Сохранить новизну. Странно видеть ее перед собой во плоти. Конечно, я смотрела фотографии в деле и прочла статьи в газетах, рассказывающие ее историю, которые читал месяц назад Марк, заглядывая мне через плечо. И все же это другое. Она спокойная, уравновешенная. Те фотографии сделаны во время ареста, четырнадцать лет назад, когда ей было двадцать восемь. Сейчас она каким-то образом стала еще красивее; тогда была просто миловидной, а теперь по-настоящему красива. Мягкие русые волосы собраны в низкий хвост на затылке, от природы смуглая кожа на носу и на лбу усыпана веснушками.

Упоминая о нехватке общения, она шутит лишь отчасти. По глазам видно. Я улыбаюсь. Мне понятно, почему женщина согласилась на проект. Культурная ностальгия. Как могут люди, подобные Алексе, попасть в Холлоуэй? Она не такая. Она старше меня, но мы происходим из одного племени.

– Тогда, наверное, начнем? Есть какие-то вопросы? – интересуюсь я.

– Нет, буду импровизировать.

Она поправляет и без того идеально сидящую футболку и отбрасывает упавшие на глаза пряди.

– Отлично. Еще хочу предупредить, что мои вопросы будут короткими, скорее это будут затравки. Я могу убрать себя из видео, а потом наложить голос. Ладно. Давайте начинать. Назовите, пожалуйста, свое имя, возраст и приговор.

В кармане беззвучно вибрирует телефон. Надеюсь, что звонит Марк с хорошими новостями. Может быть, ему предложили работу? Господи, пусть он что-то найдет. Такой расклад мгновенно решил бы все наши проблемы. Вибрация резко обрывается. Либо звонок перенаправлен на автоответчик, либо Марк вспомнил, где я и чем занята.

Возвращаюсь к работе. От тяжелого вздоха Алексы я мгновенно забываю о Марке, а комната для свиданий словно исчезает.

– Меня зовут Алекса Фуллер. Мне сорок два года, и четырнадцать из них я провела здесь, в тюрьме Холлоуэй. Меня осудили за то, что помогла совершить самоубийство своей смертельно больной матери, Дон Фуллер. Рак поджелудочной железы. Меня приговорили к максимально возможному наказанию.

Она делает паузу.

– К самому большому сроку, который когда-либо давали за оказание помощи в самоубийстве. В тот год журналисты подняли шум по поводу слишком мягких наказаний, много писали о том, что суды не рассматривают дела о помощи при совершении самоубийств. Власти провели расследование, в результате которого приняли решение о том, что королевская прокурорская служба в будущем должна придерживаться более строгого курса. Я оказалась первой, кого судили после изменения правил, попалась под горячую руку. Такие дела стали рассматривать наравне с умышленными убийствами, даже если совершенно очевидно, что это не так.

Она замолкает на секунду, глядя мимо меня.

– Изначально мама хотела поехать в «Дигнитас», в Швейцарию, делать эвтаназию, но мы убедили ее, что все будет хорошо и она справится. Ей было всего пятьдесят пять, и она проходила самую интенсивную из всех программ химиотерапии. Врачи думали, болезнь удастся победить, и вдруг – инфаркт. После терапии ее состояние ухудшилось настолько, что она не могла бы лететь, да мне и не хотелось везти ее в Швейцарию. Мы с папой побывали в том центре, пока мама лежала в реанимации. В палатах было страшно холодно. Пусто и безлико, как в придорожном мотеле.

Она прячет руки в рукава и продолжает.

– Я не могла представить ее там. Умирающей.

На долю секунды задумываюсь о своей маме. Вот она лежит в постели, в больничной палате, непонятно где, одна. В ночь после аварии, когда ее нашли, всю переломанную, промокшую под дождем. Я не знаю, где это и оставалась ли мама там в одиночестве. Надеюсь, та палата выглядела не очень ужасно.

Алекса вновь смотрит мне в глаза.

– Никто из нас не хотел даже представлять ее там, и мы забрали маму домой. Ей стало хуже. Наступил день, когда она попросила меня оставить ей морфин. Я знала зачем… – Голос Алексы начинает дрожать. – Я оставила его на прикроватной тумбочке, но она не смогла взять флакончик. Без конца роняла на простыни. Я позвала папу, и мы обсудили это втроем.

– Потом я пошла наверх, принесла камеру, папа установил штатив, и мама рассказала на камеру, для суда, что она в здравом уме и хочет покончить с собой. Она продемонстрировала, как не может сама поднять флакон с лекарством, не говоря уже о том, чтобы сделать себе укол, и объяснила, что просит меня помочь ей. Потом мы поужинали. Я накрыла в гостиной стол со свечами. Выпили шампанского. Я оставила их с папой. Они поговорили, потом папа вышел в коридор. Помню, он ничего не сказал. Молча прошел мимо меня наверх, в спальню. Я подоткнула маме одеяло, и мы немного поболтали, но она устала. Она проговорила бы со мной всю ночь, только у нее не было сил.

У Алексы перехватывает дыхание. Она отворачивается. Я молча жду.

– Мама устала. Я сделала то, о чем она просила, поцеловала ее перед сном, и она уснула. Скоро она перестала дышать.

Женщина умолкает и смотрит на меня.

– Мы ничего не скрывали, понимаете? Мы с самого начала говорили правду. Нам просто не повезло. Мы сделали это в неудачное время, когда ужесточили законы. Но такова жизнь, верно? Сегодня ты собака, а завтра – фонарный столб.

Она сдержанно улыбается.

Я улыбаюсь в ответ. Не понимаю, как Алекса не сошла с ума, проведя столько лет в этом месте за то, что сделала доброе дело. Помогла самому близкому человеку, которого очень любила. Смогла бы я сделать это для Марка? А он для меня? Я смотрю на собеседницу. Четырнадцать лет – наверное, хватило времени подумать.

– Чем вы занимались до тюрьмы, Алекса? – спрашиваю я, чтобы вернуть ее к разговору.

– Была партнером в фирме по корпоративному праву. Судя по отзывам, отлично справлялась. Мама с папой мной гордились. И сейчас гордятся. Я бы не вернулась туда, даже если бы могла, хотя меня, конечно, не возьмут. Я сама не хочу.

– Почему? – не понимаю я.

– Во-первых, я не нуждаюсь в деньгах. Раньше я много зарабатывала. И удачно вложила сбережения. У нас уже есть дом. Точнее, у отца. Буду жить с ним, он законный владелец дома, кредит выплачен. И я могла бы почивать на лаврах, живя только на дивиденды от вложений. Но не стану.

Алекса улыбается и подается вперед, опираясь на локти.

– Я решила… Я хочу ребенка.

Она понижает голос и будто становится моложе, нежнее.

– Конечно, я уже в возрасте, но я говорила с тюремным врачом. Он сказал, что доступное сейчас ЭКО на несколько световых лет обходит то, что существовало до моего заключения. Мне сорок два, и через месяц я выйду на свободу. Я уже звонила в клинику. У меня назначена встреча с врачом на следующий день после выхода из тюрьмы.

– Донорская сперма? – догадываюсь я.

В наших телефонных разговорах она ни разу не упоминала о мужчинах. И кто бы ждал ее четырнадцать лет? Сомневаюсь, что я способна на такой подвиг.

– Да, донорская сперма. Я, конечно, тороплюсь, – смеется она, – но не настолько!

Она выглядит искренне счастливой. Веселой. Родить нового человека. Создать новую жизнь… Мое сердце начинает биться быстрее. От мысли о ребенке. Нашем с Марком. На короткое мгновение нас обеих захлестывает теплое чувство. Мы с Марком долго думали и решили попробовать. Я уже месяц не принимаю таблетки. Мы постараемся зачать ребенка, и будет здорово, если это произойдет во время медового месяца. Странно, что мы с Алексой одновременно приняли такое решение, хотя жизнь у нас совсем разная.

Она подается вперед.

– Я собираюсь начать как можно скорее. С каждым годом шансы на успех падают, однако верхней границей для ЭКО считают сорок пять лет, значит, у меня есть еще три года. Я здорова. Все пройдет хорошо.

– Почему вы хотите родить ребенка? – интересуюсь я, хотя понимаю, что глупо о таком спрашивать. Но она воспринимает вопрос серьезно.

– А зачем люди вообще заводят детей? Видите ли, до последнего времени я постоянно чего-то ждала. Даже до тюрьмы: выходных, более подходящего времени, следующего года, еще чего-нибудь. Чего я только не ждала. Хватит, надоело! Буду просто жить.

Она с сияющим лицом откидывается на спинку стула, будто растерявшись от стольких открывающихся возможностей.

Я бросаю взгляд на экран. Мы превысили время на десять минут. Замечаю уведомление о пропущенном звонке, а за окошком в двери маячит Найджел. Он нас не торопит, но я не хочу испытывать удачу.

– Благодарю, Алекса.

На сегодня мы закончили. Я встаю и нажимаю кнопку открытия дверей на стене. Украдкой заглядываю в телефон. Звонила Каро, а не Марк. Разочарование так велико, что я буквально чувствую его горечь. Никакой работы ему не предложили. А я на миг почти поверила. Ну, ничего. Все еще будет.

Внезапно звучит сигнал, запоры открываются, и в комнату входит слегка удивленный Найджел.

Я выключаю камеру.

10. Медовый месяц

Воскресенье, 4 сентября

Положенные слова произнесены. Марк надевает мне на палец тонкий золотой ободок.

Его глаза, лицо. Его руки на моих. Музыка. Холодный камень под тонкими подошвами туфелек. Ароматы благовоний и цветов. А может, лучших парфюмов восьмидесяти человек. Счастье. Чистое, абсолютное.

Мы целуемся, за спиной звучат знакомые голоса. Орган разражается титаническим трудом Мендельсона, громоподобным свадебным маршем.

Мы выходим в сентябрьскую прохладу Лондона, а вокруг нас падают, падают, падают лепестки. Мы – муж и жена.

* * *

Я просыпаюсь от тихого стука в дверь. Марк сладко посапывает рядом со мной на огромной гостиничной кровати. Мой новоиспеченный муж. Новобрачный. Спит. Тихий стук повторяется. Я скатываюсь с постели, набрасываю халат и на цыпочках выхожу в гостиную.

Нам принесли кофе. У двери меня ждут два серебряных кофейника на покрытой белой скатертью тележке. Дежурный официант сияет и шепчет мне «доброе утро».

– Большое вам спасибо, – шепчу я в ответ, разворачиваю тележку и везу ее по неподатливому ковровому покрытию в номер. Подписываю и возвращаю счет, добавив к нему чертовски щедрые чаевые. Сегодня я должна делиться с людьми своей радостью.

Шесть часов утра, воскресенье. Кофе я заказала с вечера, надеясь сгладить ранний подъем. На самом деле чувствую себя отлично. Сна ни в одном глазу, и не терпится отправиться в путь. Хорошо, что вчера почти не пила. Не было настроения. Мне хотелось сохранить ясность ума, запомнить, прочувствовать, насладиться каждым мгновением.

Я качу тележку через роскошно меблированную гостиную в спальню и оставляю там, а сама заскакиваю в ванную. Надеюсь, Марка разбудит восхитительный аромат кофе. Мне очень хочется, чтобы сегодня все для него было идеально. Он любит кофе. Я запрыгиваю под душ и намыливаюсь, стараясь не намочить волосы. Через полчаса мы должны выйти из отеля и мчаться в аэропорт.

Строго говоря, сегодня будет самый длинный день в нашей жизни. Мы пересечем в обратном порядке одиннадцать часовых поясов и международную линию смены дат, чтобы через двадцать один час в воздухе и на воде очутиться на противоположной стороне планеты, а на часах будет всего десять. Горячая мыльная вода омывает мои плечи, руки, новое золотое колечко у меня на пальце.

Перед глазами мелькают картинки вчерашнего дня: церковь, Фред произносит тост, потом Марк, Каро любезничает с родителями Марка, наш первый танец. Последний танец. Ночь, когда мы, отчаянно соскучившиеся друг по другу, наконец остаемся наедине.

Из спальни слышен перезвон фарфора. Марк проснулся.

Я выскакиваю из душа, вся мокрая, и оказываюсь в объятиях любимого.

– Что ты вскочила ни свет ни заря, – сонно возмущается он, наливая в чашки горячий кофе.

Я осыпаю его поцелуями и каплями воды.

Он протягивает мне чашку, и я пью кофе, стоя в чем мать родила. Я знаю, что выгляжу просто замечательно, и не собираюсь этого скрывать. Не каждый день выходишь замуж. Марк пьет кофе, устроившись на краю кровати и лениво скользя взглядом по моему телу.

– Ты прекрасна, – сонно произносит он.

– Спасибо, – улыбаюсь я.

* * *

Мы торопливо одеваемся и выписываемся из отеля. «Мерседес» рассекает утренний воскресный полумрак. Водитель, которого зовут Майклом, почти всю дорогу до Хитроу молчит. Мы плывем по пустынным улицам, надежно укутанные в пахнущий дорогой кожей кокон салона. Редкие прохожие, что попадаются на нашем пути, – загулявшие полуночники, не успевшие добраться домой из баров. Где-то там в сумраке, в Северном Лондоне, в запертых холодных камерах, которых я никогда не увижу, спят узники: Алекса, Эдди и Холли, готовясь прожить день, недоступный моему пониманию. Я будто заново ощущаю свою свободу.

В Хитроу Марк проводит меня мимо змеящихся очередей «Британских авиалиний» к пустым стойкам регистрации в конце зала. Первый класс. Я никогда раньше не путешествовала первым классом и теперь испытываю смешанное чувство возбуждения и вины. Я хочу роскоши, и мне стыдно. Марк летал первым классом с клиентами – и заверяет, что мне понравится. Хватит об этом думать.

Женщина за стойкой приветствует нас ослепительной улыбкой, будто впервые после долгой разлуки встретила лучших друзей, которых уже и не чаяла увидеть. Ее зовут Фиона, и она проявляет безграничную приветливость и услужливость, помогая нам с регистрацией. Как мило! Видимо, за деньги можно купить время, то есть внимание. Приятно. «Сколько можно рассуждать, – говорю себе. – Просто радуйся жизни. Скоро вновь станешь бедной».

Мы проходим контроль. У охранников такой вид, будто им стыдно проверять наш багаж. Как только я обуваюсь, Марк указывает на дальнюю стену за залом досмотра. Справа в стене – дверь, неприметная, белая. Без вывески, знаете, как бывают двери для персонала.

– Дверь для миллионеров, – усмехается Марк и вскидывает бровь. – Ну что, пойдем?

Делать нечего – иду за ним. Марк целеустремленно шагает через зал, а я ужасно боюсь, что нас вот-вот остановят. Всю дорогу так и жду, что на мое плечо опустится жесткая рука и нас проведут в какую-нибудь тесную камеру, где будут долго допрашивать, как потенциальных террористов. Ничего подобного не происходит. Мы беспрепятственно пересекаем зал, проходим через незаметную дверь и попадаем в прохладный кондиционированный ВИП-салон.

Это секретный короткий путь только для пассажиров первого класса. Сразу после быстрой проверки – в ВИП-салон «Конкорд».

Так вот как живет другая половина населения? Точнее, один процент. Я понятия не имела.

Как выяснилось, «Британские авиалинии» платят аэропорту Хитроу миллион фунтов стерлингов компенсации в год, чтобы пассажиры первого класса не подвергались унижению, проходя мимо магазинчиков дьюти-фри, набитых всяким хламом, который им совершенно не нужен, как и нам сегодня.

Зал для миллионеров – настоящий рай. Я счастлива оказаться по эту сторону двери, о существовании которой пять минут назад даже не догадывалась. Странно, правда? Когда ты уверена, что можешь отличить хорошее от плохого, и вдруг осознаешь, что существует совершенно новый уровень качества, а ты даже не подозревала. Страшно подумать, как быстро меняются стандарты – все познается в сравнении. Может, лучше бы мне этого не видеть. Надо же, всех остальных в аэропорту специально направляют к магазинам, чтобы обобрать до нитки, в то время как нашим карманам ничто не грозит.

«Прекрати все анализировать, – ругаю себя я. – Нужно просто радоваться хорошему».

Здесь все бесплатно. Мы устраиваемся в кожаной кабинке ресторана и заказываем легкий завтрак: свежеиспеченные слоеные булочки с шоколадом и английский чай. Я кошусь на Марка. Мой великолепный муж с довольным видом читает газету. Окидываю взглядом остальных пассажиров. Принадлежность к первому классу придает им налет загадочности, в каждом движении сквозит некая таинственность, придающая им особое благородство. А может, все это плод моего воображения – я чувствую себя так, словно забрела в долину единорогов.

Вы замечали, что миллионеры на самом деле не похожи на миллионеров? Илон Маск, например, на миллионера не тянет, а вообще-то он даже миллиардер.

Я задумчиво рассматриваю людей, уткнувшихся в айфоны и пьющих эспрессо. Интересно, они всегда путешествуют только первым классом или иногда сталкиваются с простыми смертными? В повседневной жизни? С пассажирами бизнес-класса, эконом-класса? Я знаю, что такие люди на них работают, но общаются ли они? Что делают, чем занимаются? Откуда у них столько денег? Они хорошие люди? Я вспоминаю Алексу, часто летавшую по работе до тюрьмы. Запросто могу вообразить ее здесь. Она влилась бы в этот круг даже в своем синем тюремном наряде. И Эдди. Я легко могу представить здесь Эдди, призраком рыщущего в полутьме обитых кожей кабинок, с чашкой кофе в руке. Его пристальный взгляд не упускает ни единой мелочи. За день до свадьбы получила от него электронное письмо и решила позвонить. Разговор получился странный. Он явно хотел что-то сказать, но за ним, вероятно, наблюдали. Да, я определенно вижу его здесь. А вот Холли – нет, в отличие от Эдди и Алексы. Она вообще выезжала хоть раз из страны? Ощущала кожей средиземноморское солнце? Не говоря уже о душной сырости тропиков. Сомневаюсь. Может, во мне говорят стереотипы и Холли много путешествовала? Вновь накатывает чувство вины. «Хватит рассуждать, просто радуйся жизни», – опять одергиваю себя я.

Впервые в жизни, поднявшись на борт самолета, поворачиваю не направо, как остальные пассажиры, а налево. Честно говоря, невероятно трудно отделаться от чувства своей исключительности, хотя я просто заплатила гораздо больше денег, чем остальные, денег, которые есть у нас с Марком лишь благодаря капризу судьбы и происхождения. И все равно кажусь себе не такой, как все.

– «Дримлайнер»[18], – шепчет мне на ухо Марк.

Я понятия не имею, о чем он.

– Самолет, – объясняет он.

– А-а-а, самолет, – с лукавой улыбкой произношу я. – Не знала, что ты неравнодушен к самолетам.

Марк без ума от самолетов. Странно, что я никогда раньше не замечала, но понимаю, отчего он скрывал свою страсть. Не самое сексуальное хобби для мужчины. Однако у него есть множество других чертовски сексуальных увлечений, так что не беда. Надо будет подарить ему на Рождество что-то связанное с самолетами. Может, иллюстрированный справочник, подарочное издание. И поискать документальные фильмы о самолетах.

Мы с Марком сидим в первом ряду по центру, и боже правый, как же это не похоже на экономкласс! В первом классе всего восемь мест. Всего два ряда кресел на весь салон, и даже они не заполнены. В этой части самолета очень тихо. Спокойно.

Разница как между органическим фермерством и агропромом. Пассажиры экономкласса проведут ближайшие одиннадцать часов в битком набитой клетке, точно куры на птицеферме. А мы, вскормленные отборным зерном цыплята свободного выгула, будем радостно кудахтать в высокой траве. Или это неправильное сравнение и не куры, а фермеры?

Я утопаю в мягкой коже кресла, пахнущей новым салоном авто. Высокие боковушки закрывают от меня других пассажиров, но я вижу проходящую мимо стюардессу. Она обходит пассажиров и предлагает шампанское в высоких охлажденных бокалах; все занимают места и убирают ручную кладь.

Ширма, разделяющая наши кресла, опущена, и мы вместе исследуем всяческие устройства. В спинку сиденья, расположенного передо мной, вмонтирован плоский экран телевизора, там же имеются удобные шкафчики, где лежат звуконепроницаемые наушники и прозрачная косметичка с комплектом умывальных принадлежностей в миниатюрных емкостях, которая напоминает мне об игрушечном кухонном наборе из тех времен, когда я еще играла в куклы. В углублении над подлокотником – складной обеденный столик, довольно приличного размера. Я в восхищении – еще бы, шампанское в половине десятого утра, как не прийти в восторг! Отправляю сумку в укромное отделение для ручной клади. Сумочка – подарок на свадьбу от Фреда. Он был рад принять участие в церемонии – проводить меня к алтарю и стоять там рядом со мной. Моя просьба для него много значила. Милые Фред и Нэнси. У них нет детей. Возможно, они станут крестными, когда наступит время? Отличная идея. Интересно, что скажет Марк.

Мы взлетаем.

Когда стюардесса выглядывает из-за ширмы и спрашивает мой размер пижамы, чтобы выдать пижаму, я отвечаю не сразу: у меня полный рот шампанского. По шее поднимается краска стыда за то, что я пью шампанское на завтрак.

– Эс, пожалуйста. Большое спасибо, – выпаливаю я.

Девушка улыбается и протягивает мне сложенную темно-синюю пижаму, обвязанную белыми ленточками, с логотипом «Британских авиалиний» с левой стороны груди. Мягкую, уютную.

– Когда захотите спать, позовите меня, – щебечет она, – и я подготовлю вам постель, хорошо?

После этого она скрывается из виду.

У меня всегда проблемы с бесплатным шампанским: я не в силах от него отказаться. Если мне наливают шампанское, я его выпиваю. Это единственный случай, когда я полностью согласна с поговоркой «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня». После трех бокалов и одного полнометражного фильма мне приходится известить стюардессу, что я хотела бы вздремнуть.

Пока расстилают постель, я чищу зубы в огромной ванной комнате, где от ванны до унитаза – добрых три шага. Кровать манит к себе: толстое одеяло, пухлая подушка, настоящее спальное место.

– Просто не верится, что ты уже наклюкалась, – хихикает за перегородкой Марк. – Мы женаты меньше суток.

– Я переволновалась. А теперь тихо, мне надо проспаться, – говорю я, и веселое лицо мужа скрывается за ширмой.

– Спокойной ночи, пьянчуга, – вновь смеется он.

Я улыбаюсь своим мыслям, уютно устроившись в постели, и закрываю глаза.

Во время первого перелета ухитряюсь проспать семь часов и по приземлении в Лос-Анджелесе чувствую себя относительно отдохнувшей, а главное – совершенно трезвой. Я плохо переношу алкоголь. Пара бокалов чего угодно, и мне крышка. Марк всю дорогу не спал – смотрел фильмы и читал.

В аэропорту Лос-Анджелеса мы пробираемся в зал для пассажиров первого класса «Американских авиалиний». Здесь нет такой роскоши, как в Хитроу, но до посадки в самолет на Таити у нас всего полчаса. Это самая сложная часть путешествия. Середина пути. Одиннадцатичасовой перелет до Лос-Анджелеса позади, теперь осталось восемь часов до Таити и каких-то сорок пять минут до Бора-Бора, а затем нас доставят в отель «Четыре сезона» по морю.

На электронную почту приходит письмо от родителей Марка с любительскими фото с нашей свадьбы. Там запечатлены мы все – по крайней мере, я так думаю, потому что лица очень смазаны и у всех поголовно красные глаза, но это определенно мы. И вдруг понимаю, что никогда еще не чувствовала себя счастливее, чем сейчас.

* * *

Во время следующего перелета Марк умудряется проспать шесть часов, а я, наоборот, бодрствую, глядя в иллюминатор на завораживающие розовые и пурпурные оттенки заката, отражающиеся в безбрежном Тихом океане. Облака: бесконечные мили пушистых белоснежных гор розовеют в угасающих лучах солнца. Потом остается только глубокая бархатная синева. И звезды.

Как только мы выходим из самолета, нас омывает волна горячего и влажного тропического воздуха. Первый намек на медовый месяц. Рассмотреть Таити не получается, мы видим только взлетно-посадочную полосу с огнями, почти пустой аэропорт, зал отправлений – и вновь взлетаем.

На Бора-Бора нас доставляет маленький самолетик со стюардессами в ярких нарядах. Марк ухитряется проспать и этот короткий, тряский перелет. А я дочитываю журнал, который прихватила с собой в Хитроу: ежеквартальное издание под названием «Пиаффе», посвященное выездке лошадей. Я мало что знаю о дрессаже – училась основам верховой езды совсем немного подростком и далека от большого спорта, но журнал настолько не похож на все, что мне доводилось видеть, что я просто не могла его не взять. Вы знали, например, что «пиаффе» – это когда лошадь стоит в центре арены и рысит на месте? Правда, интересно? Кстати, я люблю читать все, что попадается под руку, и чем меньше я об этом знаю, тем лучше. В киношколе нам советовали завести себе такую привычку: время от времени читать что-то необычное для тебя. Именно из такого чтения приходят идеи и сюжеты. В общем, советую почитать «Пиаффе». Дойдя до статьи о кормлении лошадей, я немного заскучала, но в целом мне понравилось. Если не содержание как таковое, то уж точно возможность поразмышлять о стиле жизни и привычках постоянных читателей журнала.

Аэропорт на Бора-Бора очень маленький. Две улыбчивые туземки надевают на нас гирлянды. Белые цветы со сладким мускусным запахом ложатся на плечи, и нас ведут к пристани, расположенной рядом с терминалом.

Аэропорт со взлетной полосой занимает целый остров: длинная лента асфальта умещается между лысеющим газоном и зданием терминала, плывущим по тихоокеанской синеве. Наглядная демонстрация торжества человека над природой.

В конце причала нас ждет скоростной катер, симпатичное суденышко из неокрашенного мореного дерева, напоминающее венецианское водное такси. Таксист берет меня за руку и помогает устроиться на сиденье. Он предлагает мне теплый плед, чтобы укрыть колени.

– На воде бывает довольно ветрено, – улыбается мужчина.

У него такое же доброе лицо, как у женщин в аэропорту. Наверное, им тут просто не о чем беспокоиться, они далеки от городской суеты, которая ожесточает людей.

Марк передает ему наши чемоданы, спрыгивает вниз, и мы отправляемся в путь. Мы проносимся в темноте мимо бухт и заливов. Жаль, не рассчитали прибытие так, чтобы рассмотреть их днем. Готова поспорить, от их вида захватывает дух, а сейчас, в темноте, мы видим только мерцающие огоньки вдоль береговой линии и огромную луну, зависшую над водой. Ослепительно-белую. В Англии я ни разу не видела такой яркой луны. Хотя это странно. Вероятно, дома она не выглядит столь яркой из-за света окон и фонарей.

Англия теперь так далека. Живые изгороди, изморось на траве… Меня пронизывает ностальгия по холоду и туманам, от которых нас отделяет девять тысяч миль. Свежий ветер раздувает мои волосы, они закрывают лицо. Катер замедляет ход. Мы почти на месте. Я оборачиваюсь и вижу землю, береговую линию и огни отеля «Четыре сезона». Приехали.

Вода в лагуне переливается изумрудом. Мягкий теплый свет заливает крытые тростником бунгало, площадки для отдыха, рестораны и бары. Вдоль пляжа мерцают горящие факелы. Хижины на сваях льют оранжевое тепло в бездонную тьму океана. А луна! Ослепительная, как фары дальнего света на загородной дороге, выглядывающая из-за остроконечного силуэта горы Отеману, потухшего вулкана в центре атолла Бора-Бора. Мы на месте.

Мы причаливаем под безмятежный плеск воды. На пристани горят огни, и нас встречает целая делегация, которая швартует судно и помогает нам сойти на берег. Еще цветочные гирлянды – сладкие, пряные. Вода. Прохладные полотенца. Долька апельсина. И гольфомобиль везет нас по дощатому настилу к новому дому.

Номер у нас потрясающий, Марк постарался. Лучший из имеющихся. Надводное бунгало в самом конце пирса. Личный бассейн, собственный выход к воде, ванная со стеклянным полом. Нас подвозят к двери и встречают новой приветственной речью, которые уже изрядно утомили. Я вижу в глазах Марка усталость, ее не в силах скрыть улыбка, персонал отеля тоже наверняка ее замечает. Мы вымотались. К счастью, приветствие короткое.

Гольфмобиль с жужжанием уносится прочь, оставляя нас одних. Как только шум стихает, Марк роняет чемодан, бросается ко мне и подхватывает на руки. Я чмокаю его в кончик носа. Он улыбается и переносит меня через порог.

11. Надвигается буря

Пятница, 9 сентября

Проходит четыре дня. Не отдых, а мечта. Бирюзовая мечта на теплом белом песочке.

Завтраки нам привозят на каноэ, разрезающем острым носом зеленую воду лагуны. Спелые сочные фрукты, названий которых я даже не знаю. Я шлепаю босиком по прохладным плитам пола и горячему деревянному настилу. Ныряю в прозрачную воду бассейна. Впитываю лучи солнца всей своей усталой английской кожей, до самых отсыревших британских костей.

Марк в солнечном свете. Его блестящее тело в воде. Мои пальцы пробегают по его мокрым волосам, по загорелой коже. Потный секс в спутанных простынях. Мягкое гудение кондиционера. Я, точно модель из рекламного проспекта, каждый день ношу новый комплект красивого нижнего белья. Тончайшее черное кружево с мерцающими кристаллами, шелк цвета фуксии, медно-красный, белый и кремовый. Мы катаемся на досках с веслами, болтаем обо всяких пустяках между пляжем и барами. Как мы и решили, я уже полтора месяца не принимаю противозачаточных. Мы строим планы.

Вертолетная экскурсия над островами. Глухой гул пропеллеров сквозь наушники. И бесконечная голубизна со всех сторон – вверху и внизу. Лес здесь будто вырастает прямо из океана. Рай на земле.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. Г. Брейтбурда.

Вернуться

2

Пер. С. Лихачевой.

Вернуться

3

В России цитируемая пьеса Сартра больше известна не под этим названием, которое повторяет название наиболее популярного перевода на английский, а как «За закрытыми дверями», что отсылает непосредственно к оригинальному французскому названию.

Вернуться

4

Фосфены – зрительные ощущения, не связанные с раздражением органов зрения светом.

Вернуться

5

Эндорфины – соединения, вырабатываемые мозгом в ответ на негативное воздействие на организм.

Вернуться

6

Около 168 см.

Вернуться

7

Итонский колледж – самая известная мужская частная школа Великобритании; обобщенный образ ее выпускника считается эталоном аристократического высокомерия.

Вернуться

8

Кокни – один из лондонских просторечных диалектов, для которого в том числе характерна указанная черта, а также наименование жителей Ист-Энда, центрального района Лондона, который до XXI века был районом бедноты (а часто и жителей более широкого ареала).

Вернуться

9

Гортанная смычка – согласный звук многих языков, создаваемый при помощи блокирования в гортани и последующего резкого выпуска легочного воздуха (по-русски его можно услышать, произнеся частицу «не-а», хотя в русском языке этот звук – явление крайне редкое); в кокни, как и в ряде других британских диалектов, гортанная смычка в основном используется в середине и конце слов, где в нормативном английском произносится «t».

Вернуться

10

Сэр Саймон Майкл Шама (р. 1945) – британо-американский историк, известный своими документальными фильмами.

Вернуться

11

Ален де Боттон – британский писатель швейцарского происхождения, автор мотивационных бестселлеров.

Вернуться

12

«Телесеть» – фильм (1976) С. Люмета о работе телекомпании, где Ф. Данауэй играет крайне циничную продюсершу.

Вернуться

13

«Местный герой» – фильм (1983) Б. Форсайта, действие которого разворачивается в антураже прибрежной шотландской деревушки.

Вернуться

14

«Крюг» – марка дорогого шампанского.

Вернуться

15

29-летний чернокожий Марк Дугган был застрелен полицейскими в Лондоне 4 августа 2011 г.

Вернуться

16

Эдвардианской эпохой называют период истории Великобритании с начала XX в. до начала Первой мировой войны (в честь Эдуарда VII, короля в 1901–1910 гг.).

Вернуться

17

Компоте – вареные фрукты в сиропе.

Вернуться

18

«Боинг 787 Дримлайнер» – последняя на данный момент пассажирская серия корпорации «Боинг».

Вернуться