Александр Накул
Самый опасный человек Японии

Стальная Хризантема

История про Кимитакэ и Юкио

Проснувшись поутру 20-го числа, я подумал: «Наверное, все уже на станции Сюндзоку, а то и вовсе в поезде»…

Никогда я не был в Эносиме, и оттого мне ещё больше туда хотелось. Я думал о ней весь день, до самого вечера.

Когда я лёг спать, мне приснился такой сон: я поехал вместе со всеми на экскурсию в Эносиму. Я хорошо провёл время, но кругом были камни, которые мешали мне идти.

Хираока Кимитакэ, школьное сочинение

Книга 2. Самый опасный человек Японии

– Фантомас!

– Как вы сказали, простите?

– Я говорю – Фантомас!

– И что же это значит?

– Ничего… А может – все!

– Однако! А кто это такой?

– Никто не знает… Но, тем не менее, он существует!

– Хорошо, но чем-то же он, в конце концов, занимается, этот кто-то!

– Он наводит ужас!..

Пьер Сувестр, Марсель Аллен. “Фантомас”

Часть 1. Отрубленная голова директора школы

1. Игра в самолётики под кроватью

Был знаменательный день: в самую престижную школу Токио должен был приехать с лекцией тот, кого американские газеты называли самым опасным человеком Японии.

Согласно законам и реестрам Министерства народного просвещения, все школы в стране равны и дают великолепное образование. Но при этом все (даже те, кого сюда так и не приняли) знают, что самая престижная из школ – Гакусюин. И дело не в том, что тут учат как-то особенно хорошо. Гакусюин не выпускает ни учёных, ни деятелей культуры, а здешние обычаи и розыгрыши невольно заставляют вспомнить исправительные колонии для малолетних преступников.

Всё дело в том, что учиться в Гакусюине – самый надёжный способ стать министром чего-нибудь или получить должность в посольстве. Потому что как раз тут, под опекой отставного адмирала, и учатся дети теперешних послов и министров.

Нельзя сказать, что они сильно умнее или старательнее среднего токийского школьника, – но у нас эпоха равенства и всеобщей войны. Чтобы работать министром или послом, от человека больше не требуются какие-то особенные способности.

И вот в такую важную школу должен приехать настолько важный человек. Всем сразу стало ясно: потрясение предстоит нешуточное. Встревожены все, кому положено, – газетчики, шпионы, сторожа и несколько контрразведок.

А вот самим школьникам не было до этого никакого дела.

Всё дело в том, что большинство учеников уже свыклись со всякими делами государственной важности. На важных и влиятельных лиц они и у себя дома насмотрелись.

Само здание школы стояло на приметном месте – как раз возле Генерального штаба и в паре трамвайных остановок от пёстрых торговых улиц Синдзюку. За глухими стенами расстилались аккуратно подстриженные садики, а среди них стояли белые здания, вполне типовые, но при этом дорогие и капитальные, а ещё почему-то с мавританскими арками на первых этажах.

Кто только не приходил сюда ещё в прежние, довоенные времена, чтобы рассказать о чудесной жизни, что начнется после выпуска: и лоснящиеся заместители министров, и армейские офицеры из разных фракций, и флотские, с цветочками сакуры на погонах, и даже какие-то загадочные буддистские монахи – на случай внезапной вспышки религиозности. А один раз приходил даже президент рыболовной компании и рассказал, каково работать на краболовной платформе. Он, конечно, не нуждался в новых работниках, – даже если случался шторм и очередная платформа смачно переворачивалась, отправляя крабов обратно в море, а ловцов на свидание с предками, достаточно было просто перевернуть всё сооружение обратно и отбуксовать в порт. И уже к вечеру изголодавшиеся деревни поставляли новую партию послушных и дешёвых работников. Цель лекции президента рыболовной компании была исключительно воспитательной: выпускники обязаны ценить, что ходят по суше и работают пусть и в заштатных, но канцеляриях.

Вот и вышло так, что из нескольких сотен будущих государственных умов визит обсуждали всего трое. Эти трое стояли возле задних ворот, что выходили в тесный и вечно пустой переулок, и выглядели весьма странно для одинаково подстриженного и неизменно оборванного военного времени. При взгляде на них скорее припомнишь беспечные двадцатые годы, эпоху раннего джаза и императора Тайсё, – или какое-то другое, вольное, послевоенное и очень смутное будущее, про которое даже думать мучительно.

Рассмотрим всю тройку повнимательней.

Во-первых, здесь девочка – хотя корпус, где будет выступать опасная личность, предназначался только для мальчиков, а женская школа на два квартала южнее. Школьный герб на рукаве её стандартной матроски несколько объяснил подобное нарушение правил. В её низеньком, лет двенадцати-тринадцати теле, полыхала дикая, необузданная энергия, и даже она сама не могла её сдержать. Ноги в длинных чулках невольно переступали вправо и влево, руки то и дело взлетали в воздух и даже волосы так и норовили встать торчком вокруг её милого личика. Её звали Ёко Атами.

Рядом стоял мальчик, про которого было сложно сказать – то ли он высок для своих четырнадцати, то ли слишком низок для своих шестнадцати. Если встать поодаль, в самом начале переулка, то и вовсе сперва подумаешь, что это девочка, которую зачем-то нарядили в школьную форму для мальчиков. Неожиданно длинные волосы падают на плечи, а на бледном и тонком, пугающе выразительном лице полыхают чёрные глаза с по-девичьи длинными ресницами. Он стоял неподвижно, как межевой столб, сложив ладони в белоснежных перчатках на рукояти длинного бамбукового зонтика, словно самурай на верном мече. Ткань зонтика была такая же чёрная, как его школьная форма. Это был Юкио Сатотакэ.

Третий хоть и был одет в такую же школьную форму и подстрижен ещё короче, чем требовалось, но всё равно выделялся сильнее, чем оба его друга вместе взятые. Долговязый и длиннорукий, с овальной, вытянутой головой и юным, не больше шестнадцати лицом, вполне обычным, но притом узнаваемым, он то пытался стоять невозмутимо, как Юкио, но стоило ему начать говорить, как он поддавался влиянию Ёко, словно какой-то огонь вспыхивал внутри его головы. Это был Кимитакэ, и ему предстоял визит к директору.

– Что ему от меня надо? – недоумевал он. – Неужели он узнал про тот наш визит?

– Раз ты не знаешь, – заметила Ёко, – то и причина, скорее всего, не в тебе. И от тебя никак не зависит.

– Где бы ни была эта причина – во мне или в ком-то ещё, – проблемы будут у меня, – заметил Кимитакэ. – А я проблем не хочу.

– А чего ты хочешь?

– Хочу жить достойной и порядочной жизнью! – выпалил Кимитакэ. – Разве не для этого меня дед сюда пристроил?

– Боюсь тебя огорчить, – заметила Ёко, – но у человека с твоими задатками это всё равно не получится.

– Но можно жить хотя бы спокойно? Я не могу учиться в такой обстановке!

– Если хочешь учиться – надо учиться и терпеть, и преодолевать, и готовиться в любых условиях. Мне учитель музыки рассказывал, что у евреев был один мудрец, который в молодости настолько бедствовал, что его не пускали в их еврейскую школу. Так он забирался на крышу и подслушивал. И достиг многого – в час, когда Судия будет судить человечество, этот мудрец займёт место у подножия его престола. Говорить ему, конечно, не разрешат, потому что не положено. Но если кто-то будет оправдываться, что не учился, потому что был беден, то Господь сурово спросит: «Не был ли ты беднее этого мудреца?» Ну и сбросит потом бедолагу в ад, разумеется.

– Видишь, как много достиг этот человек, – заметил Юкио. – Он будет стоять и молчать – и одним молчанием сбрасывать людей в ад. Ради такого можно и поподслушивать.

– Я всегда знал, что евреи – народ мстительный, – только и смог сказать Кимитакэ. – Дедушка рассказывал, что банкиры-евреи из Америки платили огромные деньги, чтобы мы могли воевать с Россией. Так они мстили за погромы. Но теперь, с приходом…

– Но директор школы – не еврей, а адмирал, – заметила девочка. – С чего бы ему тебе мстить?

– Русские не просто так говорят: близ царя – близ смерти.

– Но тебя же не к императору вызывают.

– То наш великий император, а это директор школы. Он меня каждый день видит.

– Может быть, он просто хочет открыть, кто он – злой гений деревенской тусовки, – внезапно предположил Юкио.

Кимитакэ вздрогнул, как от удара молнии. Потом медленно повернул к приятелю голову.

Тот продолжал смотреть перед собой как ни в чём не бывало. Только на тонких и бледных губах заиграла едва заметная улыбочка.

– Откуда ты это взял? – спросил Кимитакэ.

– Так, к слову пришлось.

– Я тебе про это не рассказывал!

– Не обязательно всё узнавать из рассказов. Иные вещи ты и сам способен увидеть.

– Но это случилось со мной во сне! И я этот сон никому не рассказывал…

– Я много где побывал, – отозвался Юкио и больше ничего не сказал.

Несмотря на все тревоги, настало время идти. И Кимитакэ ощущал это сильнее всех, буквально кожей.

И он зашагал к двухэтажному особняку из тёмного дерева. А по дороге почему-то вспомнил один странный разговор со своим легендарным дедушкой, отставным губернатором Сахалина.

Этот разговор был очень странный и произошёл, кажется, уже после того, как дедушка умер, трагически убитый смертоносным иероглифом. Поэтому Кимитакэ был уверен, что разговор случился во сне.

Кимитакэ был в своей комнате и рылся в ящиках своего собственного стола. Он вытаскивал какие-то длинные, исписанные иероглифами рулоны, которые видел первый раз в жизни. И только когда от этих рулонов стало не повернуться, Кимитакэ заметил, что дедушка стоит в дверях, в домашнем светлом кимоно в цветочек, и так и смотрит своими ехидными глазами.

– Представляешь, дедушка, китайцы до сих пор жгут благовония перед табличками жестоких императоров Цинь Шихуана и У-ди, – сообщил Кимитакэ. – Не то чтобы они их очень уважали или считали их правление счастливым. Но всё равно жгут. На всякий случай.

– Китайцы – народ понятливый, если их достаточно часто палкой бить, – с достоинством ответил дедушка и сверкнул хитрющими глазами. – Когда я писал в Академию, то мне нужно было придумать имена других исследователей. Ну я и взял китайские: Чжун Ши, Ли Гун и прочие. И ты представляешь – двадцать восемь ответили! Двадцать восемь!

Во сне это достижение покойного дедушки казалось чем-то очень серьёзным. Но сейчас, переворачивая эту сцену в голове и так и этак, Кимитакэ был вынужден признать, что не может в нём разглядеть ни малейшего смысла. Бессмысленные слова и бессмысленные действия. Как выразился один поэт из новых, это было не больше, чем игра в самолётики под кроватью.

Кимитакэ поднялся на крыльцо и постучал. Вокруг особняка не было ни души и не было слышно ни единого звука – казалось, вся столица просто вымерла. Только высоченное синее небо и изумрудная зелень душистой травы.

Кимитакэ позвонил и прислушался. Скрытый от глаз механизм прошуршал, и дверь отодвинулась.

Директор школы, как всегда, дожидался его в кабинете. Почему-то он был одет в свою старую адмиральскую форму.

На столе выстроились рисовые колобки с рыбным филе, а рядом – уже початая бутылка сухого красного вина из запасов наших героических подводников. Но выправка оставалась по-прежнему безукоризненной, а лицо непроницаемым – как это принято у всех высокопоставленных японцев.

Кто выдаст свои чувства, тот может выдать и свои мысли, а зная мысли, можно слишком многое с тобой сделать.

Кимитакэ немного успокоился. Его не ждал нагоняй – хотя, возможно, ожидало что-то похуже. Он сел к столу и невольно залюбовался, как билась алая струна о стеклянные бока пузатого бокала.

– Вы хотели у меня что-то спросить, – осведомился Кимитакэ, – или за что-то наказать?

– Я хотел уточнить у тебя насчёт человека, который будет выступать в нашей школе. Ты мог читать что-то из его сочинений.

– Я, если что, не очень знаком с его творчеством. Читал только пару статей. Я ведь не всё на свете читал!

– Это ничего не значит, – отмахнулся директор. – Я вот читал пару его книг – и убедился, что делать это было совершенно не обязательно. Там – бред. В них нет других достоинств, кроме авторского патриотизма.

– И чем же я могу вам помочь с таким выдающимся человеком?

– Ты мог слышать, что русский писатель Горький как-то объяснил, почему Ленин настолько велик. Нельзя сказать, что бесчисленные книги Ленина написаны интересно. Они крайне путаные и догматичные, полны отступлений для переругивания с какими-то забытыми публицистами, у которых непонятные русские или немецкие фамилии и ещё более непонятные марксистские идеи. Главными аргументами в сочинениях Ленина служат «Маркс утверждал, что» и «Энгельс пишет, что». В них нет даже благородного безумия, они не веселят, подобно книгам того же Окавы Сюмэя. Тем не менее учение Ленина охватило миллионы умов. Получается, дело было не в идеях, которые он излагал. Марксизм тут ни при чём: марксистов сейчас даже у нас больше, чем нужно. И то, что Ленин был революционером, ни при чём – Россия не первая и не последняя страна, где произошла революция, и уже во времена Достоевского в ней хватало революционеров. «Всё дело в том, что, – так пишет Горький, – Ленин исхитрился помешать людям жить привычной для них жизнью так сильно, как никто не смог до этого».

– Получается, это как бы Совершенномудрый Правитель из книги Лао-цзы – только наоборот? Этот сидит и распространяет силу дэ, а тот шумит и распространяет скандалы?

– Именно так.

– И поэтому вы думаете, Окава Сюмэй – тайный коммунист?

– Это невозможно, потому что Окава Сюмэй вообще не способен хоть что-нибудь скрыть. Он, напротив, – из тех, кто всю дурь на страницы вываливает. Он похож на Ленина тем, что поднимает шум, где бы ни появился. Шум и скандал – вот главная его политическая стратегия, а не коммунизм или даже какая-нибудь ультраправая идея. Я изучил его биографию – настоящую, не ту, что в конце книг печатают, – и обнаружил, что он придерживался этой стратегии даже в школьные годы. Поэтому, к сожалению, профессор Окава Сюмэй – заметный деятель нашего времени. Думаю, мало кто в стране согласен с его идеями. Я даже думаю, мало кто в стране способен понять его идеи – включая самого автора. Но очень многие, очень многие люди, включая членов правительства, считают, что в его идеях что-то есть, видят в них что-то себе близкое. А ещё – что у такого великого мыслителя должны быть десятки тысяч фанатичных последователей… Неудивительно, что за границей его боятся всё больше и считают главным идеологом нашей возрождённой Империи, автором самой идеи Восточноазиатской Сферы Совместного Процветания. Вот почему я должен спросить тебя, как крупного каллиграфа – причём каллиграфа, который следует путём древних и использует каллиграфию для магии, а не оформительства… Я хочу знать три вещи: может ли это ему навредить, может ли это его защитить и насколько он сам может знать про это магическое искусство?

– Скажу сразу – этой штукой можно убить. Я не хотел бы вмешивать в это полицию, потому что срок давно вышел и единственный эксперт – я сам… Но я уверен – дедушку убили именно с помощью каллиграфии. И убийц не найдут. Даже бывший губернатор ухитрился кому-то крепко насолить…

– А как теперь твой отец от этого защищается?

– Никак. Отец прекрасно понимает, что он слишком бесполезен, чтобы на него покушались.

– Как думаешь, профессор Окава Сюмэй достаточно бесполезен, чтобы не надо было делать ничего особенного?

– Кто знает. Публика нашего времени настолько хочет видеть кровавых шутов, что готовы простить им даже власть в государстве.

– Откуда ты это знаешь?

– Мне Селин рассказал.

– Это кто такой?

– Писатель. Французский. Современный. Вы могли про него слышать, но скорее всего нет.

– Подожди-ка, – адмирал нахмурился. – Этот твой Селин – он на вид такой потёртый и вредный, ходит в помятом пальто, и с собой у него всегда кот – огромный, серый и пушистый, в специальной клетке для переноски животных. – И адмирал показал пальцами приблизительную форму этой клетки.

– Да, именно такой. Только во сне он был без кота.

– Всё, знаю его!.. – Директор откинулся на спинку кресла так, что на флотских погонах сверкнули золотистые цветочки сакуры.

– Откуда вы его знаете? Он вам тоже снился?

– Не важно. Это всё равно засекречено. Продолжаем.

Кимитакэ сам не понял, как беседа перетекла к биографии прославленного доктора Окавы Сюмэя. Видимо, просто перетекла на алой волне терпкого вина.

Было не очень ясно, как это может помочь в организации каллиграфической защиты. Кимитакэ подумал, подумал над этим вопросом, глотнул ещё вина и решил, что адмирал попросту по-настоящему плохо разбирается даже в обычной каллиграфии. И попросту рассказывает всё, что удалось выяснить, – вдруг что-нибудь пригодится.

К тому же сама биография оказалась настолько интересной, что Кимитакэ сам не заметил, как заслушался. Он не особенно интересовался его творчеством и идеями, если не считать мощнейшего открытия, что «пройдя через коммунистическую революцию, Россия вступила в противоестественную связь с Красным Драконом…». Но с каждым новым событием жизнь и личность Окавы Сюмэя становились всё интереснее.

Кимитакэ был бы счастлив сразиться с таким великолепным противником.

2. «2600 лет истории» Окавы Сюмэя

Про профессора Окаву Сюмэя написано слишком много – и всё не по делу. Поэтому придётся рассказать про него с начала и во всех подробностях.

Окава Сюмэй был одним из самых деятельных интеллектуалов военного времени. При жизни в американских газетах его называли самым опасным человеком Японии.

В наши дни всем уже ясно, что это был настоящий боевой мудрец, которого ожидаешь встретить скорее где-нибудь в горах Сычуани, а то и в классической древности. Укрытое пеплом забвения в послевоенную эпоху, в наши дни это имя всё ярче разгорается над просторами пробуждающейся Евразии – вот почему каждому из нас следует побольше узнать про этого великого человека.

Он родился в Сакате – небольшом городке на морском берегу, что окружён уютными зелёными холмами.

Если двинуться от этого города на север, окажешься в суровых, так и не освоенных горных лесах, которыми порос весь север главного острова Японского архипелага. Эти места, хоть и неприветливые, тоже могут быть полезны для государства, но они так толком не освоены, – ведь нужно осваивать кучу новых колоний, от Суматры до Карафуто. Так что после Сендая до самого более-менее заселённого побережья Аомори досужие пассажиры увидят только сосны, редкие халупки путевых обходчиков и нищие, затравленные деревеньки.

В этих деревеньках живы древние обычаи, потому что на усвоение новых у тамошних жителей нет ни денег, ни возможностей. Стариков относят в горные леса, как только они одряхлеют настолько, что точно не могут вернуться. А лишних младенцев по-прежнему оприходуют, причём прогресс добрался и сюда: раньше просто решали головой об забор или душили руками, а теперь заворачивают головку в газету, пока малютка не задохнётся.

Но юный Окава смотрел совсем в другую сторону, на юг. Там, на юге, располагалась далёкая загадочная столица, а ведь только в столице человек его склада мог себя по-настоящему проявить.

Его славные предки были врачами при дворе местного князя. К моменту рождения Окавы влияние поистратилось: семья губернатора лечилась уже у другого врача. Весь шик, доступный его отцу, врачу-окулисту, ограничивался тем, что он отказывался принимать недостаточно культурных пациентов, а в конюшне держал превосходного арабского скакуна – и развозил на нём лекарства. Воспитанию сына он никак не мешал, и с самого детства Окава мог целыми днями играть в войнушку с двумя младшими братьями или читать классических философов, мечтая о карьере мудрого кунг-фу мастера.

Примерно в том же возрасте впервые обнаружилось его слабое зрение. Возможно, оно было врождённым. Сам Окава утверждал, что зрение ослабло после того, как ему дали по голове в сражении с недобитыми местными ниндзя, ведь в горах северного Хонсю их до сих пор несметное множество…

Читатель волен выбирать ту версию, которая ему ближе, а Окава Сюмэй с тех пор обзавёлся замечательными круглыми очками в черепаховой толстой оправе. В таких очках любой покажется образованным.

А ведь Окава в придачу ещё и вправду был образованным, причём с детства. Он обладал как раз тем редким, но выразительным качеством, обладателей которого европейцы обычно считают умными, – у него ещё в детстве был отлично подвешен язык. Окава мог говорить о чём угодно, сколько угодно и так восторженно, что всем, кто слышал, даже казалось, что они что-то поняли.

Ближе к семнадцати годам Окава заявил отцу:

– Папа, даже ты ничего не можешь сделать с моим зрением. Я думаю, что окулиста из меня не получится. Можно я вместо этого поеду в Токио изучать классическую немецкую философию?

– Сынок, наш род – древний и уважаемый, – ответил отец. – Вся округа знает фамилию Сюмэй. Поверь, с такой фамилией ты смог бы стать окулистом, даже если бы родился без глаз.

– Пойми, отец, я всё-таки хотел бы исцелять душу, а не тело, – сообщил Сюмэй.

– Ты что, начитался христиан?

– Я прочитал достаточно христианской литературы, чтобы моя верность учению Будды стала алмазно-непоколебимой.

– Это радует. А вообще-то душу лечить проще, чем тело. Тело слишком легко сломать, а душу можно терзать бесконечно.

– Отец, меня волнует важнейший вопрос: что есть жизнь? Этот вопрос и к медицине относится! И пока я не найду ответы на все вопросы, которые так болезненны для моего сердца, я никогда не буду в покое. Печаль, боль и агония переполняют меня! Они всегда со мной, они, можно сказать, и есть моя настоящая семья!

– Да я уже понял, как сильно тебе хочется дурить людям голову! – не выдержал отец. – Ладно, я не возражаю. Если ты так решил – проваливай! Я с тобой семнадцать лет под одной крышей живу, уже убедился, что переубеждать бесполезно. Могу даже из родовой книги вычеркнуть. На тот случай, если ты боишься, что опозоришь семью, – и раз ты говоришь, у тебя уже появилась другая.

К счастью, отец спешить не стал и из родовой книги философски настроенного сына не вычеркнул. Так что семью Окава со временем не опозорил, а прославил.

А пока юный Окава выдержал серьёзный экзамен и поступил в легендарную Старшую школу № 5 в Кумамото. Пусть и не Гакусюин, но тоже престижное место.

Уже со стороны видно, как серьёзно проходит там обучение. Двухэтажное здание из красного кирпича в британском стиле, тесные сводчатые коридоры второго этажа, – когда их видишь, то невольно вспоминаешь Италию. Ещё есть здоровенный, в два этажа, кирпичный куб химической лаборатории, а сразу под ним – огородики. Сколоченные из белых досок общежития с огромными окнами напоминали добротную провинциальную гостиницу, а внутри, помимо коридоров и двухместных комнат, можно было отыскать и пианино, и даже бильярдный стол.

Но самым важным была, конечно, опека Старшей школы № 5 со стороны кабинета министров. Да, дети самих министров учились в Гакусюине. Но любому министру необходимы помощники, чтобы взвалить на них всю работу. Вот их-то в пятой школе и готовили.

Министр образования так и сказал в своей речи по случаю открытия школы: «Задача Старшей школы № 5 – готовить людей, достойных направлять умонастроение масс».

И Окава Сюмэй тренировался направлять умонастроение масс уже с первых дней в новой школе. Он сделался главным редактором журнала при школьном литературном кружке и вступил в дискуссионный клуб. В заметках он ссылался на три непререкаемых авторитета: Карла Маркса, Иисуса Христа и крупного американского экономиста Ричарда Эли. И там усвоил, что главное в идее – чтобы она вызывала хотя бы смех, а название эссе должно шокировать («Не правда ли, деньги вещь немного развратная?»).

В августе 1906 года Окаве Сюмэю впервые выпал шанс испытать свою способность «направлять умонастроение масс». А повод подал барон Курино Синъитиро.

В наше время этот деятель уже подзабыт, а вот тогда находился на самом пике карьеры.

Этот барон был человек очень загадочный и влиятельный. Когда-то в туманной юности, что выпала на революцию Мэйдзи, он успел даже посидеть в легендарной Шестиугольной тюрьме в Киото, а теперь работал важной фигурой. Ещё не загадочные гэнроку, но где-то близко. Не занимая официальных должностей, периодически отправлялся послом в очередную великую державу и там решал всё на месте.

И вот пошёл слух, что его сына, который до того безбедно лопал улиток эскарго во французском пансионе, собираются перевести в Старшую школу № 5.

Разумеется, если бы сам барон вздумал перевестись в Старшую школу № 5, её ученики не рискнули бы перечить. Но переводился его сын. Никому не известная личность. На фоне могущественного отца он выглядел особенно жалко.

Вечером понедельника, как только занятия закончились, почти все ученики собрались в актовый зал. Некоторые опасались идти, но старшие затащили их за шиворот. Как и в любой народной революции, организация здесь значила много.

Пока в зале шумели и спорили, ученик выпускного класса Окава Сюмэй вскарабкался на трибуну и грохнул по ней бамбуковым мечом для кэндо.

– Послушайте! – начал он. Что он говорил дальше – никто не запомнил. Похоже, он одновременно требовал, чтобы в их прекрасную Старшую школу № 5 перестали переводить кого попало, кто пропитался иностранным духом и чужд патриотизму. И в то же время – разрешить школьникам всей империи переводиться куда угодно. Вдруг кто-нибудь из учеников Старшей школы № 5 желает посетить уроки прославленных преподавателей Гакусюина – или, напротив, проучиться годик в деревенской школе где-нибудь на Хоккайдо, чтобы лучше узнать жизнь простого народа. Возможности учеников должны быть равными!

Его вдохновлённая речь, пусть и непонятная, определённо имела успех. Впрочем, такие речи всегда имеют успех – ведь их произносят перед аудиторией, которая заранее ждёт и верит.

Начался мятеж. Школьники всех классов построились в колонну и двинулись к домику администрации. Они несли перед собой бумажные флаги, на которых были написаны огромные иероглифы, которые выражали безграничную преданность императору. А в журнале школьного литературного кружка, который редактировал Сюмэй, оказалось напечатано стихотворение с такими выражениями, какие даже в парламентских прениях редко услышишь.

Директор вышел на ступеньки и призывал учеников к порядку. Те, с обязательным поклоном, вручили ему письмо, где очень вежливо выражали свои возражения. Тот пообещал поразмыслить и попросил учеников разойтись.

Размышлял он долго, и пока он размышлял, уроков в Старшей школе № 5 не было. Школьники собирались кучками в коридорах и ожесточённо спорили, размахивая руками. Наконец, на третий день, директор школы принял решение – уйти в отставку.

Пока утверждали нового, непрошеный сын барона уже куда-то делся и проблема разрешилась сама собой. То, что случилось, прозвали потом Инцидентом Курино – по фамилии барона, разумеется. Потому что до имени его сыночка никому не было дела.

А Окава Сюмэй стал местной школьной легендой, про которую до сих пор вспоминают.

Потом легендарный выпускник учился на религиозно-философском факультете Токийского университета и написал очень подробную работу о сочинениях индийского монаха Рюдзю.

(На этом месте Кимитакэ стало особенно не по себе – потому что этот древний Рюдзю несколько дней назад всплывал в одном разговоре.)

После завершения курса Сюмэю предложили позицию профессора религиозной философии в университете Досиса. Университетов тогда было много, и им срочно требовались профессора. Но Сюмэй понимал – направлять умонастроения достаточно больших масс с университетской кафедры не получится. Он мечтал быть не преподавателем, а просветителем, не учителем жизни, а одним из тех, кто эту жизнь направляет.

Поэтому он предпочёл устроиться переводчиком с немецкого при штабе Императорской армии. За это платили лучше. К тому же это оставляло достаточно времени для штудий в библиотеке, где он читал всё, что имело отношение к философии, от Ригведы до Кропоткина.

Тогда же Окава Сюмэй появляется в документах политической полиции. Впрочем, за ним могли присматривать и в гимназии. Он не завербован, и постоянного наблюдения нет, его дела проверяют самые бесполезные сотрудники и по остаточному принципу. В этих донесениях он фигурирует под оперативной кличкой Жираф.

Именно из этого источника адмирал узнал, кто превратил юного амбициозного интеллектуала в молодого перспективного идеолога. Это был Окакура Тэнсин, японский культуролог, очень знаменитый в Соединённых Штатах, в основном за свою книгу о чае. Но Окаву Сюмэя пробудило от академического сна другое его сочинение – «Идеалы Востока», исполненное японского духа и написанное по-английски.

Из этой весьма занимательной книги можно было узнать, что два столпа англосаксонской цивилизации – это материальные вещи и военное превосходство, а у восточной – духовность и мораль. И долг всех пока ещё свободных народов Азии – защищать свой Дух от напора европейской Материи. Ведь если не образумятся – недолго им оставаться свободными. Все области Азии окажутся под пятой белого человека, все цветные расы будут порабощены расой белых людей. В то время как Азия – это одно!..

Взгляните на порабощённую англичанами Индию. Цветущая страна Будды и мудрецов-отшельников превратилась в страну умирающих от голода ткачей и раджей, погрязших в постыдной роскоши. Волны океана индийской жажды прогресса неуклонно разбиваются о волноломы английских предрассудков.

Всякий европейский философ хочет быть радикальнее тех, кто писал до него. Окава Сюмэй верно следовал этой традиции. Окакура Тэнсин пил чай в уединённой беседке и предостерегал. Окава Сюмэй пил саке с радикально настроенными младшими офицерами – и видел себя воином, что посвятил свою жизнь возрождению Азии. К тому же примерно в это время умер его отец – а значит, вправить мозги молодому радикалу было уже некому.

Идеи эти были и вправду мощными. В них поверили даже многие европейские исследователи, чем лишний раз показали подлинный уровень своих познавательных способностей.

Но чтобы эти идеи начали распространяться, подобно лесному пожару, понадобилась Первая мировая война.

Нам, японцам, что живут на далёком и благодатном архипелаге, сложно даже представить, каким ударом для старой Европы стала Мировая война – точно так же, как европейцам сложно представить, что значила для нас Русско-японская.

В Европе Вторая мировая стала началом восстания масс и популизма в политике. А сопротивляться было некому: слишком много погибло там детей влиятельных родителей. По старой памяти, в бой бросили элитные части, лучших офицеров, сыновей самых лучших семейств – и все они сгорели под артиллерийским огнём. По итогам Япония, вовремя примкнувшая к Антанте, успешно захватила немецкий пивоваренный завод в Шанхае, вошла в пятёрку сильнейших мировых держав, основателей Лиги Наций. И даже среди них оставалась единственной империей по-настоящему старого порядка. Дети выпускников европейских университетов, которые сами окончили Гакусюин и Старшую школу № 5, не потеряли ни семейных капиталов, ни карьерных перспектив.

В 1919 году о том, что Япония – это авангард и надежда всей Азии, говорили уже повсюду: и в парламенте, и на страницах газет и даже в коридорах некоторых особенно продвинутых старших школ. Прежде Япония училась у Европы, тщательно отбирая нужное – и отбрасывая лишнее. А теперь Европа показала, что ничему хорошему уже не может научить. Не считать же вершиной европейской мысли расплодившихся, как тараканы, коммунистов!..

Разумеется, такая смена настроений не могла пройти мимо британской разведки. В Токио был отправлен особый агент – индус, который якобы ехал в свободную Японию поизучать всякие науки без чуждых его духу материалистических примесей.

К тому времени Окава Сюмэй уже напечатал столько статей и завёл столько знакомств, что его приглашали прочитать здесь и там курсы лекций. Особенно он любил выступать перед иностранными студентами из колонизированных народов, а двух студентов-индусов даже поселил у себя в токийском домике (и за счёт этого мог частично покрывать аренду).

Именно на этих двух студентов и вышел британский агент. И узнал от них, что в Японии ширится огромное движение по борьбе за права угнетённых народов. И так получилось, что во главе этого движения стоит их любимый учитель, профессор Окава Сюмэй. Он им это по большому секрету рассказал, как-то раз за завтраком.

Агент сообщил в Лондон, что лидер движения, опасного для британских колоний, обнаружен в Токио. Это сообщение так и сгинуло бы в недрах британской разведки, которая слышала и не такое. Но японская контрразведка тоже знала своё дело.

Сообщение было перехвачено и расшифровано. Министру доложили: в Токио действует широкое патриотическое движение, про которое мы ничего не знаем, а возглавляет его некий Окава Сюмэй, по роду занятий – опасный мыслитель.

И, таким образом, становится понятно, каким образом профессор Окава Сюмэй сделал политическую карьеру.

Дошло до того, что в 1939, юбилейном, году срочно изыскали самую лучшую бумагу, чтобы напечатать его очередной фундаментальный труд «2600 лет японской истории».

3. Доклад об обезьянах Маньчжурии

Рассказ закончился. Они снова были в комнате казённого домика директора самой престижной школы Японии. И тесные стены из тонкой фанеры, заклеенные выцветшими обоями и загроможденные книжными шкафами, казались теперь совсем хрупкими.

– Мне только одно непонятно, – произнёс Кимитакэ. – Как такой великий человек вообще может поместиться даже в актовом зале нашей школы? Я думаю, настолько великий человек должен выступать под открытым небом и обязательно верхом на слоне.

– Слона мы по случаю военного времени обеспечить не можем. К тому же выступление – не главное. Он собирается основать свою собственную, особенную школу разведчиков.

– А у нас что, – осторожно осведомился Кимитакэ, – неужели не было такой школы?

– Была, но выпускники были так себе, – адмирал невольно поморщился. – И мало их было. Приходилось использовать всяких странных добровольцев, к нам даже из «Общества чёрного дракона» приходили, но и от них толку было мало.

– Но почему? Неужели для таких патриотов есть что-то невозможное.

– Там все беды и были от патриотизма. Понимаешь, в разведчики идут такие отбитые патриоты, что не было никакой возможности даже толком научить их языкам. Даже письменный перевод им едва давался.

– Но зачем обязательно знать язык? Наши разведчики могли маскироваться, например, под купцов или монахов. Раз они не могли скрыть японское происхождение, почему бы им не скрыть связи с японской армией?

– Хорошо думаешь, – заметил адмирал. – В правильном направлении. Если и дальше будешь думать, у тебя появится шанс попасть на обучение к Окаве Сюмэю.

– Думаете, я там буду полезен?

– Я думаю, ты неплохо проведёшь там время – а я всегда за это.

– Только вы сперва расскажите, что было не так с разведкой.

– Мы прекрасно понимали, что под корейца замаскироваться сложно – у японцев даже лицо другой формы. Поэтому легенда всегда была под японца. Но без знания языка было непросто вести работу даже с местными агентами. Ты, я думаю, догадываешься, что шпиону не обязательно чисто говорить на языке – достаточно хорошо воспринимать его на слух. Но если он смог этим овладеть, получать информацию становится невероятно просто. Когда до человека доходит, что иностранец способен понять, что он говорит, – этот человек становится всё равно что голый. А вопрос как бы невзначай на родном для человека языке и вовсе пронзает его не хуже короткого меча. Он понимает, что укрыться некуда, что его видят насквозь. И ему остаётся только смириться и сотрудничать.

– Неужели Гакусюин привлёк его только потому, что наши выпускники хороши в европейских языках? Мы же не собираемся вести разведку в Европе.

– Вести разведку вы будете там, куда пошлют. А что касается условий приёма – это не Гакусюин, туда будут брать действительно лучших. В том числе иностранцев. Мы вот освободили какое-то количество колоний – и нам нужны теперь местные кадры, которые будут проводить прояпонскую политику. Потому что, как ты сам понимаешь, европейцы тут не годятся, даже если они каким-то чудом наловчились в местном языке. Китайцы, малайцы, вьетнамцы и камбоджийцы – станут ещё и японцами. Примерно то же самое, что уже проделано на Тайване. Тебе это может быть знакомо, ведь твой дед осваивал Карафуто.

– Ну, моему деду было проще. Русские ушли вместе с армией, айну было немного. Он вообще планировал перебить всех этих айну, когда поселенцев накопится достаточное количество. Всё равно они не азиаты.

– Метод твоего дедушки тут не подходит – китайцев и малайцев слишком много. Придётся перетягивать их на нашу сторону.

– И это хотят поручить – мне? Да эти китайцы со смеху помрут, когда увидят моё тщедушное тело.

– Нет. Ты можешь быть интересен своими успехами в древнем искусстве боевой каллиграфии. Мне вот доложили, – на этом месте лицо учителя стало очень загадочным, – что ты недурно сражаешься кистью. Даже выиграл несколько боёв. И это было не сочинение непристойных танка, совсем нет. Это была древняя магия Знака.

– Это только слухи, – заверил Кимитакэ директора школы и всё равно ощутил, что уши предательски покраснели.

– Скажи, а ты не знаешь случайно других ребят, которые таким увлекаются? – вдруг спросил адмирал. – Ты мог их встречать в кружке или на подпольных каллиграфических боях. Я уверен, что среди простонародья есть пара толковых мальчишек.

– Иногда мне кажется, что у нас во всей стране остался только один подлинный знаток каллиграфической магии, – заметил Кимитакэ. – И это, к сожалению, я. А ведь это древнее искусство достойно лучшего.

– Можешь быть спокоен, таких немало, – заявил адмирал. – Вы просто очень хорошо прячетесь. А среди китайцев их наверняка сотни и тысячи. Прячутся, хитрецы, среди гор где-нибудь в Сычуани. А что, если их американцы завербуют? Или, что ещё хуже, они сами завербуются в коммунисты? Ты лучше меня знаешь, что они могут устроить против нашей героической армии. Нам и так от тунгусских шаманов в Маньчжурии несладко, а тут ещё начнётся магия Высокой Культуры… В наше время всё, что может быть использовано как оружие, должно быть поставлено на службу государству, вот так!

– Я был бы, конечно, счастлив погибнуть в бою.

– А вот я бы не был. Не хотелось бы терять такого толкового ученика в простой пехотной стычке.

– Но кто-то же должен воевать!

– Можешь не беспокоиться, у государства и так достаточно пригодных по здоровью деревенских призывников, которые погибнут не только героически, но и с большей пользой. От ребят вроде тебя требуется другое – усердная учёба. Всё дело в том, что господин Окава Сюмэй собирается открыть не просто школу разведчиков, а нечто наподобие древних школ ниндзя, по заветам синоби, соединённым с новейшими достижениями точных наук. Он хочет готовить разведчиков-магов, разведчиков со сверхспособностями. И ему нужны ребята вроде тебя, которые умеют что-то необычное. Что-то, что приведёт врагов в недоумение… Скажи, что ты об этом всём думаешь?

– Я всегда мечтаю о великом, – ответил Кимитакэ. – О прекрасном всё мечтаю я.

Адмирал помолчал, подумал, поизучал опустевшую бутылку. Потом поставил её на пол и констатировал:

– Я склонен думать, что вы сработаетесь с Сюмэй-сэнсэем. Ему вот такие нужны!

Кимитакэ перевёл дыхание и произнёс:

– Меня несколько смущает…

– Что такое? Боишься, что вьетнамцы покусают?

– Я читал некоторые сочинения Окавы Сюмэя.

– Зря ты это делал. Впрочем, не важно. И что?

– Мне кажется, или там что-то… странное. Читать интересно, но, по-моему, он слишком смело обобщает. Иногда кажется, что он просто издевается над читателями.

– Что поделать – великие религиозные деятели или хотя бы поэты обычно действуют всего в шаге от безумия. И сама эта грань очаровывает публику, словно пассы канатоходца. Все с нетерпением ждут: когда же он переступит? Когда же он упадёт? Хотя всем ясно, что если канатоходец и вправду грохнется, то представление будет окончено.

– Но что, если он затащит туда же, на проволоку, всех нас, своих учеников?

Лицо адмирала приняло то самое задумчивое выражение, которое наступает, когда вышестоящее командование в очередной раз потребовало невозможного. Наконец он всё обдумал и спросил:

– Кими-кун, у тебя есть любимые пластинки? Ты увлекаешься, например, джазом?

– Признаться, я не очень разбираюсь в музыке.

– Ну хоть какие-то пластинки дома есть. Можешь вспомнить?

– Есть записи сочинений Адриана Леверкюна в исполнении Берлинского академического. Вы могли слышать про этого композитора.

– Ты понимаешь, что ты в беде, Кими-кун? Это же новая венская школа, я ничего не перепутал?

– Ну, его относят к этому направлению, хотя он всю жизнь творил отдельно…

– Ты должен это узнать, пока не испытал на себе. Говорят, джаз ведёт в бездну порока. Так вот, музыка авангардных композиторов венской школы не просто ведёт, а прямо обрушивает в бездну онанизма и одиночества. Кто увлечётся такой музыкой – станет либо морфинистом, либо музыкантом в провинциальном симфоническом оркестре.

– А что из джаза мне надо послушать, чтобы поступить в школу разведчиков?

– Не хочешь в симфонический? Я тебя понимаю. Там ещё скучнее, чем на утренней вахте.

– Я хочу быть полезен стране.

– Насчёт джаза – поспрашивай одноклассников. У них могут быть пластинки. В крайнем случае на чёрном рынке закупишься, там ещё довоенные коллекции продают. Сама по себе музыка не имеет большого значения. Я хочу, чтобы ты понял кое-что другое. Джаз – это не только музыка, какие-то определённые ноты или инструменты. Джаз – это ещё пропитанные сигаретным дымом дешёвые клубы, где украдкой наливают виски и при должной настойчивости можно разжиться кокаином. Это негры в неестественно великолепных костюмах, в каких ходят даже не богачи, а гангстеры и сутенёры. Это прекрасные продажные девицы за соседним столиком. Это танцы ночь напролёт. Это идея полного отхода от нот – и внезапной импровизации. Это неправильные аккорды и гармонии, которые можно слушать бесконечно. Одним словом, джаз – это эпоха, мир, образ жизни. И конечно, не только в Америке. Во Франции есть свой джаз. У нас развлекались в дыму джаза ныне забытые моги и мобы эпохи Тайсё, которые в наше время выросли в усталых пап и мам больших городов. Я не очень хорошо знаю, что происходит в Советском Союзе, но уверен – и там есть, возможно, подпольные, но джаз-банды.

– Думаю, это можно разведать.

– Соглашусь. Так вот – точно так же, как джаз не сводится к нотам или инструментам, профессор Окава Сюмэй не сводится к статьям и книгам, которые он написал. Его философия – это не его комментарии и пересказы чужих книг. Это даже не те книги, которые написал он сам. Его философия – это сама его жизнь, прожитая определённым образом. Весь набор его дел, проектов, свершений, участия в школьных бунтах, военных мятежах и попытках государственного переворота – вот настоящий корпус его трудов, а не пыльные тома собрания сочинений. Возможно, профессор Окава Сюмэй не так глубоко знаком с нашей традицией, как монах Дайсэцу Судзуки, его прозрения не так глубоки, как у профессора Китаро Нисиды, а логические построения не так безукоризненны, как у великих немецких философов. Но мы не можем нанять ни Сунь-цзы, ни Канта, ни другого из упомянутых мной великих людей на государственную службу. На войне и в бедствии используешь то, что есть под рукой. У нас есть только Окава Сюмэй, и только он способен создать совершенно необходимую нам школу разведчиков. А вот Кант, я полагаю, с таким поручением бы не справился.

– Похоже, у нас руководствуются «Книгой пяти колец». Как там сказано? «Хорошее дерево, даже узловатое и суковатое, всегда можно с разумением использовать в постройке».

– Ты совершенно правильно всё понял. Мы используем всех. Потому что дело предстоит важное, и теперешняя война – лишь этап. И этап не особо существенный. Как верно заметил один пламенный патриот: «Чтобы цветная раса могла сопротивляться европейцам и американцам, необходимо создать милитаристское государство. Наша страна очень быстро поднимается как новое государство Востока. Она должна лелеять надежду в будущем возглавить Восток и вести его за собой».

– А кто это сказал?

– Не важно. Имя этого человека хорошо известно родителям некоторых твоих одноклассников. Но своим детям они его не говорили. Не хотели лишних вопросов. Вот и ты – сохрани эти слова в своём сердце, а потом не задавай лишних вопросов. Солдат Императора должен быть умён, много знать и превосходно уничтожать врага. Но если он случайно узнает лишнее – то всё подразделение в опасности. Так что не задавай ненужных вопросов, Кими-кун. А лучше хорошенько поразмысли, как много врагов ты можешь убить своей кистью.

– Я буду думать об этом постоянно, – ответил Кимитакэ. – Обещаю.

– Это ты хорошо решил. Сама смерть отступает перед тем, кто думает в правильном направлении. А сейчас я хочу, чтобы ты взглянул ещё кое на что.

Адмирал повернулся вбок и принялся рыться в одинаковых синих папках. Кимитакэ ожидал целого облака пыли, но пыли не было – получается, папки были получены совсем недавно. Наконец он вытащил какой-то журнал и бросил его на стол перед Кимитакэ.

Сначала школьник подумал, что это какой-то английский литературный журнал. Потом пригляделся и узнал знаменитое издание – хотя и не очень понял, где директор школы его раздобыл и почему показывает.

Это был один из номеров легендарного британского журнала «Ланцет» за 1942 год.

– Что вы хотите, чтобы я здесь увидел? – спросил Кимитакэ. – Это связано с каллиграфией или с разведкой?

– Это связано с нашими героическими соотечественниками, – ответил адмирал. – Если ты хорошенько полистаешь этот номер, то найдёшь там статью за подписью Масадзи Китано. Это профессор и армейский хирург второго ранга, командир Главного управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии. Ассенизаторы, если по-простому.

– И даже среди фекалий он находит время для научной работы, – осторожно предположил Кимитакэ.

– Собственно, продвигать науку – и есть его основная обязанность. И судя по размерам тестовой группы, наш армейский хирург второго ранга всецело предан своей цели.

Тем временем Кимитакэ уже отыскал нужную статью. Кроме японского имени автора, она мало чем отличалась от соседних.

Кимитакэ принялся разбирать английский текст, по-прежнему недоумевая. Неужели от него хотят перевода научной статьи?

– Он пишет про испытания всевозможных опасных инфекций на маньчжурских обезьянах, – сообщил Кимитакэ. – Выборка у него громадная – около пяти тысяч обезьян в конце концов только умерло.

– Да, именно это там и написано. А после статьи напечатан список рецензентов. Все они – именитые медики и биологи. И все они прекрасно знают, что никаких особенных обезьян в Маньчжурии не водится. Там водится лишь один вид обезьянообразных, в котором нет ничего особенного для данного региона. И даже ты знаешь какой.

В кабинете воцарилась тишина. Школьник обдумывал, директор ждал.

– Это что – на людях? – осторожно спросил Кимитакэ.

– А ты догадлив, – заметил адмирал. – Ты и правда годишься в разведчики.

– Получается, он заморил где-то пять тысяч…

– Только в рамках этого исследования. И кто-то, возможно, всё-таки выжил.

– А что происходит с теми, кто… ну, пережил эксперимент? Их содержат как-то. Если их отпускать, они могут поднять шум.

– Выживших отправляют на новые эксперименты. Зачем их отпускать? Разве мы отпускаем лабораторных мышей?

– И всё это свободно публикуется в английских журналах.

– Современная наука границ не знает, – заверил адмирал. – Англия и Германия тоже были в состоянии войны, когда Эйнштейн обнародовал теорию относительности. Если будет надо – и экспедицию в тропики организуют, и даже обезьян в Маньчжурии найдут. Вот увидишь, и нашему хирургу второго ранга ничего не будет, если его только русские не похитят или китайские подпольщики не доберутся. Они люди идейные, таких не переболтаешь. А вот коллеги своего не выдадут. Возможно, когда на море станет безопаснее, он будет снова на международные медицинские конгрессы ездить.

– Хорошо устроился.

– Держи это в памяти, когда Окава будет экзаменовать, – заметил адмирал. – Ты должен придумать, как стать автором английского журнала. Чтобы не попасть туда же в качестве маньчжурской обезьяны.

– А когда этот экзамен начнётся? Я не опоздаю с подготовкой?

– Ты не опоздаешь. Он уже начался. Мы решили не мучать школьников лекцией и сразу перейти к проверке. Можешь идти.

Кимитакэ поднялся из-за стола и только сейчас ощутил, как одеревенели его ноги.

Уже возле выхода из комнаты он остановился и спросил:

– У меня один вопрос, господин директор. Вот вы сказали про русских и про китайских партизан. А если бы вам этот хирург второго ранга в руки попался – вы бы что с ним сделали? Разрешили бы и дальше заниматься наукой?

– Я хочу, чтобы ты знал, Кими-кун, – ответил директор школы. – В сердце адмирала Яманаси нет змей. За свою карьеру я много раз ошибался, много раз наказывал ни за что и награждал незаслуженно. Но в сердце адмирала Яманаси нет змей!

4. Экзаменация

Актовый зал самой престижной школы Японии был построен по европейскому проекту, стилизованному под старинный зал для тренировок. Белёные кирпичные стены венчала красночерепичная крыша, изогнутая в старинном стиле.

Перед ним уже стояли старшеклассники, сбившись в небольшие группки. Их ученическая форма казалась особенно чёрной на фоне белоснежной стены. Юкио тоже был здесь, его было легко опознать по длинной, лоснящейся причёске. Он стоял чуть позади кучки, что собралась вокруг старосты класса, не говорил ни слова, но внимательно слушал. Его красивое, точёное лицо с выразительными чёрными глазами и длинными, как у девушки, ресницами навевало жуть – внутреннее напряжение так и полыхало под фарфорово-белой кожей.

Ёко с ним уже не было. Видимо, убежала в женский корпус делиться новостями с подругами.

Кимитакэ хотел спросить, здесь очередь или вызывают. Но тут лакированные алые двери распахнулись и оттуда вывалилось грузное тело Тоёхару.

Здоровяк рыдал, спрятав в ладони пухлые щёки. Шагая наугад, он чудом не свалился со ступенек, потом всё-таки спустился на дорожку и зашагал куда-то не туда.

Что же там такое делают?..

– Ты чего, успокойся, плакать не надо, – робко произнёс староста. – Мы ведь сейчас… на заре новой эры…

– Это не заря, – вдруг подал голос Юкио. – Это зарево.

И прежде чем хоть кто-то сумел хоть что-нибудь сообразить, длинноволосый схватил Кимитакэ за руку и потащил к зиявшему входу.

Тоёхару так и стоял на дорожке, не в силах ни сдержать слёз, ни убраться с пути. Юкио походя столкнул его в кусты, а Кимитакэ вдруг понял, почему его всегда смущала фамилия этого незадачливого здоровяка.

Тоёхарой назывался один из городов Южного Сахалина, которым управлял его дедушка.

Тем временем Юкио втащил приятеля внутрь актового зала и так быстро захлопнул дверь, что по просторному помещению прокатилось эхо.

Зал был совершенно пуст. Только на сцене поставлены низкие столики, а за ними – трое.

Одним был заместитель директора гимназии по хозяйственной части. Про него ходили слухи, он был как-то связан с военной полицией и докладывал туда о настроениях среди школьников. Его серый с синим отливом костюм неуловимо напоминал старинные сюртуки, какие в эпоху Мэйдзи носили, а на носу громоздилось немыслимое в теперешнюю эпоху пенсне.

Слева сидел какой-то генерал в тяжёлых очках в черепаховой оправе и что-то писал в блокнот химическим карандашом.

А посередине возвышался тощий и долговязый профессор Окава Сюмэй. Очки у него были круглые, в тонкой оправе. Было заметно, что это очень энергичный человек и усидеть, даже в торжественной обстановке, ему непросто. Он то заглядывал в блокнот своему соседу, то прятал руки, то вдруг опять суетливо клал их на стол.

На столе было разложено в каноничном порядке то, что ещё во времена Лао-цзы называли «четыре драгоценности кабинета ученого мужа»: тушь, тушечница, кисть и свиток превосходной бумаги. Рядом лежал вполне современный канцелярский нож. Видимо, прошедшим испытание полагалась справка на особо отрезанном куске.

Юкио отпустил приятеля и смело зашагал в сторону комиссии.

Пока он шёл, Кимитакэ успел подумать о многом. О том, что он и староста как раз в той половине класса, у которых нет дворянского титула. О полицейском, который допрашивал его насчёт загадочной гибели дедушки. О войне, которая идёт уже несколько лет и пропитала сам воздух, как соль пропитывает воздух у моря. Об обезьянах далёкой Маньчжурии.

Ну и о том, что родина в опасности, само собой.

И ещё о том, что он понятия не имеет, про что будут задавать вопросы. Адмирал так ему про это и не сказал и наверняка неспроста.

В этом отношении экзамен был до ужаса похож на саму жизнь.

– А почему вас двое? – нарушил молчание заместитель директора. – Сказано же: по одному заходить.

– В силу особых обстоятельств, – отозвался Юкио, – некоторые особенно талантливые ученики нашей школы весьма ценны для государства. Разумеется, враги были бы очень рады им как-то навредить, желательно насмерть. Поэтому к таким учащимся приставлен телохранитель из числа других, бесполезных учащихся. Чтобы с ними ничего не вышло.

– Не думаю, что тот, кого ты притащил, способен тебя защитить, – произнёс заместитель директора и бросил на Кимитакэ такой презрительный взгляд, что чуть не прожёг в нём дырку.

– Совершенно верно, – ответил Юкио. – Это я его защищаю.

– И кто тебя на это уполномочил?

– Название Стальная Хризантема вам о чём-нибудь говорит?

Члены комиссии переглянулись. Не очень ясно, к какому выводу они пришли, но заместитель директора прекратил свои расспросы.

– Ваше имя, – скомандовал генерал, открывая новую страницу в блокноте.

– Сатотакэ Юкио, – ответил Юкио, сложив руки за спиной. – Сатотакэ пишется теми же иероглифами, которые в китайском чтении звучат: РИ-ДЗЭН. Полагаю, вы легко их определите.

– Странные знаки, – заметил военный. – Если у вас в семье и правда имя в фамилию перешло, то имя «Сатотакэ» так не пишется.

– Возможно, моя фамилия произошла не от имени, – ответил Юкио. – Возможно, это какое-то прозвище или искаженное иноземное слово. Например, латинское слово Legion, они могли узнать его от миссионеров-католиков. Японец, скорее всего, произнесёт его как «ридзэн». А иероглифы уже потом подобрали.

– И с чего бы миссионерам-католикам называть кого-то Легионом?

– Они имели в виду, что «Легион имя мне, потому что нас много».

Окава Сюмэй заулыбался и повернулся к военному.

– Он хорош, – произнёс профессор. – Европейскую классику знает. Запишите это.

Генерал записал, а потом спросил:

– Какими языками вы владеете.

– Japanese, – ответил Юкио. – Fluently.

– Почему вы считаете, что подходите для особой школы переводчиков?

Вместо ответа Сатотакэ принялся стаскивать с себя чёрный френч школьной формы. Под френчем не оказалось ни рубашки, ни нижней майки. И прежде чем члены комиссии успели сообразить, что вообще происходит, френч полетел на пол, а обнажённый до пояса Юкио уже подскочил к столику и схватил канцелярский нож прямо у них из-под носа.

– Я так считаю, что вам придётся меня взять, – всё таким же невозмутимо-холодным голосом произнёс он. – Потому что если вы меня не возьмёте, я выпущу себе кишки прямо вам на стол. Это вызовет смерть для меня и огромный скандал для вас с Министерством образования. А вам проблемы не нужны. Вам ученики нужны, а не проблемы.

Кимитакэ успел заметить, что тело у его друга такое же точёное, не сильное, но изящное, с безукоризненной осанкой и с неплохим мышечным корсетом. Конечно, не античная статуя – скорее, европеец под воздействием японского искусства, который рисует изысканную обнажёнку для столичных эстетов. Какой-нибудь Обри Бёрдслей.

А ещё заметил, как нестерпимо ярко горит солнце на лезвии занесённого канцелярского ножа.

Потом тишина закончилась.

– Превосходно! – воскликнул генерал. – То, что надо! Вот это самоотдача, вот это страсть! Молодой человек, мы вас берём! Пишите приглашение! Такие нам нужны! Такие нам нужны.

Юкио поклонился комиссии – так низко, что чуть не угодил краем волос в чернильницу. И зашагал обратно. По дороге он поднял куртку и снова в неё забрался.

Тем временем Окава Сюмэй уже отложил кисточку и поднял готовое приглашение.

– А бумагу возьмёте?

– А вы меня без бумаги не возьмёте?

Самый опасный человек Японии горестно вздохнул:

– Взять-то возьмём, – сказал он. – Проблемы просто будут. Вдруг кто-то жалобу напишет: почему какого-то Сатотакэ приняли, хотя приглашения при себе не было? Это ты на Стальную Хризантему работаешь, а мы, к сожалению, на правительство.

– Разумеется, – произнёс Юкио. Но приглашение забрал. Потом отошёл к выходу, где был прислонён его зонтик. Снова сложил руки на зонтике и принялся ждать.

Теперь шёл Кимитакэ. И с каждым шагом пол казался ему всё более хлипким. Казалось, сейчас он провалится – вниз, в подпол, в смертоносное смердящее болото…

– Это Котака, – пояснил заместитель директора. – Лучший ученик в выпускном классе.

– Кимитакэ, – поправил его школьник.

– Что?

– Моё имя читается: Кимитакэ.

– Что ты о себе возомнил? Думаешь, я иероглифов не знаю.

Генерал воспринял это спокойней. Полез куда-то за спину и достал громадный том в синей обложке. Сперва заглянул в указатель ключей, потом перелистнул на нужную страницу и хмыкнул.

– Действительно, в именах это читается «Кимитакэ». Имя помечено как редкое. Желаете посмотреть?

– Я доверяю вам безусловно, – торопливо заговорил заместитель директора. – Просто не знал, что есть и такие иероглифы. Прошу простить моё невежество.

– Для «Розы» тоже есть иероглиф, только им никто давно не пользуется, – назидательно произнёс генерал. Он захлопнул словарь и опять обратился к школьнику: – Не беспокойся, если тебе кажется, что ты в чём-то подходишь не до конца. Нам нужны разные люди.

– Вот именно! – вступил Окава Сюмэй. – Я про это и пишу. Наши мечи должны быть обоюдоострыми. Такой меч будет беспощаден к несправедливости, которая пронизывает современную Азию. И в то же время он будет ещё более беспощаден к злу, которое укрылось в самой Японии. Таким образом, те, кто сражается за возрождение Азии, неизбежно становятся теми, кто воюет за реформу и построение более счастливой Японии.

На этом месте Кимитакэ чудом не рассмеялся. Как только он услышал про обоюдоострый меч, ему немедленно вспомнилась история про интервью гейши, которая сопровождала одного знаменитого французского писателя во время его путешествия в Токио.

У этой искушённой леди спросили, какое впечатление великий француз произвёл на неё как на женщину.

«О, можете быть спокойны, – ответила гейша. – Наш гость – один из тех мужчин, кто искусно орудует обоими мечами!»

К сожалению, Кимитакэ слишком хорошо понимал, что за такие истории с экзамена его прогонят. И поэтому заговорил про другое:

– Если вы мне позволите, – сказал он, – я сам напишу себе приглашение. А вы по исполнению оцените, достойное ли это приглашение того, чтобы меня пропустить.

– Похоже, ты решил брать пример со своего бестолкового приятеля, – заметил заместитель директора. – Придуриваешься, чтобы экзамена избежать.

– Пример этого Сатотакэ Юкио – не худший пример, – возразил генерал. – А человеку, которому досталось имя Кимитакэ, остаётся только стремиться к тому, чтобы эдакое имечко прославить… Отрежьте ему бумаги, пусть попытается.

Кимитакэ пододвинул к себе отрезанную страничку. Бумага была настолько хороша, что просто ласкала кончики пальцев, когда он касался её краёв.

Школьник окунул кисть в густые чернила, которые лоснились, словно волосы Юкио, – и принялся выводить. То, что он выводил, было весьма каллиграфично – пусть и имело самое отдалённое отношение к пригласительному письму.

В актовом зале воцарилась тишина. Все трое членов экзаменационной комиссии смотрели во все глаза. Учёные мужи пытались понять, что он творит и как собирается выкрутиться.

Наконец надпись была завершена. Чернила засыхали сразу же, превращаясь в несмываемые чёрные следы.

Кимитакэ взял лист за уголок и осторожно поднял его. Ни одна капелька не сдвинулась с поверхности листа. Чернила уже засохли, композиция слилась с бумагой в единое целое.

– А теперь – огонь, – сообщил школьник и тряхнул рукой. Каллиграфическая композиция вздрогнула, поползла – и спустя мгновение чёрные штрихи рванулись с поверхности языками лоснящегося чёрного пламени.

Огонь быстро охватил листок и спустя пару минут огромный чёрный язык уже пожрал страничку до конца. Когда пламя уже подходило к пальцам, Кимитакэ встряхнул рукой и пылающий лист исчез, рассыпавшись на мелкую чёрную сажу.

В зале пахло смесью чернил и едкой гари.

– Никогда такого не видел, – констатировал профессор Окава Сюмэй. – И никогда до конца не верил, что такое бывает. Хотя читал про такое, конечно. Но ведь и про горных ведьм рассказывают всякое там… Давайте я напишу вам нормальное приглашение.

Пока он писал, генерал сурово исследовал школьника сквозь очки.

– А скажи, – вдруг произнёс он. – Как долго, по-твоему, нужно тренироваться, чтобы вот так, как ты, поджигать?

– Я в точности не знаю. Я увлекаюсь этим с детства и не знаю, как долго надо тренировать человека именно с нуля. К тому же это не простой огонь, а чёрный, чернильный. Его свойства пока ещё не изучены. Ведь современные физики, как правило, не в ладах с каллиграфией.

– Это обнадёживает. Поздравляю, кстати, с поступлением. Теперь твой приятель сможет тебя и там охранять. Чтобы враги не украли.

Кимитакэ с поклоном принял листок. И отметил про себя, хоть и не подал виду, что каллиграфические навыки самого опасного человека Японии всё-таки похуже будут.

Когда они вышли, к ним пулей подлетел староста.

– Что там? – спросил он. – Вопросы сложные? Что спрашивают?

– Наверное, что-то очень сложное, – ответил Кимитакэ. – Но нам всё равно отвечать не пришлось.

– Что-то долго вас прогоняли.

– А нас и не прогнали. Нас пригласили. За особые наши таланты.

– И что это были за таланты?

– Так это же наши таланты. Не твои.

– А вдруг и у меня какие-то особые таланты есть?

– Если бы они у тебя были, – произнёс Кимитакэ, с каждым словом всё больше наслаждаясь твоим торжеством, – то ты бы нам вопросы не задавал. А просто вошёл – и продемонстрировал!

* * *

Экзамен порядочно вымотал Кимитакэ, пусть ему и не пришлось отвечать на сложные вопросы. Поэтому он кое-как дотащился до главного здания школы и рухнул там на скамейку, которая хитро пряталась в разросшихся кустах.

Что делать дальше, было не очень ясно. Но оно и к лучшему. У школьника наконец-то было время, чтобы перевести дыхание и отдохнуть.

«Всё-таки мне немного повезло, что я здесь вырос, – подумалось ему. – Окажись на моём месте иностранец или даже японец, но из другой эпохи – он ни за что бы не справился. Чужак бы просто не понял, что здесь творится и какие условности надо соблюдать, чтобы не угодить под колёса локомотива истории».

Кимитакэ поднял взгляд и увидел, что Юкио стоит прямо напротив него.

Школьник не стал даже спрашивать, как Сатотакэ ухитрился его отыскать. Он уже привык, что от его приятеля можно ждать чего угодно.

– Есть какие-то новости? – спросил Кимитакэ.

– С нашим классом закончили, – был ответ. – Прошли четверо, не считая нас. Старосты среди них нет.

– Это приятно слышать, – сказал Кимитакэ. – Хотя бы в выпускном классе, но мы наконец-то от него отдохнём.

– А чтобы его утешить, – продолжал Юкио, – ему передали подробности нашего нового назначения. Обучение в школе будет замаскировано под трудовую мобилизацию. Мы сделаем вид, что поедем на военный завод. Уже там предъявим наши приглашения – и нас начнут учить по-настоящему. Хотя те, кто струсил, могут и не предъявлять и вместе со всеми скручивать гаечным ключом лёгкие самолёты под шиферными навесами.

– Можешь быть уверен, я не откажусь, – губы Кимитакэ изобразили улыбку. – Иногда я мечтал работать дипломатом, хотя и не верил, что это будет для меня возможным. Мой братик был всегда уверен, что это возможно, но он же ребёнок совсем… А ещё родители будут спокойны насчёт моего будущего… Кстати, Юкио-кун, а твои родители, которые в Наре остались, не пытаются тащить тебя на правильную дорогу? Или сами рады, что от такого отделались?

– Отечество – мои родители, – ответил Юкио. – Но я вас понимаю, семейных.

– Надо будет зайти к директору, – продолжал Кимитакэ, больше чтобы заполнить неудобное молчание. – Думаю, у адмирала есть в чём нас напутствовать. Он же не знал, что мы пройдём экзамен, – хотя сам в этом и не сомневался.

– Я думаю, нам сейчас не стоит к нему даже приближаться, – заметил Юкио.

– Зря опасаешься. Я же говорил с ним сегодня. Он человек понимающий.

– Причина тут другая, – голос длинноволосого стал тише. – Пока мы были на экзамене, кто-то отрезал господину директору голову.

5. Исчезнувшие бумаги

Казалось, что сама тишина в саду Гакусюина стала какой-то зловещей.

Разумеется, сегодня здесь и так было довольно тихо. Но сейчас, когда Юкио сообщил про отрезанную голову адмирала, словно изменился сам воздух – он сделался вдруг каким-то тяжёлым и трудным для дыхания, так что у Кимитакэ даже закружилась голова.

Школьник вцепился двумя руками в дерево скамейки, посопел носом и спросил:

– Кто это сделал?

– Я полагаю, враги нашего государства, – невозмутимо предположил Юкио. – Но точных подробностей пока неизвестно. Следствие уже ведётся.

– Тебя допросили? – спросил Кимитакэ, припоминая, как его самого недавно допрашивали. Интересно, как продвигается то дело…

– Нет, я же туда не ходил. А вот староста относил списки в домик директора и напоролся. Там уже всё оцеплено.

– Да уж, наделали дел.

– Господин Сюмэй перепуган, но и тут нашёлся повод для радости. Перед смертью господин директор успел подготовить и подписать все необходимые бумаги. Так что наша трудовая мобилизация пройдёт без проблем.

– Интересно, как они до него добрались, – размышлял вслух Кимитакэ. – Если мы это узнаем – мы узнаем и кто они такие. Он был из тех, кого голыми руками не возьмёшь. Значит, это был кто-то, кого он знал. Или кто-то под такого человека замаскированный…

– Мы узнали бы больше, если бы осмотрели место происшествия, – заметил Юкио. – Это довольно рискованно, но я могу попытаться. Тем более что в этот дом мы уже забирались.

Кимитакэ поморщился – это воспоминание было свежим и неприятным.

– Давай оставим это полиции, – попросил он. – Если эти злодеи искали твою или мою голову, они рано или поздно до нас и так доберутся.

– Совершенно верно, – отозвался Юкио. – А мы их встретим во всеоружии.

* * *

Трамваи по военному времени ходили грязные и битком набитые. Объяснять кому-то что-то в такой толпе было нереально. Так что Кимитакэ нужно было уложиться в те несколько минут, которые занимала дорога от школьных ворот до трамвайной остановки.

– У меня сохранились какие-то бумаги с моими ранними упражнениями, – торопливо говорил он. – Их надо забрать с собой в первую очередь. Зубную щётку всегда можно купить на месте… или отобрать. А вот такие бумаги должны быть под присмотром.

– Боишься, что спрятанные там чернильные драконы смогут проникнуть на волю? – поинтересовался Юкио.

– Боюсь, что их кто-то найдёт и сможет восстановить по ним ход моих мыслей, – возразил Кимитакэ. – Раньше я думал, что это постыдно. Теперь понял – это смертельно опасно.

– Что же ты там писал такое страшное?

– Самое страшное в каллиграфической магии – ей способен овладеть любой, кто способен смотреть и хоть как-то двигаться. Хоть зубами кисточку держи, когда знаки рисуешь! А теперь представь, что такое могущество угодит в руки тех, кто осмелился отрезать голову директору самой престижной школы в Японии!

Но они всё же завернули по дороге к трамваям в женский корпус, чтобы поделиться новостями с Ёко. А заодно выяснить, вдруг у девочек тоже кому-то что-то отрезали?

Однако им не удалось пройти дальше ворот.

У девочек была своя комиссия. Только она отбирала на курсы медсестёр. По какой-то причине приём шёл прямо в саду, неподалёку от входа.

Комиссию возглавлял седой и громогласный доктор в белом халате, огромный, как борец сумо. Прямо сейчас он экзаменовал тщедушную анемичную школьницу лет четырнадцати с коротким каре, завязанным в куцый хвостик.

– Итак, дизентерия! Великолепно! Как называют её мои немецкие коллеги, «служанка войн». В мирное время бывает сравнительно редко и случается среди тех, до кого государству и другим приличным людям нет дела. В военное время просыпается и атакует подразделение с тыла. Нередко бывает так, что за войну в одном подразделении умирает от дизентерии больше человек, чем гибнет в бою. Вот почему бороться с дизентерией – так же важно, как сражаться с врагом. А теперь скажи мне, милая, каковы же основные симптомы дизентерии?

Девочка была неглупая – просто робкая и без привычки держать давление. Тем более что отвечать надо было на публике.

Собрав все немногие силы, она выдавила:

– Ну, п-понос.

– Понос! Великолепно! Понос! Ведро поноса!!! А какие основные способы заражения?

Девочка покраснела ещё сильнее. Бросила короткий взгляд сперва на подруг, потом на Кимитакэ и Юкио, что замерли у ворот, и произнесла очень робко:

– П-половой?..

– Ну ты хоть сама подумай, что отвечаешь, – заревело светило медицины. – Понос! Ведро поноса!!! Какой тут, к демонам, половой путь?..

Ребята отступили от ворот и двинулись в сторону трамвайной остановки.

* * *

Дома их ждала неприятная неожиданность. В гостиной сидел отец и читал сквозь неизменные узенькие очки очередную бесполезную газету.

Отец служил в Осаке, к большому облегчению других членов семьи. И было заметно, что служба нелегка, – он ощутимо постарел, черты лица стали жёстче, словно протравленные кислотой. И, хотя он был у себя дома, было в его присутствии что-то неправильное.

Прежде, пока жила бабушка, а по дому были развешаны шлемы, доспехи и большие мечи, отец предпочитал проводить время в конфуцианском уединении крошечного павильончика, который поставили для него в и без того тесном саду. В гостиной он появлялся, только когда было положено побыть с семьёй. Вообще, было заметно, что он за всю жизнь так и не понял старую Нацу – обрюзгшую, утратившую форму, но неумолимую, как само море. И в ту пору, когда она уже не могла скрывать старческих болей, всегда прятался, чтобы оправдаться тем, что подошёл слишком поздно.

Кимитакэ не одобрял такое поведение, но неплохо его понимал. Он и сам так не смог сообразить, что делать, когда бабушка начинала вдруг плакать.

Но бабушки больше не было. Только и осталось с тех времён, что розы на изгороди. А Кимитакэ всё больше вырастал из того возраста, когда от домашних стерпишь всё что угодно. Отец этого, разумеется, не замечал.

– Как в школе дела? – спросил отец, не отрываясь от газеты.

Когда этот стареющий педант был рядом, даже зелёный чай начинал казаться прогорклым.

– Всё неплохо, – ответил Кимитакэ. – Меня пригласили в особую школу при Министерстве иностранных дел, а директору нашей школы отрезали голову, – он спохватился и добавил: – Ты только не беспокойся. Это сделали разные люди.

– Я думаю, это сделали военные из другого клана, – как ни в чём не бывало отозвался отец. – Ты просто не помнишь, но до войны, когда ты ещё был маленький, политическая борьба была ярче и политические убийства случались постоянно. Помню, очень боялся, что до твоего деда доберутся, – но твой дед умел скрываться от публики. О нём знали не в газетах, а в комитетах. И брызги от неизбежной грязи, в которой он плавал, ничуть не пятнали взор пламенных патриотов.

Кимитакэ припомнил обстоятельства смерти дедушки Садатаро. И уже в который раз порадовался, что отец их так и не узнал.

А отец всё продолжал и продолжал своим неприятным нравоучительно-скрипучим голосом. Казалось, кто-то пилит лобзиком – медленно и неумело.

– Там две основные группировки. Даже их названия теперь забыты. Это были не политические партии, а что-то иное – дружба и симпатия значили для них больше, а из идей хватало безупречного патриотизма. И директор вашей школы, конечно, принадлежал к одной из них – иначе он бы не стал ни директором, ни даже адмиралом. Посторонних туда уже не пускают – я убеждался в этом много раз за свою жизнь. Конечно, одну группировку перед войной порядочно разгромили и почти выдавили из армии. Но тут вмешался сам император и не дал закончить побоище. Разгромленная партия сохранила позиции в штабе и на флоте. Она была важна как противовес, чтобы победители не превратились в ещё один всесильный клан советников вокруг императора, вроде гэнроку. Ну и чтобы знали, что если что пойдёт не так – их всегда можно заменить.

– К счастью, военная карьера мне не грозит, – осторожно произнёс школьник. – Мне кажется, дипломатия – это перспективно.

– Да, международные отношения будут скоро очень важны, – заметил отец. – Но там непросто пробиться. Все эти языки – это ужасно литературно. А ведь у тебя есть по-своему светлая голова. Ты не такой гений, конечно, каким, я уверен, был наш союзник Адольф Гитлер в твоём возрасте. Но определённые способности у тебя есть – а человеку способному, но незрелому легко сбиться с пути. Когда я вижу весёлого, честного, бесхитростного молодого человека твоего возраста, мне становится так грустно, что я теряю дар речи. Желаешь ли ты стать прямым, открытым юношей? Если ты направишь свои способности на изучение физики, химии или инженерного дела, ты достигнешь невероятных высот. Если ты сумеешь переключить ту энергию, что тратишь на литературу и чистописание, на одну из этих наук, ты сможешь многого добиться в жизни.

– Но ведь ты сам, отец, не изучал ни физики, ни химии, ни инженерного дела, – осторожно заметил Кимитакэ. – Да и Гакусюин за всю историю не дал ни одного учёного – наша школа готовит только будущих министров и дипломатов.

– Совершенно верно, – отец расправил кимоно на коленях, а его лицо приобрело торжественный вид. – Многие мужчины в нашей семье, включая меня самого, изучали право в университете. Но, сколько ни ищи, в нашем роду не обнаружишь ни одного художника, или писателя, или представителя других ремёсел.

(На этом месте Кимитакэ очень захотелось напомнить, что дедушкин диплом был сомнителен, а его более далёкие предки и вовсе умели в лучшем случае рис сажать, а с юриспруденцией сталкивались только когда их судили за браконьерство.)

– …Я настоятельно рекомендую тебе изучить право, особенно наиболее традиционную его ветвь – германское право. Оно позволит тебе оторваться от чистописания раз и навсегда.

(На этом месте Кимитакэ снова захотел напомнить, что вообще-то оно римское, а германское – это подраздел, причём поздний. Но опять сдержался. Ведь отец изучал право в университете, а он сам – пока нет.)

– К тому же если ты сдашь Особый Экзамен, то твоя карьера на государственной службе будет обеспечена. Ты очень быстро окажешься среди доверенных лиц министра. Например, я, хотя меня в детстве и не считали особо способным, приложил должное усердие – и смог выдержать этот сложнейший экзамен.

– Но отец, разве ты получил после этого хоть какое-то повышение? – не выдержал Кимитакэ. – Тебе скоро на пенсию, а ты до сих пор его ждёшь!

– В мирное время новых вакансий было немного, – невозмутимо ответил отец. – Но сейчас, во время войны, государство заинтересовано в новых кадрах и перспективы открываются великолепные. Разумеется, директор школы успел тебе это посоветовать, но решение принимаешь ты. И ты вполне можешь с ним не соглашаться – тем более сейчас, когда прежнему уже отрезали голову, а нового пока не назначили. Наш выдающийся союзник Адольф Гитлер совершенно правильно пишет в «Моей борьбе»: по-настоящему порядочный человек служит не человеку, а принципу, идее в её высшем смысле. Если честный монархист видит, что король губит сам принцип монархии, такой монархист выступит против самого короля!

Кимитакэ так и замер. Он и правда не понимал, как ответить на такой вот верноподданейший мятеж. И потому просто повернулся к приятелю и сказал:

– Юкио-кун, помоги мне собрать вещи.

Тот без единого слово поклонился – словно верный самурай господину.

– А что, разве школа не в Токио? – встревожился отец.

Кимитакэ быстро напомнил себе, где собирается учиться, – и на ум тут же пришло удачное оправдание:

– Трудовая мобилизация, – пояснил он. – Нас на военный завод отправляют. И там же начнутся первые занятия по языкам и международному праву.

(Кимитакэ не был уверен в существовании международного права, но отец тоже едва ли в нём разбирался.)

– Прекрасно, – отец снова вернулся к газете. – Кстати, я, пока тебя не было, посмотрел твою комнату. Там у тебя куча бумаг была со старыми каракулями, целые альбомы. И что-то мне подсказало, что будущему дипломату они ни к чему.

Кимитакэ так и замер на пороге лестницы.

– И что с ними? – спросил он очень тихим голосом. Ему вдруг стало очень трудно дышать.

– Порвал и в печку отправил, – как ни в чём не бывало ответил отец. – К чему беречь ненужное прошлое? Керосин нынче дорог, а тут на чай и чтобы обед разогреть хватило.

* * *

Кимитакэ зашёл в свою комнату и так и замер, не в силах двинуться с места. Ноги словно примёрзли к полу.

Душная комнатка совсем не изменилась – но теперь, с пропажей архива, она казалась совершенно пустой и бесполезной.

Обиды не было – для неё не оставалось места. В голове билось одно: не осталось ни чудом собранных таблиц, ни прорисовок, ни конспектов. Даже тетрадок с младшей школы не осталось. Всё, что он узнал о смертоносной каллиграфической магии, хранилось теперь у него в голове, а он ещё утром убедился, какое ненадёжное это хранилище. Отделят от туловища – и даже с собой уносить не станут.

Тем временем Юкио действовал. Приятель тут же отыскал два чемодана, положил их на пол, раскрытые и похожие на два хищных капкана, поднял крышку сундука с одеждой и принялся перекладывать всё необходимое.

Его собственный багаж, очевидно, уже отправился куда надо – одним из тех способов, на которые Сатотакэ был большой мастер.

– Юкио-кун, я кое о чём попросить хочу, – вдруг сказал Кимитакэ.

– Проси и получишь.

– Я просто хотел предупредить, чтобы ты в ответ дом не поджигал. Бумаг это не вернёт, а брату и матери ещё жить где-то надо.

Юкио посмотрел с подозрением. Но зажигалку спрятал.

А Кимитакэ понял, что надо говорить дальше:

– Не в том беда, что бумаги сгорели, – Кимитакэ ощутил, как слюна во рту сделалась горькой. – А в том, что они напомнили о том, о чём я не хотел бы вспоминать. Есть какая-то страшная тоска во всём этом, – и он указал в окно, где на фоне бледного пасмурного неба чернели крыши богатого района. – Какая-то тоска, неисчерпаемая, как река, и такая же неотделимая от самой жизни. Я ещё в детстве её заметил. И сколько ни набивал я голову фактами, эта тоска не проходит. Она течёт не через голову, а сквозь печень, и разум не в силах с ней совладать, потому что она дёргает сразу за ниточки чувств. И ничего с этим не поделаешь. Есть некоторая непреклонность в неизменном небе и вязкой земле. В жизни нас окружают десять тысяч обстоятельств, и лишь с малой долей мы можем справиться, пока добиваемся своего. А между тем эти обстоятельства не враги нам. Им нет до нас никакого дела. При одном взгляде на этот рой гудящих мух ты уже заранее чувствуешь, как сильно устал.

– Не похоже, чтобы ты жаловался, – заметил Юкио.

– Я точно так же не жалуюсь на смерть и войну. Они неизбежны. И до этого я дошёл сам. Когда ты осознаёшь эту неизбежность, страх не просто отступает – ты перестаёшь даже понимать, как ты вообще мог чего-то в этом бояться.

– А между тем очень многие люди пытаются найти способ избежать смерти или избежать войны. Но не находят ничего, кроме страха.

– На самом деле эта река из горькой тоски через всех течёт, наверное, – заметил Кимитакэ. – Просто не все её замечают. Ладно, я готов предположить, что где-то в горах прямо сейчас медитирует просветлённый монах, и вот к нему это не относится. Но он от нас бесконечно далёк. Поэтому, наверное, монахи часто говорят, что просветление – это смешно. Только когда эта тоска отпускает, человек способен смеяться по-настоящему.

– Как говорится, «смеяться грешно – нож в полости брюшной».

– Похоже, ты тоже неплохо её чувствуешь.

– Эта одна из тех вещей, что наполняют меня яростью, – ответил Юкио, захлопывая второй чемодан. – А из ярости рождаются отвага и точностью. Легко идти вперёд, когда за спиной – огонь.

Когда они дошли до ворот и оказались на улице (Юкио клятвенно пообещал старому чиновнику, что проследит за приятелем и тот обязательно пришлёт родным открытку с обратным адресом засекреченного военного завода), Кимитакэ вдруг ощутил на щеках холодную влагу.

Он потрогал её, посмотрел на небо, потом под ноги – хоть над головой и было пасмурно, но нигде на асфальте не было тёмных следов от капель дождя. И только потом сообразил, что это просто слёзы.

Юкио тоже это заметил. Подхватил зонтик под мышку, вцепился в руку приятеля и потащил его к трамвайной остановке. Кимитакэ послушно шёл, удивлённо глядя по сторонам, слёзы катились у него по лицу, но он продолжал идти как ни в чём не бывало, с широко распахнутыми глазами.

6. Эффект адмирала

Они снова ехали в битком набитом трамвае. За грязными стёклами проплывали деревянные кварталы усталого старого Токио. Давно было пора снести эту одноэтажную самодеятельность и сделать современные, сейсмоустойчивые многоэтажки – но помешала война. Впрочем, достаточно одной бомбардировки и их и так не останется.

Но сама мысль о том, что Токио тоже могут бомбить, была настолько неприятна, что Кимитакэ решил подумать о чём-то другом. К сожалению, если в чемоданах и были какие-то книги, он не знал, куда Юкио их засунул. Поэтому приходилось просто подыскать другую тему.

Например, то, что отец рассказал про схватку двух группировок в армейском руководстве. Конечно, старый чиновник сделал вид, что забыл, как они называются. Но когда ты учишься в Гакусюине с сыновьями тех, кто эти группировки основал, скрыть что-то всерьёз уже невозможно.

Как только он задумался об этой теме достаточно глубоко, слёзы высохли как-то сами собой.

Под победителем отец, очевидно, имел в виду «Группу Контроля» (она же Тосэйха), а под проигравшими – «Фракцию Императорского Пути» (она же Кодоха).

Интересно, за какую из группировок были директор школы и Окава Сюмэй? Судя по тому, как открыто они действуют, – как раз из «Группы Контроля». Возможно, «Группа Контроля» достаточно сильна, чтобы поставить своего человека во главе самой престижной школы страны. Но в то же время несомненно, что «Фракция Императорского Пути» достаточно сильна, чтобы отрезать этому человеку голову.

Хотя это могли сделать просто какие-то буйные радикалы с их ностальгией по тридцатым годам. Или кто-то из младших учеников на выговор обиделся…

Всякое возможно в наше время.

Тем временем они доехали до школы. И потащили чемоданы, которые оказались вдруг очень тяжёлыми.

Кимитакэ не очень хорошо представлял, где они будут ночевать, прежде чем отправиться в новую школу. Так что он положился на то, что Юкио уже что-то придумал.

День был пасмурным, и шары на воротах Гакусюина казались грязно-серыми.

Юкио сходу направился к общежитию. Кимитакэ припомнил, что Юкио должен был жить здесь, но предпочёл жить у него дома, и даже отец ничего не смог с этим поделать.

На ступеньках общежития они наткнулись на заместителя директора Гакусюина по хозяйственной части с огромной папкой под мышкой. Сейчас, не за столом грозной приёмной комиссии, а под тусклым солнцем, он казался почему-то ниже и глупее.

– Отлично, что вы тут, ребята. Раз вы прошли – надо анкеты заполнить.

– А зачем их заполнять? – поинтересовался Юкио. – Мы и так прошли.

– Разумеется, для порядка.

Чтобы заполнить анкету, они уселись прямо возле стены, а страницы положили на чемоданы, словно на церемониальные столики.

Анкета занимала два листа. Судя по странным вопросам, её составил сам Окава Сюмэй. Разобраться в них было трудно, поэтому оставалось только отвечать максимально честно.

В графу «Ваши дополнительные увлечения» Кимитакэ вписал «Поэзия и каллиграфия», а в «Почему ваше увлечение кажется вам важным» – «Скромная попытка сохранить имперскую литературную традицию».

Писать про магию было неудобно, к тому же Окава Сюмэй и так уже видел, что он умеет. А от классической каллиграфии в его деле было на самом деле очень мало пользы. В стране можно было отыскать десятки тысяч людей, которые, при должном усердии, напишут те же самые иероглифы лучше и выразительней. Кимитакэ двигался совсем в другую сторону: он добивался, чтобы они – оживали.

Юкио тоже что-то писал. Было бы любопытно узнать, что он там творит, – и Кимитакэ специально повернул голову в другую сторону, чтобы не увидеть случайно.

Показался завхоз. Он шёл мимо, по каким-то своим делам – или умело делал вид, что идёт. Кимитакэ протянул ему листки – завхоз принял их, а потом – на этом месте у школьника к горлу подступила горькая желчь – принялся их изучать.

Иногда жалеешь, что слишком хорошо овладел каллиграфией. Каждый может прочитать то, что ты написал, не прилагая особых усилий. Иногда неразборчивые каракули могут быть спасительны.

– Поэзия! – произнёс заместитель директора своим противнейшим голосом. – Сейчас во время войны, когда напряжены все силы нации, время ли заниматься поэзией?

– В поэзии тоже есть определённая сила, – ответил Кимитакэ с искренней надеждой, что его не поймут. – Например, у Сидзуо Ито:

Кто, узнав свою судьбу,

Смог бы жить под обжигающим светом

Летнего солнца?

– Да кто угодно, – отозвался Юкио. – Куда он денется из-под солнца-то. Некуда деваться ему!

Заместитель директора посмотрел на них подозрительно, но листки в папку спрятал. Теперь он должен был уйти.

Но почему-то не уходил. И это раздражало ещё сильнее.

– Нам, наверное, теперь непросто будет, без прежнего господина директора, – робко заговорил Кимитакэ. – Без его руководства всё что угодно может случиться.

– Под руководством адмиралов тоже всякое может случиться. Когда я работал на токийской верфи, у этого было специальное название: адмиральский эффект.

– Мы и не подозревали, что вы на верфях работали, – осторожно произнёс Кимитакэ.

– В плане работы там примерно то же самое, – произнёс заместитель. – Подростки и пролетарии – это примерно одно и то же, и по поведению, и по уму. Подростки даже умнее в среднем, потому что в школу ходят и пьют меньше. Не просто так и те и другие коммунизмом увлекаются. Но тяжело там работать. Цех этот огромный, люди суетятся, дышать трудно, и постоянно гул, звон, лязг. Давит даже не сам этот шум, а то, что он ни на мгновение не прекращается. Будь моя воля, я бы водил наших ребят на верфи. Это не остров Эносима, никуда ехать не надо, под Токио тоже верфи есть. Что им предстоит работать в канцелярии, а там очень скучно – от этого ещё Ли Бо страдал. Пусть молодёжь лучше посмотрит, в каких условиях, благодаря образованию, им не придётся работать.

– А всё-таки, что такое этот «адмиральский эффект»? – Кимитакэ попытался вернуть разговор с поучений на точные знания.

– Всё очень просто. Вот строится огромный корабль, линкор какой-нибудь. Каждый день что-то идёт не так, но в целом нормально и даже в сроки укладываются. Но вот приезжает комиссия из адмиралтейства – и всё, кошмар неописуем. Балки падают на работников и калечат их, а то и насмерть. Оборудование выходит из строя и даже загорается. А потом вдруг и само судно начинает куда-то двигаться, ломая всё на своём пути. Откуда такой кошмар? Комиссия приехала. Адмиральский эффект. Когда на верфь приезжает адмирал, катастрофы не избежать.

– Похоже, за годы работы вы узнали много тайн, – заметил Кимитакэ.

– В Гакусюине без этого никак.

– А может, вы и про общество Зелёного Дракона слышали?

– Слышал и скажу сразу: не надо таким увлекаться. Тем более в вашем возрасте.

– Они настолько опасны?

– Они настолько древние! Это наша, стариковская тема. Вы бы ещё стрельбой из лука увлекаться начали! К тому же странные они какие-то были… а может, и сейчас есть, если политическая полиция ещё не прикрыла их лавочку. Иностранцев даже принимали, там европейцев не меньше, чем японцев состояло. Хаусхофер этот, ещё какие-то немцы. Экспедиции какие-то постоянно устраивали. И вообще ходили слухи, что они с американцами как-то связаны. Была же в Бостоне эта кофейня «Зелёный Дракон», где собирались эти их отцы-основатели, когда они были ещё просто молодыми дерзкими сепаратистами. Я думаю, в честь неё и назвались, а все эти Хаусхоферы – просто для маскировки.

Заместитель директора Гакусюина по хозяйственной части сделал паузу, убедился, что ребята ещё не сбежали, и продолжил путешествие в мир воспоминаний юности.

– Я считаю, что правильно у нас в Гакусюине запрещены не только тайные общества, но и даже членство учеников в тайных обществах. В вашем возрасте учиться надо, а не по Тибетам лазить. И это одно из тех правил, – заместитель зыркнул на непозволительную причёску Юкио, – которые соблюдаются строго. Хочешь быть в тайном обществе – так и учись в Англии. У нас такого нет, в этом можете быть уверены. Потому что такое – заметно всегда. Такие ребята вроде бы кланяются с уважением, но всё равно предательски стреляют глазами…

На этом месте голос заместителя директора угас, словно кто-то невидимый выкрутил ему ручку громкости. А его взгляд замер, словно зацепившись за что-то, что с левой стороны, где кусты аккуратно подстрижены.

Там стояли двое, в малозаметных штатских пальто и с настолько стандартными лицами, что ты их не запомнишь, даже если начнёшь в них хорошенько вглядываться. Такие люди легко затеряются даже в европейской толпе – а в толпе они как рыбы в океане, их просто не замечаешь.

– Думаете, это те самые злодеи, которые убили господина директора? – шёпотом спросил Кимитакэ.

– Ничего подобного, – произнёс заместитель директора таким тоном, что в груди прошибло холодом. – Слишком незаметны. Я что, людей из общества Чёрного Дракона не видел? Они когда идут – на всей улице вывески трясутся… А эти явно из полиции. Причём могут даже не прятаться. Прекрасно знают, что прогнать не смогу.

– А зачем они пришли в Гакусюин? У вас есть какие-то соображения?

– Это уж вы мне, ребята, должны сказать, что вы такого наделали, что за вами теперь тайная полиция наблюдает.

Обвинение было настолько неожиданным, что Кимитакэ подался назад, но не смог даже сдвинуться, упёршись в стену.

Пришлось искать другое решение.

– Мы ничего не делали, – произнёс Кимитакэ. – И ничего не знаем. Я думаю, ваш опыт должен вам подсказать.

– Мой опыт тут не поможет. Это первое такое дело за всю историю Гакусюина. Какой позор! Какой позор!

– Я думаю, будет лучше всё-таки спросить у них, за кем они ведут наблюдение, – вдруг вступил Юкио. – Вдруг это не мы! Вдруг они не могут их найти! Вдруг вы им поможете и окажете большую услугу нашей политической полиции.

– Я предупреждал адмирала, что добром эта затея со школой разведчиков не кончится! – произнёс заместитель директора. Но к полицейским всё же отправился.

– Что делать будем? – спросил Кимитакэ у приятеля.

– Есть вариант сбежать.

– У нас чемоданы тяжёлые.

– Есть вариант сбежать без чемоданов.

– Как же мы будем учиться без наших вещей?

– Если нас посадят в тюрьму, вещи у нас и вовсе будут только казённые.

– Но нас всё равно могут поймать и спросить, почему мы убегали от агентов полиции.

– Так и ответим: мы никуда не убегали, а просто ушли по своим делам. В то время, как агенты полиции настолько великолепно работали, что мы просто их не заметили. И я повторю мой вопрос, – Юкио поднялся, Кимитакэ тоже невольно встал, – с чего ты взял, что они пришли за нами?

Тем временем общение заместителя директора Гакусюина (пусть он был и по хозяйственной части) с незаметными людьми вошло в горячую фазу. Сначала агенты просто отмалчивались. Когда отмолчаться не получилось, начали отвечать – и лучше бы они этого не делали.

– ДА ЧТО ВЫ СЕБЕ ПОЗВОЛЯЕТЕ, ОЛУХИ? – завопил заместитель директора.

– Пора! – шепнул Юкио и бросился почему-то к главному входу в общежитие. Кимитакэ последовал за ним.

В главном коридоре первого этажа было пусто. Юкио пролетел через него пулей, и его волосы вздымались, как оперение, и выскочил через пожарный выход. Кимитакэ выскочил следом, а зонтик его приятеля уже мелькал среди кустов возле второй калитки в школьной ограде. Кимитакэ поспешил за ним, изображая непринуждённый шаг и попутно прикидывая, как так вышло, что он оказался на самой границе, что отделяет решительность от преступления.

Самое главное: пенал с кистью и плиткой чернил остался при нём, во внутреннем кармане его школьной формы, вместе с заветным письмом.

Они оказались в глухом переулке, тоже подозрительно пустынном и тихом. Но Юкио тащил его куда-то дальше и дальше – поворотами, пролазами, какими-то чужими огородами. Про эти места в двух шагах от школы не знали даже самые непоседливые ученики, не говоря о заместителе директора по хозяйственной части – сколько бы лет они тут ни учились или работали.

Наконец послышался знакомый стук трамвайных колёс. Ещё поворот – и они оказались на знакомой остановке возле Гакусюина.

– Как самочувствие? – поинтересовался Юкио.

– Всё отлично, – Кимитакэ перевёл дыхание. – Только за багаж беспокоюсь.

– Да кому он нужен? Никто не будет наши чемоданы потрошить и досматривать. Тем более что там явно какой-то другой повод для распри. Скорее всего, мы тут вообще ни при чём.

– Если мы ни при чём, то почему не можем вернуться и забрать наши вещи?

– Потому что в этом совершенно нет необходимости, – очень спокойно отозвался Юкио. – Все эти чемоданы нам и так на вокзал доставят.

– Думаешь, мои одноклассники такие сознательные?

– Не думаю. Поэтому заказал доставку с грузчиками. Их, я думаю, в Гакусюин пропустят. Ну и гостиницу на нас двоих заказал, чтобы мы ждали отправления в комфорте. Не может же быть так, чтобы в столице не нашлось достаточно незаметной гостиницы.

Кимитакэ нахмурился, но решился на вопрос, только когда подкатил трамвай.

– Откуда у тебя деньги на всё это, Юкио-кун? Только не говори, что наследство удачно умерших родственников.

– Ну, мне платят.

– А кто платит – Тосэйха или Кодоха? Или ты доишь общество Зелёного Дракона?

– Можешь быть спокоен, Кими-кун. Стальная Хризантема существует на свои бюджеты.

– А чьи деньги в этом бюджете?

– Этого, Кими-кун, даже мне знать не положено.

Трамвай тренькнул и покатил прочь. Кими проводил его взглядом и подумал, что сейчас всё равно подъедет следующий и увезёт их в сумеречную неизвестность.

* * *

Никаких сомнений – это был центр города. Вокруг пёстрая толпа, вывески, дорогие магазины и никакого привкуса военного времени.

Кимитакэ, однако, не узнавал этих мест. Он помнил, что они проехали Гиндзу – а что потом? Похоже, он думал о чём-то другом – например, что их могут признать недостойными учиться в школе разведчиков.

Хотя, скорее всего, в школе сейчас такая неразбериха, что отыскать нужные бумаги практически невозможно. Канцелярию тоже наверняка проверяют. Не станут же они ради двух школьников добиваться особого указа императора.

Уворачиваясь от прохожих, Кимитакэ лихорадочно соображал, как можно будет оправдаться, если за них возьмутся всерьёз. И с удивлением понял, что обвинить их не в чем. Школьные правила не запрещали ученикам селиться в гостиницах или заказывать доставку багажа.

Тем временем Юкио внезапно свернул влево и нырнул за дверь, которая ничем на первый взгляд не отличалась от любой из соседних. Кимитакэ последовал за ним.

Они оказались перед просторной лестницей с блестящими бронзовыми перилами. Лестница и полы были выложены в шахматном порядке чёрными и белыми плитками и гулко отдавались при каждом шаге.

Поднялись на второй этаж и оказались перед большой раздвижной дверью. Перед дверью скучал долговязый швейцар.

Швейцары тогда были очень важны – они не пускали всякую шваль к чистой публике. А всякой швали в Токио военных лет было немало.

– Добрый день, Мару-кун, – весело произнёс Юкио. – Изволила ли прибыть Кавасима-домо?

Швейцар был высоченным юношей с пронзительными карими глазами. Довольно пушистые для военного времени волосы топорщились под фуражкой, словно пара кошачьих ушей.

– Уже откушивает, Сатотакэ-сама, – Мару склонился, касаясь пальцами козырька. – Распорядилась сразу просить к ней. А это кто с вами?

– Мой друг, – Юкио подмигнул. – Одноклассник. Очень талантливый.

– Талантливые люди необходимы отечеству, Сатотакэ-сама! – произнёс швейцар и отодвинул дверь. И только когда они уже вошли, Кимитакэ понял, что никакая это не гостиница.

7. Принцесса-лисица

Высокий зал оказался неожиданно просторным и неожиданно душным. Стояли круглые столики, заставленные в основном бутылками – фарфоровыми с саке или прозрачными с алкоголем в европейском духе. И за столиками было не протолкнуться, все наливали, курили и разговаривали. Это настолько увлекало, что на двух юных посетителей в школьной форме никто не обратил внимания.

Всё как в мирное время – только окна заклеены для светомаскировки и жёлтые лампы качались в серебряном сигаретном дыму. У противоположной стены пылала сцена с опущенным алым занавесом и забытым пианино и блестел, словно волшебная шкатулка, заполненный бар.

Кимитакэ припомнил заведения, куда таскал его учитель музыки, Леви. Но здесь всё было по-другому. Никакой тайны, никакой скрытности. Упорный, свирепый загул.

Лавируя между столиками, Юкио пробрался к самому крайнему, что стоял прямо под сценой.

Там сидели трое: нахмуренный пехотный капитан, уже покрасневший от выпивки, улыбчивая и вежливая женщина, по манерам – типичная гейша, хоть и в штатском платье, а рядом с ней – ещё одна женщина, чуть повыше, со смуглым монгольским лицом и почему-то в белом генеральском мундире.

Юкио торопливо поклонился и шлёпнулся на свободный стул, как раз по правую руку от леди в генеральском мундире. Кимитакэ ничего не оставалось, как сесть за последний, пятый стул и приготовиться к очередному безумству.

– Это мой одноклассник, можете называть его Кими, – торопливо бросил Юкио. – У него довольно редкое полное имя, вы всё равно его не запомните. А это генерал Ёсико Кавасима, урождённая Айсиньцзюэло Cяньюй. Да, ты правильно понял: в армии Маньчжоу-Го есть женщина-генерал. Она в принципе из правящей императорской семьи, но это не особенно много значит – дочь десятого принца от какой-то наложницы. Наибольшего она достигла на службе уже нашему императору. Ещё её иногда называют Цзинь Бихуэй, но происхождение её имени загадочно.

– Видеть тебя – всегда радость, Юкио-кун, – заулыбалась Ёсико. – Хотя я уверена, ты опять пришёл денег просить.

– Ни о чём не прошу, но сообщаю: мы порядочно поистратились.

Генеральша полезла во внутренний карман, вытащила сверкающее портмоне из чёрной крокодиловой кожи и сунула всю стопку Юкио за шиворот. Тот хихикнул, но деньги перепрятал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.