Александр Тамоников
Багровое пепелище

© Тамоников А. А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Романы А. Тамоникова – о настоящих мужчинах, для которых понятие доблести, чести и долга не пустой звук.

В. Колычев

Выжженная земля

Майор Снитко расхаживал из угла в угол, отчего его сапоги стучали по старым половицам избы, где офицеров штаба разместили на постой. Михаил остановился, метнул напряженный взгляд на шторку, за которой гремели ложками, ужиная, его коллеги. Потом схватил полушубок и кивнул сидящему на сундуке капитану Шубину: иди за мной. Высокий темноволосый парень с белой прядью седины в чубе неохотно поднялся и последовал за энкавэдэшником. Этот разговор угнетал его, Михаилу Снитко был он обязан особым доверием, ведь месяц назад майор выбрал капитана разведки Глеба Шубина для выполнения ответственного задания на территории противника. Верил в него и помогал по первой же просьбе, а сегодня Глеб видел, что подвел старшего товарища. Майор Снитко, обычно сдержанный, никак не мог подобрать слова и даже беседу не стал продолжать в доме, ставшем временной казармой для офицерского личного состава.

Улица их встретила холодным ноябрьским воздухом, земля уже была припорошена первым снежком, лужи застыли под стеклом льда. В другое время Глеб Шубин долго и с наслаждением вдыхал бы запахи, которые становились особо острыми в морозном воздухе. Аромат свежего хлеба, натопленной бани, запаха животных из сарая, где пряталась от первых холодов скотина. Только эти запахи остались у него глубоко в памяти; уже три года, как капитан сталкивался только с жуткими смрадными запахами войны: гарью выстрелов, тошнотворным ароматом разлагающихся тел, смесью раскаленного металла и пороховых газов – запахами смерти, которую разносила армия Гитлера по его Родине. Третий год капитан Шубин служил во фронтовой разведке Красной армии, собирал сведения на территории противника, ходил к немцам, брал «языков», помогал действовать партизанским отрядам, оказывал помощь в планировании контрнаступления командирам штаба. В его личном деле уже накопились наградные листы и грамоты, а такой ценный кадр не мог пройти мимо внимания разведывательного отделения. Оттуда поступила докладная записка с запросом на капитана Глеба Шубина для перевода его в постоянный личный состав подразделения. Еще сегодня майор Снитко составлял на капитана блестящую характеристику, отметив, что Шубин за три года войны сделал большие успехи в изучении немецкого языка, освоил взрывное дело. Но теперь готов был накричать на своего протеже, который вдруг заупрямился на, казалось бы, пустом месте.

Мужчины прошли мимо изломанной во время боев изгороди с сотнями отметок от пуль немецкого оружия, свернули к черным руинам – окраине села Громовка, где расположилась их дивизия. В ноздри ударил смрад уже остывшего пожарища – от добротных домов и срубов остались одни головешки и куча золы. Здесь майор Снитко наконец остановился, чиркнул спичкой, закуривая самокрутку. Сладковатый дым поплыл по воздуху, смешался с палью, но Михаил вдруг резко притушил самокрутку. Впился пальцами в старенький ватник, в котором вышел Глеб, тихо и резко спросил:

– Ты что, испугался, капитан? Думаешь, не потянешь? Ты не сомневайся, не смотри, что ты обычный фронтовик. Был обычным, а теперь герой, по-немецки шпрехаешь, столько секреток провел. Таким, как ты, прямая дорога в разведку, не фронтовую, а где можно немца к ногтю прижать. Ты же сможешь в таких операциях участвовать, про которые только Ставка знает. Сейчас наши ребята Десну отбили, Брянск, к Киеву подошли. Гоним Гитлера по всем фронтам, а он как уж вертится, новые хитрости придумывает. Сейчас как никогда нужны хорошие разведчики, чтобы узнавать планы нашего врага. Мы должны опережать его, знать каждый шаг его генералов, чтобы готовить удар за ударом! – Он наклонился так близко, что почти дышал в ухо разведчику, горячее дыхание обжигало висок, голос дрожал от волнения. – Я тебе сейчас тайну расскажу, только тебе, никому больше, слышишь? Скоро будет встреча всех глав, Англии, Америки, СССР. Все вожди соберутся и договорятся, что будут союзниками против Гитлера. Весь мир с нами! Понимаешь, что это значит, Глеб? Победа, близко победа, и ты можешь стране помочь. Должен! Это твой долг – долг офицера, разведчика, советского человека!

Но разведчик опустил голову:

– Товарищ майор, простите. Не могу я! Откажусь.

Михаил стукнул кулаком по кривой жерди – части околицы, разрушенной во время боя за село:

– Да что ж такое? Почему, почему?! Что ты так упрямишься? Да я бы на твоем месте уже бежал в штаб рапорт о переводе писать. Диверсионное отделение, лазутчики, да ты сможешь в самом центре оккупированной территории действовать! Последняя операция – полностью твоя заслуга! Я рапорт писал, чтобы тебя к награде представили. А ты назад, на попятную, да чего ты, Глеб, не пойму!

Шубин замер, не поднимая головы, неприятно было. Стыдно отказываться и не кому-нибудь говорить «нет», а майору Снитко, который ему доверяет как себе. Но он твердо решил: не уйдет из фронтовой разведки в диверсионное подразделение. Только как это объяснить майору, тут ведь про совесть, про мысли тяжелые, которые лежат камнем на душе. А они на войне, в армии, здесь приказы не обсуждают – их выполняют, иногда ценой жизни. И не отказывают старшему по званию, но снова согласиться на секретную операцию для Глеба было невыносимо. Он сник, перед глазами замелькали страшные моменты его диверсии на территории врага. Тогда пришлось действовать вместе с партизанами, с гражданским населением, и выжили не все – некоторые агенты погибли при выполнении приказа.

Капитан, уставившись в бескрайнюю черноту перед собой, признался товарищу:

– Не могу я, товарищ майор. Как подумаю, что придется снова в форме фрицевской ходить, делать вид, что один из них, нутро все переворачивает, до того противно. Шкуру чужую на себя примерять, смотреть, как наши ребята гибнут, и молчать, чтобы не сорвать операцию. На вылазке можно ответить, прирезать немца, убежать, схорониться в лесу, не терпеть. А в шпионах… не мое это, товарищ капитан, не могу я с немцами шнапс пить и в лицо им улыбаться. Лучше уж… что угодно, только не это. Я с нашими ребятами драться рядом готов хоть на передовой под пулями, хоть в тылу, захватывая «языка», но агентом у фашистов служить отказываюсь, не уговаривайте, товарищ капитан. Я уже для себя это решил, стыдно мне, не должен так советский офицер думать. Только от одной мысли воротит, что надену германские погоны, что должен буду смотреть спокойно, как они наших стариков, детей, женщин убивают. На войне, на передовой смерть – она страшная, но привычная. Там воины, бойцы Красной армии. А в городе или на селе… мирное население, беззащитные они, нет у них ни ножа, ни винтовки, ни сил, чтобы немцу ответить. А те их жгут, голодом морят, издеваются. Не смогу я смотреть на это опять и ничего не делать! Не смогу!

Шубин вдруг замолчал и уткнулся в рукав ватника. Его сотрясала дрожь, перед глазами стояли мертвецы, растерзанные, избитые и жестоко убитые фашистами. Снитко вытянул припасенную «козью ножку» и снова чиркнул спичкой. Неожиданный ответ выбил его из колеи, он понимал, что убедить Шубина не получится. Энкавэдэшник лишь предупредил своего товарища:

– Капитан, в штабе твой ответ не понравится командиру диверсионного отделения, и командиру дивизии не понравится. Не по-советски это и не по-офицерски, и не знаю, как ты им объяснять будешь свое решение. Тебе доверили, а ты… эх… капитан, не ожидал. Я за тебя поручился, характеристику такую составил. А ты на попятную…

Взлетела в черном воздухе красная точка – майор выкинул окурок, резко развернулся и зашагал прочь, так и не высказав всего, что жгло внутри. Обида и разочарование, с одной стороны, давили на офицера, а с другой… Он знал, подозревал, что может так повернуться дело, слишком уж капитан Шубин хороший, честный парень. Трудно таким людям обманывать, притворяться, лгать, терпеть фашистские преступления с невозмутимым лицом ради получения важных сведений, ради того, чтобы подготовить секретную операцию. Поэтому лазутчиков, диверсантов, которые действуют на территории врага, в глубине немецкого тыла так мало. Тяжело, невыносимо тяжело человеку врать, притворяться, даже во сне не быть собой, чтобы не выдать тайну. Носить чужую личину месяцами, мерзкую фашистскую маску, от такого люди лезут в петлю, готовы отдать жизнь на передовой, лишь бы не вернуться к этой невыносимой муке.

Майор Снитко вернулся в избу, улегся на свою постель на широкой лавке, но так и не смог уснуть до утра. Мысли о завтрашнем дне, об отказе Глеба Шубина от предложения не давали ему покоя.

А капитан Шубин даже не стал возвращаться в дом, где расквартировались на постой младшие офицеры дивизии. Несколько часов он провел на пепелище, сидел на перевернутом чурбане и не мог отвести взгляд от выжженного дотла клочка земли. Здесь когда-то курился дымок растопленной бани, сноровистая хозяйка стирала белье в лохани, старшие ребятишки возились над грядками, а младшие обдирали траву вокруг изгороди, чтобы накормить кроликов. Жизнь, мирная и уютная, текла, как спокойная река. Теперь же от той жизни остался кусок пустоты с золой и резким запахом гари. Именно такую пустоту и испытывал разведчик после последней операции: умирающие товарищи, подростки из партизанского отряда, прекрасная балерина – тайный агент, они погибли на его глазах, оставив у капитана Шубина огромную черную рану в груди. Ее не было видно глазами посторонним, но она отпечаталась в глубоких складках на его лице, молодой мужчина постоянно ощущал эту горькую, ледяную пустоту, в которую, как в бездонную пропасть, ушла радость жизни. Он не чувствовал ноябрьского холода, который пробрался под ватную куртку. Горячая ярость сжигала изнутри, горела черным пламенем, требуя одного – отомстить за каждого, кто не выжил в борьбе с фашистами, за каждую смерть, что прошла перед его глазами, за каждую унесенную гитлеровцами жизнь.

Глава 1

Командир дивизии, полковник Арчебаков, переводил цепкий взгляд с майора НКВД на капитана разведки:

– Это что за выкрутасы! Боевые офицеры, устроили тут ромашку. Буду – не буду! Как девка ломается стоит, приказ командира по уставу выполняется беспрекословно! А ты куда смотрел, майор?! И этого ты рекомендовал в диверсионный отряд? Лучший разведчик, безупречная репутация?! Медаль ему?! За что? За то, что отказывается от задания?!

Полковник распалялся все сильнее, перешел на крик, от которого затихли все звуки в узле радиосвязи, что находился в соседнем кабинете поселковой школы. Майор Снитко тоже молчал, даже не пытаясь оправдаться. Как он и предупреждал, отказ капитана Шубина вызвал недоумение и ярость у командира, который не мог понять, отчего доблестный разведчик отказывается от участия в агентурной деятельности на территории врага. Молчал и Шубин, хоть и хотелось ему выкрикнуть, объяснить, что да – он офицер, боевой офицер, боец, воин и готов служить, биться за Родину, сражаться до последней капли крови, но не лицедействовать, жить под чужой маской. Но вчерашний разговор убедил его – никто не поймет его, прав капитан Снитко: в армии приказ выше душевных мук. Поэтому решил стоять на своем до последнего, хоть в штрафбат пускай отправят, но он в тайные агенты, в шпионы не пойдет. Пускай лучше окоп на передовой, зато воевать честно, открыто, без притворства и можно выплеснуть наконец всю скопившуюся ярость, бить по немцам, убивать их, уничтожать так же, как они без жалости расправляются с советскими гражданами.

Комдив тем временем схватил со стола личное дело разведчика и тряхнул им в воздухе:

– Под трибунал пойдешь, Шубин! Грош цена твоим подвигам после такого! Расстреливают за такое в наше время, потому что, получается, трус ты и предатель Родины, раз отказываешься от выполнения приказа.

Глеб не выдержал, голос у него был глухим от напряжения:

– Я не отказываюсь, товарищ полковник. Я готов на любое задание, только скажите. Но я – разведчик, фронтовой разведчик, а не шпион. Вы знаете, любой приказ выполню, но в своем отделении.

От злости у Арчебакова пошло красными пятнами лицо, майор Снитко оттеснил капитана в сторону, понимая, что сейчас и правда дело может дойти до трибунала.

– Товарищ командир, предлагаю дать капитану Шубину небольшую отсрочку. Товарищ недавно после ранения, он, не завершив лечения в госпитале, был направлен на секретную операцию.

– Ты еще его и защищаешь, майор! Ты – майор НКВД, отвечаешь за государственную безопасность, а сам за этого предателя горой! Еще и об отпуске ему хлопочешь! Да я вас! Обоих! Без суда и следствия! Сдать оружие и документы, – взревел подполковник, багровый от ярости.

– Товарищ командир дивизии, разрешите обратиться, – вмешался в разговор человек в обычной поношенной форме без знаков различия, который до этого сидел в темном углу штаба и наблюдал за спором.

Арчебаков будто пришел в себя, бросил папку с личным делом обратно на стол и кивнул. А мужчина приподнялся с лавки, вышел чуть вперед, лицо его было спокойным, а голос таким тихим, что остальным приходилось прислушиваться к каждому слову:

– Секретная служба не для каждого, надо иметь для нее особый склад ума. Ни отличная характеристика, ни знание немецкого, ни боевые заслуги не гарантируют, что капитан Шубин сможет служить в нашем отделении. Главное – это внутренняя готовность, она даст уверенность и силы. А я вижу, что товарищ Шубин не готов стать тайным агентом. Заставлять, уговаривать его не стоит, одна ошибка, одно неверное слово там, – он указал на запад в сторону все еще оккупированных немцами территорий страны, – это сотни и десятки погубленных жизней. Поэтому, товарищ полковник, предлагаю на его переводе не настаивать. Лучше перевести его на службу, отвечающую его складу характера, так сказать. Считаю, что капитана Шубина надо включить в новые подразделения, в ШИСБР.

– ШИСБР? – полковник недоуменно нахмурился, аббревиатуру он слышал первый раз, как и остальные присутствующие.

Человек без погон кивнул, мол, понимаю, сейчас расскажу:

– Во время контрнаступления под Москвой маршал Жуков потребовал от командования армии не использовать тактику атак вражеских позиций в лоб. Он потребовал разработать действия, которые помогут советской пехоте наступать с небольшими потерями и при этом с максимальным разрушением узла обороны противника.

Незнакомец говорил, а капитан Шубин слушал его затаив дыхание. Офицер хоть и не представился, никак не выдал своего звания или рода войск, но по его манере говорить, рассуждениям разведчик сразу понял, что перед ним птица высокого полета. Этот человек был похож на шахматного гроссмейстера, который анализирует каждый ход игры, война была для него продуманным планом, направленным на полное уничтожение фашистов.

– Штурмовой бой в городских условиях, вот что сейчас нужно. Немцы закапываются все сильнее в землю, уходят в окопы и укрепленные узлы обороны, создавая неприступные крепости в крупных населенных пунктах. Во время таких атак, контрнаступлений наши пехотинцы несут огромные потери. Победа дается слишком дорогой ценой, поэтому Ставка ВГК приняла решение о формировании штурмовых бригад, которые будут взламывать оборону противника с помощью особого оборудования и тактики огневого штурма. Перед началом атаки бригада должна провести рекогносцировку местности, выработать план действий, чтобы каждый удар был смертельным для немецкого оборонительного пункта. Поэтому бригады комплектуются как инженерами, стрелками, так и разведчиками. Каждая единица личного состава обладает огромным опытом, приобретенным во время службы не только по своей специальности, но и умеет вести рукопашный бой, находится в отличной физической форме, может вести огонь из разных видов оружия. А операция, быстрая и стремительная, технически подготовлена так, чтобы за несколько минут уничтожить узел противника. Никаких многочисленных атак с потерями в сотни тысяч – наши бойцы не должны умирать и устилать своими телами дорогу к победе. Гитлер остановился, его армия больше не движется вперед, еще чуть-чуть, и будет перелом в этой войне, мы должны собрать всю свою силу, чтобы каждый удар был разрушителен для противника. Штурмовая инженерно-саперная бригада – это мощное, грозное оружие, готовое в кратчайшие сроки дать ответ действиям вермахта. Поэтому туда отбирают лучших, таких, как вы, капитан Шубин. – Офицер остановился рядом с Глебом, заглянул ему в лицо и увидел, что его рассказ зажег огонь в его глазах. Он попал в больное место разведчика: ведь тот сгорал от желания действовать открыто, бороться против фашистов всеми силами, показать все, что умеет, а не только свой талант разведчика.

Поэтому капитан Шубин сделал шаг вперед:

– Я готов прямо сейчас написать рапорт о переводе меня в ШИСБР. Я уверен, я точно знаю, что там я буду на своем месте.

После его слов в импровизированном штабе установилось молчание. Полковник Арчебаков вопросительно косился на неизвестного офицера, а тот застыл с наклоненной в раздумье головой. Майор Снитко сначала с облегчением выдохнул, обрадовавшись тому, что угроза трибунала прошла мимо Шубина, а потом неожиданно огорчился, осознав, что штурмовая бригада будет действовать на передовой, на острие каждой атаки, а значит, в самых опасных условиях. От страшной мысли все сжалось в груди, он привязался во время операции по-доброму, по-отечески к этому парню. Немногословный, сдержанный Глеб нравился ему тем, что хоть и обладал опытом фронтового разведчика, видел немало ужасов войны, но сохранил любовь к людям, не стал циником и не ожесточился. Поэтому майор НКВД так хлопотал, писал характеристики на разведчика, беседовал о его судьбе с комдивом, чтобы сделать для своего фронтового товарища то немногое, что было в его силах.

Наконец молчание нарушил тихий голос незнакомца:

– Я подготовлю рапорт о переводе капитана Шубина в 12-ю штурмовую инженерно-саперную бригаду. Она действует сейчас на территории сивашского рубежа, подготовка операции проходит в условиях секретности. Больше никаких сведений предоставить вам я не могу… Капитан Шубин, ближайшим составом вы выдвигаетесь в южном направлении, документы будут готовы сегодня к вечеру. До этого времени приготовьте вещи, путь займет двое суток. – Теперь он бросил вопросительный взгляд на комдива, тот кивнул в ответ – приказ о переводе будет готов.

Офицер спецразведки протянул руку капитану:

– Капитан Шубин, я верю, что вы проявите себя в новом подразделении. Штурмовики – это лучшие представители нашей армии, рад буду видеть вас в их составе.

– Спасибо! Есть подготовиться к переводу, – капитан козырнул комдиву и остальным командирам, четким строевым шагом пошел к выходу. Больше не чувствовались в его фигуре усталость и безнадежность, наоборот, его наполняло кипучее желание как можно быстрее оказаться на месте и начать действовать вместе со своими новыми сослуживцами.

Майор Снитко вышел следом за разведчиком и, вдруг крепко пожав ему руку, одобрительно хлопнул по плечу:

– Ну хорошо, видишь, нашел ты свое место. На передовой будешь воевать, Глеб. Ты давай собирай вещмешок, а я до интенданта в хозслужбу.

Шубин кивнул, видел, как изменился в лице майор. Крепился, хлопал по плечу, а в глазах стояла тоска. Так провожала его на фронт мать: перебирала сумку, оглаживала одежду, повторяла свою просьбу писать почаще, нахваливала девушек, которые тоже с сумками и чемоданчиками в руках строились у призывного пункта, а сама не поднимала глаза на сына, боясь, что он увидит, сколько в них тоски и страха. Не на отдых он едет, не на учения, а на страшную войну, которая смертельной волной идет по Советскому Союзу, сметая все живое, превращая города и села в выжженную дотла землю с горами трупов. В такой момент хочется остановить течение времени, чтобы держать за руку, чувствовать близкого человека рядом как можно дольше, не отпускать его навстречу смертельной опасности. Капитану Шубину хотелось посидеть сейчас с майором Снитко у теплой печки, чтобы в руках дымились кружки с густым сладким чаем. Вспомнить мирную жизнь до войны, помечтать о том времени, когда война закончится, прогонят они Гитлера наконец, освободят свою Родину от врагов, поделиться рассказами о своих близких. Но не сейчас. Радостное ожидание, что наконец осуществится его желание бить фашистов на передовой, открыто, с оружием в руках, толкало Глеба вперед.

Вернувшись на служебную квартиру, он бросился собирать свои нехитрые пожитки в брезентовый вещмешок: запас чистого белья, портянок, плащ-палатку; небольшие запасы на голодный день – кулек с сухарями, сверток со жменей заварки и три куска рафинада, обернутые в чистую тряпицу. В отдельном кармане – письма от матери, которые успели его нагнать при переводе из одной части в другую, а рядом – огрызок химического карандаша, несколько чистых листов, вырванных из ученической тетради, которую он нашел на руинах местной школы. Капитан по-прежнему писал хотя бы раз в месяц матери коротенькие послания, они возвращались назад с пометкой «адресат выбыл», но он писал снова и снова в надежде, что кто-то из соседей увидит письмо или почтальон узнает, куда в военной круговерти могла быть эвакуирована Антонина Шубина. Ему казалось, что если он пропустит хотя бы раз отправление, то это погасит его надежду, оборвет ее, как слабое пламя свечи, будто смирился он с исчезновением матери, отказался от нее. А ведь она может быть просто ранена и лежать в госпитале, могла быть эвакуирована или сменила место жительства, если их дом был разбит во время авианалета немецких «мессеров». Главное – не останавливаться, писать коротенькие послания, чтобы они однажды все-таки нашли своего адресата. Потому и хранил разведчик главное свое богатство – письменные принадлежности – в отдельном кармане, чтобы во время коротких перерывов в своих военных буднях устроиться в тихом углу и вывести ровным округлым почерком: «Здравствуй, моя дорогая мамочка. Я жив и здоров, воюю против Гитлера в рядах Красной армии и каждый день думаю о победе, о том, как вернусь к тебе в родной город…»

После коротких сборов Глеб тепло попрощался с ребятами в казарме, пожал руки, уклонился от любопытных расспросов. Остальные обитатели офицерской казармы провожали его удивленными взглядами и перешептываниями, пока разведчик, об успехах которого ходили в дивизии истории, вдруг поспешно куда-то собирался. Означать это могло только одно: капитана опять отправляют на вылазку за линию фронта, а сбор информации о вражеской территории всегда предвещал близкое наступление. Поэтому отбытие капитана Шубина потревожило тихую атмосферу казармы, все с возбуждением следили за его уходом в штаб.

Перед тем, как зайти в штаб, Глеб заглянул в полевую столовую, которую разместили в чудом сохранившихся местных яслях, где раньше проводили время малыши, пока их матери трудились на своих предприятиях. Сейчас за крошечными столами на маленьких стульях столовались штабные командиры, личный состав. Непривычно было наклоняться низко, неудобно ставить ноги в сапогах почти вровень с лицом, поэтому рукастые бойцы быстро нарастили ноги столам и сладили крепкие табуреты, превратив группу в почти настоящую столовую. Заведовал здесь Глухарь, старик-повар, который получил свое прозвище после сильной контузии. Ударная волна разорвала барабанную перепонку, с тех пор он по-птичьи качал на все вопросы или просьбы головой. Глеб неуверенно потоптался на пороге. Хотя по всему помещению ползли ароматные запахи горячего обеда, но для получения пайка еще было рано, столовая пустовала, даже дежурные еще не начали помогать повару управляться с огромными баками, половниками и буханками хлеба. Пока Шубин соображал, как объяснить глухому старику свою просьбу выдать ему обед пораньше, чтобы побыстрее выдвинуться к железной дороге, тот уже сам показался в проеме черного хода, держа в руках большие ведра, полные наваристой ухи. Кивнул при виде капитана и исчез в крошечной комнате для раздачи пищи. Глеб и опомниться не успел, как стукнула алюминиевая миска, полная горячего варева, рядом лег огромный кусок черного хлеба. Повар гаркнул:

– Давай, разведка, налегай, – он зазвенел своими приборами, готовясь к обеду, но громкий голос перекрывал все кухонные звуки. – Ешь, не стесняйся, капитан. Я с пониманием, разведка дело такое, когда все спят, у вас самая служба. Тут не до расписания, ешь, ешь, сытым-то полегче воевать. Еще ночью ребята карасей наловили, ушица с них наваристая получилась. Сегодня не обед, а праздник.

Глеб так же громко сказал:

– Спасибо, – и принялся за обед.

Но Глухарь его не услышал, он уже снова гремел ведрами, плескал щедро водой в баки, колдуя над обедом для личного состава. А капитан Шубин цедил с удовольствием каждую ложку янтарной похлебки. И правда, рыбный суп получился наваристым и жирным, вкус напомнил ему о ночных вылазках с приятелями на реку. Там подростки жгли костры, варили такую же уху в котле, запекали картошку и до утра у огня обсуждали свои мечты, планы на будущее. Горячая ароматная уха будто вернула Глеба на несколько минут туда, в его счастливое безмятежное детство.

Стукнула дверь, на пороге показался красный от бега, запыхавшийся Снитко:

– Ох, вот ты где, а я уже и в казарму сбегал, а там говорят ребята: ушел Шубин. Вещмешок собрал и ушел. – Майор опустился на табурет рядом с капитаном и вдруг начал выкладывать из-за пазухи свертки, шайбы консервов, прессованные брикеты. – Вот, тут собрал тебе в дорогу. В поезде, чтобы с голодухи не скрутило, тебе после ранения питание нужно хорошее. Здесь сахар, масло, галеты, чай. Мыло три куска, постираться и помыться хватит, отрез чистый. На портянки пригодится или, пока чистый, можно как полотенце использовать.

Глеб с удивлением наблюдал за растущей горой подарков:

– Спасибо, товарищ майор. Лишнее, наверное, мне выдали что-то, не ошибся интендант? Мыло же кусок на месяц, а тут три целых. – Он поднес белый брусок, лежавший сверху двух кусков серого хозяйственного мыла, к носу и вдохнул цветочный запах. – Туалетное, ох, я таким только до войны мылся.

Михаил Снитко подвинул гору подарков ближе к капитану:

– Не ошибся, Глеб. Тут часть моего пайка, накопился за несколько месяцев. Копил, хотел посылку отправить племянникам в эвакуацию к Новому году, там они живут похуже нашего. Все на фронт шлют, все для армии.

Шубин вспыхнул от щедрого подарка, закрутил головой:

– Товарищ майор, что же вы, не надо. Пускай посылка будет, они же ждут. Подарок будет, пускай и позже дойдет, зато какая радость. – Он помнил, что энкавэдэшник лишился всей семьи, которая погибла от лап фашистов, поэтому вдвойне ему было радостно услышать, что остались еще родственники у Михаила Снитко.

Майор неожиданно посерел лицом:

– Не дойдет, сгорели ребятишки от пневмонии. Пришло о них недавно известие. – Он решительно взялся за вещмешок и принялся складывать свои дары. – Дорога дальняя, что там ждет на передовой, кроме пуль от фашистов, никто не знает. Мне этот паек ни к чему, потерплю. Знаю я, Глеб, не из боевого листка, каково это – вшивым и голодным сидеть в ледяном окопе. А баньку полевую снарядили, чаю заварил, там и воевать повеселее будет. Даже не спорь, тем более со старшим по званию. Спорщик, вон уже наспорил с комдивом, чуть под трибунал не отправили. Так что это мой приказ, считай. Глухарь вдруг снова возник в проеме, проорал скрипуче:

– Чай забирайте, ребяты. С малины, малину нашел в лесу, морозом повялило ягоды, эх, забористо вышло. Не обед нонче, а сказка.

Довольный старик причмокнул от удовольствия и поставил две кружки с ароматной жидкостью на деревянную приступку. Энкавэдэшник гаркнул:

– Спасибо, отец! – и сгреб нехитрое угощение.

Они еще полчаса прихлебывали обжигающий чай со вкусом малины, майор задумчиво вспоминал:

– В первую зиму, в сорок первом, меня откомандировали политруком в бригаду из новобранцев. Все офицеры только из училища, солдатики, прямиком из-за парт. Немец прет, что ни бой, то минус половина личного состава. Сколько я мальчишек этих перехоронил, и знаешь, каждого по имени помню и кто откуда. Они у меня каждую ночь живые в атаку идут… С обмундированием беда была, гимнастерочки летние, кирза да плащ-палатки. Кто от пули не умер, тот с лихорадкой слег. Им в госпиталь надо, а мы их гоним маршами по дорогам ледяным. И комбриг на меня орет, давай, мол, комиссар, поднимай дух воинам, речи говори им, чтобы шагали бодрее. А я думаю: ну нет, от немецкого осколка я их не уберегу, но помереть от простуды не дам. Ночью на привале взял котелок и пошел в лес. Клюкву по болотам собирал, малиновый лист, чагу, шишки еловые и варил им напиток для лечения. И пободрели мои пацаны, духу прибавилось. На постое им ходил одежку потеплее выпрашивал у местных, комбриг тогда выговор мне зарядил за антисоветское поведение. А мне не стыдно, я за них, как за детей, как за семью ведь отвечаю, какой тут стыд? Не для себя прошу, для защитников Родины. Когда ног не чуешь от холода или лихорадка крутит, тут не до силы духа, не до победы. Смерть не всегда геройская, она разная бывает, Глеб. От холода, от голода, от грязи и страха, это тоже наши враги, как и фашисты. Если сдаться им, не заботиться о себе, то и немцу совсем немного останется, чтобы добить. Умереть – это не подвиг, всегда ребятам своим говорил, подвиг – выжить, найти для себя и товарищей тепло, еду, которые дадут силы для сражения, для победы. Поэтому не отказывайся от пайка, забирай все, на передовой пригодится. Сполоснешь лицо после боя и сразу вспомнишь про наш разговор, про жизнь мирную, про маму. Вспомнишь, ради чего мы сражаемся, – Снитко улыбнулся. – Вроде как просто мыло, а с ним легче будет против Гитлера выстоять.

Капитан Шубин перехватил основательно потяжелевший вещмешок:

– Спасибо, товарищ майор. Я вас вспоминать буду. И разговор наш. Обещаю, буду думать о победе. Правы вы, я от войны таким стал… как из железа. Ничего не чувствую, одного хочу – отомстить за каждого, кого фашисты погубили. Но только правда ваша, эта дорожка к смерти приведет, героической быстрой смерти. А я хочу не один раз пользу Родине принести и не только отомстить за погибших, а еще и живым помочь. Освободить нашу страну от фашистов, от армии Гитлера как можно быстрее.

– Это правильная позиция, Глеб. – Энкавэдэшник сунул в отверстие большого вещмешка небольшую металлическую фляжку. – Это подарок от меня тебе на Новый год. Чтобы ты точно его отпраздновал в этом году. Не забывай меня, Глеб, пиши о своих делах. Знаю, секретные данные разглашать нельзя, но ты черкни пару строк, чтобы я спокоен был за своего друга, товарища, – с этими словами Михаил Снитко вручил капитану бумажку с написанным адресом расположения и номером своей части. Прикипел душой к парню, который стал для него верным боевым товарищем, и теперь с тяжелым сердцем провожал его на передовую. Поэтому коротко обнял на прощание уже на крыльце столовой и махнул рукой в сторону штаба: – Ну, в путь-дорогу, капитан Шубин. Приказ о твоем переводе готов уже, я справлялся. Как раз сейчас формируют машину до станции, успеешь уже сегодня на состав в южном направлении, – крепкая ладонь сжала руку разведчика. – Не забывай, Глеб, пиши.

– Есть, товарищ майор! – Шубин тоже от души сжал продубленную ладонь Снитко. – Спасибо вам за все, вы мне… как отец стали. Буду писать и беречь себя, как вам и обещал.

После теплого прощания разведчик поспешил в штаб, где уже суетились солдаты, таскающие ящики с документами, провизией, лекарствами. В кузов на груз усаживалась партия взрывников, которых можно было легко опознать по крохотным дырочкам на шинелях от многочисленных искр и осколков, что разлетались от взорвавшейся шашки или динамита. Служили они вместе давно, поэтому принялись вполголоса обсуждать новости, условия пересылки. А Шубин протиснулся между двух ящиков, чтобы поменьше чувствовать осенний колючий ветер, и затих. Слова майора Снитко до сих пор звучали у него в голове, а особенно его просьба беречь себя и воевать ради победы, а не ради мести за погибших товарищей. Над ухом кто-то кашлянул, а потом тронул за рукав:

– Товарищ, извините, что беспокою. Не найдется у вас спичек или зажигалки?

Глеб выглянул из своего убежища: вполоборота к нему, прислонившись к доскам ящика, сидел широкоплечий немолодой мужчина, из-под шапки которого торчали пряди волос с проседью. Шубин достал из кармана вещмешка трофейную немецкую зажигалку и протянул случайному попутчику. Тот прикурил спрятанную в кулаке духовитую самокрутку и вернул зажигалку, напоследок полюбовавшись глянцевым боком:

– Хорошая вещь, безотказная. Хоть немцы наши враги, а не могу не признать, технику они умеют делать. Добротно изготовлено, каждая деталька продумана. – Он по-простому представился без армейских уставных ритуалов: – Сержант Василий Ощепков, можно просто Василий.

Глеб кивнул:

– Капитан Шубин, можно просто Глеб.

Ощепков вежливо уточнил:

– А вы курите? Хотите угоститься? – сержант протянул кисет с табаком-самосадом. Но разведчик покачал головой, отчего мужчина немного виновато попросил: – Подымлю тут немного, потерпите? Чтобы на станции потом не вонять самокрутками, там, говорят, санэшелон с нами вместе отправляют. Не хочу раненых беспокоить, буду терпеть. Хотя привычка дурацкая, вредная, но слаб вот до курева.

– Какие раненые, дядя, – задорно откликнулся на его слова чубатый молодой сапер с мелкими шрамиками по всему лицу. – Это ж поезд на Сиваш, на передовую. Медички с нами поедут в госпиталя полевые, так что не табак готовь, а пряники, а потом и фронтовые сто граммов в ход пойдут. Эх, хорошо поедем, в тепле и с девушками. Так бы до самого Берлина и ехал!

На его шутку расхохотались однополчане, принялись выкрикивать прибаутки, подначивать парня, который так мечтал о встрече с медсестрами из санэшелона. А смущенный Ощепков пробормотал:

– И правда, чего это я. Кто же на фронт раненых везет, их ведь обратно, – он сощурил глаза от крепкого дыма. – Растерялся чего-то, первый раз на передовую. – Мужчина снова обратился к Шубину: – А вы, товарищ капитан? Трофей в виде зажигалки есть, молодой, в высоком звании, думаю, не раз на передовой бывали?

Шубин смутился его откровенному любопытству, он, как разведчик, привык держаться особняком от военных даже во время вот таких вот обычных разговоров. Сказывалась многолетняя привычка соблюдать секретность, как правило, о вылазке рассказывать кому-либо запрещалось, в курсе мог быть командный состав, да и тот не весь. Все-таки разведка на территории врага или рекогносцировка на границе фронта – не массовая атака, участвуют в ней два-три человека, и все происходит в тишине, без выстрелов и шума. Но, кажется, сержант Ощепков к скрытности не привык, он совершенно бесхитростно выдал:

– А у меня пересылка на сивашский рубеж, считайте, до самого конца с эшелоном еду. А вас куда отправляют? – и вдруг смутился: – Простите, болтаю как мальчишка от волнения. Не привык я еще к армейским правилам. Раньше инструктором в учебном лагере работал, занятия для ребят вел. Но там как-то, знаете, все же знакомые, забываешь немного про звания и устав. Ничего, привыкну, извините, товарищ капитан, – он отвернулся, приняв молчание Шубина за немое осуждение такого неармейского поведения.

Глеб дружелюбно сказал:

– Я тоже в этом же направлении еду и до самого конца. И давайте без званий, можно просто Глеб. Я вас младше все-таки. На передовой бывал. На войне везде нелегко. Так что вы… ну, пользуйтесь, пока тихо, атак нет. Отоспаться можно, письма написать. На станции наверняка почтовый пункт работает, потом уже… – Он выразительно развел руки в стороны. Никто не знает, что их ждет в зоне военных действий на границе двух территорий. Каждый день ситуация меняется, а отсчет ведется атаками и контратаками, а не часами, отвоеванными у фашистов километрами и занятыми военными пунктами.

Василий принялся рыться в своем вещмешке, вытянул оттуда остро заточенный грифельный карандаш и толстый блокнот:

– Вот вы мне огнива, а я вам принадлежности для письма. Берите, берите, у меня запас есть, – он протянул карандаш и блокнот новому знакомцу. И Глеб не удержался, все письма матери в пару скупых строчек он писал на обрывках или четвертинках листов, экономил бумагу и огрызок химического карандаша. А тут такая роскошь, он уложил блокнот себе на колени:

– Можно я несколько писем напишу? Я на половинки листочек разделю, даже на четверть, чтобы с листа четыре вышло. Там буквально пару строчек.

Ощепков махнул рукой:

– Берите, берите сколько надо. Пишите невесте, маме, детям. Они же так ждут этих писем. У меня вот трое сыновей, три жены, три тещи, родители под Самарой сейчас. Все ждут, как сажусь писать, так это на несколько часов.

– Как это три жены?! – не удержался от удивления Шубин.

Сержант сдвинул теплую ушанку на затылок, так что его с проседью пряди ухватил свежий ветер:

– Три раза женат был, каюсь. Но я не обманщик, не ходок, не думайте. Женился всегда по любви, сыновей вот нарожали. Влюбчив, это все от цыганских кровей во мне, мама мне говорила, что ее предки от кишиневских цыган, – словоохотливый Василий принялся рассказывать о своей жизни. – Первый раз женился в семнадцать лет, сын родился ровно через девять месяцев после свадьбы. Я такой человек – увидел, влюбился, женился. Со всеми женами так было, потому и вышло, что у меня три жены.

– А почему разводились? С одной не жили? – снова не удержался разведчик от личного вопроса.

Но Ощепков нисколько не обиделся, наоборот, улыбнулся, в черных глазах вспыхнула задорная искра:

– Вы вот, Глеб, женаты?

Капитан покачал головой отрицательно, не дала ему война шанса устроить свою личную жизнь, а как началась его служба во фронтовой разведке, то и встречи с женским полом стали совсем редкими.

Василий улыбнулся, отчего под светлой с проседью щетиной проступили ямочки:

– Эх, Глеб, я так и подумал. Были бы женаты, то такой вопрос бы не возник. Женщины, они такие… столько в них всего, посмотрит она, просто посмотрит, а ты уже и жизни своей без нее не мыслишь. Так вот и получалось, сердцу не прикажешь. Разводился и женился. Ну, впрочем, со всеми отношения хорошие, сыновья выросли, служат все, кроме младшего. Женам вот письма пишу, чтобы не беспокоились, – живой, здоровый. Вторая жена по соседству живет, второй брак у нее, еще вот две девочки – близняшки.

Шубин слушал собеседника с удивлением, что так бывает, и радостью, его вдруг будто окунули совсем в другой мир. Обычный, без войны, где люди создают семьи, влюбляются, воспитывают детей. Василий подробно рассказывал все перипетии своей семейной жизни, казалось, он испытывает облегчение, возвращаясь в мыслях к своей мирной жизни. Война, страшная и кровавая, с каждым метром становилась все ближе. Все гуще были колонны из грузовиков, подводы, груженные ящиками, военная техника, которую тащили лошади. Ручейки людей с разных дорог стекались к станции, превращались в человеческое море, которое шевелилось, гудело: серо-зеленая форма, красные кресты на фуражках и солдатских шапках; бряцание винтовок и грохот больших огневых установок; крики командиров, фырканье тепловоза.

Они прибыли на место назначения, грузовик замкнул колонну из транспорта и потом встал у пропускного пункта, где офицер и двое караульных проверяли документы у личного состава, въезжающего на территорию железнодорожной станции.

Глава 2

Неспешный рассказ сержанта прервал окрик:

– Проверка документов!

Военные вылезли из кузова, предъявили дежурному офицеру солдатские книжки. Он разделил их на две группы. Ту, где оказался взрывник со шрамами, сержант Ощепков и капитан Шубин, направил к третьему вагону:

– Сразу после вагона с крестом – ваш, на Сиваш – седьмой номер.

Первым в приоткрытую дверь проник шустрый минер. Он с удовольствием хлопнул по буржуйке, стоявшей посередине теплушки, труба которой уходила через крышу вагона в небо, бросил вещмешок на лавку и выкрикнул:

– Покарауль, дядя, я дров добуду, пока не тронулись. Поедем, как цари! – и ловко спрыгнул назад на асфальт платформы.

Сержант проводил его тревожным взглядом – не опоздал бы, потом прошелся по вагону и выбрал себе место на деревянной лавке, что шли по бокам обшитого досками вагона. Указал на окно-щель под потолком, забитое рейками:

– Тут посвежее будет, я жару не люблю. Закаляюсь уже много лет, обливаюсь водой. Вы к печке садитесь поближе, чтобы пожарче было. – На протянутый Шубиным блокнот помотал головой: – Отдадите, как напишете письма. Это я вас заболтал, всю дорогу тарахтел как сорока.

Следом за ними в теплушку забрались еще несколько военных и принялись обустраиваться для дальней дороги – выбирали места на узких лавках, укладывали вещмешки, знакомились с попутчиками. Уже через пару минут появилось раскрасневшееся от бега лицо взрывника:

– Айда, ребята, там дрова можно насобирать. Давай со мной все, натаскаем с запасом.

Сержант остался караулить вещи, а все остальные гурьбой двинулись за минером к кривобокой будке, где, видимо, раньше располагался стрелочник. Сейчас домик перекосился и доски торчали из стен и крыши в разные стороны – в него попал снаряд, превратив здание в руины. Здесь уже орудовали другие военные, разбирая завалы на доски и поленья, которыми можно будет отапливать теплушки сформированного состава. Парни тоже включились в работу: выдирали и ломали доски, вытаскивали из горы щебня дранку. С руками, полными охапок щепок и дров, они вернулись в вагон, где уже нетерпеливо высматривал их на платформе сержант:

– Отправление, дали два свистка! Забирайтесь быстрее!

Он помог ребятам забраться внутрь, и тут же состав дрогнул, а по платформе побежал дежурный с криком:

– Закрываем двери, отправление!

Загрохотали тяжелые двери теплых вагонов, загудел тепловоз, выбросил столб дыма и потащил состав в южном направлении. Люди в вагонах занимали места, растапливали печурки, обживаясь в своих временных жилищах на несколько дней поездки. В вагоне, где ехал капитан Шубин, тоже кипела жизнь: на горячей печурке грелась вода для чая, кто-кто рылся в вещмешке в поисках заварки, несколько человек собрались вокруг солдата с газетным листом «Красноармейской правды», он громко и с выражением зачитывал первые главы из стихотворения «Василий Теркин». Глеб поудобнее устроился на своем месте, подоткнул под спину вещмешок и принялся наконец писать письма. Он морщил лоб, вспоминая имена соседей, знакомых, маминых подруг, даже написал запрос на адрес завода, где работала Антонина Шубина в мирное время. В каждом письме указал свои данные и просьбу сообщить хоть какую-либо информацию о нахождении мамы. Получилась целая стопка гладких треугольников- писем, останется только отправить их из ближайшего почтового пункта на пути состава. От выполненного задания Шубин почувствовал облегчение, как давно не хватало ему времени, бумаги, чтобы заняться розыском матери. Война, конечно, раскидала родных и близких, разлучила семьи на долгие годы, но ведь никогда нельзя терять надежду на встречу с ними, надо писать запросы, пока не найдется вдруг тоненькая ниточка, что приведет его к маме.

Натопленная печурка уже обогревала вагон, от дыхания десятков людей, от ее чугунных боков стало совсем тепло. Серо-голубые полосы неба в щелях окна стали черными, состав несся уже в ночной темноте, отсчитывая километры. Глеб задумался, всех ли вспомнил, кто мог помочь ему в поисках? Впервые за последний месяц перед его мысленным взором были не погибшие товарищи, горы трупов, огонь взрывов, а лица соседей, маминых коллег. Он и сам не заметил, как задремал. Только почувствовал через сонную пелену, как на плечи и грудь легло что-то теплое, укрывшее его от холодного воздуха, который проникал через щели окна. Но перестук колес убаюкивал, от тепла тело расслабилось, и он крепко уснул. Шубин не видел, что рядом вытянулся в струнку сержант Ощепков, посматривая, чтобы его шинель не сползла со спящего Глеба.

Проснулся разведчик от шума под полом, обходчик грохотал инструментом, проверяя надежность сцепки. Но Глеб подскочил, рука скользнула к кобуре с пистолетом:

– Тревога! Стреляют!

Василий, как ребенка, успокоил его:

– Тише, тише, капитан, это ремонтники вагоны осматривают. Тише, ребята спят уже.

– Какая станция?

В щели приоткрытой двери виднелось большое здание вокзала, хотя фонари были погашены для маскировки и все лязги и шумы раздавались в темноте, разведчику стало понятно, что состав стоит на крупной железнодорожной станции. А значит, отсюда можно отправить его послания, с крупного узла, минуя много мелких пересылок, – они быстрее дойдут до его родного города. Шубин подхватил фронтовые треугольники и сунул за пазуху, накинул шинель и скользнул в черный просвет. Там поспешил по платформе к зданию вокзала, где грохотала техника – гаубицы, пулеметы и минометы грузили на платформы, сверху маскируя брезентом. Глеб метнулся в одну сторону, потом в другую и чуть не врезался в невысокую кругленькую женщину в пуховом платке. Она лучом фонаря ткнула ему в лицо:

– Товарищ красноармеец, пройдите обратно в вагон, – указала она на свою красную повязку, обтягивающую рукав старенького, вытертого пальто. – Идет погрузка техники, вы мешаетесь. – И потом уже, менее официально, подсказала: – Покурить можно с другой стороны поезда, колонка с водой – вон там, у моста.

Разведчик закрутил головой, после сна он не сообразил, что полевая почта сейчас ночью не работает, не принимает письма. Дежурная вдруг словно почувствовала что-то и спросила:

– Случилось чего? Живот прихватило или болит что-то? Подожди тут, сейчас закончим, и я в сумке гляну. У меня порошок там есть. Потерпи, сынок.

От ее ласкового голоса, полного заботы, у Глеба перехватило дыхание, он закрутил головой – нет, не надо. Но женщина, краем глаза посматривая за погрузкой, поймала его за рукав, не давая уйти:

– А чего такой смурной? Ну, давай, боец, рассказывай, лица ведь нет на тебе. Не бойся, языком трепать не побегу, а тебе легче станет. Голодный ты, может быть?

– Нет, просто я хотел письма отправить. Маму ищу, написал всем соседям, коллегам ее. В свою часть написал, чтобы сообщили, что с ней. И совсем забыл, что не работает сейчас почта, день с ночью перепутал.

– Это не беда, бывает, – пухленькая ладошка, красная от мороза, вынырнула из рукава. – Давай сюда письма твои, отправлю утром. У меня дежурство до восьми, как раз пункт откроется. Отправлю все, не переживай. Найдем твою маму. Давай, не сомневайся, дальше по пути никаких крупных станций не будет, выжженная земля начнется. Почту уже не отправить. Давай, сынок, я все сделаю.

– Спасибо, спасибо, – Шубин вручил женщине треугольники, которые надежно устроились в кармане ее пальтишка.

Дежурная вдруг торопливо притянула парня к себе, широко перекрестила. В свете луны на глазах ее блеснули слезы, она прошептала:

– Ну все, иди, иди. Хуже не будет, не пугайся. Бог – он для всех милостив, и для партийных тоже. Не серчай, своего не уберегла сыночку, так, может, хоть тебе моя молитва поможет.

Ошарашенный и растерянный, Глеб кивнул, развернулся и пошел обратно к своему вагону. Он привык действовать по уставу, подчиняться армейской дисциплине и действовать по приказу. И настолько отвык от мирной жизни, женских слез, что от ласковых слов потерялся, не понимал, что сказать в ответ, как утешить плачущую женщину, как отблагодарить ее за помощь. Может, новый знакомец подскажет, как действовать? Он все-таки трижды был женат, уж точно должен знать, как обращаться с женским полом. Поэтому разведчик поднырнул под стоящую теплушку, туда, откуда тянуло густым табачным дымом. Курильщик Ощепков наверняка воспользовался длительной остановкой, чтобы на свежем воздухе подымить самосадом с резким запахом. Глеб хотел уж было позвать мужчину, так как нигде не увидел красной точки самокрутки, как в темноте вдруг будто пискнул котенок. Шубин прислушался и отчетливо различил женские всхлипы и голос:

– Не надо, ну прошу вас. Нет, не надо. Пустите.

Высокий девичий голос тихо умолял, а грубый мужской бубнил что-то в ответ. Шубин позвал:

– Эй, что происходит? А ну отпусти девушку!

На секунду все затихло, потом девушка снова вскрикнула. Разведчик бросился в направлении шума и почти лоб в лоб столкнулся с сержантом Ощепковым. Тот стоял с кисетом в руке и, упрямо наклонив голову, выговаривал:

– Пусти девочку, отпусти. Ну… она же тебе сказала русским языком, не хочет она тут с тобой женихаться.

В тусклом лунном свете почти лицом к лицу с ним в ответ скалился взрывник со шрамами. Он одной рукой удерживал за плечи миловидную, совсем молоденькую медсестричку, личико которой было залито слезами, а руки слабо пытались стянуть с шеи сильную мужскую руку.

Минер оскалился в ухмылке:

– Шел бы ты, дядя, отсюда. И не в свое дело нос не совал, а то без носа остаться можно. Это невеста моя, любовь у нас, – и расхохотался в полный голос, отчего мотнулась головка с черными колечками кос и белым чепчиком на них.

Но Василий медленно убрал кисет внутрь кармана куртки, снова повторил:

– Девушку отпусти. Прошу тебя, не надо ее трогать. Ребенок же совсем, какая невеста, ей еще в куклы играть.

Девушка всхлипнула, большая кисть, нагло лежавшая на ее груди, сжалась в кулак.

– Дядя, ты дурак, – кулак взлетел к носу Ощепкова. – А дураков учить надо. – В лунном свете блеснула грудь в медалях. – Я – герой, понял? Мне любая баба даст. А ты – дурак старый. Катись отсюда, пока целый.

Капитан Шубин только занес руку, чтобы остановить вспыхнувшую стычку, как сержант неуловимым молниеносным движением завернул руку взрывнику. Тот взвыл от боли, развернувшись вдруг на сто восемьдесят градусов вокруг своей оси, да так, что рука его оказалась заломлена за спину. Минер дернулся в сторону, пытаясь освободиться из жесткого захвата, но Василий удерживал его за запястье буквально двумя пальцами. Сержант кивнул совсем растерявшейся медсестре:

– Беги, доченька, к себе в вагон. Поздно уже. Не бойся, не тронет он тебя. Я ему объясню сейчас все, что нужно.

Девушка всхлипнула, Василий, не поворачивая голову и не разжимая железных тисков из пальцев, бросил через плечо:

– Глеб, проводи девушку, чтобы со страху не заблудилась.

Разведчик кивнул и нырнул следом за худенькой фигуркой. Он едва поспевал за резвыми шагами, только возле вагона с красным крестом нагнал перепуганную девушку. Она обернулась, опустив плечики и голову:

– Вы не думайте, я не такая. Он сам, я… – она опустила голову еще ниже. – В туалет побежала. А он там… как схватил в темноте, я от страха аж голос потеряла.

– Что вы. – Глеб понял, что девушка оправдывается, будто виновата в чем-то. – Ничего такого я не подумал, он просто… хам и наглец! Хоть и с медалями! Не бойтесь никого, мы вас не обидим.

Медсестра уже вскочила на ступеньки вагона, высунула заплаканное личико:

– Пожалуйста, не говорите никому. Мне стыдно так, просто сгореть от стыда хочется.

Шубин кивнул:

– Никто не узнает, а этот… с медалями… сейчас получит, – и он в приступе ярости кинулся назад под вагонами в закуток для перекура.

Но там минер уже стоял на коленях, по его лицу текли от боли слезы. В больших ноздрях находились пальцы Василия, тот зажимал нос все сильнее и медленно повторял свой урок:

– Нельзя девушек обижать. Если отказала тебе, то отойди в сторону. Не смей руки распускать. Понял меня?

– Понял, пусти, – прокряхтел через боль минер.

Василий разжал пальцы и уже миролюбиво продолжил:

– Ты не злись на меня, что уму тебя учу. Ну молодой ты, слишком горячий. Думаешь, медали есть, так любая счастлива будет тебе отдаться? Не будет тебе счастья, если силой девчонку взял. Она тебя всю жизнь потом ненавидеть будет, а ты стыдиться своего поступка. Женщины, они, если полюбят, так все для тебя сделают, такое уж у них сердце. А если не по нраву ты ей, хоть обвешайся медалями, не поможет. Понимаешь?

Парень тряхнул чубом, по лицу его еще до сих пор ручьем текли слезы от пережитой боли.

– Как зовут тебя, герой?

– Серго, – минеру было стыдно, он отворачивал лицо от взглядов капитана и сержанта. Но Ощепков мягко, по-отечески лишь пожурил его:

– Эх, Серго, кровь у тебя горячая в жилах бурлит, надо уметь ее усмирять. Женишься ведь, детишек заведешь, ты что, захочешь, чтобы вот такой же гад к твоей дочери или жене полез?

Серго опустил голову еще ниже, поднялся с колен. Хоть он и молчал, но было ясно, что слова Василия бьют по больному месту.

– Эх, Серго, – пока они возвращались обратно в вагон, Василий все еще поучал парня. – Ты пойми, женщины и так слабые, им на войне вдвойне тяжело. Ведь, если что, тебя же эта сестричка перевязывать будет, с поля боя тащить. А ты ее хватать. О женщине заботиться надо, как о цветке, ухаживать, тогда она распустится у тебя в руках, а если рвать ее и топтать силой своей, то ничего не получишь, кроме слез и грязи.

Когда мягко дернулся состав и снова началась плавная качка, в темноте наглец хрипло выдавил из себя:

– Извините. Не повторится больше.

– Ничего, молодой, научишься еще женщин обхаживать. Хорошо, что подоспели вовремя, не сделал ты ошибки, – отозвался такой же мягкий голос Василия, который уселся на лавке под окном.

Некоторое время они ехали в тишине, потом Шубин не выдержал и зашептал своему спутнику:

– Василий, а вы как так его скрутили ловко? В два счета такого бугая.

Так же шепотом Ощепков ответил:

– Да это я рукопашным боем занимался в молодости, секцию среди ребят вел. Свою систему там разработал. По молодости, знаешь, такой я хлипкий был. Доставалось мне иногда от заводских работяг, даром что инженер, а смотрят, что ответить не могу, да и тумаков нет-нет и надают. Вот я при заводе начал секцию физкультурную посещать, а потом сам инструктором стал. Изучал, показывал, тренировались с ребятами и с девчатами, как противника уложить. Любого, в любой ситуации, не спорт это – самооборона, когда все в ход идет: кулаки, каблуки, ремни, сапоги, одежа. Тут главное ловкость, захват. Тренироваться надо, чтобы, если вдруг напали, само все выходило. Думать некогда, особенно если несколько хулиганов против тебя, надо, чтобы тело само действовало. Ну вот… потом книжку по моей системе напечатали, позвали тренировать бойцов в армии. А как война началась, меня с завода даже сняли, в лагере офицерском я ребят обучал этим приемам. Потом вот сюда направили, в специальный отряд. Я же инженер по образованию, на химическом заводе работал, рукопашным боем владею. Так что отправили на Сиваш в спецбригаду.

– ШИСБР? – вырвалось у Шубина.

– Он самый, – ответил Василий. – И тебя туда, Глеб?

– Угу, – разведчик был рад, что познакомился с будущим однополчанином. Он нашел в темноте руку Василия и крепко сжал ее. – Спасибо вам, что вступились. Рад я, что судьба нас с вами свела.

Ощепков в ответ тяжело вздохнул:

– Плохо, что война свела, но надо ж хорошее во всем видеть, грустить толку нету. Так что, Глеб, давай вместе держаться. Я тебе приемы покажу, ты мне все армейские премудрости объяснишь. А то я же человек гражданский, форму надел, а всех тонкостей не знаю.

– Договорились. – Шубин соскользнул на пол, освобождая пространство на лавке. Он понял, что Ощепков много часов провел в неудобной позе, давая ему выспаться. Поэтому предложил сейчас: – Вы укладывайтесь на лавку, передохните. Подъем и паек рано будут. Я выспался, посижу немного.

Уговаривать Василия не пришлось, после изматывающей долгой дороги к вокзалу он готов был заснуть в любом положении. Поэтому, только растянувшись на твердой постели, сразу засопел, крепко уснув. А Шубин до утра не смог сомкнуть глаз, все думал о том, что их ждет по прибытии к месту назначения.

Утром все проснулись рано, принялись с нетерпением ожидать остановки. Требовали пополнения запасов воды, последние дрова сгорели в печи, да и молодые организмы требовали исполнить естественные нужды. После вчерашней стычки Серго совсем не дулся, наоборот, стал даже уважительнее относиться к Василию: то предлагал ему место поближе к теплой печке, то оборвал кого-то наглого, пытавшегося спихнуть на пожилого тихого мужчину уборку золы из печи.

Наконец состав стал замедлять ход перед остановкой, военные с облегчением выдохнули. Серго первый потянул за створку двери:

– Ну хоть перекусим, в животе уже кишки в узел от голода завязались.

Широкая дверь отъехала в сторону под его сильной рукой, все, кто стоял рядом, вытянули головы, чтобы посмотреть, куда добрался их состав, и замерли в ужасе. Вдоль железной дороги на деревьях висели сотни трупов, детских, взрослых, женских, черных, иссохшихся, их болтал на веревках ветер. Все деревья вдоль железнодорожного полотна были превращены в виселицы, мертвецы будто махали вслед поезду своими конечностями. От кошмарного зрелища все замолчали, позабыли об утренней болтовне, не в силах отвести глаз. Поезд едва тащился, и они могли рассмотреть каждую подробность: вот ворон клюет равнодушно глаза человеку в петле; вот висит то, что осталось от мертвой девушки, – длинная пышная коса на гниющем черепе без глазниц и пестрое платье с накинутым сверху платком; беременная женщина с огромным животом.

Когда закончились деревья, на которых висели трупы, показались строения, вернее, то, что от них осталось. Когда-то это было большое добротное село, а теперь черные обгоревшие руины. Вместо полей блестела чернотой разлившаяся река, которая после подрыва дамбы затопила селение, поля, колхозные строения: коровники, склады, мельницу. Черное, пахнущее гарью мертвое место – вот все, что осталось от населенного пункта. Даже вместо станции поезд встретила брезентовая палатка, где размещался дежурный, здесь шла работа: военнопленные в обмотках и тряпье валили оставшиеся деревья, чтобы хоть начать восстанавливать здание железнодорожной станции; еще часть пленных таскала на волокушах трупы, которые висели вдоль дороги, складывая их в огромную общую могилу. Серго с перекошенным ртом несколько секунд висел на запоре двери, а потом вдруг спрыгнул вниз, не дожидаясь остановки состава. Со звериным ревом он кинулся с кулаками на крайнего пленного, ударил по носу так, что во все стороны брызнула кровь, тут же схватил обломок камня и ринулся колотить пленных немцев.

– Горячий парень, ох, кровь в нем кипит, – покачал головой Василий Ощепков, но останавливать парня не стал. Он, как и остальные, не мог скрыть внутренней дрожи от увиденного ужаса. На поле боя остаются раненые и убитые, враги и свои, только это поле после боя, пускай и длиною в несколько километров. А сейчас перед ними тянулась без конца и края выжженная, разоренная земля, где не осталось ничего живого.

Когда вереница вагонов замерла на месте, вдоль состава побежал красноармеец, привычно выкрикивая во весь голос:

– Из колодцев, из водоемов пить запрещается, набирать воду запрещается. Вода отравлена гитлеровцами перед отступлением! Внимание! Покидать территорию станции запрещается. Внимание! Входить в лес запрещается! Территория вокруг станции заминирована, все источники воды отравлены! Воду и дрова дежурные получают на станции у коменданта. Горячий паек доставят в вагоны. – Особенно нетерпеливых он толкал обратно в вагоны: – Товарищи бойцы, заходите обратно! Повторяю, опасно выходить из вагонов. Территория заминирована, работы только начались! Дежурные, вдоль рельсов идите к палатке, там получите провиант, дрова и воду.

Ощепков и Шубин переглянулись: мертвая земля, не только превращенная в руины и братскую могилу, она еще и смертельно опасна; вода, земля – все немцы превратили в орудие убийства. Территория, где властвует только смерть.

У крайнего вагона раздался шум: женщина средних лет с винтовкой в руках тащила за рукав упирающегося Серго. Тот был покрыт кровью избитых пленных, руки до сих пор были сжаты в кулаки, разбитые об лица гитлеровцев. Навстречу ей спешил однорукий мужчина с красной повязкой на рукаве:

– Что случилось, докладывайте!

Женщина возмущенно дернула вперед Серго:

– Кинулся на пленных, давай мутузить. Пока все не полегли, не остановился. Вот что мне делать с ними теперь? Ишь, герой выискался.

Комендант станции ткнул целой рукой в сторону пленных, которые продолжали мерно тянуть самодельные волокуши, отправляясь за новой партией трупов:

– За такое и под трибунал могу отправить. Оставлю на станции до суда, будешь вместе с ними на равных работать, раз нас работников лишил. У нас план по трудодням и задача – в кратчайший срок восстановить для Красной армии станцию. Чтобы такие, как ты, могли попить, поесть, передохнуть перед передовой. А ты тут устроил самосуд.

Глаза Серго, налитые кровью, с ненавистью смотрели на коменданта:

– Трудодни?! Ты что, ты видел, что там?! Ты видел? Там трупы, мертвецы – дети, женщины, люди висят, как… яблоки на дереве. А после такого они тут ходят, дышат?!

Комендант налился багровым цветом, он схватился здоровой рукой за воротник полушубка:

– Я? Видел я? Я там висел, висел! Понял ты, щенок! Висел там со всеми, если бы не ветка гнилая, то и сейчас бы там висел. Жена там моя, дочка. Ты видел, видел беременную? Это дочь моя! Дочь! Поэтому они живут, – комендант выпустил воротник и ткнул пальцами в застывших в ужасе пленных, которые прислушивались к разговору: – Живут и будут жить и каждый день, каждый день будут платить за свои преступления. Сдохнуть – не страшно, страшно жить, как они! И ты меня не учи, парень, я знаю, как они будут каждый день за все отвечать! За все до конца своей жизни!

Люди вокруг молчали, не решаясь вмешаться в спор. Серго, угрюмый, в крови, застыл, не понимая, как вести себя дальше. Неожиданно тоненькая фигурка – вчерашняя медсестра, которую он удерживал у вагонов, – протиснулась мимо крепких мужчин.

– Пошли, пошли, – девушка подтолкнула Серго к санитарному вагону. – Надо промыть и дезинфицировать руки и лицо. Ну идем. Я сделаю необходимое.

У парня вытянулось от удивления лицо, но девушка была непреклонна. Она затолкала Серго подальше от любопытных взглядов внутрь вагона, где смочила бинт в миске с водой и принялась тщательно оттирать кровавые следы на лице, а потом на распухших костяшках кулаков. Серго с недоумением посмотрел на девушку:

– Ты чего? Я ведь вчера…

Но она поджала губы и продолжила процедуру. Серго залился краской:

– Извини, я дурак, идиот, баран.

Девушка вдруг покачала головой и строго сказала:

– Не надо так ругаться. При девушках нельзя такие слова говорить. Неприлично.

От стыда парень стал почти багровым, даже густая щетина не могла скрыть румянец:

– Прости. Я просто… в детдоме рос, потом в техникуме учился, а там одни мужики. Потом война. Некогда было… про слова учить.

А медсестра вдруг погладила его по густым кудрям тонкими пальцами:

– Ты хороший, справедливый и такой отчаянный. Ты себя береги, характер огненный. Манерам научиться можно, самое главное, что ты настоящий мужчина.

Теперь Серго покраснел от удовольствия, а от похвалы окончательно растерялся – подскочил, уронил металлическую миску, подхватил ее и кинулся к выходу. Только у двери опомнился:

– Я Серго, меня Серго зовут. А ты, тебя, то есть вас?

– Алевтина, вообще, все Аля называют. Ты тоже так зови, если хочешь.

Парень кивнул – хочу и выкатился из санитарного вагона. Кинулся со всех ног к своей теплушке, где уже его товарищи вовсю завтракали сухим пайком. Заварили густой чай, по кругу ходил коробок, полный соли, нарезанный крупными ломтями черный хлеб. Дежурный протянул парню его долю, но тот отмахнулся, кинулся к Василию:

– Разговор есть, товарищ сержант.

Ощепков, прожевав кусок, спросил:

– Срочно, Серго? Жениться решил?

А минер вдруг воскликнул:

– Решил, решил! Она такая, она… одна она такая, если не женюсь, то буду дурак полный.

Мужчины вокруг с удивлением наблюдали за горячим парнем, а тот, ошарашенный нахлынувшими чувствами, метался по вагону. Остановил его грохот сапог снаружи и громыхание двери. На насыпи стоял молодой мужчина в звании капитана, он представился:

– Комиссар десятого стрелкового корпуса, капитан Громов. – Он достал планшет с приказом. – Называю фамилии, берете личные вещи, выходите из вагона и строитесь.

Когда перекличка была закончена, капитан скомандовал:

– В первый вагон шагом марш, там ждите дальнейших распоряжений.

Шаги бойцов затихли, комиссар Громов забрался внутрь теплушки и задвинул тяжелую дверь. В полутемном пространстве остались два десятка крепко сложенных мужчин, в том числе и Шубин, Ощепков и Серго. Комиссар посуровел на глазах, обвел собравшихся перед ним бойцов глазами:

– Товарищи бойцы, вы направляетесь на сивашский рубеж. Ставка Верховного главнокомандования поставила задачу пятьдесят первой армии форсировать залив Сиваш, чтобы выйти в тыл врага и отвоевать позиции, которые помогут нам освободить Крым от армии Гитлера. Наш десятый стрелковый корпус сделает это первым, мы перейдем залив вброд, атакуем узлы немецкой обороны и займем этот рубеж. Ответственная и тяжелая боевая задача, но выполнимая! В двадцатом году товарищ Фрунзе со своими бойцами нанес удар по белогвардейцам. И мы повторим его подвиг! С Сивашского плацдарма начнется Крымская наступательная операция. Главный удар наступления Красной армии – Южный фронт, крымская группировка вермахта – 17-я армия!

Мужчины слушали его внимательно, никто не задавал вопросов. Комиссар еще долго говорил, сообщая о том, что ждет бойцов по прибытии на место боевых действий. Только когда уточнил: «Есть вопросы, товарищи бойцы?» – невысокий, пестрый от веснушек, как яичко, мужчина с соломенными волосами протяжно выдохнул и сказал:

– Товарищ комиссар, это что ж такое вокруг? Мертвая земля, ни домов, ни людей. Даже вода отравленная. Немцы все устроили?

Комиссар кивнул:

– Гитлеровцы при отступлении уничтожают все живое. Топят или сжигают населенные пункты. Взрывают, разрушают все дороги, отравляют воду в озерах и реках. Делают все, чтобы наши бойцы мучились от голода и холода, подрывают боевой дух наших солдат.

Серго выкрикнул со своего места:

– Да после такого мы их голыми руками на части рвать будем! Ненавижу их, буду резать как зверей!

Но комиссар его порыва не оценил:

– А вас, Ломидзе, я еще вызову на отдельный разговор. Комендант станции хочет написать на вас рапорт за нападение на военнопленных.

Мужчины вокруг зашумели, протестуя:

– Он все правильно сделал!

– Убивать их надо, вешать, как собак!

– Да веревку на таких еще тратить!

– Пускай отрабатывают свои преступления, дома строят, дороги! Люди вернутся, а им жить негде.

– Тише, товарищи, тише! – общий шум перекрыл голос комиссара. – Помните: на территории боевых действий важно соблюдать дисциплину и устав. Никакого самовольства без приказа командира! – он обвел собравшихся взглядом. – Капитан Шубин!

Глеб вынырнул из толпы:

– Я!

Комиссар кивнул ему:

– За мной.

На улице он отвел парня подальше:

– Товарищ Шубин, вас включили в состав двенадцатой ШИСБР. По прибытии поступаете под командование командира бригады капитана Артемова.

– Есть, товарищ комиссар, – по-военному ответил Глеб.

Но политрук Громов сказал еще не все, взгляд у него стал совсем тяжелым:

– Товарищ Шубин, перед началом форсирования залива Сиваш вы должны будете провести разведку. Выстроенный маршрут для переправы, объекты на полуострове и схема обороны. Согласно вашим данным будет проведено наступление на полуостров, атака пунктов обороны противника. Завтра в четыре часа состав прибывает на полустанок, оттуда грузовиками к деревне Строгановка. По прибытии вы выдвигаетесь на разведку местности на полуострове, – он протянул карту, сложенную в несколько раз. – Это карта местности с теми сведениями, что у нас есть. По прибытии в пункт назначения доложите ваш план действий командиру бригады, в разведку с собой подберите две единицы из личного состава бригады, – он сунул лист со списком. – Здесь те, кто находится с вами в вагоне. Если не будет кандидатур, то капитан Артемов сам примет решение, но, учитывая ваши заслуги и характеристики как командира разведгрупп, он разрешил вам самому формировать состав для рейда. Вопросы, капитан Шубин?

– Нет вопросов. Разрешите выполнять приказ?

Комиссар кивнул в ответ и пошагал дальше вдоль вагонов. А Глеб Шубин не торопился вернуться в теплушку, он развернул список – пробежался по нему глазами. Так и есть, Ломидзе Серго и Ощепков Василий вошли в состав ШИСБР. Капитан сложил лист бумаги со списком и решил поговорить со своими попутчиками, он успел их узнать хоть немного, пускай даже за такой короткий период. Конечно, у каждого свои минусы: Серго – слишком взрывной и сначала делает, потом думает, у Василия совсем нет опыта военных действий на передовой. Только в разведке командиру группы очень важно понимать характер своих ребят, чтобы предупредить возможные ошибки. А за сутки узнать характеры остальных невозможно, довериться случайному человеку – опасно. Боец может быть прекрасным стрелком, отличным сапером, но к ведению разведки быть совсем непригодным. Это служба для терпеливых и отчаянных, и здесь Ломидзе с Ощепковым смогут друг друга уравновесить.

Поэтому в вагон Шубин вернулся только тогда, когда дежурный прокричал об отправлении, а тепловоз дал три свистка. Капитан пробрался к своему месту в углу, здесь уже о чем-то секретничали Серго и Василий. Ощепков мягко поучал парня:

– Ну и что, Сережа, ну и что. Любовь – она для всех равна, решил жениться, значит, надо, сердце, оно не обманет, понимаешь? Оно всегда знает, что вот она – твоя женщина.

Серго нервно теребил щетину на щеках:

– Так и сказать: давай жениться? У нас сваты приходят, у родителей разрешение спрашивают, у старших в семье.

Ощепков вздохнул:

– На войне мы, Сережа. Тут мы твоя семья, я тебе как старший товарищ советую, не упускай своей судьбы.

– А если откажет?! – вспыхнул парень.

– Ну будешь злиться, обидно будет. Только обиднее, Сережа, если она ждет, думает о тебе, а ты не решишься, смалодушничаешь как последняя тряпка.

– Дядя Вася, страшно мне, – вдруг признался отчаянный взрывник. – Никогда так не боялся, я вообще ни черта, ни Бога не боюсь. В окоп к немцам прыгнул как-то раз, забросал их гранатами и назад. А тут так боюсь ее, Алю. Вернее, не ее, а что приду, а она губы подожмет, даст всем своим видом понять, что я дурак невоспитанный, при девушках слова плохие говорю.

Сержант успокаивающе похлопал его по плечу и вдруг пошел обходить парней в вагоне, спрашивая у них что-то вполголоса. Капитан Шубин опустился на скамейку рядом с понурым Серго:

– Что случилось?

Тот поднял на него полные черного огня глаза:

– Я на Але жениться хочу, на медсестре.

Шубин на секунду оторопел, он тут выбирает себе разведчиков для вылазки, а оказывается, кипят страсти в их вагоне. Обратно уже спешил Ощепков с чистым полотенчиком и опасной бритвой в руках:

– Ну вот, сейчас вода закипит, и приведем тебя в порядок. Предложение сходишь сделаешь, а завтра утром вас распишут в штабе. На передовой разрешают командирам регистрацию записывать. Главное, Сережа, сейчас тебя до скрипа отмыть, чтобы не стыдно было предложение делать. Эх, мыльца бы кусочек.

– У меня есть. – Шубин извлек из вещмешка подарок Михаила Снитко, отчего Василий просиял.

Он уложил вокруг шеи грузина чистую тряпицу и принялся колдовать над котелком с водой, взбивая подручными средствами пену для бритья. Несколько минут, и лезвие начало осторожно ходить по щекам Ломидзе. Сержант командовал:

– Надуй щеку, не шевелись, голову наклони.

Потом в ход пошел чей-то гребешок, даже чистый подворотничок нашелся вместе с катушкой ниток и иглой.

Глава 3

Через час Глеб с удивлением смотрел на аккуратного причесанного смуглого парня, который нетерпеливо топтался у приоткрытой двери, в нем трудно было узнать заросшего щетиной, озлобленного наглеца-минера. Ломидзе выждал немного, когда состав начнет замедлять движение на подъеме, и ловко вынырнул наружу, ухватился сильными пальцами за выступы обшивки, подтянулся и оказался на крыше вагона. Он прогрохотал сапогами по обшивке, перепрыгнул на соседнюю теплушку, потом на следующую и таким образом пробрался до санитарного вагона. Там уже отработанным захватом спустился вниз, навалился на дверь и сдвинул тяжелую створку. Он ввалился в вагон девушек под испуганные женские крики. С винтовкой в руках застыла в середине вагона пожилая женщина в медицинской форме:

– А ну, стоять! Руки вверх, или выстрелю!

Серго послушно поднял большие руки вверх, спокойно объяснил свое появление:

– Я к Але, мне поговорить надо.

Худенькая фигурка выскользнула из-за спин товарок:

– Серго! Ты снова хулиганишь!

Дуло винтовки опустилось вниз:

– Алевтина, это еще что за выходки?

Девушка шагнула и прикрыла худенькими плечиками парня от гнева начальницы:

– Простите, Тамара Геннадьевна. Он хороший, просто отчаянный. Я сейчас все исправлю, – она повернулась к Серго и зашептала: – Ты чего пришел? Как ты вообще сюда забрался, поезд же едет!

Парень покосился на десяток девушек, которые с любопытством прислушивались к их тихому диалогу, но решительный настрой его уже было ничем не сбить. Он вдруг вытянулся будто перед строем, прикрыл глаза, чтобы не выдать страха, который сжимался внутри тяжелым кольцом, и выпалил заготовленную фразу:

– Аля, выходи за меня замуж. Ты самая лучшая девушка на свете.

Алевтина так и застыла в шоке от его слов, она хлопала длинными ресницами, не понимая, что происходит. От долгого молчания у Ломидзе в груди будто что-то оборвалось, случилось, чего он так страшился, – девушка ему отказала, даже не посчитала нужным сказать «нет», до того он ей противен.

Начальница санинструкторов нахмурилась:

– Так, жених, давай к двери. Через полчаса остановка будет, шуруй к себе в вагон. Придумал тут любовь разводить.

От ее резких слов Серго совсем сник, он так и не посмел поднять глаза на Алю. Все было зря; и подготовка, и бритье, – а он глупый и наивный, что решил сделать предложение девушке, которая запала ему в душу своей добротой. Парень сделал шаг к двери, сейчас ему больше всего хотелось исчезнуть из вагона, а не сгорать от стыда. Он решил, что не будет ждать станции, а вернется к себе тем же путем, что и добрался к санитарному вагону, – по крышам. Вдруг Аля шагнула следом и удержала его за рукав полушубка:

– Стой! Я согласна.

Десятки глаз теперь смотрели на Алю, а она, сама удивленная своим решением, снова повторила:

– Я согласна стать твоей женой, Серго.

Девчата из санбатальона так и ахнули, а суровая Тамара Геннадьевна вдруг с удивлением поняла, что у нее по щекам бегут слезы. Она провела ладонью по глазам и повернулась к своим подчиненным:

– Так, чего уставились, давайте по местам, зубрите дальше, какие бывают раны и перевязки. Потом тренироваться будете. – Она повернулась к парочке у двери: – А у тебя, Алевтина, полчаса, вон туда идите, в угол. Раз уж замуж собралась, хоть познакомься с женихом своим поближе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.