Олег Поляков
Теневая защита

Глава 1

– 1 -

Черная лакированная туша массивного джипа с трудом развернулась на узком перешейке дороги. Сверкая еще не заляпанными литыми дисками, угрожающе замерла, перегородив собой проезд во двор многоквартирника. Какое-то время после выключения утробно рокочущего двигателя никто не спешил покидать кожано-хрустящее уютное нутро джипа. Из-за тонированных стекол прибывшие неспешно оценивали окружающую обстановку. Спустя минуту ноябрьский холод и раннее утро все же приняли в себя вышедшие из теплого, пышущего благополучием автомобиля фигуры, позволив реальности начать этот новый день.

А город в тысячный раз вновь просыпался, медленно возвращаясь к жизни. Пробуждаясь, неуверенно приходил в себя. Вместе с густой бесфонарной тьмой из переулков и подворотен нехотя отползали ночные страсти, взамен робко проступали из мрака затеплившиеся светом окна кухонь. Унылые и голодные уличные собаки приноравливались к ежеутренней перекличке.

Асфальт в предрассветных сумерках нехотя прорисовывался на фоне неотличимой серости вытоптанных газонов и покинутых клумб.

День неуверенно раскрывал жителям свои объятия, наваливаясь пудами новых и нерешенных накануне проблем. Сон, еще недавно казавшийся избавителем, прощаясь, жестоко топил вчерашние робкие надежды. И, угасая, возвращал ослабший было привкус сомнений и бед.

То ли туман, то ли химозная дымка комбинатовской дряни отползала по стенам домов вверх, к крышам и антеннам. Цепляясь за трещины межблочных швов, откляченные оконные отливы и тронутые ржавчиной балконные перила, рассеивалась и растворялась в рассветных сумерках. К облачным пузырям примешивались кустистые струи от работающих угольных кочегарок. Прохладный ноябрь принимался диктовать свои условия.

Знаменитый "лисий хвост" комбината накренился в направлении положенного ему по протоколу Норд-веста. Его смешанного запаха гари с соляркой еще не ощущалось. С запахами вообще было пока скудно. Сквозь предутреннюю сырость доносились лишь ленивая перекличка тепловозов на Сортировочной и спешащие по утренним вызовам сирены скорых.

Светофоры неохотно переходили от мигающего желтого к размеренной смене цветных огней. Машины выползали на связующие две части разрезанного рекой города магистрали и понемногу забивали собой все дорожные полосы. Тротуары также наполнялись спешащими в цветастых одеждах горожанами, опустошающими жилые клетки многоэтажек и наводняющими суетой офисные мелкопробные притоны и пышущие самолюбованием магазины. И массово растворялись в гигантском лабиринте комбината. Человейник переходил от ночного напряженного небытия к не менее нервозному дневному клубку столкновений и противоречий. Испытывая каждого на стойкость, верность и адекватность, доверяя еще один, не менее важный день жизни. Утром вчерашний счет побед и поражений обнулялся, и каждый был вновь вправе выбирать для себя, кем быть ему сегодня.

С каждым утренним часом потоки бесчисленных городских юнитов увеличивались кратно, пока в какой-то момент не происходил коллапс у речных переправ. Замерев в непродолжительном замешательстве, эти потоки принимались инстинктивно и случайным образом нащупывать пути к рассеиванию. Деблокада мостов была похожа на рассасывание кровеносного тромба. С тем только отличием, что случайное касание впередистоящего бампера где-нибудь на съезде вмиг запечатывало вновь все потуги миновать злосчастный мост. Превращая битву за движение в Великое стояние на реке Угре.

Плохо различимый за давно немытыми оконными стеклами городской ритм нарастал, набирал яркость палитры и полноту звуков, обретая утраченную за ночь жизненную силу. Мутные окна неохотно пропускали вползающий в полумрак комнаты утренний свет.

Мир там и мир Здесь.

Холодная мрачная чистота против тёплого и смрадного полумрака.

Лишь по эту сторону окна, отделяющего промозглость улицы от кокона стен в выцветших зеленых обоях, всё еще замерло в оцепенении тишины и устойчивого перегара. Но было хорошо, так хорошо…

И Солнце…

И Лето… Утро. Песня жаворонка. Приятный покой.

И полёт…

Он парил. Легко и ритмично менял направление полёта. Поворачиваясь к солнцу то спиной, то подставляя лучам и ветру лицо и распахнутую под рубашкой грудь. То ныряя, то взвиваясь, переворачиваясь и пикируя.

Как это замечательно! Почему он не делал так раньше?

Еще кувырок, петля, пируэт. И камнем вниз, в прохладу возникшего белёсого облака.

Свист ветра и капли воды, сконденсировавшейся на верхней губе, рывки ворота рубашки и принявшая в себя облачная мгла.

Теперь вверх, в зенит, в ту самую блестящую точку над головой! Вон она, виднеется. Да!

Однако обступившая мгла не отступает. Усиливаясь, она сгущается, скручивается в тугую спираль, охватывает с боков и начинает давить.

Он рвётся ввысь, но его затаскивает назад, в упругую мрачную пустоту.

Начинается стремительное падение. Хватая ртом разреженный воздух, он беспорядочно кувыркается. Воздуха не хватает. Из чистой, хрустальной, озонированной, почти божественной амброзии он превращается в негодный, смрадный и тухлый кисель. Его становится трудно проталкивать в себя, лёгкие отказываются наполняться этим гнусным месивом.

Та, минуту назад первозданная, радость стремительно улетучивается, её место занимают безысходность и тоска. Лёгкие в груди начинает щемить и сдавливать!

Верните меня! Не хочу!

Крик растворяется в тишине, невысказанный вопль тонет в горловых спазмах.

Невесомое марево приятного тепла и покоя тает и сотни тысяч острых игл медленно вонзаются в его тело, слева, сбоку, в ногу. Попытка отстраниться, отползти, вернуть нирвану не приносит успеха. А приходит боль. Тянущая, нудная. Потом резкая и пульсирующая. Принимается рвать на части. Молниеносно, не дав возможности к сопротивлению. Беспощадно. Накатами.

Тело начинает бешено вращаться, сначала по часовой оси, потом против, следом вращение принимает совершенно бесконтрольный и хаотичный характер. Приходит чувство бешеного головокружения, потому что и мир, и он сам вращаются с невероятной быстротой навстречу друг другу. Мириады цветных огоньков кружатся в беспорядочном хороводе, видимые даже сквозь закрытые веки. И когда бездна скорби наполняет его тело до самых краёв, а падение уже неостановимо, в каком-то невообразимо глубоком пике раздается нарастающий душераздирающий хрип.

Андрей судорожно закашлялся, очнувшись от зубодробительного гула в голове и тяжелых звуков гневных ударов во входную дверь. Шум и рокот в голове стремились раскрыть череп и выплеснуть его содержимое наружу. Болезненные толчки пульса в висках вторили громоподобным раскатам в прихожей, дуплетом складывались в единый похоронный набат и норовили вновь втоптать во тьму похмельного обморока. Его страшно мутило и выворачивало. Кружение комнаты, чередование стен и потолка попеременно сменялось его собственным вращением, выкручиванием рук и ног в суставах и затем массивное придавливание многотонным прессом к земному ядру.

С трудом, медленно, сквозь кашу обрывков мыслей и тянущую трясину судорог в левой половине тела рассудок пытался обрести себя, вернуть контроль над телом, осознать происходящее, но выходило отвратительно. Сознание норовило сорваться в новый штопор небытия, и лишь неритмичные, пугающие удары подобно дефибриллятору возвращали к реальности.

Долбились, видимо, давно. Дверь еле сдерживала яростные атаки явно тяжёлых армейских ботинок и жалобно покряхтывала, прощаясь с дверным косяком и пристенком. За дверью на лестничном марше рассыпался громкий и злобный трёхэтажный мат, невротический визг соседки-домохозяйки Лиды и гулкий звон гудящих худосочных перил. Их металлическому скелету изрядно доставалось.

Голова предательски медленно прояснялась от сна и вчерашней слоновьей дозы «Барона Д,Отарда».

«Дорвался, как мудак! Как школьный пентюх. Надо же было так бестолково ухрюкаться в освободившейся от жены квартире. Можно подумать, при Марте ему кто-то запрещал пить.

Хорошо, запрещали. Но пил же!»

При воспоминании о жене исподволь скрежетнули зубы. Как бы там ни было, следовало поскорее прийти в себя.

Андрей шумно и безобразно выдохнул, интуитивно запуская в себе регенерацию воспоминаний. Одновременно стала призрачным мороком вырисовываться задверная мизансцена – трое угрюмых типов.

В сознании материализовались образы – двое гориллообразных быков и один стоящий ниже площадкой нарочито спокойный вожак, истеричка Лида и кто-то – что-то ещё. Приземистое, холоднокровное, существо неопределённого фенотипа. Не опасное. Не враждебное. Какое-то аморфно-застывшее сознание и медленные волнообразные мыслетоки. Чёрт, что это может быть?.

И четвёртый, этажом ниже, размыто и смазанно, не дотянуться… Сил хватало только на то, чтобы проталкивать в себя воздух и стараться не уронить голову, удерживая свой мутный взгляд на перископной глубине.

А тяжелые удары в дверь всё продолжались и сила их нарастала.

Пока Андрей пытался перевести своё затекше-отёкшее тело в вертикальное положение, оставаясь на диване, сквозь мутную пелену красных отёкших глаз созерцая пустые бутылки, брошенную скомканную на пол одежду, ворох каких-то изодранных бумаг, за дверью диспозиция изменилась. Ощущалось приближение четвёртого. Его образ медленно вплыл в шаткое похмельное сознание Андрея, высветил на мгновение обрывки воспоминаний вчерашнего дня, перебрал рваные спойлеры событий, ткнулся в непреодолимую преграду подсознания, и, отступив, медленно растаял.

Удары тут же прекратились. На мгновение за дверью стихло. Однако по внезапно возросшей истерике Лиды Андрей понял, что начиналась вторая часть Марлезонского балета, не сулившая ничего светлого и доброго. Андрей инстинктивно, на автопилоте успел перевалиться через спинку дивана, рухнуть кулем на пол, втиснуться между диваном и стеной, и закрыть голову руками. Оглушительно рвануло и немалая часть двери, пролетев над хохолком, врезалась в стену и осыпалась щепками на замершую в позе эмбриона фигуру за диваном. Что-то больно вонзилось Андрею в ухо.

Сквозь звон в ушах и приступы головной боли донеслись басовитые психованные выкрики, звон разлетающегося вдребезги стекла, и затем чудовищный на фоне похмельного синдрома удар в висок погасил сознание.

Вторично приходить в себя судорожно и категорически не хотелось. Что-то упрямо подсказывало, что этого делать не стоило. Что служило причиной этому было неясно, однако проступающая местами боль в руках, ногах, рёбрах и виске давала понять – парень, ты попал! Очень уж много боли, нестерпимой и парализующей.

Медленно и неуверенно выныривая из мрачной глубины небытия, Андрей старался купировать боль и восстановить утраченный контроль над телом. Удавалось это, прямо скажем, хреново. Стиснув хрустящие опилками зубы, подтягивая под себя ноги и стараясь расшевелить онемевшие руки, он изо всех сил параллельно делал тщетные попытки вернуть владение телом, ситуацией и окружающим пространством.

Попытки прокачать эхо ментального поля, биолоцировать находящихся рядом при малейшем напряжении грозили тут же обвалить сознание в повторное обморочное пике. Топкий кисель из заунывного гула, зловонного привкуса перегара, тремора пальцев и болевого синдрома глушил все попытки достойного вникания в сложившееся положение.

Андрей на время прекратил свои слабые потуги оценить обстановку на ощупь, и вернулся к возможностям стандартных органов чувств. Медленно, с опаской, разлепил залитые кровью глаза. На языке, помимо опилок, ощущался железистый привкус, но зубы при первой инвентаризации языком были на месте. Удар пришелся в висок, что спасло от бубна стоматолога и мантр с банковской картой. Пока… Картинка проявилась мутной, но явно стереоскопической. Это, несомненно, радовало. Выходило, что убивать намерения не было. Просто выпускали пар. Им всего лишь мешала чертова дверь. Если смилостивится Создатель и будет минут пятнадцать-двадцать, возможно, получится прокачаться и взять ситуацию под контроль.

Перед глазами сквозь красную пелену проступила сизоватая обивка старого выцветшего дивана, потрёпанный засаленный басон и почти исдохшая, чудом сохранившаяся бирка магазина.

«Странно, никогда не обращал внимания на клетчатость обивки этого давно немягкого чудовища. Мне же всегда вроде нравились огурцы. Почему тогда я купил этого клетчатого уродца с просевшими всего за год пружинами и отклячавшимися подлокотниками? И почему сизого, а не благородного бежевого?! Кажется, на его покупке настояла Марта. Марта-Марта…! Как ты там отдыхаешь, на своих выстраданных, вымоленных югах! И как хорошо, что сейчас тебя нет в квартире, на кухне, гремящей посудой! Всё мне, все лавры мне!»

Некто надвинулся на него, намереваясь то ли оседлать верхом, то ли запечатать в задиванном закутке на веки вечные. Раскачиваяь головой из стороны в сторону, Андрей произвел смелую попытку смерить наглеца гордым пьяно-коматозным взглядом снизу вверх.

Ботинки с подбоем и лысый хрен в длиннополом пальто не внушали ни доверия, ни желания оставаться с ними наедине! Что-то упрямо подсказывало, что они, лысый хрен и ботинки, сулили еще большие неприятности. Прямо источали ненависть и злобу. Какое-то животное раздражение. И это ощущение полной и неприкрытой враждебности породило глухую утробную ответную, хотя и быстро потухшую в приступе боли, звериность. Хотелось дотянуться до одного из ботинок и вцепиться в него зубами. Прокусить насквозь дебёлую, искусственно состаренную кожу, прогрызть вонючие носки и вонзиться в хрящеватые ноги, прожевать их до самой подошвы и, оторвавшись, с улыбкой любоваться ужасом врага. И, насладившись видом корчащегося тела, кровожадно осклабиться во все двадцать восемь несанированных и …

Андрея не сильно, но чувствительно, прерывая поток геройских иллюзий, пнули в живот, пытаясь привести в чувство.

«Ссуки. Настаивают на аудиенции. И ещё эта жаба..!!»

Андрей поморщился. Жаба, или что-то похожее – это странное обстоятельство, непонятное, не обещающее ничего хорошего. Одно успокаивает – сидит себе в коридоре, в комнату проникнуть не пытается, осматривается. Это Андрей уловил на автомате, без усилий, фиксируя всех окружающих его персон. Ещё до полного восстановления сознания, подсознание прокачало картинку и выдало директ о снижении общего накала опасности. Это значило, что феромонов агрессии в воздухе заметно поубавилось.

Мысленно Андрей приказал себе вести себя ровно, подчёркнуто дипломатично, демонстрируя сломленность и испуг.

Что он и попытался сделать. Благо в его текущем состоянии ничего достойного МХАТа играть и не приходилось, вся трагедия его положения была налицо. Подтянув наконец колени, Андрей повернулся и очень медленно сел, опершись о стену и неуверенно протирая руками лицо от запекающейся уже крови и древесной пыли.

Стало быть, пролежал без сознания не долго, всего-то минут пять-десять.

Сильно саднило в подрёберье справа, ныло в животе, болью пульсировали затылок и висок..

«Узнаю, кто приложился, уничтожу» – самонадеянно зарёкся Андрей и постарался сосредоточиться.

Проморгавшись, он смог, наконец, окинуть комнату взглядом, и увиденное его не обрадовало. Приземистый журнальный столик из темного ореха, некогда гордость Марты, был с особым усердием превращён в хлам, возле него покоились трупы настенных часов, будильника и торжественно почили останки напольного вазона. Штора, в смертельных объятиях карниза, скрученного в предсмертных судорогах, торчала из разбитого окна. На обои, в годы своей молодости радовавшие глаз ярко-зелёным летним колером, было выплеснуто что-то, с прилипшими кусочками чего-то. И всюду стекло, бумаги, целлофан и плевки.

Славно…

Андрей глубоко втянул воздух ноздрями. Сквозь запах крови, сигарного дыма и мокрой кожи ботинок сочился еле уловимый запах стоячей цветущей водорослями воды. И ещё тины, жирной болотной тины вперемешку с хвойными нотами.

«Странно…»

Коренастая тень нависла над ним и, протянув аршинную пятерню, словно плюшевого мишку выдернула из-за дивана и бросила в центр комнаты, прямо на уничтоженный столик. От хвата за одежду на груди перехватило дыхание и опять предательски закружилась голова, но сознание уже вцепилось в реальность мёртвой хваткой, не обращая на такие мелочи внимания. Резкая боль понемногу купировалась подсознанием, ускоряемый им же метаболизм в спешном порядке ликвидировал последствия вчерашнего праздника души и тела.

Еще немного и можно было жить! Правда, вопрос – насколько долго – оставался открытым и от желаний Андрея пока никак не зависел. Ну, или почти. Этот вопрос нуждался в скорейшем прояснении.

– Васёк готов. Я на кухню. – голос был груб и интонационно отвратен. Тяжелая поступь увела этот голос из комнаты прочь.

«Кого это он назвал Васьком?!»

– Утро в хату. Выглядишь гавно. – это уже подытожил лысый, неспешно вкатываясь в поле зрения. Манера общения показывала, что этот, по всей видимости, матёрый урка в положении выше среднего привык говорить в полной тишине. Чтобы ни одно его слово не ускользало от внимания окружающих. И внимание собеседника к моменту разговора должно быть уже подготовленным. Соответственно.

– Я не… Не по… – Андрей скривился от боли и застонал.

– Охолонь. Не торопи любовь, паскуда. Ты вначале отслушай что скажу. Чавкалку прожуй. Мычать будешь, когда разрешу. Втупил?!

Андрей промолчал, раскачиваясь из стороны в сторону и собирая себя в единое целое, не в силах повернуть голову в сторону говорившего.

– А мычать будешь, только когда мозгами подраскинешь.

Лысый наконец прошёл мимо сидящего скукоженного Андрея и подойдя к окну, отстранил мешавшую сорванную занавеску в желании высмотреть что-то за окном. Андрей лишь успел отметить дорогущие тёмно-коричневые лакированные штиблеты, что-то итальянское и явно недоступное среднему обывателю. И конечно одеколон. Показательно-статусный, из новых коллекций, не иначе.

Слева, в коридоре, что-то шевельнулось. От боли он совсем забыл про жабу. Скромняга! Сидит и не вякает, вернее, не квакает.

Лысый развернулся и, несмотря на его тёмный силуэт на фоне солнечного обесстеклённого окна, Андрей его узнал.

– Мммм.. Эмм… Не… – то ли челюсть всё же была сломана, то ли кровоизлияние в мозг. Может, и ещё что-то повеселее, но Андрей не смог вымолвить ни слова. Язык и челюсти не слушались, издаваемые им звуки были гортанные и чужие. А конец задуманной фразы терялся в зыбком тумане головной боли. Трындец! Если и выживу, то под баян мне уже не плясать! Кому этим обязан, теперь знаю, знать бы ещё – в связи с чем такой подарок судьбы!

Лысый склонил голову набок и прищурился. Затем показал рукой. Из коридора что-то жирно проплюхало и остановилось в метре левее. Точно, жаба. Большущая, с мопса, а то и крупнее будет. Всё как положено – буро-зелёные наросты, разлепленная в пол-головы пасть в нелепой ухмылке, пальцы с перепонками вразлёт. И глаза…! Не, глаза не жабьи! Умные жалостливые глаза. Такие, что смотреть в них не хотелось.

Лысый притворно осклабился. Андрей этого видеть не мог, разглядывая жабу, ощутив притворную любезность гостя на фоне сгущающейся угрозы.

– Твоих рук дело? – елейный голос заставил напрячься и втянуть голову в плечи. Началось!

– Ыгмн…. – вряд ли это переводилось на человеческий язык. Андрей почувствовал, что покрывается испариной.

– Знаю, что не твоих.

Лысый покачался на своих лакированных штиблетах с носка на пятку.

– А узнаёшь?!

Узнать, конечно, не узнал. Откуда?! В жабе, помимо неестественного взгляда, ничего человеческого не присутствовало. Однако всё говорило о том, что жаба – чей-то ментальный аватар. И по всему выходило, я должен был знать, чей. Из глубин памяти пришла догадка.

Андрей неуверенно кивнул.

Лысый натружено вздохнул.

Мол, ещё б ты, мудак, не узнал, нервы уже на пределе, еле сдерживаюсь, чтоб не грохнуть тебя, суку.

Если Андрей правильно догадался – перед ним пахан всего левобережья, Дед Игнат. Дед не дед, но в авторитете непререкаемом. В своей изрядно замокшелой жизни на воле любовался лютиками от силы пятилетку, остальное время чалился в сибирских чащобах, впитывая законы социального бытия отдельно взятой изолированной группы граждан.

Воротила чёрного рынка и теневого бизнеса – подпольные банки, биржи, казино, легальные автосалоны, фьючерсные и венчурные фонды, благотворительные организации и потребительские союзы, даже региональная партия. Словом, всё, что выглядит достойно и позволяет жить припеваючи. Одновременно очень бережёт своих конкурентов, в обиду их не даёт и сам не трогает. Прямая противоположность браткам девяностых. С чем связан был такой альтруизм – история умалчивает, но, если верить местным «окунькам пера», такая дальновидность позволяла ему быть до поры в реальной тени и не светиться как новогодняя ёлка, не давая повода вездесущим рексам попробовать его шкуру на вкус.

Обратился накануне каких-то своих очередных, но очень важных тёрок за защитой, я, дурак, согласился. Почему случилось то, что случилось и результат чего наблюдается практически на расстоянии вытянутой руки – этого Андрей не помнил. Но, факт! И тягучее состояние накаляющейся словно жидкий металл атмосферы говорило об одном – хренец, парень! Отпоют тебя под шлягерное караоке в ближайшем пивбаре братки с Второй ПлотинЫ, бабули высшмыгнут носами вслед дёшево обитому гробику на плечах хилых забулдыг, опустят его в раскисшее месиво в низинной части городского кладбища рядом с неопознанными бомжами, и – бывай, хлопец. Отстрадал своё!

Мысли пронеслись скрипящим на поворотах составом, окунувшись в траурные видения захотелось пустить слезу, но сделать этого не получилось.

– Босс, может, замочить его в ванной?! Ну, это.. водичкой, чтоб отошёл слегка?

Голос был новый, второго быка, державшегося пока поодаль. Решил проявить себя, бедолага. Судя по всему, из бывших спортсменов, речь правильная, уважительная, баритон. Наверняка бицуха под сорок обжатых и шайба как у Шварца. Словом, паровоз подходящий. С него, пожалуй, и начнём.

Лысый отвернулся от окна, скрипнула стеклянная крошка. Затянувшаяся пауза говорила о том, что, видимо, шла внутренняя борьба. Возможности зрелого теневика довольно известны, а игра в благосклонность могла дорого стоить.

Лакированные штиблеты продолжали разминать стекло, раскачивая вперед-назад тело в дорогом пальто.

Вместе с тем, мычащее существо бесполезно, а разговор предстоял серьёзный. Лысый пересилил себя.

– Давай.

Андрея не церемонясь, но вполне бережно в текущих условиях, обхватили за торс и перенесли в ванную, приткнули спиной к сливу и, повозившись, сильной струёй из душевого рассеивателя принялись реанимировать! Захлёбываясь и одновременно радуясь, Андрей почувствовал, как становится легче, как прибывают жизненные силы, набирает обороты тонусный маховик, смывается засохшая на лице кровь и тяжелеют набирающие воду джинсы.

Решив, что с него достаточно, Андрея вновь как пушинку перенесли в зал и зашвырнули теперь уже на диван. «А жизнь-то налаживается!» – про себя ухмыльнулся Андрей, некстати вспомнив бородатый анекдот.

«Главное, ничего такого вслух, иначе эта диванная трухлявая кляча переживёт тебя однозначно».

Давно сломанная пружина больно вонзилась в пятую точку, просевшую на пол-корпуса в туловище диванозавра. Ёрзая и пытаясь сделать своё текущее существование чуть более комфортным, Андрей судорожно соображал, выстраивая план действий на следующую пятиминутку. Планирование на более длительный срок пока казалось исключительной самонадеянностью, если не полным идиотизмом. Первое, что требовалось выполнить молниеносно и во всех подробностях – вспомнить, что было вчера. Андрей внутренне собрался и в мгновение ока погрузился в транс, мысленно нанизывая цепочку событий на девственно чистый хронометраж.

«…Так. Утро. Будильник. Проснулся. Семь. Марта..? Уехала накануне. Проводы на вокзале. Цветы. Поцелуйчики. Чемодан. Тяжёлый, падла! Что там? А, да – презенты дальним её родственникам. Отъезд. Такси. Мурло не хочет давать сдачи. Стреманул. Увидев скачущих по жёлтому капоту хундая с десяток огромных ниггерских фаллосов с причиндалами, норовящих прорваться в салон со стороны водителя, таксист сам отстегнул не глядя два счётчика. С ними, быдловатыми, только так! (Этот трюк мной освоен давно и пока беспроигрышно позволяет решать мелкие свары.) Двор. Где это?! Ресторан «У Гиви». Швейцар на входе с бородой а-ля Степан Разин. Оригинал! Сексот на лавочке напротив. Столы. Сумрак. Лыба официанта. Кофе. Препоганый. Суета. Дед.

Тише. Вот теперь ажурненько и подробненько.

Рукопожатие. Крепкая рука. Взгляд прямой. Открытый. Изучающий. Мирный. Нос с горбинкой. Залысины. Низковат. Одет неброско. Свита. Сели. Тоже кофе. Тоже недоволен. Погода? Тоже дрянь. Рыбалка. Спартак. Не курю. Колдую?! Да, давно. Теневил начальника Угро, Фёдора Балыка, ещё, пожалуй … А, известно. Ну да, ну да. Сделки. Конечно. Цифра?»

Память запнулась. На слове «цифра». Небольшой затык Андрей отнёс на счёт событий дня нынешнего, но на всякий случай отметил и отложил в сторону, чтобы позднее, если представится возможность, к нему вернуться и просканировать поглубже. Если…

«Так. Столичные. Встреча в «Галатее». Вечером. В восемь. Да, смогу. Да, гарантирую. Да, предоплата. Нет, в штат не войду. Нет, пройду раньше. Нет, искать не надо. Возможно, буду этажом выше или ниже. Сигнал к уходу – тройной автомобильный сигнал, два раза. Прикрывать?! Нет, не нужно.»

Лёгкий озноб и затуманивание мыслей нарушили ход восстановительной самотерапии. Появилось ощущение сырого колодца, тянущего вниз и погружающего в себя. Чёрт! Совсем забыл про четвёртого! Не могли же они прийти сюда, ко мне, без теневика!

В такие моменты барахтаться бесполезно. Тут простой противосилой ничего не изменить. Подобные фокусы были усвоены прочно и давно, еще в школе, сразу после обретения дара. Это не борьба на руках, тут действуют иные законы.

Скорее всего, четвёртый рассчитывал лишь проверить состояние и намерения Андрея. Однако, позволив от серии лёгких, еле ощущаемых, толчков увлечь себя в свободное падение, Андрей опрокинулся спиной в бездну. Мысленно выстроил пологую параболу падения, ощутил скорость, напор встречного воздуха, снижение температуры, сориентировался в трёхмернике, выстроил светящийся и отливающий фиолетовым мерцанием тоннель движения. Так, словно этот тоннель и впрямь был реален. Скорее даже, это тоннель ринулся навстречу Андрею, завихряя за собой пространство, в то время как сам Андрей находился неподвижно в центре всей Вселенной, в этакой "точке Лагранжа", лишь силой мысли, мурашками кожи, движением бровей разгоняя Вселенную мимо себя. Кожа действительно стала гусиной от ощущения холода, окружающая тьманалилась упругостью, густой и невыносимо отталкивающей, от которой тянуло смертельной угрозой. Уже ощущалось мощное ускорение падения, даже одежда, казалось, стала вибрировать от набегающего воздуха. Пора…

Стоя посреди комнаты, рядом с диваном, представив дно параболы позади, Андрей теперь рванулся ввысь со всей мощью ускорения трамплина. Ощущая себя снарядом, кинетической болванкой, придавая короткими выдохами дополнительный импульс к нарастающему ускорению, он, задержав дыхание, обозначил впереди светлый круг зева колодца и траекторию выхода. Приподнял плечи, сжался. Немного не рассчитал.

Бык, стоящий в дверном проеме зала, с удивлением ощутил могучее движение в дюймах от себя несущегося на полном ходу нечто размытого, смахивающего на массивный и неумолимый бронепоезд, снесшего пристенок входной двери и смявшего на лестничной площадке шизика-теневика, которого бандюки привели с собой. Отброшенный неумолимой силой, словно бильярдный шар, этот затёртый защитной рябью тип с плямкающим звуком влетел в стену и исчез, оставив после себя осыпавшуюся штукатурку и щербатое вмятое пятно в кирпичной кладке.

Ищите теперь его – не найдёте.

Немного зацепило Лиду. Она распростёрлась на лестнице, явно ударившись головой. Стремительный ментальный бросок к ней показал – жива, просто оглушена, угрожающих жизни повреждений не прослеживалось, но всё же пришлось поставить ей на лоб стабилизирующий волчок. Её визгливый голос, пристрастия смотрящего по коммуналке и повадки дворовой дуры уже порядком надоели. Но, если разобраться, Лида была много приятнее, чем вломившиеся держиморды. Её даже стало немного жаль. Жить будет, и это хорошо.

Андрей застыл в нелепой изогнутой позе, напоминающей метамфетаминового фрика. Его тело подрагивало, а руки словно распластались по поверхности воды.

Бык медленно разворачивался всем телом, пытаясь рассмотреть в подъездной пыли – куда же унесло шизика, когда возвратом, с вторичной параболы, прилетело и ему. Ничуть не смутившись разницей в массах тела, мощным ударом его смяло в клубок и, сорвав с места, выбросило на кухню. Второй «терминатор», потрошивший там холодильник и уже открывавший обнаруженную консервированную кильку, расположился как раз на пути. Удар и жмякающий хлопок, звон бьющейся посуды и завалившийся напоследок холодильник. В подступившей тревожной тишине лишь слышались звуки медленно осыпающейся штукатурки да удушливое, надсадное дыхание где-то совсем рядом.

С резким каркающим выдохом, выпрямляясь, Андрей тяжело вынырнул в реальность и сделал попытку сфокусировать ошалелый взгляд, выбрав для восстановления резкости очертания чего-то чёрного прямо перед лицом.

Головокружение и скачок кровяного давления привели к тому, что зрение наотрез отказывалось возвращаться. Бунтуя верхним систолическим, голова приняла на себя весь основной удар криза.

Так недалеко и до инсульта, парень.

Ничего еще не видя и плохо соображая после контакта с тенью Андрей, тяжело дыша, таращил глаза в пространство, пытаясь идентифицировать чёрную качающуюся перед лицом фигуру. Спустя еще мгновение голова прояснилась, дыхание выровнялось и оказалось, что прямо перед его лицом раскачивается зажатый в подернутых мелкой дрожью руках Лысого «Глок». Его заглядывающий прямо в мозг бездонный зев приковывал к себе, заставляя холодный комок внутри сжиматься и наливать руки многопудовым свинцом.

К этому моменту Андрей отметил про себя внешнее спокойствие и даже отчужденность главаря. С трудом обретя стабильное вертикальное положение, окончательно выпрямившись, Андрей закрыл глаза и плавно, как перед снайперским выстрелом, выдохнул. Его поза высказывала полное смирение и спокойствие.

Лысый, прищурившись, ловил мушкой переносицу поганца и, посекундно бросая короткие взгляды в сторону кухни, цыкнул языком. Быки не отзывались, никак себя не проявляли, и это вызывало беспокойство.

– Хочешь жить – замри – процедил он сквозь зубы и отступил на шаг.

Когда Андрей разлепил пришедшие в себя глаза, руки Лысого уже находились в карманах пальто, правда, правая явно и недвусмысленно оттопыривала карман плаща. Его штиблеты, потеряв от пыли лоск и блеск, замерли, прекратив высокомерную раскачку.

Андрей уткнулся в него блуждающим взглядом.

Лысый неспешно указал головой на притаившуюся в комнате жабу.

– Деда ты должен вернуть. Твой косяк, тебе и исправлять.

Жаба подала признаки жизни, плямкнув пастью и пошуршав брюхом, переминаясь на лапах.

Понимая, что с этого момента и ближайшее время ему ничего с этой стороны не грозит, Андрей всё же с намеренной расстановкой слов спросил.

– Что там случилось? – Голос прозвучал хрипло, слова вышли с пришепётыванием, но сносно.

Лысый глазами обежал избитое лицо, что-то про себя соображая. Ему следовало понять, действительно ли этот теневик ничего из вчерашнего не помнит, или прикидывается и просто тянет время. Сообразив наконец, что в любом случае сейчас противопоставить теневику решительно нечего, он опустил презрительный взгляд, поиграл желваками, нервно помахал полами плаща, стукнул носком правого штиблета об пол. Завершив, таким образом, повторную самоинициацию доминирующего самца в разгромленной комнате, выдохнул и обрисовал события.

– Столичные с ходу стали прессовать. Барыши на свой стол потянули. Дед немного раскачался. Тут всех накрыло, Зверь в окно вниз головой выпилился, Богдан просто отрубился. Я тоже… – он запнулся, размышляя, не лучше ли эти подробности опустить – отъехал, в-общем… Что там было дальше, знает один дед…

Он посмотрел в сторону жабы.

Получалось, что толком ничего не прояснилось. По факту имеем жабу вместо Деда, разгромленную квартиру и … офанареть какие проблемы! Мечта, а не расклад. А еще вчера был просто чудесный вечер, план на лёгкую подработку и неслабый фуршетик по случаю её выполнения. Выполнения?! Так, стоп..!

Андрея словно окатили ледяной водой.

Фуршет! А по какому такому поводу я вчера закатил фуршет?! Если…

– Сколько тебе нужно времени? – медленно, с расстановкой, Лысый не дал додумать возникшую догадку.

– Ну, восстановление памяти, накачка, поиск, ситуация не из простых. С учетом возможностей московских – он сглотнул – думаю, даже недели будет недост…

– Три дня. – Лысый не моргая смотрел в левый глаз. – У тебя три дня. Подавшись вперёд, он ждал реакции.

Вместо этого Андрей рассеял кокон и, ощутив бездонную усталость, отступив, опустился на диван. Мокрые джинсы неприятно холодили ноги. Лысый еще постоял, нависая над ним, вновь качнулся на замызганных и пыльных скомпрометированных штиблетах, хрипло прокашлялся и медленными широкими шагами вышел в подъезд. Даже не удосужившись полюбопытствовать, что сталось с его пособниками на кухне.

Андрей продолжал сидеть, свесив меж колен обессилившие руки, словно разрядившись, и тупо смотрел на разломанный журнальный столик.

Жаба неуверенно перетаптывалась на месте, то и дело раскрывая широко пасть, словно ожидая подлетающую мошкару. Через какое-то время в квартиру поднялся очередной, крепко сбитый, с необъятной шеей субъект на кривых ногах, с трудом нагнувшись, с почтением приподнял жабу и, держа её на вытянутых руках, опасливо озираясь, удалился.

Спустя минуту за окном послышались множественные хлопки дверей и звук мощного внедорожного мотора, удаляющегося со двора.

Что-то, недоступное пока, на тонком неосязаемом уровне, заставило насторожиться, породив смутное, плохо читаемое сомнение. Пять хлопков автомобильных дверей показались явно избыточными. Но с трудом собранные в пучок мысли вновь расползлись по ноющим синякам и ссадинам, стекольным осколкам, плевкам и будущей истерике Марты.

Порывом сквозняка дёрнуло висящую на сорванном карнизе штору и она, увлекаемая потоком в разбитое окно, извиваясь, прощально махала кому-то незримому на улице, бессильно трепыхаясь и рассыпая остатки оконного стекла.

Глава 2

– 2 –

Пусть небольшой, но своим горбом заработанный жизненный опыт подсказывал Андрею – природному энтузиасту-стяжателю проблем нет смысла их искать, проблемы сами его найдут. Легко вычленят из толпы других таких же «счастливчиков» его, единственного, и, либо тут же, не отходя от кассы, либо уйдя на второй круг и потом с горки, от солнца, заходя в пикирующее сваливание, ударят наотмашь всей своей массой, иссекая осколками рядом стоящих родных, близких и друзей, сослуживцев, а там и докторов, страховщиков, служителей фемиды и полицейских сыскарей. Взрывным отвалом затрагивая судьбы каждого, кто соприкоснется с твоей.

Непредумышленный самостоятельный поиск проблем сродни полоумию. Кому придёт в голову усложнять себе существование и наращивать жёсткость окружающей среды!? Только шизующему маньяку. Вне всякого сомнения, одна серьёзная проблема вполне предсказуемо принесёт с собой дополнительные бонусы в виде всякого рода лишений, бед, утраты здоровья, заработка и нажитых благ. Прейскурант последствий весьма обширен и имеет в наличии массу позиций для любого, даже самого искушённого бедоносца. И степень героического самоотречения не будет играть никакой существенной роли. Лишь удача, только лишь его величество случай способны как-то нивелировать последствия для уже вступившего на этот путь. Для того, кто уже сделал первый шаг к своей неминуемой катастрофе.

Началом такого пути всегда является выбор самого лёгкого, доступного, ненапрягающего способа. Подхода, который позволял бы с минимальными усилиями достичь цели. Без видимых потерь для себя. То-то и оно…

Универсальная формула достижения несчастий была далеко не фундаментальной категорией. Нет. Маховики судьбы предоставляли достаточную свободу случайности, вариативности, учитывая наряду с тысячью факторов и скорость реакции

Катастрофичность последствий, в зависимости от степени активности этого горе-стяжателя, находилась в прямой зависимости от степени его небрежности.

Именно. Вопрос был в осмотрительности. В способности здраво рассуждать, разумно предполагать и интуитивно предвидеть. В тех самых качествах, позволявших предкам выживать и передавать собственный генный набор следующим поколениям, а не заканчивать свои дни в пасти какого-нибудь Страходонта в расцвете лет. Иными словами, той самой универсальной константой, напрямую влиявшей на итоговый результат негативной ситуации, была обыкновенная человеческая глупость. Качество, что невозможно было измерить, оцифровать, задокументировать. Однако именно прошлый личный опыт либо изничтожал глупость, снижал степень её влияния на поведенческие реакции и их последствия, либо масштабировал её рост и сокращал и качество жизни, и оставшееся её количество.

Как бы там ни было, Андрей, как и любой другой человек, до сего дня искренне считал, что всеми необходимыми качествами профессионального сапера житейских проблем он обладал в силу своего дара, возраста, опыта и, разумеется, ума. Обретённые социальные навыки были разносторонни и вполне последовательны. По его здравым размышлениям противопоставить такому самостийному реноме было нечего – в армии, правда, не служил, зато работал и на заводе, слесарил, потом в шиномонтажке, следом в гальванной мастерской, немного потрубил приёмщиком авто в автосервисе. А не так давно даже устроился установщиком спутниковых антенн. Что, по его мнению, давало отныне ему право полагать себя принадлежащим к элите сервисменов. «Сателлайт-сёрвис», это вам не кильку на батон выкладывать! В конце концов, и тут он был абсолютно прав, избыточных знаний и навыков не бывает. Всё, любой приобретённый с потом или зуботычинами опыт идёт в общую копилку, эдакий фундамент будущей успешности и уверенности в себе.

В-целом, спорить с этим было, наверное, нецелесообразно, Хотя были и некоторые но…

Взять хотя бы Марту.

Нет, в силу состоявшегося возраста где-то на задворках сознания Андрей понимал, что Марта, при всех её закидонах, далеко не самый плохой вариант. Возможно, недостатки её характера, как он их себе представлял, явились следствием его слабой платёжеспособности, скудости их быта и, чёрт побери, его теневых способностей. Или, как не раз с пафосом и вызовом любил повторять его друг детства Валерон – трансцедентальной падлючести.

Смелое и одновременно бестолковое заявление.

Что этим хотел сказать Валерон, до конца не было ясно. Валерон не очень-то стремился развивать эту тему. Не предоставленные в своё время в займ деньги, или не распитая совместно полученная за работу фирменная бутылка, или же увод бабы из-под носа? Таких моментов за уже порядком долгую дружескую жизнь случалось предостаточно, какой из них Валерон провозгласил апофеозом природной падлючести Андрея, переведя его в ранг трансцедентальных моральных уродов, выяснить не удавалось. То в шутку, а то и в серьёз дружок продолжал вставлять эту милую на его взгляд шпильку в взаимоотношения, мол, не расслабляйся, я держу руку на пульсе. Андрей даже в своё время полез в инфополе, посмотреть определение трансцедентальности. Посмотрел, ни хрена не понял, сплюнул и забил.

Однако ж это был явный перебор. Подлости от Андрея ожидать было бы явным преувеличением, не таким он себя себе представлял. Его кредо, если уж на то пошло, было иным. Скорее, безотказно действовал единый системообразующий жизненный принцип, направленный на сбережение своей нательной рубахи. Эта самая Жизнь научила не примерять чужие терновые венки, не превращать без мольбы и просьбы воду в вино, не вынимать сердца из груди для освещения пути и не бросаться всем телом на амбразуры. Полный джентльменский набор выживальщика современного мегаполиса. С той лишь поправкой, что многое из перечисленного Андрей вполне мог бы вершить без особых для себя проблем. Не хотел.

Просто хрестоматийный случай. Рано оставшись без матери, с трудом дотянувшей его до совершеннолетия и оставившей наедине с миром по причине онкологии, отца вообще не знавший, Андрей сначала заливал потоки нахлынувшего горя одиночества в перерывах между приносившими дебет шабашками. Смерть матери в то время, когда, теоретически, он мог ей хотя бы попытаться помочь, не умолчи она о своей болезни, разделила его жизнь на до и после. Лишь остатки трезвого рассудка, полученное от матери какое-то воспитание и оставленная ею квартира на правом берегу, а также участие Валерона, помимо совместных распитий, в идейном нетрезвом словесном раскурочивании этого мира на кухне под дешёвый коньяк и отечественные сигареты, сохранили Андрею человеческий статус-кво и уберегли от бомжевания. В один момент отрицательный заряд жизненных установок плавно, но очень быстро поменялся на положительный, привнеся новый привкус реальности. Жизнь – уже идёт, другой не будет, и это не репетиция. Очередным хмурым утром Андрей, очнувшись на грязном измочаленном лежбище, окинув осоловелым взглядом горы пустых бутылок, катающихся под ногами словно по палубе пиратской шхуны, с трудом уловив время суток сквозь мутные замызганные стекла окон, уволок себя в ванную, уронил под струи холодной воды, переоделся в чистое, и приступил к очищению своей жизни, настройке своего бытия и восстановлению померкшего сознания. Вслед за пустыми бутылками, мусором и разломанным в пьяных схватках домашним скарбом в тартарары были отправлены малопонятные приблудившиеся дружки-собутыльники, социально-безответственные девки, дуралом-начальник с прежней работы и, собственно, избранный невнятный ритм существования от рассвета до заката. Качели – вверх-вниз, вправо-влево, вперёд-назад. Полный инфантильного идиотизма жизненный уклад, сосредоточенный на самосожалении, ревности к окружающим, злобы к властьпредержащим под воздействием внутреннего катализатора новой мотивированной реальности, был вытравлен, изржавлен и забыт.

Дар теневика гарантировал выживание в условиях куда более невыносимых, враждебных и даже угрожающих жизни. Возможность не просто просчитывать варианты событий, прослеживать неисчислимые нити явлений и обстоятельств, но и вершить их по своему усмотрению, переплетать, внедряться в ткань, в саму материю бытия, иметь возможность тасовать реальности как карты в колоде, проникать в структуры, существование которых не поддаётся объяснению позволяли сильному теневику ощущать себя поистине властелином мира. Расчленение цепи взаимосвязанных условий, перестановка причинно-следственных связей способны были даже устранить препятствия в виде физических законов. Такие слухи доходили и несколько ужасали. Всё это несло в себе возможность менять мир, правда, в самой непосредственной близости от теневика. При соблюдении одного незыблемого условия – отсутствие практики ведёт к забвению, к утрате способности. Словом, «Теневи – или проиграешь».

Серьёзные теневые способности доступны были далеко не каждому из отмеченных этим даром. Они сильно варьировались и допускали значительное профессиональное расслоение. Вследствие чего представления о чужих возможностях подчас строились на банальных предположениях. Что в итоге вполне могло не только лишь как-то повредить собственным планам, но и просто лишить жизни.

Андрей точно знал, игры с тенью были похожи на заигрывание с прирученным медведем в цыганском разъездном шапито. Выглядит миролюбиво, временами даже забавно, контактен вне всякой меры, но лишь один неверный шаг…

Собираясь на выход, Андрей бегло осмотрел квартиру. Его просаженных теневых сил хватило лишь на присобачивание грубо скомпилированной из обломков входной двери к такому же изгвоздованному дверному косяку-франкенштейну, складированию крупного мусора в углу зальной комнаты и удалению веником и совком мелкой пыли за обесстекленное окно кухни. Видно было, что приходило гестапо, сердилось очень, но люди воспитанные были, однако, убрали за собой. Смех да и только. Кого он хотел обмануть? Марту?!!

Наспех напялив куртку, рассовав по карманам ключи и зажигалку, переложив из барсетки в карман джинсов некоторую сумму наличности и кредитку, Андрей, бережно прикрыв дверь, оценив степень разрушений снаружи квартиры, сбежал по лестнице вниз, задержав лишь на миг безразличный взгляд на человекоподобное пятно на стене.

Время неспешно приближалось к обеду. Дороги были уже порядком запружены бесчисленными авто, а пешеходные потоки в стиле броуновского движения уносили, утягивали за собой, стоило лишь шагнуть вглубь кишащей особями матрицы.

Человекопровод начинался не у дверей дома, а на удалении, при выходе со двора на магистральный тротуар. Идти в ту сторону не очень хотелось. Вызвав через приложение такси, Андрей принялся расхаживать на углу, присматриваясь ко всем таксомоторам, проезжавшим мимо. Словно намереваясь таким образом ускорить прибытие вызванного экипажа.

Раскинувшаяся мутно-рыжим киселём лужа, погребя под собой и тротуар, и проезжую часть асфальта, отделяла жителей многоквартирника от уличной суеты как Стикс от мира мертвых. Андрей, презрев её угрожающие размеры и глубину, вышагивал своими демисезонными кроссовками наискосок водяного зеркала, упорно не замечая превращения своей обуви в подобие жалких изношенных онучей. Не вполне соображая зачем, погруженный в свои мысли, одновременно с чавканием грязной жижи Андрей силился спланировать свои дальнейшие действия. Но, с каждым шагом и хлюпом жижи подступало ощущение, что он удалялся от маячившего где-то на горизонте решения. Выход тонул в этой грязи и никак не хотел вырисовываться. Осознание сего факта делало обстановку еще более неприятной и отталкивающей. Мысли расползались, превращались в мрачный туман, и лишь движение напролом липкой и грязной лужи интуитивно поддерживало у него иллюзию хозяина положения. Попирающего и ломающего препятствия.

На миг показалось, что эта лужа и есть квинтэссенция его жизни. Шагами меряя слякотную субстанцию из конца в конец подумалось, может, и не нужно этого. Всего вот этого… Не стоит уподобляться и ходить по воде как по сухому, или с помощью тени раздвигать липкую грязь в стремлении не замарать ботинки. А вполне достаточно отступить, шагнуть в сторону, выйти из замкнутого круга и навсегда распрощаться с окружающей его грязью и нечистью. Всего только шаг, один шаг…

Андрей отступил в сторону, на асфальт, свободный от лужи, и с удивлением посмотрел под ноги. Затем, не отдавая себе отчета, вновь шагнул в мутное мессиво, покорно склонив голову, позволяя измызганным ботам повторно погрузиться в полужидкую хлябь.

Наконец загрузив себя в подъехавший автомобиль, Андрей ухохлился на заднем сиденье и, подняв воротник, обхватив себя руками, вознамерился вздремнуть по дороге к месту работы Гуля.

Водитель, пожилой дядька в смешном пенсне и ярко-синем шарфе безуспешно пытался найти просвет в людском потоке, чтобы преодолеть преграду в виде заполненного бесконечно идущими людьми тротуара и выскочить на оперативный простор. Цыкая языком и недовольно что-то мыча, он понемногу продвигал машину вперед. Наконец ему это удалось. Не менее плотный поток транспорта с большой неохотой принял такси в свои ряды и увлёк на запад, в сторону нового города.

Осень этого года откровенно радовала. Погодой, сухостью, безветрием. Спокойным парковым листопадом. Еще греющим солнцем на малооблачном небе. Какой-то общей деликатностью. Этой осенью хотелось жить. Меняться, вместе с природой, обновляться, ждать новых перемен.

Прежде осень Андрей не любил, терпеть не мог. Любое предзимье, ввергавшее в тоску и уныние бесконечно ноющими дождями, беспросветно низкими тучами, слякотными тротуарами и грязно-скисшими парками уничтожало его, низвергало в депрессию, отнимало желание отрывать себя от кровати и выталкивать на улицу, к другим таким же серо-сникшим субъектам. Осень приносила с собой крах, уничтожение всех желаний, кроме одного – пересидеть, переждать короткий сумрачный день, постараться закапсулироваться в квартире, обездвижиться. С тем чтобы вечером, приняв горячую ванну, закинувшись немного алкоголем или залившись горячим чаем, уснуть за просмотром бесконечно однообразного полоумного «тиви» и погрузиться в череду сновидений под тяжёлым и тёплым одеялом. Такой сценарий прокатывал редко, работу никто не отменял. Но именно таким виделся Андрею день счастливца, выстрадавшего себе ноябрьский выходной посреди рабочей недели.

Тело еще отзывалось временами резкой болью, но, задавив её очаги сразу после того, как квартира опустела от незваных гостей, постепенно удавалось избавить мысли от реакций на её вспышки. Завтра эти отвлекающие на себя ресурсы приступы уйдут окончательно, и можно будет теневить снова.

Завтра…

Андрей поморщился, внезапно осознав, что ему отведено лишь трое суток. Три дня, три ночи, и следом придёт новая реальность, вернее, её финал, который похоронит уже устоявшийся привычный ему мир и, может статься, и его самого. А следом Марту, её кота, отданного на перевоспитание её родителям, а может и их самих тоже. Натурально гибель Помпей. Стало разом неуютно и зябко.

Андрей поёжился, расправил скрюченные руки и осмотрелся. Серьёзная пробка по одной из трёх транспортных артерий, связывающих левый и правый берега города, не позволила серьёзно продвинуться по маршруту.

Водитель, заметив движение за спиной, приободрился.

– Такое ощущение, что весь город выбрался на улицы, выволок свои Цундапы и направился туда же, куда и мы.

Андрей поджал губы и скупо несколько раз согласно клюнул носом.

Синий шарф еще несколько оживился

– Народ сходит с ума – как-то не к месту констатировал он с твёрдой уверенностью и сам себе покивал. – Такое ощущение, что где-то открыли шлюзы. И прорва этих… – таксист уверенно описал головой полукруг – попёрла как из унитаза. Нормального человека встретить – уже удача!

Андрей, находясь всё также в компульсивном самовосстановительном состоянии, сквозь прикрытые веки следил за изменением плотности дорожной пробки, движениями синего шарфа и сменой цифр на электронном счётчике такси. Захотелось поинтересоваться, к кому носитель смешного пенсне относит себя, Андрея, а заодно поинтересоваться условиями нормальности. Прежде он так бы и сделал, преодолевая скуку и принужденность обстоятельствами.

Таксист что-то такое почувствовал.

– Главное, вот как бывает. Вчера еще был нормальным человеком, Работал, отдыхал конечно, пиво с друзьями пил, а сегодня – бац! И уже мудак! То яблок ему недовесили, то правый поворот не включили, то на почте посылку потеряли. И орать сразу! А то и руками махать. Ну как так-то?! Он что, сразу после этого посылку свою назад получит?!

Андрей мысленно высказал сопротивление высказанной идее всемирного пацифизма, терпимости и взаимоуважения. Как бы не так.

Народ и впрямь стал слабопредсказуем. Вспышки агрессии следовали за любым самым незначительным проявлением отрицательной результативности. Иными словами – результат отличается от ожидаемого – ах ты ж подонок, разгильдяй! Существенно не дотягивает до запланированного – держи в ухо, ущербный. Результат прямо противоположен изначально избранному – ты не жилец, дерьмо конское. Каждая конфликтная ситуация выстраивалась как продолжение всех предыдущих, нанизывалась на ментальное недовольство всем миром и оправдывала любые самые крайние реакции, являясь той самой последней каплей. И вот эта последняя капля, но сегодня, с утра или с вечера, запускала механизм отключения всех цепей самоконтроля, уничтожала социальные сдерживающие факторы, опускала броневые щитки на глаза, превращая пенсионера в очереди на оплату коммунальных услуг в патологического берсерка! С вывешенным над пыжиковой шапкой знаменем мировой справедливости, обнажив сверкающий в свете потолочных ламп меч Высшей правды, с боевым кличем «Этот мир принадлежит нам, его строителям!» бросались они в подчас неравный бой с угрюмой, заскорузлой Системой. Их Россенанты давно исдохли, алюминиевые двери с доводчиками уже не вертелись на сквозняках, но каждый день случались бои местного значения, а подчас и целые битвы. И свидетели, присутствовавшие при жестоких Ватерлоо в залах ожидания, пятясь и ухмыляясь, внутренне принимали сторону света или тьмы, резали мысленно стягивавшие их путы, и, выводя свои броненосцы с запасных путей, назавтра также становились новыми берсерками, не получив всей сдачи в табачной лавке. Круг замыкался, а толпа получала новый призыв к активному действию вместо молчаливого принятия.

Спроси меня – а ты за кого?, я всегда отвечу – За правду!

Вот только правда, как водится, у каждого своя, а вставать на место другого никогда никого не учили. Обучали лишь отстаивать своё!

… мне он накануне, главное, сообщает – меж тем продолжал свой содержательный монолог таксист, не представляя, чем ещё можно себя занять в пробке – так мол и так, течёт, мол, гадский, мокреет.

– Кто?! – не выдержал Андрей, утратив нить повествования таксиста.

– Подвал – с готовностью отозвался таксист и после предупреждающего угуканья, сглотнув, продолжил.

– Как ливень, там по щиколотку воды. Всё в воде, стеллажи, банки в воде, старая мебель так уже и сгнила наверное. И что он только не делал, чем только не обмазывал стены – не помогает. Как ливень – вода внутри. Собирался уже засыпать его, песком, глиной, да чем угодно. Не дай бог дом поплывет, фундамент раскиснет. Пиши пропало тогда. Ну и…

Таксист резко тронул с места, продвигаясь вместе с пробкой и не позволяя какому-то очередному лихачу встроиться из соседней полосы в образовавшийся разрыв впереди.

– Воот. А тут ему кто-то возьми да и посоветуй. Сходи, мол, к Толику, договорись, он тебе не то, что подвал, а и крышу перекроет. А Толик этот, я его знаю, встречались неоднократно, из этих… – таксист сделал паузу, подбирая слово – из мракобесов.

Андрей вынырнул из своей дрёмы на поверхность, почти уже погрузившись в сонную блажь. Мракобесами называли таких как он, теневиков. Было у них и еще одно, более официальное, название – пауэры. Название говорило само за себя. Рассказ таксиста начинал заинтересовывать.

– Сам, правда, не видел, но люди же врать не будут, так ведь? Да и что там врать, имеешь глаза – увидишь. Ни сад, ни огород никогда не поливает, град его стороной обходит, ни тебе тли, ни муравьёв садовых на участке.

Факты, видимо, напрочь обезоруживающие!

Таксист несколько понизил голос.

– Даже, помнится, как-то раз цыгане повадились через заборы шастать, металл там, садовые инструменты, то да сё. Так вот, к нему сунулись, выскочили – кто через ворота, а кто и через забор, и бежать. – таксист радостно гоготнул. – Глаза навыкате, будто чёрта увидели. С тех пор кто-то с улицы и пытался им продать металлолом с самовывозом – они ни в какую. Ну и, пошёл кум к этому Толику – тут Андрей несколько расслабился, получив, наконец, нить к началу повествования, – договорился. Через неделю воды как не бывало, подвал сухой и чистый.

Таксист поправил свой синий шарф и уставился на пассажира в зеркало заднего вида, затянув непонятную паузу.

Андрей, не дождавшись продолжения, которое явно должно было последовать, буркнул.

– И что?

Таксист с победным и одновременно заговорщицким видом, понизив голос и полуобернувшись назад, сообщил:

– Вот только ни Толика на участке кума, ни строительных работ никто не видел. Да и кум, что самое странное, другим стал. А про Толика и слыхом не слыхивал, мол, сам как-то справился, победил воду.

Андрей вяло отвернулся к окну, наблюдая транспортный коллапс, что называется, изнутри.

Знакомая песня. После подобных мероприятий с тенью все словно меняются, кроме самого теневика. Это он уже не раз слышал. Словно раздвоение какое-то выходит, окружающие и свидетели могут напрочь забыть факт работы … мракобеса. Что не отменяло объективной фиксации изменений вещей или причинно-следственных связей. Очередной парадокс работы с тенью.

– А Толика этого спустя полгода грохнули. Приехали ночью на джипах, минут двадцать что-то там барагозили на его участке, и наутро выяснилось – исчез. Куда, чего – с концами, даже полиция не докопалась.

«Значит, трупа никто не видел» – отметил про себя Андрей и окончательно ухохлился, вжавшись в удобное анатомическое сиденье.

Дальше ехали молча. Таксист сделал еще попытку завязать разговор на тему качества бензина, потом какое-то время пытался найти только ему одному известную радиостанцию, затем, после моста через разделяющую город реку пробка стремительно рассосалась и, проскочив на три зеленых светофора, они свернули на боковую улочку и припарковались у шиномонтажной мастерской «Егорыч», где когда-то и сам Андрей таскал скаты и орудовал монтировкой.

Расплатившись также через приложение с такси, Андрей постоял немного перед фасадом, разглядывая свежий график работы и выискивая, какие еще изменения за время его отсутствия коснулись этого места. Ничего более не обнаружив, сунулся внутрь и вдохнув знакомый до боли запах резины и масел, узнал от напарника Вити, что смена Гуля только завтра.

Накатило желчное раздражение от упущенного драгоценного времени, от графика работы Гуля, от автомобильной пробки и понижающейся температуры воздуха. Выдыхаемый на улице пар говорил о приходе глубокой осени на смену внезапному ноябрьскому вторичному бабьему лету.

После повторного вызова такси через смартфон Андрей потоптался под кронами тополей, вдыхая морозноватый чистейший воздух, и это немного его успокоило.

Следующий таксист оказался угрюмым и молчаливым типом, дорога к дому Гуля лежала уже вне мостов и пробок, по западной стороне города, и через пятнадцать минут Андрей жал на кнопку звонка.

Жилище Гуля было своеобразным гротом отшельника. Выполненное в темно-серых, сланцевых тонах, с невообразимыми поделками в виде кряжистых светильников, столика с опорой из речной коряги, чучел зверей и огромным аквариумом в центре зала литров на пятьсот, заселённый пираньями. Апофеозом всей берлоги были стены гостиной, вымощенные от пола до потолка десятисантиметровыми буковыми полушариями, выкрашенными в тёмно-лиловый. Эти шары, расколотые надвое, Гуль самолично вытачивал на станке более трёх лет, выказывая патологическую стойкость в реализации столь сумасшедшей идеи, приснившейся ему однажды в бабкином доме. В пьяном угаре Гуль как-то признался, что считает эту идею бабкиной, подсказанной ему в её сельской хатке, во сне. Мол, таким образом он убережётся от проклятий и наведённых высоких энергий. И еще бабка настаивала, что этим Гуль спасёт от уничтожения не только родовой бук, посаженный еще прадедами их рода, гигантская крона которого давно уже мешала соседям и коммунальщикам. Спасению подвергались души самих предков, заселивших это могучее дерево.

Звучало это само по себе просто по-идиотски, особенно про бабкино упоминание высоких энергий, но, после такого объяснения награждать Гуля сарказмом на тему друидского евроремонта расхотелось, раз и навсегда. Как уж он управился с этим деревом, спилил его, разобрал на транспортируемые блоки, доставил к мастерской, отказавшись от любой помощи, история умалчивала. Гулю важно было сделать всё самому. От и до. Долгий процесс подготовки и вытачивания шаров, их распиловка на полушария, подготовка-шлифовка, размещение по стенам, окраска надолго выбили Гуля из жизненного ритма, занимая всё его свободное время. Помнится, момент окончания ремонта совпал, по случайности ли, с его днём рождения. Пригласив к себе Андрея в числе нескольких прочих близких друзей и знакомых, Гуль просто стоял позади и наблюдал за сдержанными реакциями. Офанареть было от чего. Любой мало-мальски знакомый с вопросами деревообработки прекрасно представлял себе трудозатратность затеянного Гулем Храма, иначе и не назовёшь. Комната отныне погрузилась в плотный зашторенный полумрак. Зыбкий флюоресцентный свет давала лишь аквариумная лампа. Так Гуль чтил память своих дальних предков, не тревожа их сон и получая взамен нужную энергетику, о которой, возможно, и шептала во сне бабка.

Это, конечно, было странным поведением с его стороны. Более чем необычным. Только кто сегодня не странный. Быть не странным сегодня, не иметь собственных фишечек значило проживать начисто выхолощенную жизнь, по неизвестно кем и когда выработанным стандартам нормальности. Подобные моментики выглядели как социальный пакт, к которому каждый мог при желании присоединиться. И присоединялись! С годами добровольцев появлялось всё больше, рамки допустимости устранялись самыми разными способами, порой шокирующими или, как вариант, вызывающими изумление. Всё чаще толпы становились неоднороднее, наполняясь теми, кто вызывал уже даже не раздражение или отторжение, скорее удивление, что-то вроде «надо же, оказывается и такие бывают». Выделение из массы себе подобных являлось залогом некоего самоутверждения, бытового успеха. Каждый, кто хотел заявить о себе как об успешном профессионале, гражданине, соседе обязаны были продемонстрировать свою крайнюю индивидуальность. Особняком стояли именно профессиональные навыки, демонстрация высокого уровня которых особо никого не интересовала, толпой такие публичные заявки и откровения были не востребованы. Зачем?! В век пост-хайпа, цифровых сверхвозможностей, разного рода ускорителей восприятия и реакции, любой мог полагать себя высокоуровневым специалистом. Именно так, именно сам. Общественного признания, так сложилось отныне, уже не требовалось. В случае, если новый сотрудник вдруг, о боже!, не оправдывал возложенных на него задач и надежд, его тихо, а иногда и с помпой,  спроваживали и умильно с ним прощались. А как же, ни в коем случае не допустить падения его самооценки и снижения его социального индекса восприятия. Да-да, именно этим теперь занимался каждый, желавший повысить свой уровень благополучия. Ведь именно СИВ лежал в основе всех социальных передвижений, запросов и преференций каждого человека.

Наполнение жизненного функционала было главной сверхзадачей любого до того, как достижение пенсионного возраста фиксировало конечный достигнутый показатель, отвечавший теперь за набор пенсионных благ, получаемых обратно от государства. Табличные показатели СИВ хранились в личных кабинетах глобальной сети и занимали верхние строчки сетевых запросов. Изучением показателей СИВ и методов их повышения занимались в школах, выделив под это направление отдельный предмет. А как же! Социальное благоустройство требовало высокой степени активности, следования общественным трендам, беспрестанной работы над собой и над своими показателями. Остановка в своем самовозвышении отнюдь не означала стагнации, скорее, началом падения, утраты завоёванных позиций под солнцем, снижения востребованности, и, как результата, отсутствия полноценности. В социальном, да и личном плане. В силу общедоступности показателей СИВ снижение числовых значений напротив имени приводило к немедленным последствиям – вам начинали натурально хамить, вас игнорировали, вами не интересовались и всячески пытались еще сильнее столкнуть с социальной ступеньки. И, как часто уже бывало, на острие такой социальной атаки находились сослуживцы, соседи, даже родственники. Ближний круг. Именно те, кому вследствие многих и многих причин следовало поддерживать, помогать или хотя бы сочувствовать.

Мир гордо, в едином порыве, парадными колоннами шел к какому-то еще неясному, маячившему в туманном будущем, но неумолимому паническому финалу. Осознание этого витало в воздухе. Угрозу социального взрыва уже можно было пощупать руками, коснуться и ощутить подступающий жар людского негодования и стальной холод будущих потрясений.

Глава 3

–  3  -

Одним из явных и самых доступных способов как-то выделиться в толпе, отличиться от окружающих и заявить о своём социальном статусе, своей деловой успешности, был внешний вид. Яркий образ, мятые с отливом дорогие ткани, немыслимый натекаемый покрой вкупе с невообразимыми прическами и вызывающими аксессуарами. Сцена шоу и кабаре как-то незаметно, но основательно переместилась в обыденную жизнь и прочно утвердилась в сознании. И сразу всем стало намного проще. Пара штрихов – и весь мир у твоих ног. Ты на вершине, ты царь горы, ты оседлал Олимп. Осталось дело за малым – поверив в себя, убедить в этом остальных. Дать волю фантазии, кинуть в пространство воинственный клич, расправить плечи – и рвануться в достаток, в признание, в успех! Слыть, а не быть! Многого не требуется.

Толпа быстро сообразила, что яркость и бурлеск антиподы серости и забитости. Поэтому плавненько, но скоренько тёмные невыразительные тона в одежде остались лишь за безработными нищебродами, проматывающими жизнь в погоне за сытым сегодня и неизбитыми надеждами на завтра. Разведя знаковые потребности и числовой символизм по разным углам ринга, толпа несколько схлынула с помоста свежевыкрашенных социальных лифтов, занявшись, как провозгласила одна из еще выходящих бумажных газет, «атрибутивным вооружением и лоскутной драпировкой».

Потом толпа пришла в движение и принялась подобострастно реализовывать собственные чаяния и стремления, увязав воедино безвкусицу, бесталанность и апломб. И дело пошло! Да ещё как! Разноголосица антиподов и оппортунистов, нигилистов и делинквентов вдруг зазвучала в унисон. Любой голос против объявлялся пораженчеством, любое мнение иного толка предавалось анафеме. Как же иначе – тот, кто против возможности самореализации – наш идейный враг! Кто против самовыражения – антагонист цивилизации. Ну а те, кто ратует за торжество приемлемой нормы и возврату к сдержанности, удаление эпатажа в зоны неделового, внесемейного уклада, однозначно сторонники неоапартеида. Взаимоуважение и культура сдержанности сменились мейнстримом толерантного сосуществования в режиме максимального выброса суперэгоидеализма.

Признать себя вне общепринятых тенденций значило сдаться, отступить, отдать место другому. Воскреснуть в оставленной среде уже было маловероятной призрачной возможностью. Бурлящий могучий поток человеческих амбиций, притязаний и честолюбивых устремлений уносил с собой массы гребущих в унисон и радостно вопящих сомнамбул, выбрасывая на тёмные замшелые берега и выдавливая в прибрежные мутные старицы измождённых адекватов-староверов, отказавшихся от гренадерских кличей радугопоклонников и тихо и незаметно доживающих свой век на обочинах истории.

Андрей, хотя и был в настоящий момент в поисках постоянной стабильной работы, чёрного в своём гардеробе не имел. Несмотря на непритязательность в одежде, вызванную скорее ленью и общесоциальной индифферентностью, каноны бытия старался соблюдать, чтобы не пасть лицом перед ликами друзей и собутыльников, кои такого рода упущения не простили бы.

К Гулю он заявился в тёмно-синем свитшоте под бирюзовой лёгкой курткой и джинсах классической стронговой расцветки. Уходя от приличествующей аляповатости образа, он таким макаром подспудно старался утвердить окружающих в своей брутальности. Довольно распространённый шаг, спрос на мужскую диковатость и непредсказуемость не исчез. Справедливости ради, даже стараясь подчас выглядеть самоуверенно и угрюмо, глядя на собеседника несколько исподлобья, своим довольно округлым мясистым лицом и пухлым носом Андрей мог устрашить разве что юного ординатора в отделении сочетанной травмы.

Однако сегодня ему повезло – лишь присмотревшись, можно было понять, что накануне лицу немного досталось. Покраснение левой щеки и височной области, припухлость глаз и общий вид побитой собаки не обманули бы только опытного бойца. То ли били профессионалы, то ли Андрей сумел предпринять поспешные и своевременные шаги по нейтрализации бандитской любезности. Картина маслом, с таким табло вполне можно было сбегать и на свиданку.

Гуль, несомненно, тоже заметил следы схватки на лице гостя, однако вида не подал, отводя взгляд и фокусируясь больше в области носа. Он и сам не любил, когда в беседе разглядывали его фейс.

Гуль, понятное дело, являлось прозвищем. Его фамилия была Гуладзе. Сева Гуладзе, Для остальных и официально – Всеволод.

Помимо этого прилипшего со школы погоняла сыграло свою роль несколько обезображенное былыми язвами лицо после перенесенной в детстве оспы с осложнениями. Следствием чего и явлен был миру Гуль, но лишь в четко обозначенном кругу знакомых.

Долговязый, сутулый, с вытянутым резкоочерченным лицом, словно попавшим под вспышку пороха и присыпанного на века вечные пеплом, снулыми, как у наркомана глазами, и подпаленной верхней губой от бесконечных сигарет, выцеживаемых до тоненького. Видок, честно сказать, так себе. Увидишь в подъезде – спиной вряд ли повернёшься, не внушающий, прямо скажем, доверия внешняк.

Была ещё одна отличающая от других особенность. Гуль не умел суетиться. От слова совсем. Меланхоличность его перемещения в пространстве компенсировалась прецизионной точностью и лаконичностью движений. Результативность, как следствие с особым упорством выработанных рефлексов, подчас была поразительной, и даже устрашающей. Так, Сева «Гуль» практически в полной темноте был способен на ощупь определить цвет любой вещи, после прикосновения указать её параметрические данные, а иногда и химический состав. В процессе проведения дружеских попоек его неоднократно пытались уличить в мошенничестве, до тех пор, пока Сева разом не завершил любые попытки лабораторных экспериментов. Все остались при своём, за тем лишь исключением, что убеждённость в его жульничестве никоим образом не вредили зафиксированным собственными глазами многочисленным фактам.

Висящий на стене над холодильником небольшой телевизор что-то невнятно бубнил. Размеренно перемещаясь по кухне, завершив слабую спартанскую сервировку предстоящей попойки, Гуль наконец опустился на стул и выдохнул.

– Осень. Надо согреться.– И, после паузы, зачем-то сообщил – устал я.

Андрей несколько обескуражено протянул руку к бутылке и принялся разливать по рюмкам. Вроде пришел за поддержкой, помощью какой-то, советом, а по всему выходило, что сейчас, возможно, придётся самому участвовать в процессе психологической разгрузки Гуля. Не в том состоянии он сейчас, чтобы жилеткой быть, самому бы вытряхнуть из грудины колючий и обжигающий холодом тяжеловесный ком.

Вторая рюмка была закинута следом за первой без остановок и предисловий, в тишине. Последовавшая пауза с созерцанием переулка за окном спустя минуту заполировалась третьей. Маринованные огурчики из магазинной банки оставались нетронутыми. Лишь корочка ржаного хлеба, поделенная надвое, своим ароматным вкусом позволила наконец стряхнуть возникшее оцепенение.

Стоявшее на столе порезанное стылыми брусочками сало с прожилками привораживало и манило.

Андрей в который раз незаметно, но навязчиво взглянул на наручные часы и сердце заныло с новой силой. Он поднял глаза на обстоятельно жующего сало Гуля.

– Марту отправил на моря – не к месту проронил он, собираясь сообщить совсем не это.

Гуль кивнул. Тоже прекрасно понимая всю ненужность сообщенной информации. По нему никогда нельзя было понять, как он воспринимает поступающую информацию. Разговор не был для него тем действом, что вызывало необходимость ответных реакций. Мол, да, я понимаю, я рад, я удивлён, я негодую, ты не представляешь как! Нет же. Лишь изредка скупые мимические потуги, сообщавшие, что сведения приняты, Гуль Жив!

Мир за окном Гулевской кухни продолжал расцветать своим, пусть несколько по-осеннему серым, но всё же питающим надежды днём. Вот только у Андрея эти надежды таяли с каждой минутой. И мысли раз за разом возвращались к установленному сроку, к жабе, к стертым в памяти событиям минувшего дня. И к леденящему взгляду «Глока», в самую что ни на есть душу.

При этом воспоминании ладони слегка вспотели, а мрачная тяжесть расползлась по всему телу, начав пожирать жизненные силы. Желание сдохнуть, вот здесь и сейчас, попеременно затмевалось внезапной жаждой жить, жалостью к себе, призывами вернуть вчерашний день и переиграть наново.

Даже имея в активе значительные теневые способности было прекрасно понятно, в случае нарушения высказанного лысым приказа, жить долго и счастливо ему не позволят. Найдут способ как, где и приведут угрозу в исполнение. Судьба деда-жабы здесь уже не будет играть никакой существенной роли. Мафия жива лишь тогда, когда способна держать слово. А за выбором способа и исполнителя дело не станет.

Был и ещё один пунктик, который не давал покоя. Это теневик столичных. Тот, что с удивляющей лёгкостью в одно мгновение превратил осиное гнездо местного бандитского мира в подобие филиала дурки. Распылив в момент все амбиции бандюганов, смяв их внутреннюю охрану, обведя вокруг пальца выставленную наружку и, главное, оприходовав главаря наивозмутительнейшим образом. Захочешь унизить – лучше не придумаешь. Жаба… Не труп, не инвалид на каталке, даже не баба в одном переднике. Склизское, вонючее земноводное, отталкивающее и беззащитное.

Это надо же было до такого додуматься.

Гуль перехватил инициативу и, предваряя смену ритма, счелкнув пальцами, наполнил рюмки. Но свою сразу отставил в центр стола.

– Андрюха, чё там у тебя приключилось? Не тяни кота…

И подпер щёку указательным пальцем, сосредоточившись слушать.

Андрей не знал, как начать, что сказать, а главное – понятия не имел, зачем он вообще сюда заявился. Вот то есть совсем никаких доводов в пользу траты драгоценного времени на пьянку с Гулем. Хоть ты тресни. Такого и не случалось ранее никогда, чтобы Гуль каким-то образом, словом или делом, брался помочь в разного рода возникавших щекотливых ситуациях. Это вообще было не его – помогать. Это как фрак на пляже, как штатный киллер в храме, как… презерватив при зачатии. Не известно как, но всё его поведение, весь жизненный уклад были выстроены таким образом, что ни у кого из ближнего круга друзей, знакомых, родственников и мысли не возникало обратиться к нему за помощью. Нет, это не было личной его катастрофой, не делало из него негодяя, не превращало в волка-одиночку. В иных случаях Гуль сам приходил на помощь, редко, но такое случалось. Тут дело было в другом.

Никто не ждёт от паровоза, что в критической ситуации, когда на скорости обнаружатся разобранные впереди рельсы и приблизится неминуемая гибель всего состава, он наберёт ещё жару, поднимет давление и воспарит над путями, унося прочь от раскуроченных рельс и шпал счастливые судьбы спасённых пассажиров. Есть некие условия, базис, который, как физическая константа, неизменчив.

Но, паровоз может, поднатужившись, резко затормозить, проскочить аварийный участок, завалиться на бок так, чтобы травмированных было как можно меньше. Вот Гуль иногда самолично прибегал к подобным мерам, устраняя возможную катастрофичность последствий. Бессистемно и непредугадываемо. Рандомно. Избирательно. Деликатно.

Как загнанных коней никого не пристреливал, и на том спасибо.

Андрей поднял глаза и поймал на себе долгий изучающий взгляд Гуля.

– Ты истончаешься – сообщил Сева Гуль буднично и утвердительно себе кивнул.

Андрею было не до наблюдательности Гуля. Тоже мне – сенсотерапевт. Тут не то что истончишься, истлеешь где-нибудь в лесополосе.

Гуль истрактовал поникший вид товарища по-своему.

– У тебя что, очередной приход? Смена парадигмы? Или жизнь требует новых ощущений?

Андрей криво ухмыльнулся, неосознанно потянувшись к саднившей левой щеке.

– Не важно, кто там тебя отоварил– Гуль красноречиво обежал взглядом лицо Андрея. – Не смог сегодня, сможешь завтра.

Сумничал, философ хренов. Вот ведь зануда.

Это он имел ввиду, что Андрей не справился с ситуацией с помощью своих задатков, понадеявшись или положившись лишь на теневые способности.

Андрей протестующе растянул в гримасе плотно сжатые губы и ухватил двумя пальцами брусок сала.

Гуль достал из початой пачки сигарету и, покопавшись в карманах домашних штанов, выудил на свет блестящую, в поразительном орнаменте, металлическую зажигалку. Аккуратным щелчком откинув её крышку, запалил и деловито прикурил от приятного ярко-оранжевого пламени.

Андрей внутренне всколыхнулся. Почувствовал нестерпимую тягу притронуться к этой великолепной вещице – зажигалке, зажать её в кулаке, ощупать пальцами этот необычный, угловато-ломаный орнамент, достаточно выпуклый, чтобы своими гранями играть на свету. Подчиняясь внутреннему позыву, его зрение сфокусировалось целиком на этом предмете, превратившись в узкий контрастный тоннель. Мысли о случившейся жизненной катастрофе скомкались и, подобно мелкому дождю за окном, стекли и развеялись лёгкой дымкой. Гуль тоже исчез. Испарился в мареве. Остались лишь Андрей, зажигалка и ниспадающий слабый жёлтый свет из-под абажура где-то там маячившей вверху кухонной люстры. Морок длился не долго, буквально через мгновение Гуль заметил состояние Андрея, зажигалка канула обратно в карман штанов, а пространство над столом заволокло густым табачным дымом. Андрей вынырнул на поверхность, соображая, что это было с ним. Его подобно мотыльку примагнитило к этой блестяшке. Уверенно можно было сказать, что не простая это вещица, ох не простая.

Гуль как ни в чем не бывало пускал дым кольцами в потолок, по обыкновению флегматично что-то там внутри себя обдумывая.

Невзирая на водку, разговор не клеился. Андрей укорял себя за то, что тратит время, медленно напиваясь вместо поиска выхода из тупика. Да и чем таким мог помочь ему Гуль в данный момент, он не представлял. Приехал инстинктивно, не задумываясь. Плана как не было, так и не появилось. Андрей также не был уверен, что Гулю стоит рассказать о случившемся. С одной стороны, вроде они и друзья, с другой – дружба их была странноватая. Словно бы запечатанная в контейнер, с плоскостями и гранями, за которыми дышал и теплился иной мир, не доступный им обоим. За эти плоскости выхода не было. Внутри – пожалуйста. Прыгай-бегай, пей, интересуйся. Работай рядом, скалься над Валероном. Но это – всё! Дальше – минное поле и пустынные пространства позади. Не знаешь, где и при каких обстоятельствах рванёт. Что явится причиной детонации – встреча в верхах, праздник святого апостола Августина или неснятые в прихожей кроссовки – предугадать было невозможно. Таков был Сева Гуль. Да, наверное, и сам Андрей отчасти тоже. Любой самодостаточный персонаж после тридцати начинал замыкаться, ограничивать точки вхождения в свою судьбу, выставлять фильтры и кордоны. А как иначе. Существование во взрослой жизни несло с собой массу исходных данных, условностей, пределов и границ, соблюдение которых позволяло сохранять свой мир нетронутым злой чужой волей, охраняя и стабилизируя совокупность возможностей под названием Жизнь.

Словом, набор тем и интересов, доступных обоюдному вниманию внутри кокона дружеского общения, был крайне ограничен. Такая вот, мать его, «великолепная» дружба.

Нарушив принужденную паузу, Гуль, потушив окурок, откинулся на спинку стула и сообщил.

– Думаю, с работы меня попрут. Наверное, закроет хозяин шиномонтажку. Прогорает он.

Андрей сидел, потупясь, пытаясь вникнуть в разговор.

– А устроиться сейчас на работу пойди попробуй. Всё вокруг разваливается. – Сева Гуль кивнул в сторону бухтящего телевизора.

– Вон, послушай.

Андрей понял, что сейчас Гуль начнёт по обыкновению нудить за политику. Рассуждать на глобальные темы сам он сейчас был не настроен.

Обреченно и с отчаянием он пробормотал:

– Слушай, Сева. Мне помощь нужна. Встрял я.

Сева Гуль нехотя вынырнул из своих уже мысленно разложенных на столе стратегических карт размышлений и позиций.

Всё также без всякой уверенности в том, что он пришёл за помощью по адресу, Андрей кратко, опуская подробности схватки, описал утренний экшен, живописуя лишь невообразимые габариты и хамство быков, смертельность угроз лысого и последствия их пребывания в квартире. Сопроводив очередной рюмкой и удостоверив кивком правдивость ситуации, он закончил рассказ на минорной ноте.

– Мне и бежать-то некуда. И в квартиру назад нельзя. Марта через две недели возвращается, её тоже надо как-то …

Невысказанный вопрос о помощи повис в воздухе.

Вопрос двух недель при этом даже не стоял.

Сева Гуль скрёб подбородок, навалившись на стол и что-то медленно соображая. Андрей с тусклой надеждой взирал на него поверх маринованных огурцов и надтреснутой деревянной самодельной пепельницы.

Хотя и неспешно, порой катастрофически и невыносимо медленно, но Сева думать-то и анализировать умел. В силу природной флегмы это удавалось ему куда лучше, чем активные действия. Медленно разложив в суставах своё удавоподобное нескладное тело, Гуль поднялся и облокотился об оконную раму. Шла вторая минута, Гуль молчал, Андрей медленно сходил с ума, словно вот сейчас, сию минуту, здесь, на кухне, происходит коренной перелом, Сталинградская битва, и от следующих слов Гуля зависит не только судьба его, Андрея, но и будущее всего человечества. А может и всей Вселенной. Водка в ополовиненной бутылке замерла посередине этикетки, сигаретный дым нехотя расползался по кухне, телевизор монотонно распинался, изредка переходя на рекламу.

– Беда – только и вымолвил Сева Гуль. Продолжая всё также внимательно наблюдать за полётами птиц по ту сторону окна.

Андрей никак не мог протолкнуть засевший в горле ком. Ни сглотнуть, ни выдохуть его. Как же так всё по-дурацки вышло? Как же можно было так всё бездарно просрать?! И продолжать это делать прямо вот сейчас, сию минуту. Ёрзать жопой по табурету в этом Храме идиотизма Гуля, жрать эту вонючую дешёвую бодягу, мусолить эти грёбаные огурцы, нюхать весь этот смрад Настоящего Инглиш Бленда. И тупеть. И вытекать в тапки. И растворяться потом в параше выплеснутым из таза. Полное и размазанное чмо.

Далеко не сразу до него дошёл смысл слов, тихо произнесённых Гулем.

– Помнишь, как ты в восьмом классе засандалил Матвею из параллельного? Вырубил бугая одним ударом. Полгода он к тебе докапывался, и в один момент спёкся.

Андрей непонимающе и с плохо скрытым осуждением уставился на Гуля. К чему он вёл? Нахрена сейчас эти мемуары про давно забытого Матвея?!

– А потом панков каких-то во дворе разогнал, вечером, по-тёмному.

Вечер воспоминаний был откровенно некстати.

– А через год, на рождество, ты заставил всю школу два часа искать выход. Который был на своём месте. Но все будто ослепли. Стояли, таращились, как зомби. – Сева еле слышно хохотнул.

– А на восьмое марта все девки в столовой вместо чая получили полные кружки червей. Директор тогда…

Улыбка на его губах была какая-то невесёлая.

– А летом…

– Нихрена не понятно, но очень интересно! – Андрей от непонимания и напряжения резко распрощался с хмелем. Правда, на недолго и безуспешно.

Гуль вздохнул. Налил. Неловко выпили.

Помолчали.

– А как физрук с брусьев слезть никак не мог, боялся там чего-то, помнишь?

Андрей опустил голову и прикрыл глаза.

«Твоюжмать. Мне всё это снится. Это продолжается вчерашний треклятый сон. Я всё еще в дрова, валяюсь где-то там, в районе своего дивана, с пружиной в заду, дышу через раз и пытаюсь переварить литр дорогущего алкоголя. Который неизвестно когда и как прикупил, а главное, с чего вдруг?! Красуюсь там в своём любимом скотском виде, пока Марта не видит. И снится мне вся эта тупая белиберда, вперемежку с воспоминаниями детства, убогими шутками, заунывными причитаниями матери, нудятиной учителей, угрозами директора. И всё это валится в уши шипящим полушепотом Гуля. Наверное, лежит там рядом где-то телефон и заливается вызовом от него, хочет сообщить очередную охрененно важную новость, вселенского масштаба. Что-то типа – Нейтринный коллайдер дал течь! Программный код второй подгрузки дополненной реальности утёк в сеть! Байкал – древний спа-бассейн!!

Господи, чушь-то какая лезет в голову. Вместе с той чушью, что несёт сейчас Гуль, беззастенчиво пожирая своими благочинными мемуарами мою издыхающую, корчащуюся в кислоте событий жизнь.

И я ничего не могу сделать. Я как сраный куль говна. Растекаюсь по табуретке, лакаю свой жидкий гашишь из гранёной рюмки и наслаждаюсь своей никчёмностью. Своим соплежуйским прошлым, парализованным настоящим и близким бурно-кровавым будущим. Достойная картина для фраера. Червяков он может! Панков! Ууу…»

Подобие стона вырвалось из его груди и глухо перекрыло бубнящий телевизор. Сева Гуль, конечно же, видел, что состояние Андрея хуже некуда, что он придавлен какими-то, внезапно свалившимися, жестокими жизненными обстоятельствами, раздавлен и обескровлен, но почему-то не спешил задать тот самый, единственно верный, всеми фибрами ожидаемый вопрос. То ли хотел дожать, дождаться паники, истерики, то ли сам не знал, что с этим своим знанием делать. Осознавая глубину разверзившейся пропасти. Вот только его попытки воскресить воспоминания школьных лет никак не увязывались в атмосферу заупокойного или психотерапевтического застолья.

Снова рюмка. Снова одним глотком. И огурец.

Андрея начинало тихонько отпускать, погружая в пелену пьяного расслабляющего кейфа. Нервозность и невыносимо тяжелый камень в груди, прямо напротив солнечного сплетения, повисли на каком-то длинном, нереально распростёртом и колыхающемся балансире. Эти мерные раскачивания, вторя глупым и несогласованным кивкам головой, баюкали, облегчая страдания, умиротворяя разлившийся по телу страх и обнадёживая сознание. Становилось чуточку легче, самую малость, но сейчас и этого хватало за глаза.

– Не помнишь…

Гуль сложил руки на груди.

– Не помнишь, как меня исключали из школы. Как бабуля рыдала, в кабинете директора, вымаливая для меня прощение.

Находясь в каком-то блаженном, долгожданном ступоре, Андрей никак не мог уяснить, куда клонит его приятель. Зачем это сейчас?!

– Когда ты почувствовал в себе силу? – глухо, но резко наконец спросил Гуль.

Словно обухом по голове, фраза повисла в воздухе, намертво зафиксировав над головами и клубы сигаретного дыма, и неясный застывший гул из телевизора, и даже занесённую с куском сала руку.

Андрей самопроизвольно, отшелушивая себя от утренней безысходности, зверел.

– Сева, мля, ты с дуба рухнул?! – сало полетело обратно в тарелку. – Ты башкой грохнулся?! Нахера мне твои сейчас размусоливания?! Матвей, мля! Директор! Телевизор этот твой!! – бешеными глазами он показал в сторону окрасившегося красным новостного экрана, вещавшего что-то про случившийся где-то пожар.

Громкость возмущения Андрея угрожающе росла, гневные взмахи рук принялись трамбовать пространство и обличающе тыкать в сторону Гуля.

– У меня, сука, два дня на то, чтобы вытрясти этого бандюгана из лягушачьей шкуры, найти тварину, который устроил весь этот балаган, и остаться жить, после встречи с Мартой. Два, сука, дня! Какого хрена ты мне сейчас несёшь?!! Какого вообще перманганата я сюда припёрся?! – почти срываясь на визг, закончил своим главным вопросом Андрей.

Упираясь обеими руками в столешницу, вращая бешеными глазами, Андрей ждал прояснения ситуации.

Гуль под испепеляющим взглядом собутыльника вернулся на своё место, разлил по рюмкам, и, не дождавшись ответа на предложение чокнуться, выпил одним глотком. Глубоко вдыхая, проглотил обжигающую жидкость, не поморщившись, также медленно выдохнул.

Андрей, в немом протесте, опрокинул в себя содержимое своей рюмки, также не отводя взгляда и без единой гримасы на лице.

Гуль, маниакально не замечая распалившегося состояния Андрея, опять прожевывая сало, кивнул в сторону телевизора.

– Второй день талдычат про революционную ситуацию. Про нашествия саранчи на юге, пятибальные шторма на севере, про перебои с электричеством, про тухлую картошку на овощебазах. Про очереди к банкоматам…

Андрей хамовито осклабился.

– Ты что? Ты думаешь, это всё я?!

Но Гуль покачал головой.

– Я вот думаю, тебе известно, сколько таких как ты?

Андрей снова опешил, уже немного раскачиваясь от начавшего настигать подпития.

Откуда он мог знать. Он вообще никогда подобной информацией не интересовался. Слышал о трёх-пяти субъектах, пару из них видел лично. Что там происходит на просторах страны и какие политические события могут быть следствием вмешательства теневиков ему было до лампочки. Со своей бы жизнью толком разобраться, какие там акции в масштабах государства. Да и нереально это. Никому не под силу.

Сева Гуль взглядом указал на бутылку. Андрей принялся разливать.

Словно перескочив через огромный кусок рассуждений, Гуль резюмировал.

– Ты думаешь, только у тебя серьёзные проблемы? Только тебе неуютно? Бандюки докопались… Да они сейчас до каждого докапываются! Ты ж не видишь ничего вокруг. Тебя ничего не интересует. Тебе, вон, до новостей по телевизору никакого дела! А ты их послушать не пытался? Вместо твоих вечных ржачных «Даёшь Джаз»?! – он придвинулся ближе, нависнув над столом и почти касаясь расстёгнутым воротом рубашки брусков сала, и тяжёлым шёпотом спросил – Тебя ещё вчера волновало, что нас всех ждёт завтра?!

Андрей затупил окончательно, его пьяный агрессивный запал куда-то слился, исчез. Осталось лишь немое отупение неразрешимой ситуацией, непредсказуемостью Гуля и не воссоединением всего этого воедино. Водка стала добираться до головы, стреноживать, стремительно принялась нагружать веки и вязать язык. Настолько стремительно, что пальцы лишь с третьего раза ухватили из банки огурец.

Рассинхронно жуя челюстями, в отупении тыча пальцем в свободную часть тарелки с хлебом, Андрей пытался осмыслить потоки измышлений, испражняемых также стремительно пьяневшим Гулем.

– …потому что так было. И есть. И будет. И нихрена ты не сделаешь. Понял?! Это природа, брат! При –ро-да. И ты её часть. Херовая, надо признать. Но часть. А что ты?! – он сальным пальцем, ровно как «Глок» несколькими часами ранее, упёрся в его переносицу.

– Ты что?! Что ты делаешь, в жизни, вообще? Вот ты у нас пауэр. – с деланым пафосом, плюясь и облизываясь, Гуль развёл руками в стороны и вверх – Теневик! Ёмаё! Супер..ммен. Ссуперпупермен. И чо?!

Андрей в ответ также подался вперед, вперив уже мутнеющий и блуждающий взгляд в ускользающий правый глаз Гуля. Всем своим видом демонстрируя бравое сопротивление позиции Севы и вопрошая – а какие претензии ко мне?!

– А нихера! – продолжал Гуль утверждать свою внезапно оформившуюся политическую программу. – Ты ж бог! Где мы и где бог!?

Его рука откуда-то снизу была резко вздёрнута и утверждена вертикально, с растопыренными пальцами.

Произносить свою программную речь Гулю становилось всё труднее. Слова требовалось подбирать всё тщательнее, а их обвинительный уклон становилось поддерживать всё сложнее. Сало не сразу давалось в руку, а наполненная рюмка всё реже доносилась ко рту непролитой.

– И ты знаешь. Нам тоже до жопы. Нам похер, кто ты и где ты. Справляемся же как-то?!

Телевизор в паузе изрёк что-то про очередные взрывы на ближнем востоке.

Гуль печально кивнул несколько раз, в том чсиле и в сторону телевизора.

– Дерьмово, правда, справляемся. Тупицы потому что. Клоуны…

Андрей что-то вспомнил, проглотил дожёванный хлебный мякиш и, осаживая Гуля ладонью, кивком подтвердил.

– Народ бесится. Словно орки. Кругом агрессия. Бей или беги. Но чаще бей. От одного взгляда. Раньше носы квасили. Сегодня почки отбивают. Черепа ломают. Четвертуют. Бастуют постоянно. Как черти.

Гуль удивлённо раскачивался, внимая внезапному просветлению бога. Откуда такие познания у того, кто никогда не знал, как чахнут пенсионеры, сколько стоит заплатить за детский сад и как нужно свернуть бюллетень, чтобы он пролез в щель урны для голосования.

После очередной рюмки уже из второй откупоренной семисотки опьянение резко усилилось вблизи батареи парового отопления и Андрей перестал улавливать нить последующих рассуждений Гуля, не имевших начала и неизвестно куда ведущих. Кажется, Гуль включил свой любимый тумблер «Занудство» и теперь надолго оседлал любимого конька.

– Ты пойми – осоловело и чрезмерно болтливо вещал Гуль, открывая извлечённую откуда-то банку сардин – С-система угасает. Она в коллапсе. Да что там система. Ты на людей посмотри. Это же зомби. Гули, а не люди – прозвучало откровенно весело, но сарказмом в голосе Севы не пахло. – Ты вот давно в транспорте ездил? Общ… обсч… Ну, в автобусах там..? Ты видел, с какими … мм… лицами они все едут?

Андрей почему-то вспомнил таксиста в синем шарфе. Лицо как лицо. Не морда. Нормально такое лицо, человеческое. Без всяких там гульевских измышлений. И мужик-то нормальный оказался. Рассказывал что-то там… Про гидроиз.. изол.. ляцию. Про рукожопых мудоблудов… Или нет… Или не рассказывал?

В сигаретном облаке Гуль был похож на какого-то мефистофеля. Глаза его, обычно обездвиженные, то широко раскрывались и вращались орбитально непредсказуемо, то складывались в бойницы дзота и упирались в Андрея холодными стволами крупнокалиберных зрачков. Дымящаяся сигарета в такие моменты утыкалась почти ему в самый лоб, норовя вместо зеленки оставить обгорелую метку.

На столе возникла уже третья, небольшая, также быстро початая бутылка, телевизор перешел на зубодробительное и крикливое вещание какого-то послеполуденного шоу для одаренных домохозяек, уличные собаки за окном устроили долгий и яростный гвалт, в соседнем подъезде шумно и нервозно работал назойливый перфоратор. Приоткрытая фрамуга совсем не спасала от табачного дыма и усиливающегося в тепле опьянения.

Сева Гуль, раскрасневшийся и возбужденный, с демонтированной флегматичностью, уже всерьез заплетающимся языком и довольно рьяно декларировал недостатки строя, общественного уклада и женской логики. Испачканными в томате от кильки руками он дирижировал создаваемой прямо на глазах своей собственной Крейцеровой сонатой человеческого бытия, пока устно, без фиксации, выдавая в эфир неубиваемые и неопровергаемые постулаты. Кант позавидовал бы. Да что там – сам Хайдеггер не смог бы так отрывочно, внесознательно и опосредованно изобличить пороки нынешнего времени. Симбиоз института общественного признания в его чудом еще узнаваемой речи компилировался с гравиметрическими показателями чёрных дыр и полюсными джетами из недр пульсаров, а свободные отношения и женские притязания паразитировали на гемоглобине искусственного интеллекта.

Андрей сквозь алкогольную пелену отчасти восхищенно, а в большей мере недоуменно и потерянно пытался ловить в перекрестие взгляда раскачивающийся силуэт великого оракула, уже даже не пытаясь подыскать какие-то возражения. Утекающее в приоткрытую форточку вместе с сигаретным дымом сознание оставляло в обессиливающем теле только ступор и желание сложиться пополам. Лишь изредка, оторвав отяжелевший подбородок от груди, он что-то булькал и пришепётывал, полагая необходимым довести иную точку зрения до несправедливой позиции Гуля. Всё чаще он только кивал или мотал головой, приподнимая в немом протесте указательный палец, испачканный в сардинном соусе. Мол, «Паазвольте..», но его вялое возмущение пропускалось мимо, а новые железобетонные доводы наваливались один за другим, пригвождали к столешнице и не давали даже всей своей тяжестью дотянуться до остатков огурцов. К кончине третьей бутылки все детерминанты выступления Гуля достигли своего логического апогея. Или, точнее, бунтарского финала.

– Дапо… Дааподлинно известно, говорю же, такие типы, вроде тебя, доведут всех до плейстоцена. Уже, вон он. И справа, и слева. – брызги соуса с пальцев широко раскидываемых рук устремились на стены – С-сплошные гоблины вокруг. Окружили, ммать их… А хрена ж..? Ты вон, до сих пор со своими червяками нацаешься. Нет бы, бабке воды натаскать, забор починить, покрасить там, поставить. Да птиц покормить. Неет. Будешь бухать, мордой удары принимать, жопой приключения искать. И находить. Вот только … – Гуль громко икнул, долго целясь в сардины и, после шумного вдоха, уже почти шёпотом – только нихрена ты не можешь.

– Ты своё б-будущее поставил на свою Тень. Ты себя продал. И меня. И мать свою. Всех! Ты всё разбазарил, Андрюха. Ты – призрак, матьего. Что ты можешь, сам-то?! Вот Что. Ты. Можешь? Ответь!

Андрей, ещё только пытаясь высказать заклинившим языком вопрос об адресе той бабки, которой нужна вода, уже ничего не соображал, с трудом вслушиваясь в проникающий в уши голос. И ничего не понимал. Лишь на словах Гуля о матери Андрея несколько покоробило и подбросило, но сил хватило лишь на подъём линии визирования на уровень гулевского кадыка. Мол, въелденить бы тебя туда кулаком со всей дури, баран ты этакий. Но на этом всё… Взгляд потух и стёк куда-то в сторону плиток пола.

Сева Гуль тоже серьезно поплыл и, нечётко проступая из сигаретного дыма, вальяжно развалился, раскачиваясь перед Андреем, с трудом удерживаясь о подоконник и всем своим видом давая понять, что логика его рассуждений настолько неколебима, насколько и справедлива. Могло со стороны показаться, что прямо здесь и сейчас, на кухне, за этим вот столом, покрытым выцветшей скатертью, сигаретным пеплом и кляксами томатного маринада, вершится Высший Страшный Суд. В объятиях смрадного дыма, под шум телеэфирных соглядатаев Вершитель судеб Всеволод Гуль обличал Андрея Сырцова, а иже с ним и всю черномастную братию лже-колдунов, провидцев и чудотворцев в бесноватости, чернокнижии и бесоподобности. А также соседей, участкового, продавщицу Лилю из продуктового, мэра города и генсека ООН. Своим указующим перстом обращал он внимание высших сущностей на беспредел, творимый этими богоотступниками, изобличая их всех вместе и каждого по отдельности, в лице одного из них, приснопамятного Андрея, пригвождая к месту и заставляя безучастно принимать груз обвинений и последствия своих мрачных козней.

Андрей сквозь дым и слезящиеся веки совершал волнообразные попытки смотреть на беспрецедентный, поражающий воображение, процесс, не в силах уже что-либо противопоставить, не желая быть против, жалея лишь о том, что в эту самую минуту он, превозмогая логику бытия, нарушая стройность и логичность пространства-времени, слушает своё обвинительное заключение, а не наматывает Вселенную на согнутый локоть. Ведь он же может. Он еще и не это может. Может вот прям сейчас Гуля в пустую бутылку вогнать, мордой к донцу, задом к пробке. И затоварить там, как этого … Хоттабыча. И пусть он оттуда плюётся, митингует. Без огурцов! Но резкость взгляда была утрачена полностью, как и возможность прямохождения нынешним вечером, а членораздельная речь осталась рудиментом прошлых Андрюхиных воплощений.

– …а если завтра в-война? – громогласил свирепым полушепотом Гуль, вращая глазами. – Аа?! Вот война завтра, и что? И кто? Где будешь ты? Тут? Водку жрать? Бабам по ушам и-елозить. Ну, где ты будешь р-родину з-защищать? Скажи! Аа… Воот. Видишь?! Нихрена ты не можешь! Да что там война. Ты даже ни одного сучонка не стреножил. Ни-од-но-го. Понял?! А сколько их, вокруг! Толпы. Ходят, бродят, туда, сюда, гопники эти. Ну? И где ты?

Андрей тем временем, уже полностью приняв и обвинение, и приговор, и меру наказания, желал лишь одного. Чтобы Гуль наконец заткнулся, и Гуль, и телевизор, и этот поц со своим перфоратором, и можно было наконец просто упереться лбом в стол, медленно выдохнуть и проститься с этим грёбаным днём. Навсегда.

– …они же – свидеетели..! Они могут только в сторонке, с телефончиками, как к-козлы. Они могут только поржать. Свиньи… . А вот когда победа налицо, тогда да-а, готовы тут же резать якоря и выводить свои б-броненосцы в кильватер боевых порядков. А назавтра, как укушенные зомби, мы не с ними, мы же с вами. Мы против тех. И чё?! – Сева сделал еще более страшные круглые глаза и вопрошающе взмахнул руками, теряя периодически резкость взгляда.

– … и вот ты сспроси меня – а ты зза кого? Сспросил? А я тебе аатвечу. Да я за себя! – последовали нестройные удары в грудь мягким кулаком – И зза правду! Вот только правда, как водится, у каждого ссвоя! – И Гуль перешёл на выразительный натужный шепот – и нет её, правды… Не было никогда.

Андрей изобразил максимально скептическое выражение лица, доказывая этим и только этим всю неправоту Гуля и его непонимание мироустройства, каким оно в действительности является. Да что там. Собранными в тугую изогнутую гримасу губами он разом обрушивал всю конструкцию доводов Гуля, аннигилировал всю цепочку его неумелых рассуждений, выбивая табуретку у него из-под ног и подвешивая его, болтающегося, на верёвке из так и не опровергнутых истинных! фактов.

– … нанизывается на ментальное недовольство, запускает механизм отключения (тяжкий вздох) всех цепей самоконтроля. превращая в демона. В демона!!! Как ты! …

Слова доносились всё глуше, всё сложнее добираясь до сознания, утыкаясь в какую-то эфемерную этиловую преграду, фрагментируясь, стирая смыслы и превращаясь в нагромождение шумов. Андрей медленно оседал, заваливаясь на бок и упираясь телом в простенок. Пальцы ещё инстинктивно пытались ухватить несуществующий огурец, а сознание неумолимо и стремительно устремлялось в белёсое марево небытия.

Глава 4

– 4 -

Мир, окружающий человека, столь многолик, сколь и жесток. Невообразимое число раз каждый, хотя бы раз, но задавался одним единственным вопросом – почему? Почему так?! Что низвергает в пыль, приводит к потерям, к бедам, что нарушает привычный ритм бытия, разверзая непреодолимые для смертного провалы, громоздя преграды и превращая еще вчера такой инертный, уютный, такой милый сердцу комфортный клочок судьбы в кишащий напастями Тартар. Знакомый и выстроенный жизненный путь в мгновение ока оборачивается злым роком, забрасывая человеческую душу в самое сердце непрошенного урагана. И утром следующего дня ты просыпаешься раздавленным и жалким призраком, тенью себя вчерашнего, без имени, без прошлого и будущего.

Что нарушает эту материю жизни? Что прерывает связь времён, крушит судьбы и целые народы, ввергая в хаос вчера еще стабильный круговорот событий? И почему именно сейчас, здесь, всё это со мной?!

Для атеиста на этом этапе все вопросы будут исчерпаны. Есть следствие, результат, поиск и нахождение причины восстанавливает связующую их нить и превращает набор фактов в длинный перечень обстоятельств, структурно и идеологически взаимообусловленных. Как в определении трагедии, когда жизнь героя неизбежно следует к своей печальной развязке.

Для апологета веры всегда возникает еще один вопрос – за что?

Если случившаяся беда это кара – за что?!

Если судьба изначально была определена – за что?

Если нынешняя судьба назначена божественным проведением как наказание за грехи предыдущей жизни – то за что же?!

ЗА ЧТО?!

В поисках инфернальных сил, управляющих словно мойры нитями судеб, каждый для себя сам решает задачу поиска дедуктивной истины и получает ответы на поставленные вопросы. Или не получает. И тогда, утрачивая единственную опору, стирается, обнуляется, исчезает.

Сознание управляет материей и правит миром. Создавая облики городов и стирая их в пыль в горниле ядерных ударов, перегораживая плотинами полноводные реки и топя на дне водохранилищ следы прошлых цивилизаций. Вздымая дух и веру великой Седьмой симфонией и низлагая до состояния парии одной лишь газетной вырезкой. Сознание – лебединая песня мира людей. Его квинтэссенция, его пик Ленина. До диез пятой октавы.

И, несмотря на все успехи и оседланные пики, эта вот вершина творения неведомых демиургов может отключиться, пасть, рассыпаться обрывками алгоритмов в любой момент. Непредсказуемо фатально. И что останется? Что сохранит следы вчера для нового завтра?! Где тот предохранитель, способный спасти, засейвить, инициировать перезагрузку, передать матричный код новому носителю. Вроде ничто не пропадает бесследно, есть лишь переход, от одного к другому, из одного в подобное последующее. Но как?! По каким артериям? Что служит носителем этой передачи?!

Это «Ничто» однозначно пугает. Оно – неоспоримо масштабно, враждебно и неумолимо. Ничто одним своим существованием уничтожает, противопоставляя себя всем возможным попыткам созидания, от куличика в детской песочнице до термоядерного коллайдера. Разрушение и есть переход, перенос информации от материальной квантовости мира к его опустошающим звёздные сверхскопления Сверхпустотам.

Любое, не имеющее границ, несопоставимое с объективно наблюдаемой реальностью, проявление Сути, обратной своей стороной инспирирует коллапс гипоталамуса. Всё погружается в неконтрастную модель бытия, без свечения, отражения и даже поглощения. Всё превращается в это самое Ничто, и, рассыпаясь в прах, уносит с собой даже упоминания о Вчера. Но что-то же остаётся!? Хоть толика знаний, крупица физического тела, волна от удара, эхо… Как реликтовое излучение от Большого взрыва. Бесследного уничтожения не существует. Блеф сопровождает жизнь, в любом ее проявлении. Вызов энтропии бросается подобно перчатке, и вновь, каждый раз, сотворённое противопоставляет себя вселенскому хаосу.

Но как? Что позволяет бесконечно долго вести эту войну на самоуничтожение?

Ответ прост. То, что лежит вне сознания, что ему не принадлежит. Что не поддаётся классическому постулярному познанию. И там, где нет места физическим константам.

Сознание правит миром людей, но так ли безгранична его власть?! И что есть НАДсознание?!

Новое утро было до тошноты похоже на предыдущее. Прямо какое-то дежавю, день сурка, или день просранных надежд. Называйте как вам вздумается. Ломка от выжратых литров, высосанных из воздуха кубометров дыма, выломанных из реальности правильных поступков, выкорчёванных идей оставили в наступившем сегодня лишь убивающую головную боль, раздирающую изнутри кислоту безвольной меланхолии и страх. Даже не так. СТРАХ!

Андрей ранее даже не знал, не представлял себе, каким может быть страх. За себя, свою жизнь, за жизнь близких тебе людей, пусть даже они визгливы, ехидны и злопамятны. А главное, страх оттого, что выхода нет. Нет пути, по которому можно уйти с линии огня, свернуть от надвигающегося поезда, выбрать красный или синий, красный или синий..! Нет вариантов как в тестовом задании. Нет ничего. Кроме осознания своего бессилия, совершенной ошибки и билета в один конец.

Как можно было так бесконечно тупо, непродуманно, самонадеянно и, главное, беззаботно позволить втянуть себя в такую авантюру. О чём думал ты, молокосос, грёбаный куколд, низкопробный волшебничек, кивая своей безмозглой головой на приглашение выпить кофе?! С кем?! С крутой блондинкой из соседнего подъезда? Или, может, с представителем из администрации президента? Или с Архангелом Гавриилом?! С кем ты собрался пить кофе?! Ты головой своей думал, ты….?!

Уже проснувшись, но еще не разлепив глаз, не определив время суток, Андрей лежал, скрючившись, на полу гостиной, с подсунутыми под голову откуда-то притянутыми книгами, и наливался отчаянием. Водка не освободила его нервную систему. Она лишь уничтожила остатки здравого рассудка, вытопила волю, освободив место для еще более жестокого насыщения всего нутра безнадёжностью. Скованный разливающимся ужасом, принимая под контроль затёкшее от сна на твёрдом полу тело, он не хотел наступления этого дня. Он его не желал. Он был против. Он хотел лишь одного. Чтобы всё оказалось сном, дурным, идиотским кошмаром абсурдного сновидения. Понимая, что ничего подобного он уже не вправе желать. Что остаётся лишь скулить и, чего уж там, продолжать жрать водку.

Повернувшись с натугой на спину, медленно разминая конечности и почти выворачивая в зевоте челюсть, Андрей с трудом сфокусировал взгляд на потолке. Вялая текстура разводов вододисперсионки напоминала сейчас какие-то магические символы. Пытаясь угадать, выявить отсутствующую логику в небрежных узорах Андрей отодвигал от себя как можно дальше необходимость явиться новому дню, подставив себя под неизбежность решения неразрешимой задачи.

В ванной слышался шум льющейся из душа воды. Пришло впервые с момента пробуждения осознанное желание привести себя в порядок, умыться, освежиться, включиться в реальность. План был прост, неплох и вполне себе осуществим.

С трудом оторвавшись с пола, сначала на четвереньки, потом, после рассеивания цветных пляшущих огоньков в глазах, героического подъёма на ноги, Андрей медленно, придерживая себя о стены, переместил тело на кухню и, разыскав спички, поставил чайник на огонь плиты. Подойдя к окну, ошалело окинул взглядом открывшуюся панораму занесённых первым снегом дорог, тротуаров и газонов. Зиму никто не отменял. Редкие невесомые снежинки еще продолжали плавно опускаться из низкого мрачно-серого облачного неба, замыкая цепь событий. Зима как окончание жизненного цикла. Как завершение безусловно прекрасного лета, плодовитой осени и занесение белым холодным покровом вчерашних следов, будто погребальным саваном.

Стоять и наблюдать за медленно опускающимся снегом было отрадно, спокойствие, размеренность и предсказуемость планирования снежинок компенсировали обрывки воспоминаний и разорванную в клочья ткань устроенной жизни. Внизу люди оттирали от налипшего снега свои авто, дворники елозили лопатами по мёрзлому асфальту, дети, каким-то чудом оказавшиеся вне школьных стен, весело барагозили и кидались снежками.

Неплохая идиллия, для тех, кто верит в завтра. У кого оно есть и непременно состоится.

Сзади брякнула дверь ванной и в кухню вошёл сопящий Гуль. Его мокрые и взбитые полотенцем волосы вихрились и забивали глаза и лоб. Кинув взгляд в сторону закипающего чайника, он молча принялся расставлять на столе кружки, доставая из холодильника жалкие остатки вчерашнего беспрецедентно «богатого» пиршества.

Андрей вернулся на неизвестно как покинутое вчера место на табурете, поджал под себя ноги и, облокотившись локтями на стол, молча наблюдал за скорбными остатками ужина.

– Спасибо – только и смог он проскрипеть сиплым голосом, имея ввиду и чай, и какой ни на есть завтрак, и вчерашнее пойло, и огурцы. И просто за вчера. Без смыслов, без пояснений и послесловий.

Гуль всё это понял, кивнул и продолжил нарезать крупными ломтями хлеб непослушным и туповатым ножом.

Разлив по кружкам чай и усевшись напротив, Гуль, после протяжного прихлёбвания, отставил кружку остывать и, сложив руки на груди, произнёс.

– Ты погоди рыдать. Тебя не после завтрака стрелять будут. Выдохни покуда. Есть идея.

Андрей про себя скупо усмехнулся. Идея может и есть, желания её реализовывать нет. Что бы это ни было. Явятся, буду херачить наотмашь направо и налево. Подлечусь и встречу мокропузов во всей красе. Ни один не увернётся. А там уж поглядим. Может и второй раз получится. Подфартит, и устанут. А и рассосётся как-нибудь.

Гуль придвинулся.

– Знаю я одного чувака. Недавно в городе появился. Перебортироваться приезжал. Немного погутарили. Думаю, из ваших он…

Гуль снова прихлебнул и, сграбастав ломоть хлеба, словно инвалид-менингитник, откусил мякоть и принялся обстоятельно пережевывать. С набитым туго ртом он походил на мохнатого циклопа, судорожно глотающего куски добытого провианта.

Фраза «Из ваших» прозвучала как-то двусмысленно, и несколько обескураживающе. Словно речь шла о прокаженных. Или Андрею так показалось. Вполне мог и свой окрас словам Гуля придать. Благо голова, а, скорее, внутренние ощущения от недавних событий действительно подверглись существенным трансформациям. Просадка по жизненному тонусу и мыслительным способностям чувствовалась колоссальная.

Андрей, не особо реагируя на поступившую информацию, и не давая ей дальнейшего хода в цепи умственных переживаний, всё же переспросил.

– И что?!

Гуль кивнул удовлетворённо, отодвигаясь и принимая более расслабленную позу. Позу хозяина положения.

– Он мне рассказывал, как был не так давно на рыбалке. Причём рыбалка там его интересовала в наименьшей степени. Встреча у него там была, с одним примечательным человеком. Какая-то корректировка у него там происходила. Рассказывал всё очень отрывочно, без подробностей, всё больше о сазанах да об окунях пойманных, камышах по берегу да девках жопастых. Но один момент меня очень заинтересовал.

До этой самой встречи он водку пил, дрова как не в себе рубил, подрался с каким-то хреном, то ли местным, то ли из приехавших с ним же. В-общем, на взводе как будто был.

А как вскользь упомянул об этой встрече, дальше пошла одна сплошная рыбалка на поплавок, набегающая волна и романтика заката. Как подменили его.

Андрей изобразил кислоту на лице, готов был сплюнуть тут же на пол, если бы можно было. То ли он отупел за последние сутки, то ли все вокруг враз зачудились. То ли вообще это не его мир, а другая тень. Хрен знает! Что тут сидит и мелет Гуль, он никак не мог взять в толк. Какой-то чувак, какая-то встреча. Рыбалка эта ещё. Голова, гудящая и разламывающаяся на части после вчерашнего этилового удара и без того соображала через раз, с траблами. И тут Гуль со своими недомолвками, намёками и туманными советами. Как же всё это достало! Как он устал! Пусть катится весь этот мир в грёбаные дали, вместе с чуваками, карпами и бабами в камышах!

Гуль, видя, что его слова в данный момент воспринимаются как малагасийский сюр Рабеаривелы, шумно вздохнул, выдохнул и, уложив руки в треугольное каре на столе, расставил точки.

– Так. Короче. Сливая всю лирику… Ты слушай только, морду не криви! Этот чувак знает какого-то мощного пауэра, живущего там, на озере. Не спрашивай, как я это понял. Понял и всё. Через него можно выяснить точнее и обратиться за помощью к этому мракобесу-отшельнику.

И, видя, явно нарисованный на морде лица Андрея скепсис, уже с нажимом добавил.

– Больше у тебя всё равно ничего нет. Готов вон в окно уже выйти. Умывайся и рви когти в «Месопотамию». Там спросишь Мирона. Если его на месте не будет, жди, кофе лакай, эклеры наяривай. Дальше сориентируешься, что, кому и почём. Я доходчиво растолковал?

По всему выходило, что ничего другого действительно не рисовалось. Ни-че-го! Накрывшее с головой безволие мешало сосредоточиться, как-то определиться. А Гуль предлагал бедненький на обещания, но всё же план. Куда-то всё равно необходимо было податься, не сидеть же тут у Гуля до скончания времён.

Осторожно кивнув, чтобы не расплескать мозги в этиловой ванне надтреснутой головёнки, Андрей также аккуратно поднялся, контролируя и свой баланс, и систолическое давление, продвинулся в ванную. Раздевшись, он встал под тугие струи горячего душа, и стоял так минут десять, восстанавливая паритет воли и сознания.

Вытершись единственным и уже мокрым после Гуля полотенцем, Андрей как мог без щётки почистил зубы, одной лишь зубной пастой, оделся и обновлённый явился миру. В лице Гуля. Тот уже что-то бормотал квёлым свои пираньям, засыпая утренний корм, и не обращал внимания на собутыльника. И то верно. Всё уже сказано, посильная помощь оказана. А дальше сам. Как-то так, как-то сам…

Улица встретила морозным, пышущим свежестью и стерильностью воздухом. Андрей даже немного постоял у подъезда, вдыхая полной грудью чистейший кислород и освобождаясь от остатков похмелья. Небо еще более тяжёлой угрюмой массой навалилось на город, но снег уже прекратился. Его и так было предостаточно для одной ночи и первого раза в году. Дворник, по всей видимости, орудовавший у соседнего подъезда, как ни готовился к встрече неизбежной зимы, а в душе сейчас мог и материться, тоже от души.

Постояв так несколько минут, насладившись моментом полного растворения в природе, Андрей накинул наконец капюшон на занывшую от морозца голову и направился на выход со двора. Сегодня на такси он уже ехать не решился. Слишком уж недешёвым это было удовольствием для него в силу складывающихся стремительно обстоятельств, и неизвестности прогнозов.

Потратив десяток минут, Андрей заскочил в так вовремя вынырнувший из-за поворота двенадцатый трамвай и, устроившись на задней более свободной площадке, принялся рассматривать такой ежегодно внезапный для многих день жестянщика. Аварии пока, правда, на глаза не попадались, но падение неуклюжих пешеходов увидеть всё же довелось. Дав себе внутренний зарок двигаться по свеженаметённому снегу и свеженакатанному школьниками льду как можно осторожнее, Андрей наконец лихо и с удалью спрыгнул на своей остановке, чуть не рухнув под ноги ожидающим под козырьком двум бабулькам. С дурацкой улыбкой, выслушивая еще некоторое время вслед причитания в свой адрес, он быстро двинулся вслед удалявшемуся трамваю к видневшемуся уже невдалеке бару «Месопотамия».

Благодаря тому, что улица была одной из центральный городских магистралей, любое заведение или магазин, сверкавшие здесь своими витринами и неоновыми вывесками, уже имели успех. И огромную проходимость. И такие же немалые прибыли их хозяев. Бар «Местопотамия» был не исключение.

Парадный вход, оформленный (какая неожиданность!) в стиле Врат Иштар, сверкая синей подсветкой, встречал каждого своей монументальной гламурностью, меняя внутреннее самоощущение посетителя с горделиво-возвышенного и довольного своим статусом «способного позволить себе» на приниженно-ошарашенное, в стиле «узри и ….».

За ним встречал огромный холл, такой же живописно оформленный, с почему-то размещёнными по обеим сторонам Поющими Колоссами Мемнона. Не важно почему, важнее – каково!

Предупредительная девушка-администратор в деловом костюмчике и бейджиком «Алина» на высокой привлекательной груди сопроводила в общий зал и предложила на свой выбор занять любой из пустующих столиков.

Андрей уже направился в уютный, утопающий в полумраке, уголок, как опомнился и, развернувшись, поинтересовался присутствием Мирона.

На удивление, девушка утвердительно обнадёжила и, спросив, как представить посетителя, пообещала тут же найти и известить о нём некоего Мирона.

Зал был богат, шикарен и забубённо фешенебелен. Что одновременно не исключало его избыточную помпезность, аляповатость и франтоватую кичливость. Денег, понятное дело, владелец не жалел, когда поручал строительному подрядчику добиться максимальной исторической, как ему представлялось, аутентичности. Именно так, именно в таких царских покоях и должен был править властитель Навуходоносор. Брать усеянными драгоценными перстнями пальцами изысканные фрукты с золотых подносов, упираясь ногами в гепардовые меха. Наверняка где-то, за секретными дверями, находился и специальный зал для аудиенций самого хозяина бара-ресторана, и его драпировку и наполнение уже сложно было себе представить.

Подошедший глистообразный и щуплый официант принял от Андрея заказ на чай с лимоном, и, отшатываясь от дуновения сквозняка и от стола, почти столкнулся с субъектом в клетчатом поношенном костюме. Получив уточнение уже на две чашки чая с лимоном, официант двинулся нелепым циркулем в сторону барной стойки.

Субъект, присаживаясь, протянул руку, сосредоточенно вглядываясь в Андрея. Назвавшись Мироном, получив ответное имя, также не отводя внимательного взгляда, довольно вальяжно утвердился в кресле напротив. Расстегнув пиджак, он дежурно и скупо улыбнулся и, экономно разведя руками, молча предложил начать беседу.

Андрей, собираясь с мыслями, почувствовал аккуратное сканирование, лёгкое прощупывание сознания, деликатное, но вполне настойчивое. Понятное дело, это ж он пришёл сюда, неизвестный корабль призрак, это ему что-то внезапно потребовалось от незнакомого человека. Поэтому и в таком получении любой доступной информации не было ничего необычного или предосудительного. В среде теневиков. Это как осмотреть, иногда даже и обыскать, суть та же, методы лишь чуть иные.

Андрей продолжал мяться. Что ему сказать? Что я Вася Пупкин, у меня беда, а мой шизофреничный друг, властитель бортировки, направил меня сюда и наказал в ноги пасть и посильную помощь клянчить. Какую помощь?! А любую. Лишь бы жить остаться и, желательно, в той же комплектации, что при родах была. Вот ведь дурак, чёрт меня дёрнул сюда припереться. Послушался…

Мирон, не мигая смотревший на сомнения и тщетные усилия Андрея разродиться наконец элементом вербальной системы обмена информацией, повторно улыбнулся.

– Я ждал твоего прихода. Ментор сказал, что сегодня, в крайнем случае завтра, ты появишься, и будешь нем как рыба и охреневший, как тушкан в пасти удава.

Андрей, ища спасения в подошедшем тщедушном официанте, расставлявшем с подноса чашки с чаем, блюдце с лимоном и сахарницу, готов был превратиться в обивку занятого им кресла. Вжавшись в его нутро и опасливо и торопливо унимая накрывшее волнение, выравнивая кровяное давление, Андрей всем своим существом не верил услышанному. Состояние его было подобно состоянию пациента на хирургическом столе, когда усталый хирург, снимая латексные перчатки и утирая пот со лба бросал ему короткое «Ну-с, будете жить, батенька». Не то, чтобы молния ударила в центр стола, прямо в стоящую перед носом чашку чая, запекая в камень дольку лимона и испаряя всю влагу из посудины. Но, словно ошеломительный барометрический взрыв прямо тут, в зале вавилонских царей, одним махом вывернул наизнанку всю Вселенную, вскрыл вены близлежащим светилам и развернул течение галактического времени вспять.

В это невозможно было поверить. Но – что-то колыхалось, расцветало внутри, еще неясным сине-голубым, в цвет стен, бутоном. Скорее даже фонтаном. Это было так неожиданно, и так адски непредумышленно, что хотелось заорать. Прямо так, прямо тут, при всех.

Он сдержался. Не известно, отразилось ли что-либо на лице, но Андрей молчал. Просто сидел, смотрел и ждал.

Мирон, еще недавно вызывавший самые противоречивые чувства, вызванные неизвестностью, непонятностью, не осязаемой, но скрытой угрозой, сейчас уже виделся иначе – светлее, ближе, привычнее. Мирон улыбался, ровно также, как накануне улыбался лысый хрен, держа ствол у его переносицы, но всё же улыбка вызывала большее доверие.

– Заснул, корешок?! – Мирон коротко хохотнул. – Вот что значит жизнь сиротки. Ни тебе привета, ни тебе открытки.

Смысл Андрей не уловил, но наконец расслабился. Глоток горячего чая сделал свое дело, согретая вмиг душа требовала благоденствия. Всеобщего, и чтобы никто не ушёл обиженным.

Мирон тоже отхлебнул из кружки, откинулся на высокую мягкую спинку кресла и сообщил.

– Чувствую, не сладко тебе сейчас. Чаем ситуацию не умаслишь. Тут нужно кое-что посерьёзнее. – И выжидательно замер.

Андрей так и не понял, нужно ли что-то говорить, или в данный момент ничего такого от него не требуется. Несмотря на то, что холодок внутри немного отступил, ничего еще не разрешилось. Появилась лишь иллюзорная, дымчатая надежда, созданная лишь в голове Андрея. Ни на чём не основанная. Просто притянутый на тонкой ненадёжной нитке рвущийся в небо воздушный щар, способный её оборвать в любой момент.

– И так каждый раз. Каждый чёртов раз. Прихожу сюда, сажусь и вижу очередного страдальца. Тень, вышедшую из тени.– Он снова хохотнул, радуясь свой удачной аллегории.

Видя, что ответа, да и вообще какой-то ответной реакции ожидать бессмысленно, Мирон стёр искусственно-любезную улыбку с лица и придвинувшись, вперился глазами в Андрея. Прямо, не мигая, не шевеля зрачками.

Время выключилось. Исчезло всё. Осталась лишь безбрежная темнота, пустота, сменившаяся ощущением плотной, надёжной опоры. Следом пришло понимание, что пустота не пуста. Вокруг начали ощущаться какие-то завихрения, порывы, стремительные проносящиеся потоки, влекомые непонятным, но предугадываемым гигантским веером. Разметая пространство, лишая его упругой густоты, объёма, эта исполинская внешняя сила принялась кроить сущность всего на одни лишь ей известные компоненты. Стирая, уничтожая, возрождая, трансформируя, трамбуя в смертоносном коллапсе и затем мгновенно рассеивая в вспышках сверхновых. Проведя неисчислимые видоизменения, от недостижимых разуму Войдов до крупиц микрокосма, сила отступила, но ненадолго. Спустя мгновение пришло ощущение утраты своей сути, объёма, уплотнённости. Вместо этого родилось осознание себя плоским, эфемерно обозначенным рисунком на полотнище какого-то флага, рвущегося и трепещущего на мощном ветру. Эта обречённость, подвластность и полная потеря самоконтроля уничтожили всякое упоминание себя. Нейтрализовало его личность, сущность, субъектность. Растворив в безграничном море Ничего его протоплазменные первоначальности. Его нейтринный образ. Его метафизическое Я.

И вдруг, с очередным яростным рывком всё прекратилось, замерло. Разом. Медленно пришёл неясный, еще холодный, свет. Ультрасиний. С неясным блеском. Из которого принялись проступать очертания линий, углов, каких-то объёмов. Наконец, выныривая из непонятного, густого и липкого, тумана, Андрей вновь обрёл способность видеть, ощущать себя и обнаружил также сидящим за столом, с остывающим в чашке недопитым чаем. И сидящим напротив Мироном.

Всё произошло настолько быстро и внезапно, что уже спустя минуту слабо верилось в перенесённые метаморфозы. Мир был прежним, знакомым и таким приветливым, как никогда ранее.

Андрей еще только формулировал свой вопрос, когда Мирон, поигрывая чайной ложечкой между пальцев, с непререкаемой интонацией сообщил.

– Слушай внимательно и запоминай. Времени нет. Сейчас ты выйдешь, пешком пойдёшь в сторону роддома. Пройдёшь два квартала. Развернёшься, сядешь на трамвай и проедешь пять остановок. Снова пересядешь и поедешь до автовокзала. Там сядешь в пригородный автобус, до садового товарищества Высокий остров. Как доберёшься, наберёшь меня, скажу адрес.

Предвосхищая возможный вопрос, добавил.

– Мой номер в твоём телефоне. И без самодеятельности.

Мирон поднялся и, не прощаясь, скрылся в двери за барной стойкой.

Андрей немного помотал головой, пытаясь освободиться от налёта сюрреализма и наваждения. Ничего не изменилось. Официант на приглашающие знаки ответил отрицательным взмахом руки, мол, ничего не нужно. Андрей пожал плечами и покинул бар.

Улица немного освежила, встретив прохладой, сыростью и обычным полуденным гулом.

Пройдя два квартала, Андрей перешёл улицу, вскочил в подошедший трамвай и добросовестно проехал пять остановок в обратном направлении. Снова вернувшись на чётную половину улицы, дождался своего трамвая и двинулся в сторону городского автовокзала. Всё это в какой-то прострации, на автопилоте и в полной безучастности. Сомнамбулой отмечая проделанный путь, он лишь поравнявшись с «Месопотамией» ощутил лёгкое покалывание, как при преодолении электромагнитного поля. Одновременно с покалыванием сознание на миг померкло, но практически сразу же возвратилось, вернув и резкость зрения и остроту восприятия.

Сидящая вполоборота на ряд впереди и левее старушка с накрученными буклями и в высоких бордовых перчатках неодобрительно смотрела в сторону Андрея, покачивая головой. Сначала не замечая этого, а потом начиная раздражаться, Андрей вперил в неё ответный прямой взгляд и вопросительным кивком поинтересовался о причинах пристального внимания к его персоне.

Старушка, поправив полы бежевого ношеного пальтишка, основательно прожевавшись беззубым ртом, чуть подвинулась в его сторону и нарочито громко заявила.

– Голубь, а за проезд тебя платить не учили? Мы вот еще с пионэрии знали, что трамваи сами собой не ходють, им ток нужен, ляктричство. Ты что же, басурманином вграбастался сюда, расселся влёжку на два кресла, и думаешь, что другие за тебя заплатють?! А ить небось имеются деньжата. Просто папаша когда-то недовсыпал тебе, недовтемяшил. А ты и рад теперя.

Бабуля, видя отсутствие встречных реакций, начинала расходиться, как разбухающий от пара самовар, и, не находя поддержку в немногих пассажирах, продолжала обвивать его, словно анаконда, кольцами своих обвинений и унижающих суждений. Которых уже за сутки.

– А ведь сам-то небось деток своих учишь добрым делам, правильным. – обсмотрев его словно только увидев, бабка хохотнула – Хотя какие там у тебя детки. Сам дитё дитём, небось, тока к сигарете-то и подмазался. Чтоб девкам приглянуться. А на кой ты им нужен такой?! Безалаберный. Анчихрист. Бабка вон тебе талдычит уже битый час, поди, заплати, так нет. Словно меринос какой, сидит, уперся…

Андрей отгородил бабку звуконепроницаемым барьером и планировал уже заинтересоваться видом за окном, когда на случившейся остановке в салон трамвая зашли два контролера. Высокие и грузные мужики стали вежливо, но настойчиво спрашивать проездные билеты или подтверждения электронной оплаты у сидящих, постепенно приближаясь к нему.

Оплатой он действительно пренебрег. Просто потому что общественным транспортом пользовался очень редко, приложения для оплаты в своём смартфоне не имел, если и заскакивал в трамвай, то ездил зайцем. Контролёров видел последний раз в далёкой юности. Поэтому появление этих двух угрюмых работников транспорта было для него неприятным откровением. Не сулившим ничего позитивного.

Андрей обескураженно осмотрелся, зачем-то полез в карманы куртки, словно там мог волшебным образом оказаться проездной билет. Или пенсионное удостоверение… Карманы ответили пустотой и безнадёжностью.

Две фигуры приблизились к его креслу и молча нависли над Андреем. Со стороны могло показаться, что в скрипах и шумах вагонных ходовых тележек подошедшие кондукторы ведут вежливую беседу с сидящим пассажиром. Легкое ритмичное покачивание стоящих фигур двигающегося трамвая скрадывало немую сцену. Двое просто стояли и смотрели вниз, залипая в термально-броуновском взгляде сидящего. Погружаясь в воронкообразный и взбаламученно-вихревой элемент интерьера трамвайного вагона, они начинали терять связь с реальностью, всё больше растворяясь в новой сути происходящего. Той, что сейчас модерировал Андрей. Еще секунда, и оба, отпрянув от сидящего человека, жмурясь и напрягая лоб, развернулись в полном недоумении, зачем это они так пристально изучали проездной на экране смартфона сидящего.

В скомпилированной Андреем реальности подошедший первым контролёр еще не успел задать свой заученный вопрос, когда Андрей небрежным движением выудил из кармана смартфон с изображением получившего цифровое визирование проездным, также без интереса пронаблюдал за его внимательным изучением уполномоченных лиц, и заполучив угрюмое подтверждение, уплотнившись всем телом принялся заинтересованно разглядывать покинутый на зиму жестяной ларёк с надписью «Квас», отродясь нестриженный облетевший куст дикорастущей сирени вдоль разбитого тротуара и вывороченный под ноги прохожих бордюрный камень.

Второй угрюмый тип, развернувшись, навис над бабкой. Андрей снял звуковой барьер и прислушался. Бабка причитала, хлопала себя по пальто и клялась, что проездной у неё был. Да вот и человек впереди видел, как она его к сканеру прикладывала. И мелочи у неё было на две сотни с полтиной, а теперь только две и осталось. Куда же мог полтинник деться, как не на билет быть истраченным.

Контроллёр молча слушал, но по повышающемуся повизгиванию старушенции было понятно, в эту бабкину версию мужик верит всё меньше. А немногочисленные пассажиры трамвая, включая Андрея, так и вовсе с неодобрением относятся к такому повороту событий. Только что ратовавшая за идею всеобщей справедливости бабка теперь всплёскивала обреченно руками и молила о господнем всепрощении.

Несколько минут шли бесконечные препинания, жалобы, обещания кары небесной, перемежаемые скупыми и глухими требованиями двух верзил.

Андрей периодически выныривал из самопогружения, прислушивался к перебранке и вновь возвращался к внутреннему монологу.

Суть произошедшего с ним в баре он понимал. Мирон провёл его глубокое сканирование. Что именно интересовало, как именно было проведено, что в итоге показало и к каким результатам привело было не столь важно. Важнее было другое. Андрей понимал, что его судьбу взяла под свой контроль некая внешняя сила, природа и степень возможностей которой пока были неизвестны. Как не известны были цели и задачи этой силы.

Всё произошло настолько быстро, и практически без всякого содействия, либо противодействия, да что там, осознания с его стороны, что даже принять сейчас свой статус, неизвестность своего вновь трансформированного будущего было довольно сложно.

А каков же статус? Беглец? Ездун? Подопытный кролик? Шестёрка? Кто он сейчас?

Приходилось лишь признать, что даже раздумывать на эту тему было невообразимо муторно и скучно, а рассуждать бесперспективно. Андрей лишь поддался этой внешней силе, позволив направлять себя, безропотно принимая любые вариации, способные изменить его судьбу. К лучшему, разумеется. Возвращая надежду и разрушая вмешавшийся Злой Рок.

Наконец, трамвай громко звякнул предупреждающим перезвоном, заскрипел металлом тормозов и застыл перед зданием автовокзала. Андрей поднялся и, протискиваясь мимо уже порядком заведенных работников трамвайного депо, лениво бросил бабке.

– В сумке посмотри.

И вышел. Перейдя на тротуар перед остановившимися в ожидании движения трамвая легковушками, Андрей обернулся.

Контролёры уже маячили в задней части салона, трамвай медленно начал движение и через окно Андрей поймал удивлённый и благодарный взгляд поймавшей откровение бабки.

Андрей ухмыльнулся, – ну и кто теперь из нас антихрист?

Городской автовокзал встретил неизменной людской толчеёй, запахами привокзальных забегаловок, неизменным пристальным вниманием постового полицейского на входе и довольно грубыми неприветливыми кассирами.

До отправления автобуса было еще полчаса и Андрей, внезапно почувствовав острый приступ голода, направился к ближайшему смуглому торговцу хот-догами, чтобы поскорее забить желудок и вернуть состояние внутреннего покоя.

Хот-дог прекрасно справился. Медленно допив горячий чай из пластикового стаканчика, Андрей поразился, насколько спокоен и безразличен был наполнявший привокзальную площадь люд. Практически в глазах каждого читалась отрешённость, либо сосредоточенность или даже некая безмятежность. То ли виной всему был первый снег, то ли Венера вошла в Скорпиона, а может быть вчера Президент, выступая в очередной телевизионной трансляции, выдал новые гордые обещания. А может быть, просто Андрей стал иначе воспринимать реальность и реагировать на внешние проявления. Стресс притупил его возможности оценки и скорость реакций.

Однако на этом страсти не окончились. На выделенную посадочную парковку 5 на перроне подъехал и свистнул воздушными тормозами старенький, но бодрый и совсем ещё не ржавый ЛиАЗ. С голубыми сдвоенными полосами по всему борту на белом, недавно мытом фоне. Оказывается, такие ещё ходят, возят и обеспечивают дачников транспортными услугами.

В салоне также было чисто, опрятно и дышало недавней влажной уборкой. Указанное в билете место обнаружилось в конце автобуса. Андрей скинул куртку, свернул её в тугой комок, прислонил к окну и откинувшись в кресле и опершись щекой на мягкую подкладку, практически сразу задремал.

Он еще улавливал подходящих и рассаживающихся пассажиров, какое-то объявление водителя по громкой связи, выезд задним ходом автобуса с парковки и его выруливание на запруженную улицу.

Последним стукнувшимся в меркнущее сознание восприятием было ощущение влажности, сырости и подступившей затхлости.

Глава 5

Слабое бесцветное марево невесомо клубилось над водной гладью, почти касаясь её своими рваными краями. Абсолютно непроницаемое взгляду над собой, на расстоянии и ближе к воде эта мутная субстанция истончалась, вилась над водой, немного перемешиваясь. Цвет не менялся, всё такой же дымный, серый, почти сливающийся с цветом воды.

И запах. Этот запах, его сложно с чем-либо перепутать. Он въелся в память, в подсознание, в подкорку, возвращая туда, где всё было иначе, по-другому. Весь мир был иным. Понятным. Правильным. Положительным. И весь мир его любил. И его, и любого другого. Мир был создан для этого. Таково было предназначение – любить, ласкать, нежить, радовать и удивлять. Запах являлся настолько стойким, будоражащим, формирующим образы из памяти прошлого, что иного не оставалось. Он и не сопротивлялся. Вдохнул глубоко, медленно, задержал дыхание, прикрыл глаза, сложил губы в довольную улыбку и медленно, ловя привкус момента, выдохнул. Набрал снова, снова выдохнул. Великолепно! Да, это оно.

Это то самое, первое, да и единственное, лето в его жизни. В его начинающейся долгой, муторной, полной падений, крушений и перевоплощений, жизни. Но это потом, после. Не сейчас.

Сейчас – это вот, то, что перед глазами.

Действительно, марево принялось медленно рассеиваться, рваться на части, и исчезать, проступая неясными ещё контурами и пугливыми образами.

Но он знал, что увидит сейчас, через секунду.

Сквозь тающую блёклость пелены проступило вначале дерево. Огромное, кряжистое, наклонённое всем сучковатым стволом к воде, касаясь глади сухими ветками. Оно оказалось практически над головой, ветвями простираясь далеко от берега. Часть корня в комле земли оторвалась от берег, с трудом удерживая вес громадной кроны. Но сил пока хватало. Равновесие сил укоренения и притяжения еще сохраняли дереву жизнь, оставляя его по эту сторону водной глади.

Затем отчётливо выступил из мари потемневший от времени мосток. Его дощатый настил уже порядком подгнил, утратил несколько досок и просто доживал свой век, в ненадобности.

Границы видимости всё продолжали отступать.

Камыш, удобная вытоптанная засидка, наконец, проявился противоположный берег.

Кожа ощутила набирающий силу солнечный свет. Палящие лучи раннего, но уже по-летнему жаркого светила принялись тут же иссушать затылок, спину. И это не понравилось…

Посмотрев вниз, он не обнаружил ног. Их просто не было. Как в компьютерной игре, снизу была вода, отражавшая небо, играющая солнечными бликами и удерживающая на поверхности разный лесной сор. А больше ничего! Он отступил на шаг. Но вода даже не шелохнулась, не пошли круги, не изменилось ровным счетом ничего.

К его удивлению, проступивший вокруг пейзаж резко схлопнулся, утратил свою контрастность, остались лишь качающиеся ветки, рябь воды и неясные еще вибрации, воспринимаемые всем телом. Телом, которого не было. И тут он закричал…

В издаваемом хрипе, сотрясаемый рукой незнакомца, Андрей судорожно прорвался из сна в действительность и ошарашенно осматривался, вспоминая, что он делает в салоне автобуса.

Автобус стоял, уткнувшись в приземистое крохотное здание из силикатного кирпича. Справа виднелся другой автобус, зарывшийся колёсами в наметённый бульдозером сугроб. Водитель, добудившись наконец заспанного пассажира, вернулся на водительское место и принялся сбивать в стопку кипку каких-то бумаг.

Андрей не спеша запахнулся, застегнул молнию куртки, осмотрел место на предмет забытых или выпавших мелочей, и покинул салон.

На перрончике садового автовокзала было прохладно и ветренно. Несмотря на слегка плюсовую температуру, снег таял неохотно. Лишь в местах тёмных отметин, оставшихся от автобусных колёс, наблюдалась кашеобразная жижа.

Людей поблизости не было. Приехавшие уже успели рассосаться по своим дачным домикам, уезжавшим было появиться ещё не время. Андрей поёжился и направился в здание автовокзала. Оказалось, что зала ожидания оно не имело. Внутри помещался лишь кассир да ещё диспетчер.

Андрей потянул из внутреннего кармана телефон, еще раз осмотрелся, и ткнул в обнаруженный в списке недавних вызовов контакт «Мирон».

Аппарат отозвался сразу, словно на том конце ожидали вызова именно в эту минуту. Скорее, так оно и было.

– Добрался, – скорее констатировал Мирон. – Так, сейчас два. Тебя будут ждать к шести. Поэтому – Мирон понизил голос – ты сейчас окажешь нам одну услугу.

Андрей хотел было поинтересоваться, кому это нам, почему он, и в связи с чем, но ему этого сделать не позволили.

– В качестве, так сказать, гешефта. Слушай внимательно и ничего не забудь. Найдёшь в этом Захудалище дом с номером 730. Ломись туда до тех пор, пока не откроют. Они там, я проверял. Когда пройдёшь внутрь, представишься, скажешь, что от Матвея. Запомни, не Мирона! Звать того кадра Герман. Теперь внимательно!

Передашь следующее. Его вопрос рассмотрен, и ему отказано. Срок прежний. Долг тоже. Поскольку это был уже второй срок, то отдать он должен тебе, сегодня и всё! Полтора ляма. Это с процентами, набежавшими. Либо до утра он не доживёт. Так и предупредишь. Но это всё лирика.

Он должен тебе отдать всё!

Делай что хочешь, любыми путями и методами, ты должен получить с него долг. Ты хорошо это понял?

Андрей тупил. Стоял, смотрел куда-то в одну точку, медленно мёрз и параллельно охреневал.

Не хватало ему одних проблем, и так уже себе совсем неласковых. Без всякой надежды, без особых причин. Так на тебе и ещё в довесок. Некий хрен Матвей посылает его к некоему хрену Герману выбивалой, вышибалой, коллектором. Вот просто даже не озвучить то, что он сейчас думает по этому поводу. А самое нелепое во всем этом то, что выбора-то у него никакого. Сдохнуть в ближайшее время или посмотреть, что ещё из этого может получиться. Такой себе выбор. Инвалидный.

Пока Андрей вёл этот сумбурный внутренний диалог, в трубке что-то поменялось. Какие-то скрипы появились, щелчки. Что-то звонко звякнуло. Потом, в наступившей тишине голос Мирона уточнил.

– Ты всё еще с нами?

Андрей понял, что никто сейчас не будет ему объяснять, с кем это с ними. От него просто ждут утвердительного ответа. Он и подтвердил.

– Мазёво. Тогда действуй, времени у тебя не много. И соображай скорее, не тупи.

Телефон отключился.

Андрей вновь остался наедине с самим собой. Своими бестолковыми мыслями, своей неисчезающей фрустрацией потерпевшего, с отсутствием планов. Плывущего по течению и отказывающегося барахтаться человека.

Что ж, по крайней мере, хотя бы какой-то план у него имелся. Не им составленный, не имеющий внятных целей и задач, но план был. И уже коли он удосужился забраться в эту глушь, то иного варианта продолжать дел у него точно не имелось.

Спрятав телефон обратно поглубже под куртку, Андрей поинтересовался у кассира направлением, в котором мог располагаться дом с номером 730. Получив более-менее уверенный в своём выборе взмах руки он повернулся и зашагал куда-то вглубь обозначенной улочки.

Путь занял минут двадцать, может чуть больше, но к моменту обнаружения дома под промозглым и резким ветром Андрей начал пускать пузыри. Сопли никак не реагировали на все попытки от них освободиться и наседали всё отчаяннее. Превращая его в какого-то унылого соплежуя. Еще раз высморкавшись, наспех вытерев озябшие руки, Андрей прошел через короткий палисадник и постучал в старую некрашеную дверь.

Домик был мал, неказист и занехаен. Печальный вид ему придавало всё – и местами с прорехами забор, и деревянные, правда пока еще крепкие, окна, и облупившаяся местами по фасаду голубая краска. С брызгами грибка тут и там и подгнившими торцами опорных стропил. Шиферная двускатная крыша продолжала как-то держаться за не штукатуренный кирпич стен, но скорее героически, нежели функционально надёжно.

В ряду видимых по улице других домиков этот был довольно плох.

Пока Андрей осматривался, дверь принялись открывать. Как-то неумело и суетливо, гремя цепочкой, замками и постукивая по просевшему полотну двери. Наконец, дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель уставились два детских глаза.

– Привет. Отец где? Дома? – Андрей постарался сделать голос более низким и внушающим.

Ребёнок еще какое-то время изучающе наблюдал за ним, затем открыл дверь шире. На пороге стояла девочка, лет двенадцати, с двумя торчащими в стороны косичками, простом сиреневом домашнем платьице и большущих меховых тапочках с помпонами. Из дома тянуло приятным запахом кухни, стряпни и тепла. Чувствовалось, что топили дом от души, не скупясь. И еще Андрей почувствовал, что очень голоден. И это ощущение было совсем некстати.

Андрей шагнул внутрь, дождался, когда дверь за ним закроется, и не спеша осмотрелся.

Обстановка навевала тоску. Мебель, занавески на окнах, какие-то цветастые в пору молодости половики выглядели откровенно подуставшими, полинялыми, какими-то надкусанными и надорванными. Не сказать, что бомжатник, грязи и мусора не наблюдалось, но оптимизм здесь давно не обретался. Девочка, стоявшая рядом, настороженно всматривалась снизу вверх, скрестив ручонки на груди. Откуда-то из недалёкой глубины домика послышались перестуки кастрюль и из-за угла показался хозяин.

Мужику было под сорок, неаккуратно бритый, слегка помятый, в каком-то невообразимом растянутом во все стороны свитшоте, в стоптанных до пола тапках и с шумовкой в руке. Увидев стоящего уже внутри дома Андрея, тяжелым выстроенным взглядом уперевшегося в его переносицу, мужик опешил и даже инстинктивно отступил на шаг.

Повисла неловкая пауза. Девочка медленно, не отводя взгляда от незнакомца, повернулась на пятках и недовольно продефилировала вглубь комнаты, оставив мужчин наедине. Мужик лишь печально проводил её взглядом и, опустив шумовку, явно уже догадываясь о чём-то, тем не менее с подобием вызова поинтересовался.

– Весь внимание.

Андрей , также внимательно и пристально вглядывавшийся в хозяина дома, помедлив, промолвил.

– Я от Матвея.

И замолчал. Мужик еще раз внимательно осмотрел сверху вниз непрошенного гостя, что-то явно для себя решил и, обернувшись и удостоверившись, что девочка за ними не наблюдает, с недобрым прищуром поинтересовался.

– Что нужно?

Андрей пару раз, как перед дракой, сжал кулаки, потом слегка потряс расслабленными кистями рук.

– Нужно вернуть долг – и, после паузы добавил.– Сейчас.

Мужик как-то успокоился, расслабился, и, наклонив голову набок, поджав в сомнительном утверждении губы, опустил взгляд. Рассмотрев кроссовки Андрея, джинсы, куртку, еще раз взглянув в глаза, в еле видимой усмешке бросил, разворачиваясь.

– Надо так надо. Жди.

И скрылся вновь за углом в глубине дома.

Андрей выдохнул. Оказалось всё не так сложно и муторно, как представлялось вначале. Отошло на второй план гнездившееся где-то внутри раздражение на Мирона, подсуропившего неожиданное и неприятное задание, или поручение, как ни назови. Тем более Андрей слабо себе представлял работу коллекторов и выбивал, поэтому все наспех разработанные им модели поведения в различных возможных ситуациях были исключительно умозрительными, базирующимися на кинофильмах и сообщениях в прессе. В конце концов, чем чёрт не шутит, а вдруг за выполненную работу и ему что-то перепадёт. Этот вопрос как-то остался в стороне, не до обсуждений было, хватало других моментов. Но, теперь-то, можно будет и вернуться к этому. Сколько там полагается процентов за посредничество. Десять, или пятнадцать? Можно будет даже забабахать ремонт в разгромленной квартире. Дверь точно, окна, обои. Может быть даже диванозавра поменять. Ну и Марте что-нибудь подарить, духи там, сумочку. Коту новый кормильник-поильник, себе …

Он не успел додумать до конца, в комнате, в невидимой её части, что-то изменилось, девочка встревожено воскликнула «Папа!!» и из-за угла вырос хозяин дома с двуствольным обрезом в руке. В его страшной оскаленной ухмылке читались решимость и бешенство. А тёмные широко раскрытые глаза горели безумием и гневом. Андрей еще только пытался воспринять изменившуюся в мгновение обстановку и осознать внезапно возникшую смертельную угрозу, но всё вокруг также внезапно переменилось.

Время. Оно замерло. Замер мужик, замер поднимавшийся было от пола к уровню груди ствол ружья, зависло на одной низкой ноте утробное рычание стрелка. Даже глаза, в этот момент пытавшиеся моргнуть, остались полуприкрытыми. И вдох Андрея, в попытке закачать максимальную дозу кислорода в лёгкие, тоже замер. Но уже инстинктивно, при виде окружающего стасиса. Капелька пота, скользнувшая по виску Андрея стремительно катилась по щеке, презрев волю Вселенной. Её не касалось то, что мир в одной заданной точке утратил свои основные динамические константы и превратился в некий слепок. В подобие голограммы, раз и навсегда зафиксировавшей в себе, как смола муху, двух человек, ружьё и яркую, хотя и невидимую глазу, вспышку ярости между ними.

С возобновлённым вдохом и осознанием опасности пространство между стоящими напротив людьми резко поменяло геометрию. Мысленный, однако неосознанный разумом, рисунок в форме трапеции с двумя выгнутыми длинными сторонами наложился на структуру пола и рванулся вверх под прямыми углами, масштабируя что-то похожее на аквариум. Вид комнаты за стрелком затуманился, потерял резкость и был исключён из области воздействия.

Всё происходило здесь и сейчас, внутри зрительно воспринимаемой призмы. Теневые возможности подсознательно, а потому стремительно, купировали внезапную опасность, с ходом времени передавая возможности управления ситуацией уже способному к анализу и действию сознанию.

Дело было сделано, время выиграно. Теперь, спустя эти критические миллисекунды, Андрей готов был к активным действиям. Ружьё в руках Германа в один миг приобрело многопудовый вес. Однако приказ Андрея не позволил выпустить двустволку из рук. Ухватив мёртвой хваткой это неподъёмное оружие, со скрюченным в невозможности произвести выстрел указательным пальцем, хозяин рухнул на колени, прижатый руками к полу гигантским весом огнестрела.

В этот момент призма испарилась в лёгком хлопке, и глухое утробное гудение враз перешло в душераздирающий крик. Кричал Герман. Не от боли, не от бессилия, от внезапного и потустороннего страха. Перед неизвестностью, перед неосознанным, но воочию виденным проявлением аномального и пугающего. И перед невозможностью осуществить задуманное, еще миг назад такое одновременно простое и пугающее, действие.

Ружье крепко и надёжно пригвоздило его кисти рук, не позволяя даже думать о возможности высвобождения.

Андрей стоял, нависая над воющим на карачках Германом, и тяжело надрывно дышал. В голове гудело, в ушах слышался звон, пальцы нервно подрагивали.

И то сказать – уже подобное входило в систему. Второй раз за пару дней в него целились, с не самыми весёлыми намерениями! Ещё немного и начнёшь получать от подобного свой кайф, адреналиновый экстаз.

Не в силах стоять от дрожи в ногах, Андрей опустился спиной по стене и, немного отдышавшись, обеззвучил оравшего хозяина дома. Теперь тот лишь безмолвно раззевал рот, уже умоляюще глядя на пришлого колдуна. Девочка позади, в комнате, выбежавшая на крики отца, забилась под оконную занавеску и беззвучно рыдала, в ужасе глядя на корчащегося отца.

Андрей, отдышавшись, снял невидимый груз и Герман в тот же миг отпрянул, полуползком переместившись в комнату и с удивлением рассматривая целёхонькие пальцы. Ухватив обрез, наставив спиленные стволы на Германа, Андрей устало бросил.

– Деньги. Бегом.

Хозяин, еще не веря глазам, не отрывая взгляда от кистей рук, поторопился куда-то вглубь дома, спотыкаясь и оскальзываясь неслушающимися ногами. Спустя минуту он также суетливо возвратился и опасливо посматривая то на целящееся ружье, то на девочку позади себя, сунул Андрею пакет с перевязанной бечёвкой пачкой купюр.

– Вот. Здесь всё. Всё точно. Я был готов отдать! Я готовился отдать, сам! Вот только… – он еще раз обернулся, жестом попросил девочку успокоиться и, всё еще баюкая руки перед собой, кивнул на входную дверь. – Я.. Мне сказать нужно. Там…

Андрей, всё еще удерживая в руке обрез ружья, попятился к выходу и, толкнув дверь плечом, оказался на улице. Следом последовал хозяин, быстро прикрывший за собой дверь. Воровато озираясь и попутно косясь на ружье, он проронил.

– Я хотел. Правда, хотел. Но не мог.– Он запнулся

– Моя дочь… Больна. Сильно. Рак.

Слово обухом по голове оглушило Андрея, заставив сжаться и напрячься.

– Ей операция нужна. Срочная. Пока еще можно. Пока не поздно. Пока могут. Потом… И я…

Он окончательно сник и лишь пережёвывая губы, стоял перед Андреем, словно иссушённый временем столб из песчаника, такой же желтый, изможденный, битый ветрами. И покинутый. Выброшенный на обочину жизни, лишённый заботы близких, награжденный лишь счастьем дочери. Но и тут судьба обошлась с ним без лишних сантиментов – удар был столь жесток, сколь и непредсказуем.

Андрей помнил, каково это. Как одно слово обрушивает тебя куда-то вглубь, в пустоту, в темноту. Выбивает из под ног привычную плотную опору. Превращает лица окружающих в немые незнакомые маски. Слова – в наборы ничего не значащих звуков. Прикосновения – в удары током. И лишь глаза одного единственного человека на свете заполняют весь твой мир, всего тебя. Вся тоска Вселенной накрывает тебя истошно гудящим куполом, отделяя от остальной вселенной, от света. И свет меркнет, тускнеет и отступает. Оставляя тебя наедине с этим также потухающими глазами. Глазами, которые уже не выражают боли. В них нет мольбы, нет тоски, нет жалости уходящего к остающемуся. Нет ничего. Лишь понимание конца. Неизбежности конечности пути. Ощущение приближения скорого освобождения. И потом – уже ничего. Вся жизнь, все долгие годы с первых воспоминаний детства и до последней секунды сейчас схлопываются в один миг, настолько стремительный, что удивление этим длится дольше этой самой жизни. Удивления от её быстротечности. И вот потом уже – Ничто…

Они стояли друг против друга – один, серый, замерзший, с опущенным ружьём в одной руке и плотным пакетом в другой, и второй, жёлтый, сгорбившийся, потерянный и утративший последние надежды. Резкий ветер гнал между ними снежную пыль, бросал им в глаза колкие льдистые снежинки, рвался в полуприкрытую дверь. Один стоял и напитывался растущим отчаянием, второй держался за проникшую и истончающуюся из прошлого нить воспоминаний. И тишина уходящего ноябрьского дня давила сверху, унося с собой и свет, и осень, и надежды.

Тихо приоткрылась дверь и из темноты дома на Андрея вытаращились испуганные и заплаканные глаза девочки. Её сиреневый неумело завязанный и поэтому сбившийся бант трепыхался на ветру и норовил пуститься вслед за гонимым морозным ветром снегом. Но озябшая девочка и не думала уходить, глядя на пришедшего и опасного незнакомца упрямо и решительно.

Андрей отступил. Ткнул пухлым пакетом в живот Герману, заставил того перехватить, слабым броском отправил ружьё в сторону, в снежную кучу, развернулся, и быстро зашагал прочь. Еще ощущая вперившиеся в его спину взгляды двух пар глаз, он завернул за забор и почти побежал, навстречу ветру и летящим в глаза снопам снега.

Глава 6

У каждого бывают в жизни минуты, когда из всех возможных и доступных шагов в решении ситуации самым оптимальным и экономным, а главное, результативным будет самый на первый взгляд бестолковый – перетерпеть. Терпение – это по настоящему вершина творения природы. Это хай-энд характера, что-то вроде кевларового щита в эпоху бронзовых новоделов. Терпение – это мать спокойствия, железобетонная плотина для волн отчаяния, это инкубатор будущих побед. Через терпение, самоконтроль и самообладание, с первого шага навстречу осмысленным бедам и невзгодам начинается движение вверх, подъём с колен, разбег и рывок ввысь. Освободившись от первичного страха, от сковывающего своей неизвестностью ужаса предстоящего, от дезориентации в системе опознавания "свой – чужой", накопив энергию, мощность мотивации, расставив на карте систему ориентиров и целеуказателей, наступает переломный момент. Когда становишься готов дать отпор, действовать, не просто махать руками, а точными рассчитанными до миллиметра движениями рвать пространство у носа врага, выдирать из-под ног обезумевшего властью начальника собственное растоптанное в тряпку "Я". Когда из множества возможных вариантов остаются лишь два. Два реальных, одинаково достижимых результата твоих усилий. Пан или пропал. Но при всём ужасе от последствий второго ты идёшь напролом, бьёшь наотмашь, сминаешь коленом грудные клетки, разламывая в труху чужую и чуждую волю. С ходом отчаянной атаки, вытаскивая себя за волосы из болота всё выше и выше, получая в награду всё больше жарких солнечных лучей, и понимая, что мрак поражения отступает, ты становишься тем, кем видел себя во снах. Кем представлял себя на подоконнике с рыцарской книгой в руках. Тем, кто наконец достоин своих предков, вынесших на себе сонмы страданий и невзгод, лишь бы ты сегодня смог подняться в полный рост и занять место среди них, призрачной многолюдной толпой обступающих тебя со спины.

Терпение это целое искусство. Оно даруется кому-то при рождении, кто-то находит его как клад в ходе многолетних беспутных блужданий. Кому-то его открывают высшие силы как знамение. Но чаще всего оно достаётся в награду тому, кто, не выпуская молота из рук, утирая пот, спотыкаясь и падая, круша и разламывая грубую породу человеческого безразличия и предательства, обнаруживает сверкающую его жилу. И не обогащается ею, нет. Насыщается. Напитывается. Накачивается этой новой способностью пережить. Смочь. Суметь. Превозмочь. И ровно с этого момента жизнь вокруг превращается для него из бурного, горного, стремительного и непредсказуемого потока в смиренную, полноводную и наполненную возможностями реку. Терпение – это противоосколочная броня. Катехизис позитивного жизнеисповедания.

С приближением вечера морозец еще усилился. Ветер продолжал кидать в лицо жёсткий льдистый снег. Уши и нос требовали принятия срочных мер по спасению. Куртка, не предназначенная для прогулок в минусовой ноябрь, ощущалась на теле как кусок плотной газеты. Да и кроссовки тоже, надо сказать, справлялись со своей задачей всё хуже.

Вернувшись обратно к домику, выдававшему себя за здание автовокзала на конечной линии пригородного сообщения, Андрей втиснулся в закуток кирпичного эркера входа, погрел, выдыхая, пальцы рук, и извлёк из внутреннего кармана куртки свой смартфон. Вновь ткнул в контакт "Мирон" и, засунув смартфон под капюшон, прислушался к звукам исходящего вызова. Смартфон клацнул и отозвался.

– Ты всё сделал? – голос Мирона был дружелюбен и весел, словно находился он сейчас на праздновании чьего-то юбилея. Слышалась далёкая разухабистая музыка и какие-то редкие выкрики.

– Диктуй номер дома и что дальше. – Андрей, не дожидаясь ответа, перехватил смартфон поудобнее и медленно повёл им микрофонной декой по шершавой и льдистой поверхности стены. Не прерывая своего странного занятия, переспросил. – Не понял, еще раз. Какой номер дома?

И теперь уже приложив аппарат к звенящему уху, услышал сначала отрывок начатой ругани, а после указание на дом с номером 1114. Не дожидаясь дальнейших расспросов, Андрей натужно закашлялся и завершил вызов.

Приняв позу каторжанина, наваливаясь на встречный снежный ветровой поток, Андрей интуитивно выбирал направление, лишь однажды расспросив у чудом встреченного прохожего возможное местонахождение нужного ему номера дома. Идти ему было по прямой дороге немногим менее километра, затем, на тройной развилке, выбрать южное направление и добраться до лесочка. Вот на опушке этого лесочка его и встретит нужный домишко.

Вооружившись этой предельно ясной и топографически выверенной лоцией, уповая лишь на отсутствие географического кретинизма у встреченного прохожего, Андрей продвигался вперёд, коченея на стылом ветру и с каждой минутой отмечая подступающие скорые сумерки и возможную предстоящую утрату всех возможных ориентиров. Дойдя до означенного в устной лоции тройного разветвления, Андрей, уже не особо задумываясь, выбрал дорогу, поворачивавшую к видневшемуся невдалеке лесному массиву. Лесок при приближении оказался лесопосадкой, правда, довольно густой и не обихоженной. Плотный многолетний подлесок делал эту лесопосадку непригодной для прогулок. А причина нахождения прямо в центре садового товарищества этой внушительной по площади и непонятного назначения лесной чащи оставалась загадкой. Неужели никто не позарился на этот клочок "дикой" природы в самом сердце садового поселения. Или, если лесопосадка была продуктом коллективного разума и творчества садоводов, почему он имеет такой покинутый и неокультуренный вид? Вблизи, на опушке лесочка, сквозь лишённые листьев ветвистые кроны, метрах в ста далее обнаружилось еще и округлое, аккуратное искусственное озерцо, темнеющее водами среди заснеженных берегов. Теперь совсем уж было странным видеть такие пользующиеся неизменным спросом природные ландшафты, лишенные хозяйственной руки. С другой стороны озера лес был еще гуще и значительно больше по площади.

Приняв правее и войдя в узкое пространство подъездной садовой улочки, справа отбитой заборами очередной линии домов садового товарищества, слева прямо за кромкой леса Андрей увидел одинокий домик, прячущийся за кустами и невысоким забором из металлоштамповки.

Номера пока видно не было, но Андрей уже нутром почувствовал, что ему сюда.

К дому вела слабохоженая тропка, петляющая меж стволов и упирающаяся в низкую деревянную дверь силикатного пятистенка. Высокая двускатная крыша из давно ушедшей с рынка нержавейки была на удивление свободна от снега. Сбоку домика были аккуратно сложены в плотную поленницу колотые дрова. Тут же стояла немалого диаметра колода с воткнутым в неё колуном. В обрамлении древесных крон, почти касающихся крыши и забора, в плену разросшихся вдоль забора и далее кустов домик смотрелся идиллически и даже сказочно. Эдакая лачуга уединения. Отшельников Скит. Или, может даже "Дом покинутых".

Андрей, забыв на мгновение о кусающемся морозе, проникающем под куртку холодном ветре, не обнаруживаемых на ощупь ушах и текущем носе, застыл на тропе, замерев истуканом напротив пустого, без намека на калитку, прохода в заборе. Запах березового печного дымка коснулся ноздрей и заставил вспомнить о крепнущем холоде и необходимости найти тёплое укрытие. И в это мгновение словно кто-то мягко, но настойчиво подтолкнул его в спину. Андрей даже обернулся, никого не увидев, удивился, но уже без сомнений зашагал к дому.

Дверь легко и беззвучно открылась, навстречу устремились клубы пара, вперемежку с дымком и запахом горячей наваристой каши. Андрей не раздумывая вошёл, плотно притворив за собой дверь, и преодолев пространство прихожей, ступил в пределы дома.

Что-то было не так. Совсем не так. Совершенно противоестественное открытое внутреннее пространство дома намного превышало его наружные габариты. И в стороны, и вглубь, и вверх. Особенно вверх. Андрей остановил дыхание, медленно переводя взгляд и не замечая отдельных деталей.

От силикатной лачуги времен дефицита и экономии городских наделов не осталось и следа. И стены, и пол, и внутренние элементы кровли были исполнены из натурального дерева и часто и густо кичились искусной резьбой, орнаментом или резными фигурками. Этакий купеческий или княжеский дворец, хоромы времен царя Гороха. Но без напыщенных излишеств, вполне вписываясь в аскетичность убранства и обстановки. Дерево, повсюду лишь дерево. Гротескная люстра в виде висящего на кованых цепях внушительного колеса от телеги, с таким же кованым ободом, массивно свешивалась из-под свода, освещая пространство теплым желтоватым светом своих ламп. Её света хватало на то, чтобы углы стен не прятались в неразличимой тени, но при этом в помещении царил приятный глазу уют полумрака.

Всё внутреннее пространство дома было единым, лишённым перегородок и мебельных нагромождений.

Три окна, лишённые теневых штор, должны были в солнечные дни радовать изобилием света. На подоконниках, неровных и кряжистых, покоились глиняные горшки с куцыми, но мясистыми растениями. Под окнами притаились мягкие кушетки, аккуратно застеленные тёмными пледами. Вдоль правой глухой стены был сооружен большой вместительный многостворчатый шкаф, забитый, как отметил про себя Андрей, присмотревшись, крупными и тяжёлыми фолиантами. В самом центре стоял овальный трехметровый стол под скатертью, откляченными корягами-ногами надёжно упиравшийся в дощатый пол.

Стол окружали такие же явно самодельно струганные кряжистые стулья. Застеленную льняной скатертью столешницу оседлал парящий водяными клубами самовар, несколько чайных пар, составленных в пирамидки, печенье в салатнике и небольшая деревянная кадочка с потёками варенья и торчащей из неё деревянной ложкой. За столом и несколько правее, в межоконном проеме, у стены высилась дымоходом каменная печь, в горниле которой потрескивали щедро набитые дрова.

Ошеломленно осматриваясь, Андрей не сразу заметил, что, скрытый частично столом, у печи, опустившись на колени, орудовал человек. Его рыжие валенки, тёплые ватные штаны и меховая безрукавка смотрелись в этом антураже очень даже соответствующе. Человек кряхтел и орудовал кочергой, бормоча что-то себе под нос.

Неловкость момента заставила Андрея молча дожидаться внимания не замечавшего вошедшего незваного гостя хозяина, переминаясь с ноги на ногу и оттирая поочередно уши.

Минута прошла в неясной возне у печи и немом сопении у входа. Наконец, человек, кряхтя, поднялся, отряхнул колени и в два приёма повернулся, воззрившись на проникшего в дом незнакомца.

Андрей несколько суетно кивнул, не отрывая взгляда от лица хозяина, пытаясь разобрать его эмоции на лице.

Хозяином был довольно преклонных лет дедок, с седой окладистой бородкой, круглыми очками и коротко стриженой по вискам сединой. То ли Чехов, то ли Оле-Лукойе, не разберешь. Такой слегка комичный образ мог бы вызвать невольную усмешку или снисходительную улыбку, если бы не окружающие хоромы, смахивающие на магические чертоги, и обстоятельства, приведшие сюда.

Дед шумно перевел дух, отряхнул ладони и склонив немного голову набок, весело прищурился.

– Нет, голубчик, никакой магии тут нет. Сплошная физика. Квантовая.

Спрятав смешок в бородку, хозяин развел в приглашающем жесте руки и направился к столу.

– Прошу, проходи, мил человек, присаживайся, будем тебя отогревать, чайком да баранками.

Говоря, сам при этом принялся орудовать у самовара, расставлять по блюдцам чашки и подвигать на Андреев край варенье.

Удивляясь самому себе, Андрей робко, но без всякого кокетства приблизился к столу и, подтянув к себе тяжёлый стул, опустился на него, растирая замерзшие руки. Стул при перемещении по полу не издал ни малейшего шума.

Несмотря на сложную конфигурации колесной люстры тени на стенах и предметах интерьера отсутствовали. Свет беспрепятственно достигал граней дома, ложась ровными одинаковыми пластами всюду, включая и место под столом.

Спрятав в промерзших ладонях бережно поданную чашку с горячим чаем, Андрей невольно зажмурился и, как довольный жизнью кот, только что не замурлыкал. Или все же начал?

Дедок еще раз неслышно усмехнулся и, наполняя свою чашку, плавно присел, словно перетек, на оказавшийся ровно позади придвинутый стул. Андрей мог поклясться, что еще мгновение назад стул отстоял немного в стороне и никак не мог принять деда без перемещения.

Первый же глоток наполнил нутро спасительным обжигающим теплом, тягучим ароматом и придал сил. Андрей поудобнее осел и обратил взор на деревянную ложку, измазанную вареньем.

– Ты бери милок, бери, не стесняйся. Поздно тебе уже стесняться. Вареньеце это именно то, что тебе сейчас надобно. Брусничка – она как термоядерный заряд. Снабжает всем нам потребным, заряд бодрости и духа придаёт, да и, чего уж там таиться, плюс один к карме. Каждый, распознавший для себя могучесть и полезность этой ягоды, становится на ступень ближе к познанию таинств мира. – дедок, кашлянув, поправил сам себя. – Да и не ягоды даже. Ведь брусничка чем хороша – у неё и лист, и стебель, и корень в ходу. Про мандрагору слышал небось? – и, не ожидая ответа, утвердительно покивал – вот она наша среднерусская мандрагора и есть. И польза, и сила, и эстетика духа.

Андрей, вняв краткой лекции, медленно зачерпнул ложкой тёмно-красную ароматную субстанцию и аккуратно позволил той стечь в чашку с чаем. Помешал. Медленно втянул горячее варево. Облизнулся. Поднял глаза на хозяина. Ничего «такого» не почувствовав, впервые скупо улыбнулся.

– Ничего, – старик кивнул – тут как с зарядом батарей. Ты этого не видишь, не ощущаешь, а он имеется. Польза, она не внемлет предпочтениям. Она как ускорение свободного падения, не зависит от условий задачи. Ты вот, поди, о собственной пользе давненько не задумывался. Как примется так и сложится. Хорошо сегодня и ладненько. А на завтра и вопросы множатся, и голова с похмелья побаливает, да и, чего уж там, себя порой уважать перестаёшь. Так ведь?

Дед хитро прищурился и, привстав, придвинул к гостю вазончик с сухарями и сушками.

Андрей, размышляя над сказанным, подцепил двумя пальцами сушку, сломал в кулаке и приготовился к сосредоточенному поглощению.

Дедок пристально смотрел гостю прямо в глаза, не мигая и не шевелясь. Стало немного не по себе под цепким и немигающим взглядом.

– Вопросы. У тебя одни вопросы, без ответов. Без понимания сути. Без цели. Один ты, голуба. Как ясень на поляне. Виден всем округ, гнут тебя ветра да бури, и не на что тебе опереться. И не на кого.

Дед вздохнул и откинулся на спинку стула.

Андрей перестал жевать и также вперился глазами в хозяина.

– Зачем я здесь?

Хрипловатый голос выдавал возможно подхваченную простуду. Или плохо скрываемое волнение. Или и то и другое сразу. Дед склонил голову набок, словно размышляя о чём-то своём.

– Не «зачем». А «для чего»! Тебе разница в словах невелика, но она есть. И она определяющая. Всё в нашей жизни есть предмет определения. Сути. Событий. Решений. Последствий. Зачем – это вопрос механики. Вопрос для чего гораздо глубже. Это вопрос смысла, а не последовательности. Тебе, голубь, надо научиться задавать вопросы. Без правильной постановки вопросов не получишь верных ответов. Ты уж поверь.

Дед бросил отстраненный взгляд куда-то вверх и в сторону.

Андрей тоже отстранился от стола и вновь обвёл взглядом внутреннее убранство и чрезмерно просторное помещение.

– Экстрамерное пространство. – заметив не проходящее недоумение гостя, дедок неопределенно повел рукой. – Можно сказать, карманная вселенная. С настраиваемой топологией. Ну и некоторыми дополнительными функциями, так сказать, в подарок.

Андрей очень смутно воспринял такое неожиданное пояснение, прозвучавшее из уст старичка в деревянном тереме исключительно чужеродно. Не вязались произнесенные хозяином терема слова из научной терминологии с тем ходом событий, что имел место мгновение назад. Да и дедок уже не походил на исчезнувшего куда-то милого затрапезного старикана, потчующего вареньем и сушками. Перед Андреем сидел собранный, сосредоточенный человек с пронзительным и изучающим взглядом.

Допивай чаёк, милок, и пойдем, подышим воздухом.

Андрей, не прикоснувшись к чашке, послушно поднялся и двинулся следом за стариком центральному окну, которое оказалось раздвижной стеклянной дверью, ведущей куда-то во внутренний двор домовладения.

Дверь легко открылась и Андрей замер на месте, не в силах тронуться с места. За порогом открывшейся двери две аккуратные каменные ступени вели к начинающейся тропке, вьющейся меж аккуратно подстриженной сочной травы, петляющей около увешанных спелыми плодами яблонь и убегающей к виденному ранее озерку. Теплые лучи предзакатного солнца прятались в густой зеленой листве торчащих поодаль высоченных тополей, радуя оживших вслед за уходящим дневным зноем галдящих птиц. Запахи скошенной травы, полевых цветов и чего-то еще, сладкого и слабоуловимого, ударили в голову и защекотали ноздри. Виденное было невозможно. Необъяснимо. Нелепо. Но, всё это находилось на расстоянии вытянутой руки. Прямо за порогом.

Вслед за стариком Андрей опасливо шагнул наружу. Приятное тепло подступающего летнего вечера, приняв в себя озябшее в ноябрьском морозце продрогшее тело, растопило судорожный озноб и принялось ласково и незаметно баюкать сознание. Андрею истошно захотелось прилечь на траву, вытянуться, прикрыть руками веки и погрузиться в спокойный размеренный сон. Без снов, без тревог, без сожалений. Без необходимости просыпаться и принимать решения. Только он, тепло и лето. Это лето. В этом фантастическом и нереальном мире!

Но старик медленно вышагивал впереди, срывая поочерёдно листы с ягодных кустарников и принюхиваясь к их аромату. Он был словно какой-то господь бог. Он просто растворялся в этой Карманной Вселенной добра, радости и спокойствия. Он полностью принадлежал ей. И она принимала его. И Андрея, стало быть, тоже.

Разведя руки в стороны, зажмурившись, набрав полные легкие терпкого и влажноватого воздуха, Андрей отдавал себя этому странному, нереальному, новому миру. Хотелось стать частью его, насовсем, навсегда. Прорости тут сквозь кроссовки корнями, заглубиться, покрыться молодой липкой порослью и просто замереть. Вибрировать от безбрежного и такого первобытного счастья, рваться побегами ввысь и наслаждаться теплом. Ежедневно. Ежечасно. Многие тысячи лет…

– Место и вправду замечательное. Не оставляет равнодушным даже меня. Каждый раз, перешагивая порог, я словно подключаюсь к внутренней сети рая. Энергетика меняется, наполнение. Суть меня. Вот тут мы присядем.

В конце тропы, у самой кромки озера, под нависшими ветвями красивого густого дерева, притаилась скромная миниатюрная лавочка, со спинкой и подлокотниками. Как раз для двоих. По вытоптанному перед ней дерну можно было судить, что ею часто пользовались. Справа в двух шагах, угрожающе раскинув шальные колючие побеги, рос диковатый розовый куст.

Слева, за тропой, кучковались несколько ягодных кустов. Этими нехитрыми манипуляциями микромир лавочки отбивался от остального пространства, оставляя лишь эту спрятанную от глаз локацию и открывая вид на озеро. Вода, играя мерным плёсом, почти ощутимо вытягивала нервозность из тела, заставляя мышцы реагировать на гармонию и пластичность водной глади расслаблением и релаксом. Андрей боролся с желанием прикрыть глаза и задремать.

– Место волшебное. Я бы сказал магическое. Я называю этот закуток Чистилищем. Сюда приходят с стальным холодным комом внутри, а уходят полными света. Это место лечит. Восстанавливает. Напитывает тягой к жизни. – старик покосился на Андрея. – Тебе это сейчас нужно. Очень нужно.

Андрей не спорил. Только жмурился и мерно глубоко дышал.

После нескольких минут тишины и полного покоя, старик кашлянул и, закинув ногу на ногу, скрестив руки на груди, уверенным тоном распорядился:

– Давай, милок, спрашивай. Время пришло. Только помни, что я тебе сказал. Время задавать правильные вопросы.

Андрей с сожалением вынырнул из мечтательного состояния и, вспомнив, где он сейчас и каким образом тут оказался, поёжился. Реальность вернулась к нему, не послушавшись. Не услышав того, что он от нее отрекся. Сладкое забытье мигом рассеялось, оставив вкус сожаления и утраты. Он снова один. Он в тисках обстоятельств. И он имеет лишь сегодня. Никакого завтра нет.

– Кто вы?

Старик похоже не удивился, сложив губы в подобие скорбного . Вопрос явно его не удивил и был ожидаем.

– Можешь звать меня Степаном Ильичом.

Андрей покосился в его сторону и несколько напрягся.

– Мирон назвал вас Ментором.

Старик усмехнулся и принялся отряхивать чистые ватные штаны. Странно, как ему не было в них жарко тут, в летнем вечере. Андрей даже поморщился от такой нескладной формулировки, но ничего другого в голову не приходило.

– Ах да, Мирон… – протянул старик и воззрился в даль, высматривая что-то на противоположном берегу озера. Удивительно, но ни реющих клубов мошкары, ни игры рыбы по поверхности, ни плеска прибрежных лягушек не наблюдалось. Озеро словно замерло в одном единственном состоянии, сопровождаемом лишь размеренными, почти неуловимыми, волнами.

– Если пожелаешь, мил человек, можешь звать и Ментором. Но, думаю, это сейчас не самый важный и насущный для тебя вопрос. Ты думай, думай. Нащупай самое важное. Определяющее. То, что сдвинет тебя с мёртвой точки.

Андрей, потупившись, немного помолчал.

– Что это за место?

Старик снова всмотрелся в даль, теперь уже качнув из стороны в сторону головой. Незаметно, но разочарованно.

– Снова не то. Разве этот вопрос что-либо разрешает в твоей судьбе? Ведет тебя наверх, к свету? Ведь нет. И избави тебя бог избрать в своём вопрошении вопросы общемирового порядка – Кто виноват и что делать?! Думайте, юноша, думайте. Иначе я вконец разочаруюсь и в вас, и в вашей способности осмысленно действовать. А вам это ой как ещё предстоит, уж поверьте.

Смутное ощущение выпускного экзамена по геометрии окончательно размазало чувство нереальности и блаженного умиротворения. От него ждали проявления разумности, собранности. Оказавшись здесь, в странной и непонятной капсуле герметично запаянного мира, как это себе уже примерно уяснил Андрей, он получал возможность каким-то пока непонятным, непредсказуемым образом разрешить сложившуюся ситуацию. Наверное… Именно такая надежда родилась в его мозгу прямо сейчас. И ход последующих событий каким-то незримым образом связан с тем, как именно он понял цепь происшедшего с ним ранее. Не воспринял эмоционально, не отреагировал, а понял, разобрался, вник в суть. И, как механик, вооруженный познаниями в принципах работы ДВС, готов определить пути дальнейшего движения, решения проблемы в самой её сути. Легко сказать…

Андрей лишь только вознамерился озвучить свой очередной вопрос, как был прерван останавливающим взмахом руки.

– Нет, сударь мой, так мы далеко не уедем. Вы вновь ошибаетесь. Не нужно реагировать таким прямым солдафонским образом на происходящее вокруг вас. И на мои разглагольствования в том числе. От вас ускользает зерно. А оно не в вопросах. Вы, мил человек, пришли сюда не с вопросами. Вы пришли за ответами. Вы же не теледива Стефания Сторчак. Вопросами сейчас никого не удивить. А вселенную ими не спасти. Так нащупайте наконец ту самую нить, способную вывести из мрака неведения и дать вам шанс на спасение.

Старик в который уже раз демонстрировал свои способности чтения мыслей, чёткого и верного восприятия того, чем занят был в настоящий момент мозг Андрея. Это непривычно раздражало и даже несколько пугало. У Андрея походя сверкнула мысль, что с Ментором можно общаться вообще в полном молчании, лишь размышляя и формулируя ментальную позицию.

Но сейчас не время было для экспериментов. От него ждали ясности сознания. Уже не принимая во внимание свои внутренние разрозненные рассуждения, сводящиеся к панике и ступору, Андрей развернулся полубоком и впервые прямо посмотрел старику в глаза.

– Я не знаю, что именно вы от меня ждёте. Я сейчас, – он запнулся на мгновение, можно ли в таком русле позволить себе вести речь. – в небольшом ахере. У меня как-будто выжгли всё внутри, кислотой или огнем, я не знаю. Я как тот ходячий мертвец. Еще копошусь, дрыгаюсь, но на деле меня уже будто и нет. Такие вот ощущения. И я не знаю, что мне у вас спрашивать, чтобы получить ответы на отсутствующие у меня вопросы. Я лишь знаю, что вляпался в идиотскую, паскудную канитель. И почему-то именно на мне завязаны все концы всей этой поганой истории, и я их каким-то хреном должен развязать. Но я вообще не представляю как! – после паузы он добавил – И еще у меня есть ощущения, что происходящее со мной часть чего-то более … серьезного. Чего-то огромного и … до охренения страшного.

Андрей беспомощно замолчал. Но взгляд не отвел, пытаясь считать что-то по лицу старика. Бесполезно.

Старик, не меняя выражения лица, оторвал от груди руки и обхватил ими коленку, покачивая закинутой на другую ногой.

– И откуда у вас такие ощущения, мой друг?

Андрей отмахнулся.

– У меня не получается физически собраться с мыслями, с силами. Я ощущаю себя разорванной полиэтиленовой плёнко на ветру. Меня, сука, шпыняют все кому не лень. – старик покривился при ругательстве. – Да вообще всё – Андрей замахнулся рукой на пролетавшего тяжелого шмеля – с самого начала, шло не так!

Горечь, вложенная в его раздражённый возглас, читалась кожей. Липла, холодила, колола. Не позволяла отмахнуться. И именно это, почему-то, вызвало в Менторе отклик микронного сочувствия.

– Ты прав. – Старик кивнул и, уперевшись локтями себе в ноги, полусогнувшись, всмотрелся в дальний берег озера. Волны, играя бликами, степенно ласкали прибрежные берега, стройные камышиные побеги и, мерно откатываясь, действовали успокаивающе. Красивыми переливами запела рядом иволга. Ветром из-за спины доносило запах свежескошенного сена.

Ощущение напряженной ирреальности происходящего, еще недавно охватывавшее Андрея, улетучивалось, впитывалось, рассеивалось самой кожей, сменяясь тяжелым опустошением и усталостью. Реакции начали притупляться. Он поудобнее вжался в скамейку и незаметно принялся раскачиваться, не понимая, что таким образом только усугубляет собственное состояние.

– Что ж. – старик – немного помедлил, форматируя мысли сообразно установившемуся между ним и молодым гостем протоколу общения. – Думаю, с твоими вопросами, да и ответами, мы немного погодим. Время ещё есть, надеюсь…

От этих слов повеяло неуютностью, но Андрей уже находился в предтрансовом состоянии, продолжая свои размеренные экономные кивки и раскачивания.

– Видишь ли, мой друг, ситуация и впрямь напряженная. И, отчасти, заслуженно, надо признать. Чтобы в ней разобраться, дней не хватит. И в отсутствие твоих вопросов я сам тебе задам несколько. А ты, милок, мне не отвечай. Ты самолично соображай, с собой диалог веди. Я его и так … почувствую.

Андрей, бессмысленно созерцая бесконечный полет птиц над ветвями деревьев противоположного берега, слова, доносящиеся будто бы из глубокого колодца, слышал уже с каким-то протяжным раскатистым эхом, дробным и мелодичным одновременно. Его зрительные восприятия уже никак не контактировали с иными органами чувств, не сопрягались с мыслительными реакциями. Андрей молча и безропотно следовал за самим собой, убаюкиваемый этим далёким густым голосом…

– Думаю, ты прекрасно помнишь тот самый момент, когда впервые проявились и чётко обозначились твои новые способности. Твой случай не уникален. Каждый теневик прошел через что-либо подобное, одновременно теряя себя или утрачивая что-то жизненно для себя важно, и в ответ, но ни в коем случае, не в награду, получая ЭТО. То, что называется сверхспособностями. Это программа замещения. Далеко не идеальная, не совершенная. С нашей точки зрения даже и не взаимообусловленная. Но, будем честны, не нашего это ума дело. Пусть на то воля божья, или таковы проявления сути Вселенной. Не важно. События, о которых я говорю, всегда представляют собой связку Причины и Следствия. Наш разум очень не прост. Он поразительно сложен. Он неохватен. Инициация его расширенных возможностей – это то, что позволяет преодолеть физические границы, своего рода гематоэнцефалический барьер.

Старик скупо усмехнулся, радуясь обнаруженной удачной аналогии.

– Триггером могут служить любые судьбоносные события – угроза жизни, любой адреналиновый взрыв, смерть близкого человека, подвиг, наконец. Однако исходные условия события и свершившееся из всего многообразия вариативностей следствие предполагают очень зыбкую и нами непредсказуемую избирательность. Вы еще воспринимаете нить моих пространных рассуждений, сударь?

Старик обратившись к сидящему рядом, покосился в его сторону и, понимая то состояние покоя, в которое был ввергнут сейчас гость, вернулся к отвлеченному наблюдению за разгорающимся понемногу майским вечером.

– Иными словами, мой друг, вы представляете собой того счастливчика, которому повезло. Награда нашла своего героя. Если бы … – старик поцокал неопределенно языком.

– Всё это, надо понимать, не есть результаты масштабных научных изысканий. Ни один НИИ в здравом уме не возьмётся за подобное направление научных исследований, если не хочет быть назавтра закрытым и распущенным. Зачем. Есть же метафизика. Есть диалектика. В наличии целый набор констант. Словом, имеется уличный и сносно освещающий фонарь, позволяющий выискивать жуков, кварц или нити ДНК, зачем отбегать на милю в сторону, в паучью темноту и пытаться на ощупь рыскать там, в попытках описания найденных артефактов. Неопределенного генеза и неизвестного предназначения. Ну глупо же! – Ментор даже хохотнул. – Пусть их… Всё сказанное это результат наблюдений, обобщений. Того, что называется чувственным познанием. Собственно, и за этим я здесь. – он обвёл широким взглядом купол неба и зелень берега.

– Но, как часто это случается, обретенные возможности в отсутствие полноценного осмысления их, приручения, осознания значимости и уяснения моральных устоев ведут в никуда. В бездну пороков и трясину никчемности. Да простите мне мою старческую одержимость менторством. – хохотнув уже откровенно громко, старик потянулся куда-то вниз и поднес к лицу веточку свежесорванной мяты, вдыхая её аромат и расплываясь в блаженной улыбке.

– Вот возьмем вас, мой друг. Даже в вашем ныне совершенно сознательном возрасте много ли вы способны назвать примеров вашей … ммм … социальной полезности в вашем статусе? – вопрос был явно риторический и старик даже не повернулся в сторону собеседника.

– Именно. Вы не посчитали нужным для себя обратить свой взор даже на ближних своих. Именно об этом вам пытался поведать ваш товарищ … Всеволод, кажется.

Андрей, медленно раскачивающийся, зажмурившийся, словно кот на прогретом подоконнике, приоткрыл глаза и, сведя морщины к переносице, что-то принялся вспоминать. Но недолго.

– И он прав. Вы совершенно асоциальный тип. Знаете, мил человек, про гениев иногда говорят, что они зарыли свой талант. Ваш случай иной. Вам подсказали Путь. Наградили посохом. Снабдили кошелем со златом, точнее, с паролями, открывающими любые двери. Вам стоило лишь шагнуть в верном направлении, и, коснувшись стопами пыли тысячелетних дорог, вы могли на этом пути избавить тысячи людей от страданий. Да-да, мой друг, ваш означенный свыше Путь знаменовал собой поиск вами своего предназначения. А вы – старик склонил голову набок и оценивающе, а где-то и осуждающе, взглянул на погружающегося в транс гостя. – вы уселись тут же, в придорожной пыли, и принялись лить вокруг воду, превращая и без того нечистый пятачок вокруг себя в средоточие грязи и навоза.

То, с чем пришли вы сюда, закономерный итог того, с чего вы начали. Нельзя исцелить душу копошением в грязи. Да и омывшись от грязи, одними лишь мыслями не изменить свой мир, себя. Тут нужно нечто большее, мой друг. – Голос эфемерно растворялся где-то вверху, в небесах, эхом отражаясь от зеркала озера, древесных стволов и взмахов птичьих крыльев. Горизонт с береговой линией, кроны дальних деревьев стали странным образом изгибаться, линзируемые глазом. Прямо перед собой, удаляющуюся от скамейки, Андрей разглядел хрустальную воздушную грань, протянувшуюся к самому краю мира и разламывающую его на две части. Медленно, беззвучно и с невероятной лёгкостью. Скамейка, уже с одним седоком, выдвинулась куда-то вслед за пространственным разломом и, замерев на мгновение, ухнула, опрокинулась в прозрачную белёсую бездну, увлекая с собой и раскачивающуюся фигуру, и разлившуюся аурой негу, и одинокую сорванную веточку мяты. Грани, развернувшись, так же неслышимо схлопнулись и пряный, майский мир вернулся к ленивому самосозерцанию, под пение иволги и шумные вибрации пролетающих шмелей.

Глава 7

Угловатость световых косых линий, спускающихся откуда-то из-за спины и упирающихся в стоячую воду, нарушалась яркими бесформенными бликами солнечных зайчиков. Их было много. И они были повсюду. Отражая набирающий мощь солнечный свет рассветного утра, они заполонили собой всё вокруг. Весь мир сверкал и блистал в полном ярких отражений хаосе.

Мосток, угрюмо проступавший из воды потемневшим от старости деревом, слегка покосился набок и старался удержаться хотя бы в таком положении, оперевшись на густую и толстую паутину. Забытая невесть кем и когда ржавая консервная банка из-под червей опасно торчала зазубринами вскрытой крышки у самой водяной кромки.

Стояла странная, необъясинмая, гнетущая тишина. Пролетающие мимо стрекозы и оводы не оставляли за собой ни единого звука, ни одной волны от вибрации крыльев. Звук, словно выключенный неведомой рукой, не принадлежал этой части мира. Ему тут не было места. Мир, этот мир, был заполнен другим.

Всё вокруг было наполнено воспоминаниями. И лёгкими, словно тополиный пух. И тяжёлыми, как могильные камни. Воспоминания жили тут, припаркованные на веки вечные незримым создателем, вынуждая вторгшегося сюда дышать ими, напитываться, отягощать ими поникшие плечи, выдавливая слёзы или безумный смех. Но сейчас, угадываемые лишь меж прибрежных осок и за кустами шиповника, они выжидали. Припав к самой земле, выгнув тугие загривки, они словно бы в ожидании сигнала, пружинисто свернувшись в тугие спирали, следили за вошедшим, медленно бредущим в тумане прошлых эпох.

А он их не замечал. Не чувствовал их близости. Но очень хотелось ему почувствовать, погрузить себя в то же состояние, что было испытано им тут когда-то. Ворваться в облако идей, коснуться истлевших уже жизнерадостных мыслей, азартных планов. Прожить заново целую отдельную жизнь, что давало каждое лето, превращая каникулы в долгий и насыщенный событиями этап.

Продвигаясь сквозь бестелесную толщу воды, не ощущая ни сопротивления, ни сырости, ни её прохлады, Андрей медленно брёл мимо заброшенного мостка, перемещаясь под огромную плотную крону накренившегося к воде дерева.

Густая листва прикрыла собой его затылок, уберегая от солнечных ожогов еще бледную, не имевшую загара кожу. Дерево словно пыталось окуклить его своими свисающими как веревки прутьями, изолировать, не позволить ему получить солнечный удар, испытать жгучую жажду. Оно, как ласковая мать, оберегала, пружинисто оттеняя пятно воды от предстоящего к полудню пекла.

Мать…

Слева, в глубине высокого местами обрушенного земляными глыбами берега что-то на миг шевельнулось, переместившись из внезапного солнечного окна в тень. Так же беззвучно, бесследно. Всматриваясь в том направлении, Андрей неясно различил какую-то бесформенную, отливающую мокрым илом тушку. Ни цветом, ни размерами, и уж тем более формой тело неведомого наблюдателя не вызывало никаких ассоциаций. Не было и страха, напряжения. Андрей лишь отметил тот факт, что сегодня тут он не один. И это ощущение было в какой-то степени новым, дополняя воспоминания обстоятельствами, которых он не мог припомнить. И должен ли был?

Немой неслышимый наблюдатель устроившись глубоко в высокой мясистой траве, наконец замер, более не выдавая возней своего присутствия. Но также не теряя его из вида. То ли опасаясь за себя, то ли с той же неочевидной настойчивостью оберегая его, как…

Мать…

Что-то изменилось.

В грудь проник ещё не ясный, но вполне уже осязаемый холодок. Как при неотвратимой необходимости, придя домой после школьных уроков, сообщить матери о полученной двойке. Это чувство остаётся с каждым навсегда. Трансформируясь, истончаясь, утрачивая густоту эмоционального окраса, тем не менее, при желании прекрасно вызываемое к жизни восставшими из далекого прошлого воспоминаниями.

Комок в солнечном сплетении не желал самоустраняться, а только лишь рос, тяжелел и захватывал всё больше тощей подростковой грудины.

Андрей, замерев на месте, склонив голову чуть набок, прислушавшись к себе, тягуче коснулся проникшего в него мрачного воспоминания. Захваченный врасплох, он просто неспешно оседал в толщу воды, в надежде уловить отсутствующие звуки с той стороны, куда уводила тропка от воды. Со стороны деревни. А тогда, много дет назад звук был. И он должен был уже нарастать, и Андрей задрожал, боясь услышать его снова. И, стреноженный поглотившим его ноги оцепенением, повалился, погружаясь под воду. Так и не ощущая её влажной холодности, упругости. Просто устраняя себя из верхнего мира, переползая в нижний, еще более немой, глухой и бесцветный.

Что-то со щелчком раскрылось, вновь появились реакции от органов чувств, и Андрей шагнул из эфемерного небытия на каменную кладку тротуара. Свеженаметенный снег порывами ветра был сдут к краям дорожки. Мерзлость воздуха похрустывала кристальной чистоты запахом. Так пах ноябрь. Без выхлопных газов, без табачного дыма, без «лисьего хвоста» комбината. Только чистейший, свежевыжатый кислород. Бери трубочку и запивайся им вдоволь.

Уже нехило смеркалось. Появившиеся редкие огни в окнах серой трехэтажной общаги, выходившей парадным входом в сторону кладбища, робко теплили и согревали мыслями о домашнем, пусть и убогоньком, уюте.

Вдали прозвенел переливами трамвай, отгоняя кого-то от рельсового пути. Город готовился вновь погружаться в ночной и мрачный, почти зимний, стасис.

Развернувшись, Андрей, не особо разбирая пути и не задумываясь, быстрым шагом, кутая шею и подбородок в приподнятый воротник, направился прямиком в сторону кладбища.

Стылость и зябкость первого морозного в этом году вечера резонировала, усиливалась в этом пьяном лесу покосившихся надгробий. Было много более старых, каменных. Встречались и свежие, металлические кресты и конусы, а иногда и совсем новые стелы из черной мраморной крошки.

Довольно быстро преодолев частые ограды и заросли одичавшего кустарника, Андрей подобрался к одной из таких.

Надгробие несло на себе лик молодой, красивой и улыбающейся женщины, задорно всматривающейся в объектив фотографа. Её белые ровные зубы, с невероятным успехом переданный художником блеск в живых глазах, её развевающиеся на ветру волосы передавали состояние безграничного счастья в моменте. В моменте, когда всё самое жуткое, бессмысленное и отягощённое чернотой осознания близости конца еще не было даже спланировано Вселенной. Не имело смысла, не давало права на существование.

Во взгляде отсутствовало понимание катастрофы, невысказанной боли, не выраженного хотя бы одними веками зова о помощи. Ничего, из того, что вставало каждый раз перед внутренним взором Андрея, еще не было. Только жизнь. Взрыв, вспышка, импульс жизни!

Андрей, выстояв положенную, как ему казалось, минуту, осторожно присел на пристроенную рядом кладбищенскую скамейку. Ухохлился. Уставившись в лицо смеющейся матери, ощутил болючий, колкий и леденящий комок в горле. Попытался его как-то продавить внутрь, в себя, но не смог справиться. Выдохнул первое, скомканное, скупое и беззвучное рыдание, второе, и, заливаясь непрошенными слезами, подавился гортанными спазмами. Кренясь и раскачиваясь, он всё мучительнее выдавливал из себя всю накопившуюся боль. Всю тяжесть несомого внутри ужаса – утраты, одиночества, крушения надежд. Вытаскивая, выдирая из глотки бесконечными фалдами километры жалости к себе. Выдыхая смрад тухлых самооправданий, выплёвывая слизь претензий ко всему миру, выхаркивая сгустки подлых и гнусных оскорблений, однажды высказанных людям, которые их не заслужили, он продолжал и продолжал сжиматься. Сползая коленями в снежные комья, уперся лбом в ледяной холод гранита, и, подвывая и шипя, раз за разом ударялся в полированный камень, как изгоняющий демона шаман.

Сколько продолжался этот внезапный акт экзорцизма, Андрей не знал.

Очнувшись от пронизывающего холода лежащим поверх могильного холма, он с трудом разлепил глаза, схваченные замерзшими на морозе слезами.

Всё также был стылый ноябрьский вечер, светила, временами погружаясь в набегающие тучи, луна, также вокруг молча наблюдали за ним каменные надгробия, впитывая тепло его дыхания и отдавая стылый мрак забвения.

Сведенными холодом ногами Андрей пытался упереться в заснеженную землю, чтобы приподняться и ухватиться за скамейку. Однако после третьей попытки стало очевидно, что прежним порядком занять вертикальное положение не удастся, слишком он замерз и больно сведены холодом мышцы. Улыбка матери на камне всё также светилась счастьем и презрением к невзгодам, еще только ожидавшим впереди. Но Андрей теперь чувствовал, что он не брошен. Не забыт. Не истлел в диванных похмельных конвульсиях. И все события, что вспоминаются сейчас, происшедшие с ним до ухода самого близкого человека есть череда ступеней. Шаги, приведшие его не к краю, не к обрыву жизни. Напротив. Именно сейчас, вот тут, среди стылого бетона и железных крестов погоста он начинает дышать. Он видит, чувствует, он наконец знает! Он не уверен еще на все сто процентов, что путь, открывшийся ему, это его путь. Но уже есть выбор. Не просто выбор между Да или Нет. Выбор между «сейчас» и «прежде чем». Вот второй вариант, обрисовавшийся сию минуту, и показался более приемлемым, правильным. Еще не осознанным вы полной мере, но подсознанием уже выделенным в приоритетные задачи.

Всё еще находясь на четвереньках и продолжая возиться в бесплодных попытках подняться, Андрей затылком почувствовал уходящую в никуда засасывающую бездну. Успев лишь набрать полную грудь колющего лёгкие морозного воздуха, он отпустил незримые поручни, распрямился и позволил исторгнуть себя с кладбища. Спиной назад он мгновенно был выдернут с грязного измусоленного пятачка у надгробия и ухнул в бесшумно схлопнувшемся прямоугольнике в бездонную черноту…

… Гравий, смешанный с льдистым снегом, хрустел где-то под ногами в кромешной темноте. Подняв глаза и оторвав подбородок от хранившего последнее тепло воротника свитшота, Андрей с удивлением осмотрелся. Вокруг не было ни души. Справа и слева тянулись сколько хватало взгляда покинутые до весны поля, перечеркнутые лесополосами. Сзади виднелись скрадываемые снежной дымкой огни железнодорожного депо и городских окраин. Вперед убегала бесконечно длинная одноколейная железка, терявшаяся в окружавшей тьме. Ноги размеренно наступали на давно не обновляемые шпалы, где-то уже превратившиеся в труху, где-то мёртвой хваткой пока ещё удерживающие такие же тронутые ржавчиной рельсы.

Этим направлением железнодорожной ветки давно уже не пользовались в прежних масштабах. Если маневровые тепловозы и заглядывали сюда изредка, то только лишь с целью поджога подступающей вплотную к путям высокой сорной травы. Случалось, какие-то насыпные вагоны в количестве двух-трех штук оттаскивали куда-то в том направлении, или, наоборот, с короткими присвистываниямием возвращали их в депо. Остальное время стальные пути молча и скорбно погружались вместе с насыпью в лоно прорезаемых лугов, источая стойкие ароматы дизельного топлива и масел, напоминая в малохоженых краях и близости цивилизации.

Звякавшие время от времени гравийные осколки о стальную струну путей создавали сейчас единственное опознаваемое напоминание реальности происходящего, осязаемости этого странного застывшего холодом мира, давая возможность разорвать мёртвую противоестественную тишину.

Андрей шёл, слабо представляя себе, как он оказался на этой железке, поздним вечером, в одиночестве, мерно вышагивающим, словно знал, куда направлен его путь. Память лишь слабо подсказывала, что вообще всё связанное с этим вечером, из ряда вон странно. Какие-то обрывки совсем недавних воспоминаний, какого-то ощущения неземного тепла, комфорта, даже отголоски давно забытого чувства счастья. Того самого, что случается здесь и сейчас, недолговечно, но одновременно с мимолётностью особо ценно. Были отголоски недопонятого разговора. Фразы цеплялись, перемешивались с комментариями, путались с внутренним монологом и, искря задавленными эмоциями, сыпались сквозь сознание. Оставляя лишь после себя тихий говорок последствий. Что-то о нём, его прошлом. Какие-то ненавязчивые попытки взглянуть на себя со стороны, непредвзято, сквозь светофильтр эмпатии, полезности. Погружающиеся в его нутро, словно щупальца, осторожные и деликатные вопросы, выуживающие на поверхность обиды, наветы, всё, что окружало его с самого детства.

Он шёл, периодически осматриваясь и оборачиваясь, уже подспудно понимая, что ждёт его впереди. Нет, ничего масштабного и сверхъестественного. Более того, и вовсе уж было непонятно, для чего его направили сюда. Что даст ему это невменяемое ночное путешествие в глухой и отдаленный пригород.

Пути начали плавный изгиб поворота, теряясь в отдалении за группой пышнорастущего густого кустарника. Место, даже в изменившемся мёрзлом ноябре ландшафте было узнаваемым. Да, шестнадцать лет назад. Лето. Август. Впереди последний год школы. Лёгкое шумовое волнение, вызванное предстоящим рано или поздно выбором дальнейшего пути. Выходом на оперативный простор, как говорил отец одного соседского пацана, кадровый офицер.

Тот август вообще был довольно необычен. Лето скомкано, погода гуляла в обе стороны, от дикой суши к проливным муссонным потопам. Дворовые девчонки, еще вчера угловатые и нескладные соратники по футболу, турпоходам и бесчисленным дворовым затеям, как-то резко и незаметно похорошели, приосанились и принялись одним своим взглядом или жестом вызывать жгучий потаённый интерес. Жили дружно, сплоченно, интересно. Только вот страна проседала, отступала, покачиваясь и осыпаясь наросшей за столетие шелухой.

За год до того памятного августа в дом и заселился Валентин. Валёк. Долговязый, с подскакивающей походкой и вечно улыбающимся лицом. Будучи старше на год, он сначала принялся искать общества своих сверстников за пределами двора. Но что-то там быстро не срослось. Какая-то драка расставила всё по своим местам, резко обозначив круг недругов. Зыбкий круг новообращенных друзей рассыпался сам собой.

Валёк не подходил под действующие левобережные стандарты. Не было в нем той нескрываемой агрессивности, даже безжалостности, отсутствовали ограниченность и эгоизм. Он был другим. Он и выделялся на фоне серых уличных орд своей индивидуальностью. За что, видимо, и пострадал.

Испытав на себе не только силу кулаков, но и все прелести предательства, он переключил внимание на своих соседей. Тех, кто под окнами его квартиры вечерами, собираясь, весело гоняли мяч или пели песни под гитару. Вот с гитарой он однажды и приблизился к ним, сидящим на скамейке в дальнем закутке двора.

Его песни ломали созданные неизвестно кем и когда лекала тем, ритмов и голосовых обертонов. Он пел с таким воодушевлением, что каждому становилось понятно – дворовая скамейка это не его удел. Наверное, так бы со временем и получилось. Но, жизнь, как всегда, внесла коррективы…

Поток воспоминаний был прерван. Андрей остановился, повернувшись в сторону массивного скопления кустов, сгустившего под собой непроглядную черноту и тем пугающего.

Ступив два шага за полотно, Андрей медленно опустился на корточки и напрягая зрение, всмотрелся вниз, под ноги. Словно дожидаясь этого момента, луна освободилась от настойчивой опеки тучных облаков и разлила по мороженной равнине своё призрачно-бледное сияние.

Да, это то самое место.

В абсолютной тишине открытых пространств, ощущая проникающий под одежду холодный колючий ветер, придавленный ночным гнетущим безмолвием, Андрей, склонясь, молча смотрел перед собой, оглушенный набегающими словно волны воспоминаниями.

Здесь, прямо рядом с насыпью, с железкой, они с Вальком в тот август, пройдя километр вдоль пути, подчиняясь какому-то внутреннему позыву, принялись возводить нелепую детскую крепость. Найденные по дороге мотки проволоки, ветки кустарника, камни и галька, всём шло в ход. За пару часов был возведен настоящий форт, с башнями, стенами поверх насыпи, защитным рвом, подъёмными воротами и даже артиллерийскими редутами.

Всё это сейчас, спустя столько времени, еле угадывалось на поверхности мёрзлой и припорошенной снегом земли. Но да, это именно то место, где они с Вальком поделились своими жизненными секретами. Планами на будущее. Сокровенными воспоминаниями из прошлого. Именно это место сблизило их, сделало настоящими друзьями. Не сразу, не вдруг, но скручивание проволокой ломаных сучьев под внезапное и такое умиротворяющее исповедание послужило отправной точкой. Сформировало фундамент доверия и единомыслия.

Андрей замер. Возврат в давно ушедшее прошлое, в еще наивные и солнечные дни существования медленно и естественно погружало его в какую-то неосязаемую, необъяснимо комфортную броню. Энергетически подпитывало, наполняло радостным смыслом, растворяя внутренний чёрный свинцово-тяжёлый комок. Он что-то ощутил, не зыбкое, временное, а настоящее, незыблемое. То, что могло составлять смысл. Что наливало мышцы силой. И, устраняя хаос в голове, выравнивало мысли, определяя важные и первостепенные приоритеты.

Морозность ночи, упругость и холодность ветра, опустошённость и вялость реакций истончились и развеялись. Остались лишь воспоминания, ощущения хруста в пальцах, и еще – желание жить.

Андрей возвратился к себе…

Глава 8

Свет ламп был притушен, желтый мягкий свет резонировал с теплым, приятным на ощупь деревом стульев. На столе, поверх застеленной новой коротковатой скатерки, дымилась в большом фарфоровом салатнике крупносваренная картошка в масле, нарезанная аккуратными брусочками с жирком колбаса и какие-то невиданные раньше мясные деликатесы на тарелке жались к салатнику, теснимые плетеными корзинками с хлебом, зеленью и овощами. Глиняные литровые кружки манили чем-то терпким, отдающим пряными травами. С краю притулился самовар, от которого тянуло жаром. Все было как-то удивительно душевно, по-домашнему.

Андрей, медленно выныривая из какого-то небытия, вновь обрастал плотью, наливался ощущениями, натыкаясь на запах дымного воздуха от печи, ароматов манящих разносолов и тепла. Перетекая подобно киселю откуда-то из тесных, тёмных консервированных воспоминаний сюда, под свет, под странный сводчатый кров деревянного терема на берегу не менее странного озера, неведомым образом бликующего майским теплом и синхронными волнами посреди снежного ноября снаружи.

Андрей, инстинктивно ощупав себя и осмотревшись, со всей ясностью осознал, что очень и очень голоден. Усталость, нервное напряжение последних часов, или дней, легкий озноб после плутаний по заиндевешим пространствам просадили его батарейки до состояния «упал-уснул». Получалось, что с момента активной фазы событий он толком и не ел. Так, какие-то перекусы, консервы, чаёвничанье. И только. Взять заряд энергии было неоткуда. Желудок протестующе заурчал, предвкушая всё это буйство вкусов и запахов.

Старик, закончив опять колдовать у печи, повторно пристроил на вершину небольшой поленницы упрямый, рогатистого вида, чурбачок, лежавший в метре в стороне. Не желавший оставаться в компании более покладистых поленьев и, неизвестно когда, без шума и стука спустя время оказавшийся там, на полу.

Аккуратно подравняв поднесенные и сложенные рядом с топкой дрова, старик повернулся. Внимательно посматривая на гостя, пряча за очками и бородой подобие ухмылки, вытирая руки полотенцем, вопросительно кивнул.

– Такие экскурсии лучше проводить подготовленным, не так ли?

Андрей, замерев на мгновенье в раздумии, ничего не ответил. Его глаза возвращались к столу и пожирали разложенные перед ним ништяки. Нехитрый, но такой желанный и самый неприхотливый ужин сулил поистине неземное наслаждение. И ни о чем другом в данный момент Андрей думать не мог.

Старик подсел к столу, расположившись ровно напротив гостя и, улыбнувшись, верно истолковав ситуацию, широким жестом пригласил начать.

Андрея не нужно было приглашать дважды. Схватив тяжелую от навалившегося голодного бессилия глиняную тарелку, он принялся наваливать в неё содержимое расставленных тарелок, салатников, не забывая одновременно что-то сразу отправлять в рот. Выглядело это средневеково и диковато, но сейчас на рамки и приличия ему было откровенно наплевать. Голод не тетка, пирожка не поднесет.

Незаметно наблюдая за оголодавшим и измученным пришельцем, старик переложил в свою тарелку крупную картофелину, замасленную с одного бока, и принялся обстоятельно и неторопливо разминать её вилкой в пюре. Периодически посыпая молотым перцем, он также неспешно помещал меж усов и бородой источающий парок мятый картофель и с нескрываемым наслаждением прислушивался к своим ощущениям, запивая квасом из объемистой кружки.

В тишине и молчании, нарушаемых лишь позвякиванием столовых приборов, периодически бросая взгляды друг на друга, хозяин и его гость, постепенно выводили трапезу на финишную прямую. Движения рук становились все медленнее, паузы между повторными порциями все длиннее. Наконец, стулья были несколько отставлены назад, от стола.

Андрей наслаждался наступившим наконец покоем и умиротворением, всё остальное отступило назад – и холод, и голод, и сгустившиеся в его жизни сумерки. А было тепло, уютно и как-то по-детски радостно. Словно удалось заползти в свой потаённый домик, халабудку, спрятанную от всех, с полными карманами конфет, и, умяв принесенное, сидеть в куче фантиков и наслаждаясь вершиной торжества, беззаботностью и минутой счастья.

В наступившей тишине слышны были лишь потрескивания поленьев в печи, да мерный ход часов с боем, висящих на стене.

Старик поднялся, переставил на дальний свободный край стола ставшую ненужной посуду с остатками ужина, и, как-то даже торжественно, втягивая носом ароматы распаренных ягод и трав, разлил по глиняным чашкам варево из самовара.

– Что ж, молодой человек, полагаю, внутренние факторы, мешающие вам сосредоточению и деятельному мышлению, мы устранили. Неплохое начало вечера, не так ли?

Андрей нехотя помялся. В данный момент, утратив чувство зверского голода, он теперь медленно растекался мыслями по просторной комнате, даже не пытаясь сосредоточиться. В данный момент его ничего более не волновало, кроме настойчивой мысли о том, как не утратить это состояние. Наслаждаясь сытостью, теплом и внутренним покоем. Да, внутри него воцарилось умиротворение. Исчез жёсткий колючий комок, сдавливавший горло и распиравший изнутри. Холодящий, обездвиживающий холод безысходности. Он ушел. Дышалось легче и свободнее.

Старик хмыкнул.

– Вот поди ж ты. Всего-то стоило накормить бедолагу, и нате. Получили расползшегося в неге ленивца. А нам это сейчас совсем не к месту. Время, мил человек. Времени у нас на праздность нету. У вас. Совсем нет.

Старик отхлебнул из кружки горячий обжигающий чай, крякнул, и, отодвинувшись еще дальше от стола, сложил руки на груди. Перебирая пальцами, он пристально всмотрелся в гостя напротив.

– Вопросы. Время вопросов, юноша. – голос прозвучал по-новому, несколько властно и жестко.

Андрей, совершая внутренние, пока бесполезные, попытки собраться, сосредоточиться, и понимая, что никаких новых вопросов у него не появилось, времени попросту на это не было, скомкался на стуле и, искоса глядя на деда, произнес.

– Зачем меня направили сюда, к вам?

Дед, похоже, ничего иного и не ожидал. Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Пальца замерли, сплетясь в плотный замок на байковой рубашке.

– Что ж. Наверное, суть вещей всегда проста и прямолинейна. Не стоит её избегать и пытаться заменить высокими материями. Тем более что ваш пример как нельзя лучше демонстрирует взаимосвязи причин, следствий, результатов. Да что там – вы, мой юный друг, прямо средоточие учебного наглядного материала. – старик по-доброму хмыкнул и шумно отхлебнул чая.

– Начну с того, что ваша жизнь, мой дорогой гость, показательна и ,в пределах среднестатистической погрешности, конечно же. Взгляните вокруг. Всмотритесь. Ныне, к всеобщей печали, наступили угрюмые времена. – он вздохнул и покачал головой. – Жизнь сосредоточилась для многих, очень многих, в дне сегодняшнем. В том, что видится на расстоянии вытянутой руки. Здесь, под лампой, на свету. Жизнь большинства – это аттракцион, динамичный, волнующий, даже испытывающий на самообладание, но – развлекательный. Этакое увеселительное шоу, начинающееся с подъёма ранним утром и заканчивающееся провалом в сон. События последующих дней, месяцев, лет – это как купленные билеты на предстоящее шоу. Состоится оно или нет – время покажет. Понравится, или оставит в недоуменном удивлении, а может статься, заставит долго оттирать потёки крови или смывать потоки слёз, всё регулируется случайностью.

Вот вы, – старик сдёрнул с носа очки и ткнул дужкой в сторону затаившегося на стуле Андрея. – Разве ваша жизнь организована иначе? Прищурившись в ожидании ответа и кидая заинтересованные взгляды через стол, старик принялся усердно протирать стекла очков.

Андрей, не ожидая подвоха, подался вперед и с некоторым вызовом заявил.

– Разве это так важно? Если миллионы людей проживают свои дни так, как вы сейчас обрисовали, то почему это будет неправильным? Можно же и наоборот, считать…

Андрей осёкся вслед за взметнувшейся в отмашке руке хозяина дома. Старик, вернув очки на переносицу. Тоже подался вперед и, облокотившись на стол, уперся взглядом в оппонента.

– Вот-вот. Вся ваша эта Религия Повседневности строится на одном – адекватность определяется большинством.

Было не совсем понятно, кого именно и из каких соображений, объединяющих признаков, дед причислил Андрея к какой-то обособленной, выделяющейся группе поклонников Одного Дня. И было непонятно, что именно в словах деда внезапно так зацепило Андрея – его правота или его глубокое неприятие реальности. А реальность, по всему выходило, для большинства живущих строилась именно на том, что в потоках проносящихся событий, масштабных и глобальных динамичных процессах, каждый, подспудно, не особо задумываясь над причинами, пытался обрести для себя хотя бы толику стабильности. Тихую гавань, уголок, в который можно забиться, замереть там, и, укрывшись с головой, почувствовать недвижимость Мира. Всеобщий покой. Глубокую тишину. Ощутить самого себя, пощупать свои мысли изнутри, впитать ароматы надежд. Стать ближе к самому себе! Ведь жизнь, та, которая снаружи, за окном, за этим эфемерным убежищем в виде пледа или одеяла, не предлагает такой возможности застопориться, прислушаться, проверить курс. Даже в условиях каботажной жизнедеятельности «утро-вечер, каждый день», периодически выныривая на поверхность из бесконечных пьянок, посиделок и пустопорожних разговоров ни о чём времени на осмысление не оставалось. Его не оставляли, его забирали без остатка. Навсегда и насовсем.

Андрей знал это, ведь такова была и его жизнь до недавнего времени. И вот ведь печаль – его же никто и никогда не спрашивал, а как он хочет прожить свою жизнь. Как он хочет в действительности провести завтрашний день. Нет, не принимая во внимание вопросы или руководящие наставления Марты. Речь не о походах назавтра за продуктами в выходной или поездка на работу. Даже не планирование будущего отпуска, горы или море. Андрея никто не спрашивал, чего он ждёт от будущего дня, чего хочет от жизни через год, какими будут его желания к пенсии. А и спросили бы, он не смог бы ответить. Ничего конкретного, сумбур и сумятица, общие фразы и всеобщее подобие того, что наблюдалось повсеместно.

Андрей, смутившись, отстранился от стола и, скрестив руки на груди, пытался спрятать бегающий взгляд, пытающийся нащупать спасительные буйки подходящих и всё объясняющих ответов. Но их не было.

Дед молча посидел, наблюдая за состоянием собеседника, и, словно читая хаос, творившийся в его голове, опять печально усмехнулся.

– Вижу, что кое-что из сказанного мною подтолкнуло вас к самокопанию? Вопросов прибавилось, а? – старик, отхлебнув чаю, поерзал на стуле, устраиваясь удобнее.

– Так всегда. Вопросы предваряются каким-то итогом. Они не вырастают сами по себе. Никто не начинает интересоваться законами небесной механики, просто проснувшись утром и поняв, что какая-то краюха бытия не помещается в утренний кофейник. Для постановки вопросов нужен базис, основа. Фундамент. Из логики, знаний, опыта и необходимости. Это – главное, что впервые уясняет тот, кто встаёт на путь познания. И ни крики окружающих, ни сбивающий с ног ветер, ни натоптанная мозоль не способны подтолкнуть нас к осмыслению. Особенно окружающие. Часто они, напротив, только вредят. Предлагая уже как бы опробованные ответы на как бы поставленные ранее осмысленные вопросы. Но это не так!

Не сказать, что Андрей целиком и полностью понимал, о чём ему пытается растолковать старик, но слушать его было даже приятно. В отличие от пьяных, изобилующих матерной прослойкой, рассусоливаний прежних горе-дружков или даже ныне здравствующего Гуля, сейчас его мозг получал действительно важную информацию к размышлению, структурировался, нарастал гранями и был подобен вылепляемому на гончарном кругу кувшину. Форма ему придавалась новыми, доселе не слышанными концепциями, направленными на восприятие, на сенсорные окончания, через которые происходило его сообщение с внешним миром. И мир, к его удивлению, стал принимать объёмную, слабо дышащую, слегка податливую структуру. Его можно было коснуться, продавить чуть внутрь, подпружинить и, скользнув по текстуре, убедиться в его реальности.

– Разве нельзя доверять опыту других? Только самому, только своими силами…? – Андрей, слабо представляя, куда клонит старик, цеплялся за слова и те смыслы, что плавали не поверхности. Ему совсем не хотелось, чтобы в глазах деда он предстал полным идиотом, лишённым способностей к рассуждению и восприятию, а с этим утратил бы и, пусть пока и призрачную, но надежду на помощь. Это было немного примитивно и даже кощунственно по отношению к гостеприимству и искренности хозяина странного дома, но оправдывалось тяжестью его положения.

– Отнюдь, мой дорогой друг, отнюдь. – дед допил чай, вновь наполнил свою чашку, кивком предложил гостю последовать его примеру и продолжил.

– Оставим пока коллективный опыт. Сейчас не о нем речь. – на мгновение задумавшись, старик вознесся взором куда-то вверх, под потолок, будто ища там подсказку. – Я не зря начал наш разговор с критики окружающей действительности. Нет, это не была битая оскоминой присказка, это не брюзжание выжившего из ума птеродактиля (тут уже пришло время Андрею усмехнуться, сравнение деда повеселило). Я бы … – старик задумался на минуту – я бы повел разговор об ущербности.

Это был неожиданный заход, Андрей внутренне сжался.

– Да-да, вопрос ущербности имеет к предмету нашего разговора самое что ни на есть непосредственное отношение. – разломив в пальцах сушку, старик принялся макать ее обломки в чай и с наслаждением отправлять в рот.

Принимая во внимание всё увиденное в этом доме, за его пределами, а также ту лёгкость, с какой старик отправил его в потрясающее своей реалистичностью прошлое, чем бы оно ни было, можно было предположить, что старику известно многое из произошедших с Андреем событий. А если так, то он мог вполне прийти к своим, и довольно прямолинейным выводам относительно причин, приведших в конечном итоге Андрея сюда. И эта мысль заставила даже его немного покраснеть. Но унижать себя незнакомцу, кем бы он ни был…

– Разве ошибки, допущенные из-за плохой информированности, сразу делают ущербным?

Старик и не думал насмехаться над словами гостя, но всё же поспешил поправиться.

– Нет, конечно же нет. Но не стоит придавать слову ущербность сугубо негативный, я бы даже сказал оскорбительный аспект, мой друг. Речь идёт об недостатке чего-то, неполноценности в смысле отсутствия полноты. Усечённости.

Старик сложил перед собой руки, соединив пальцы, напоминая этим жестом профессора-лектора.

– Вернемся к коллективному бессознательному. – старик запнулся, вспомнив, что он действительно не профессор и не на лекции. – К нашему большинству. К тому, что вырабатывается общим мнением. Далеко не всегда, а скорее, даже зачастую, общее мнение, чего бы оно ни касалось – бытовых вопросов или космологических проблем, способно уводить в сторону, приводить к заблуждениям. Оно способно отравить жизнь одиночкам. В мгновение ока явить миру Public Enemy. Примеров тому масса. Но, в настоящее время, общественное мнение занято рождением чудовищ. Размытие границ дозволенного, растворение сдерживающих факторов прошлых поколений, позволивших человеческому сообществу выжить, дожить, усовершенствовать окружающее его пространство, приводит к краху осмысленного поведения. Безудержное стремление к эмпиризму прерывает связь времен, разбивает в прах разумность поведения. Для каждого одиночки внутри этого коллективного столпотворения становится важным собственными силами проверить и даже опровергнуть то, что нарабатывалось предыдущим опытом поколений. Красные лини истираются и уничтожаются. И первыми в этой схватке остатков разума над желаниями и эмоциями оказываются поверженными мораль и нравственность.

Видя, что взгляд гостя утратил осознанность и то и дело блуждает по стенам и потолку, старик осекся.

– Вот взять теневиков. Вы, мой юный друг, можете ли вы сказать, что ваша жизнь была полноценна и насыщенна добром, радостью и семейными ценностями?

Андрей, почуяв какую-то провокацию, собрался демонстративно отказаться от ответа, но этого не потребовалось. Старик его опередил.

– Можете не отвечать. Вы вообще можете полагать себя особенным, исключительным, самодостаточным, каким угодно человеком. Но только как человека, индивида. Как теневик вы совершенно типичны. Судьбы всех известных мне теневиков похожи порой до мелочей. Калькированы.

Андрей, внимательно слушая и пытаясь выявить для себя направление разговора, изобразил на лице недоверчивую мину и, разламывая в свою очередь в пальцах сушку, готовился к отпору.

Это что ж получается?! Вместо того, чтобы признать его совершенно титанические усилия по вытаскиванию, выцарапыванию себя из той клоаки, в которой он оказался еще практически пацаном, оставшись сиротой, ему теперь нужно биться головой в стену, терзаясь своей ущербностью! Так что ли?! Да что он знает о моей жизни?! Что он может сказать о том, что мне пришлось пережить?! Нихера себе сходил на чаёк! Все теневики – дауны! Офанареть! Как же это я в своем даунском разуме смог дожить до своих лет?! Жениться. Работать сателлайт-менеджером! Ущербный и проклятый…!

Видимо, поток размышлений отразился на лице Андрея, потому что старик внимательно и с еле спрятанной усмешкой в уголках губ наблюдал за ним, играя выставленными перед собой сведенными пальцами.

Андрей, заметив это, заступорил внутренний протест и уставился в ответ на хозяина дома, ожидая прояснения сказанного. Первоначально воздетый на себя апломб сменился вернувшейся скукоженностью внешнего вида и загнанностью во взгляде.

Старик в который раз еле заметно себе кивнул, что-то явно отмечая в поведении гостя и, откинувшись на спинку стула, произнёс.

– А как вы, мил человек, объясняли для себя до сего дня, каким образом вам удается творить все те вещи, что являются следствием, как вы их называете, теневых способностей?

Взгляд старика был тёплым, ясным и упирался в Андрея без всякого намека на иронию. Вопрос наконец-то был прямой, открытый, понятный и требовал такого же ясного ответа. Ответа, которого, по большому счету, никогда и не было. Потому что до сего дня, как выразился дед, ответ крылся в полной неизвестности. Как-как?! Да вот как-то так! Захотел-подумал-получилось! И какого чёрта!!? Кому нужно это понимание?! Мы вот, когда ходим, бегаем, жрём, сидим на толчке, разве нам известны все бурления, сокращения, растворения и что там еще, что творится внутри?! Да хрена лысого! Делаем, и всё тут! Остальное, как говорится, мимо кассы! Зачем мне знать все тонкости переваривания куриных ножек и преобразования мяса тупых куриц в энергию для мышц?! Без этого я сдохну, что ли?!

Старик, пока гость облекал свои сомнения и протесты в форму внутреннего монолога, собрал опустевшую после ужина посуду и направился куда-то за спину сидящего теневика, в угол справа от входной двери и принялся возиться там в раковине, намывая тарелки и тихонько мурлыча что-то себе под нос. Странно, подумалось Андрею, я даже не заметил находящейся в том углу маленькой мини-кухоньки. А может, её и не было до сей минуты?

Андрей допил чай, доел разломанную сушку и вновь обратился взором к нависающей массивной люстре, параллельно пытаясь вернуть себе прежнее комфортное состояние духа.

Старик вернулся, протирая руки белоснежным льняным полотенцем с вышивкой в славянских традициях. Усевшись на свое место, убедившись, что собеседник вернулся в состояние слушать и слышать, отложил полотенце в сторону. Его очки в тяжелой роговой оправе как-то очень призрачно и ненатурально блеснули. Свет же верхнего светильника, как показалось, несколько померк и сгустился желтизной.

– Я, мой юный друг, вовсе не случайно упомянул об ущербности. Это свойство многих человеческих судеб, состояний и реакций находится в самой прямой и непосредственной связи с предметом нашего нынешнего разговора. Как бы грубо и нелицеприятно это не звучало, но… – старик немного задумался – из песни слова не выкинешь.

«А из места гостя не высадишь» – на автомате про себя продолжил Андрей.

Старик вновь украдкой скупо усмехнулся, в который раз вернув Андрею подозрения на то, что хозяин дома читает мысли словно книги. Свободно расположившись на стуле, облокотившись одной рукой на его спинку, старик сейчас действительно походил на лектора, вещающего свою «теорию всего» с кафедры вглубь скрытого мраком зала.

– Чтобы быть точнее – ущербны все, до единого – поправился он. – Ущербность – это одно из присущих и неотъемлемых свойств каждому, достигшему возраста дееспособности, индивиду. Ущербность проявляется абсолютно по-разному, в любых сферах, формах и фиксируется в любых событиях и состояниях. Человек неполноценен от природы. Это факт. И его неполноценность, уровень ущербности – это его … паспорт, дактилоскопия, если хотите. Если бы существовали инструменты, позволяющие замерить, зафиксировать, определить уровень и векторы ущербности, мы были бы поражены палитрой красок и оттенков ущербности. Боюсь, было бы создано новое направление в искусстве, появились бы ранее скрытые возможности для творчества, ремесла. Визуализация ущербности стала бы отправной точкой новой эры. Эры Соболезнования, если хотите. Или Эры Продвижения. Эры Почитания. Эры…. Да какой угодно. Проблема здесь кроется в ином, мой юный друг. В том, что ни один человек не способен справиться со своей ущербностью в одиночку. Ущербность проявляет себя и оттеняется лишь в тот момент, когда появляется возможность сравнения, оценки. Лишь со стороны можно наблюдать эманации характера.

Но, для нас с вами, мой друг, здесь важно понять даже не это. В нашем-вашем случае важнее другое – определить и зафиксировать наличие побудительных мотивов и установить векторность приложения усилий по преодолению этой ущербности. Важно это. Другими словами – трепыхается ли человек, пытается ли улизнуть из опутавших его сетей или смирился, затих, покорился осознанию неизбежности.

Старик, словно очнувшись, несколько встрепенулся и подался навстречу начинавшему соловеть гостю.

– Надеюсь, вы всё еще понимаете предмет нашего разговора, юноша?

Андрей не был в этом до конца уверен, но теперь, после последней фразы старика, к нему внезапно пришло осознание важности этого разговора. Даже по телу пробежала еле уловимая волна озноба. Стало понятно, что такая долгая и занудная прелюдия была необходима, чтобы подготовить его, дать все необходимые стартовые пояснения. С тем, чтобы то главное, что ему предстоит сегодня услышать, он смог бы уложить в своей голове, воспринять, не отторгнув сразу.

Старик, словно в попытке дать передышку накалившемуся разуму гостя, поднявшись со стула, опять занялся печью, попутно в третий раз водрузив неизвестно когда беззвучно соскользнувшее рогатистое полено поверх поленницы. Падая с высоты, оно просто обязано было привлечь шумом к себе внимание.

– Что ж, коли вы позволите, я продолжу. – старик вернулся на место и включил подогрев самовара.

– Как вы, надеюсь, смогли сообразить, основная, подавляющая масса людей прекрасно живет и наслаждается свой ущербностью. Лишь у небольшого количества индивидов появляются скрытые намерения что-то с этим сделать, устранить, преодолеть, и очень и очень немногие из этих вторых способны к действительной реализации своих намерений.

Старик сделал паузу, внимательно всматриваясь в окаменевшее лицо гостя. Убедившись, что его внимательно слушают, продолжил вкрадчивым голосом, чеканя каждый слог.

– И лишь самые немногие из этих самых немногих … – еще одна пауза для вдоха, и на выдохе – вы.

Андрей, осознав, что тоже инстинктивно задержал дыхание, медленно выдохнул. Ну, тут ничего нового. Что, он не знал, что теневиков по пальцам пересчитать? Тоже мне, откровение от Иоанна.

– Первичными условиями для появления теневиков – это истоки их ущербности, причины тех самых жизненных эманаций, их реакции, переживания, рефлексия, и, наконец, громоподобное желание всё изменить. Разом. Одним ударом. И навсегда. Желание, сопряженное с сжатой в тугую пружину волей. Способной ринуться в самое пекло ада лишь по нажатию курка.

И это заявление не произвело на Андрея никакого впечатления. Ничего такого, если внимательно присмотреться, он за собой не замечал. Почетно, конечно. Подобное льстило. Но нет. Перемудрил старик. Андрей задвигался на стуле, скептически посматривая на дедовы очки.

– Да, знаю. – дед кивнул. – Знаю, мой недоверчивый друг, что одного, пусть даже самого жгучего, кипящего яростью желания мало.

Дед почему-то посмотрел в один угол дома за спиной гостя, в другой, раскинув руки в неком призывающем кого-то в подтверждение жесте.

– Именно таких, обладающих потенциалом, персон и выбирают Они.

Андрей замер.

Замерло время.

Замерли всполохи огня в печи.

Даже свет от нависавшего сверху тяжелого светильника теперь не струился, а медленно, словно лимонный ликер, тягучими струями сползал вниз, к столу, к сидящему в оцепенении Андрею, к дубовому полу. Всё также оставляя потонувшие в мраке углы большой комнаты.

Старик сидел ровно, с прямой спиной, сверкая призрачными всполохами линз своих очков, сцепив перед собой руки в тугой комок, преобразившись в кого-то другого. Не вежливого, мягкого, академически приветливого старикана-профессора. Теперь перед Андреем восседал некто, с каменным, иссохшим лицом, плотно сжатыми губами и пронизывающим насквозь взглядом недобрых, потемневших глаз. И голос. Голос тоже зазвучал с той же холодной, пробирающей интонацией.

– И если ты хочешь выжить, сохранить себя и своих близких для завтра, ты должен доказать своё право на существование Им. Ты обязан справиться.

Комната, люстра, печь, старик, всё начало меркнуть, подёрнулось мелкой рябью, стены дома тронулись со своих мест и двинулись куда-то вверх и навстречу. Казалось, дом принялся сворачиваться в тубус, утрачивая знакомую геометрию и размеры. Последнее, что успел заметить краем потухающего сознания Андрей, знакомое рогатистое полено спокойно лежало себе в метре от поленницы, на прежнем месте.

Глава 9

Что бы там ни говорили, но нет, не существует такой работы, которая бы не изводила. Не выдавливала по капле энергию, позитивный настрой, не заставляла мучиться, страдать, погружаться в состояние печали. Даже самые творческие, интуитивно приятные, связанные с наслаждением занятия нет-нет да и приносят в жизнь толику уныния, печали, разочарования, даже раздражения. В такие минуты любой способен столкнуться с необходимостью отстранения от вопросов профессии, купирования негатива, сбрасывания последствий стресса и ухода в себя, либо в круг родных или друзей, избегания борьбы за срочно требуемый результат.

И не важно, муки ли это перенапряжения шахтёра в забое в попытке выдать суточную норму породы, или муки выпускающего редактора накануне дедлайна. Итог один – усталость, паника, трепет и утрата способности к активному поведению.

Но ведь есть и иные виды работ, могут возразить некоторые. Где никаких тебе дедлайнов, тонн и штук. Есть только ты и телефон, или ты и кресло.

Но именно на таких работах усталость случается намного чаще и со временем начинает носить хронический характер.

Причиной же, а также и следствием такого исхода выступает лишь одно – скука.

Скука добивает, выжимает, стерилизует, выхолащивает и изничтожает. Инициативность, комфорт, жажду результата. Скука, она как низовой пожар. Вроде всё на местах, сверяется и бьётся по накладным, человек в количестве одной штуки присутствует, даже стул и телефон на месте. Но заглядывая в эти потухшие глаза, видя эту вялость походки, эти невпопад даваемые ответы, даже вытаскивая на поверхность тонометром эти жалкие цифры систолического, понимаешь – сражён! Нарастающим итогом, наповал!

Любой сторож знаком с подобными проявлениями профессионального поражения. Любой охранник, вынужденный полный световой день топтаться на мысленно очерченном пятачке, не меньше токаря, сантехника или офисного клерка мечтает о закате дня, о заветном совпадении стрелок и цифр. И, лишь вырываясь на стратегический простор улиц и тротуаров, они, эти израненные полнодневной скукой бедолаги, с каждым вздохом, с каждым шагом возвращаются к жизни, набираются сил, словно губка напитываясь свежими силами.

Особенно тяжело переносится скука теми, кто к ней не привык. Для кого скука – не бремя каждого нового дня, а внезапно выпавшее несчастье. С которым необходимо как-то справиться, не поддаться, найти обходные пути. Вернее, сначала эта передышка могла восприниматься как дар божий, как внезапно нахлынувшее счастье покоя и умиротворения, но… Но не каждому такое дано. И не каждый способен противостоять этому злу.

Степан был из таких. Из нелентяев. Его ощущение времени опиралось не на количество контрольных взглядов на циферблат часов, и не на сумму протопанных шагов от одной стены до другой.

Работая пятый год опером в правобережном РОВД, имея за спиной не один год службы, он мог абсолютно точно сказать, в каком именно из дворов своего района не довелось ему побывать. Ответ – ни в одном. Не было такого двора или закоулка, куда бы за годы службы не приходилось ему заглядывать. Сначала работая участковым, теперь, волею судеб, оперуполномоченным, Степан в итоге был тем самым сотрудником, что мог содействовать раскрытию уголовных дел не выходя из кабинета.

Скажем, поступило заявление некой гражданки Л. о проникновении неизвестного в её квартиру и совершение оным кражи её кровно нажитого имущества, а именно часов в хрустальном корпусе, шкатулки малахитовой для украшений (причем находившаяся в шкатулке бижутерия мерзавца не заинтересовала и была оставлена разбросанной на полу)а также наличности по мелочи да пары бутылок алкоголя средней цены и качества.

И вот доводит до него такую наисвежайшую информацию его непосредственный начальник либо начальник отдела дознания, не успевает ещё закончить свой показушно-усталый монолог о злоключениях дамы и её злобного антагониста, а Степан уже выдёргивает из поясной сумочки телефон. Намереваясь убедиться, где в данный момент, в какой катрани сливает с лап словивший вантаж Вася Узбек. Тот самый ворюга, что после недавнего выхода на волю с одной из Стерлитамакских зон решил зависнуть на некоторое время в городе и специализирующийся на предметах роскоши и антиквариата. И, поскольку в городе таковых владельцев по пальцам пересчитать и все они либо под Дедом, либо под областными законниками, Васе приходится довольствоваться тем, что есть – шкатулками да хрустальными артефактами «эпохи застоя». При удачном стечении обстоятельств, оперативности да толики фарта через час-другой Вася Узбек уже блымает красными от алкозагула глазками в непонимании природы того, где и как он засыпался, не успев начать новой сытой да жирной жизни.

Такому построению собственной работы Степана научили старшие товарищи, уже вышедшие на пенсию волкодавы прошлых лет, передавшие и опыт, и знания, и где-то даже агентурные каналы.

«Работать нужно головой, ноги треба поберечь» – не раз глаголил старый и старший опер Петрович, засовывая промеж пышных и седых усов надкусанный солёный огурец вслед опрокинутому туда же на четверть неполному стакану огненной воды. И работал. И получалось. И раскрываемость была на хорошем уровне. Да и Петрович на хорошем счету. И не было к нему вопросов, до самого выхода на заслуженный и выкряхченный за последние годы отдых.

Восприняв всё доброе и светлое, сказанное Петровичем с семиэтажными матюками, впитав с литрами зернового самогона Лёши Бидона с Героического переулка откровения и наставления по вычленению из словесного мусора нарколыг-информаторов рационального и фактурного, Степан быстро вошёл в курс дела. В короткие сроки поняв службу, уяснив берега, которые нельзя было путать ни при каких обстоятельствах, тонко и точно уловив методику работы с контингентом, он быстро наладил свой профессиональный быт. В отсутствие фатальных временных затрат на вытаптывание километров, высасывание крупиц потребной информации в бездонных и бесплодных опросах жителей рабочих окраин, на поиски, засады, преследования, все его рабочие сутки закладывались на АПД – алтарь процессуальных документов. Бумажки должны были своей бронёй закрывать любой чих, любую плешь, стенографировать каждый шаг и обосновывать каждый заданный вопрос. Лишь с полным ворохом рапортов, заявлений, постановлений и запросов можно было спать спокойно, отвечая на каждый окрик еженедельных совещаний спокойным шуршанием пухлых папок.

Но сегодня день не задался. Погода была дрянь, давление ниже низшего, осадки в виде мокрого снега. А завоздушённая где-то традиционно в начале отопительного сезона тепломагистраль доносила в батарейные блоки второго этажа РОВД крохи тепла и призрачных надежд на теплый кабинет в ближайшие дни. Скука навалилась всей своей осенней и сонной массой, подавляя и волю, и сознание.

Степан сидел за столом, гонял пальцами ручку, посматривая на вялотекущее развитие сюжета какого-то второсортного видеобоевика на экране монитора и сожалел о том, что накануне не купил на рынке обувь по сезону. Прошел мимо, лишь бросив взгляд на мгновенно приглянувшиеся ботинки с мехом, двигаясь по рядам палаток челночников. И поленившись развернуться и примерить. А теперь уже их ищи-свищи. Такие мазёвые боты долго не задержатся на прилавке. А в своих, хотя и плотных, но явно не зимних кроссовках в отсутствие кабинетного тепла становилось час от часу все более зябко и некомфортно.

Хотелось горячего чая с аромадобавками, овсяного печенья и книгу. Что-нибудь про корсаров, пилигримов или индейцев племени Сиу. Набор сей являл собой сферу прихотей не челяди, но барских отпрысков, а потому страдал своей несбыточностью. Хотя, чай в пакетиках был. И были даже баранки.

Степан оглянулся на стоящий на отдельно выделенной тумбочке чайник, убедился сквозь смотровое оконце в присутствии в нем воды требуемого объёма, и, что-то решив про себя, поднялся с намерением приступить к организации чаепития.

Дверь резко раскрылась, в проем просунулась взклокоченная после снятой форменной шапки голова помощника дежурного Земичева, которая, без всякого вступления гаркнула:

– Бакулин, к Корнейчуку, мигом!

Как-то неласково, без любви, подумал про себя Степан, а в ответ грубо буркнул:

– Свали…

Голова тут же пропала, дверь со стуком захлопнулась.

«Попил чайку, с баранками», с сожалением пронеслось в голове Степана, пока он выключал стрелявшего из двух стволов рейнджера на мониторе и надевал на себя поюзанную уже с годами куртку. В крыле, где располагался кабинет начальника отдела оперативного розыска, было еще холоднее, и это тоже было ежегодной традицией.

Капитан Корнейчук встретил вошедшего Степана хмуро и недобро.

Разложив перед собой несколько мобильных телефонов, поминутно что-то впечатывая на клавиатуре, он явно был несколько на взводе. Если не сказать в неизвестной степени тяжёлого личностного раздражения.

Кивнув на стул перед своим столом, он долго ковырялся в свежей стопке бумаг, выудил что-то из недр макулатурной пирамиды и почти бросил перед недоумевающим подчинённым.

– Внимай. Здесь краткое изложение программы твоих приключений на ближайшую пару недель. Или лет. Как повезёт. Смотри сюда! Читать потом будешь – грубо одёрнул он попытавшегося вникнуть в содержание документа Степана.

– Значит так, слушай боевой приказ. Всю текучку подготовить к передаче Славиной. Времени тебе – до конца рабочего дня. Не успеешь – конец рабочего дня переносится у тебя на семь утра. Это – время «Ч». Понял?! Кивни, если понял.

Под суровым взглядом предвзбешённого начальника Степан поспешил кивнуть, пока слабо понимая, что за этим последует.

Корнейчук удовлетворённо крякнул.

– Теперь так. С этой минуты ты назначаешься на это дело, формально его ведет следователь Федай. Вот только отчитываться о своей работе ты будешь лично передо мной. Это ясно?!

Снова тяжёлый взгляд уперся Степану в переносицу. Подтвердив кивком свою исключительную понятливость, Степан вознамерился впитывать дальше.

– Чё ты мне своей башней трясёшь как эпилептик?! – рявкнул капитан Корнейчук, резко подавшись навстречу растерянному Степану. – Язык проглотил?!

– Так точно, товарищ капитан, всё ясно! – Степан даже изобразил попытку привстать.

– Ясно ему, что в жопе всё потрясно – скаламбурил начальник без единой усмешки.

Бессистемно что-то поперекладывав на заваленном сверх меры бумагами столе, подровняв в одну линию, по-армейски, лежавшие рядком телефоны, подняв и опустив на место пепельницу, утыканную несвежими бычками, Корнейчук, словно вспомнив о существовании Степана, шумно и с клекотом прокашлялся и угрюмо бросил.

– Завтра, не позднее двенадцати ноль-ноль жду соображений. В двенадцать тридцать у меня будет Федай. Сделай так, чтобы наша встреча не была напрасной. Свободен.

Степан, торопливо покинувший кабинет начальника, стрелой метнулся к себе, в свой рабочий угол, отдышался, скинул куртку и приступил к изучению всученного Корнейчуком документа. Точнее, их было два, соединённых скобкой степлера.

Из содержания первого усматривалось, что вчера, в вечернее время, в ресторане «У Гиви», что по проспекту Ленина, произошла массовая драка лиц уголовной принадлежности, со стрельбой и нанесением увечий. Нанесен ущерб имуществу – мебели, посуде, а также стеклопакету, выбитому выпавшим телом. Причем заявление было подписано посетителем ресторана, некой гражданкой Зинковской, у которой, среди прочего, была похищена сумочка с ценностями и украшениями.

Из второго документа – копии рапорта плохого качества, следовало, что сотрудником ОПБ – оперативно-поискового бюро, была зафиксирована неформальная встреча вора в законе Деда Игната с представителем столичной ОПГ Красногорковских вором в законе Тюрком в ресторане «У Гиви». Далее следовало перечисление иных опознанных персоналий этой встречи, её тайминг, описание диспозиции. А вот следом шло довольно скомканное и явно сумбурное изложение произошедшего в ходе встречи конфликта. Причем, было заметно, что примерно с середины этого изобилующего кличками и марками огнестрельного оружия описания начиналось форменное сочинение на свободную тему. Что было видно невооруженным взглядом. Либо составитель рапорта получил удар, ранение, был взят в плен или в заложники, и поэтому продолжение внезапно возникшей свары видел отрывочно, неполно или не видел вовсе, а составил свои заключения постфактум. Либо, что представлялось чем-то невероятным, видел не совсем то, что происходило на деле и, уже обладая к моменту составления рапорта данными объективного контроля и фиксации, пытался виденное лично совместить с этими данными. Что получалось у составителя из рук вон плохо.

Словом, впечатление от прочитанного документа, изобилующего противоречивыми подробностями, было разбалансированным, вызывало когнитивный шок и требовало дефибрилляции мозговых усилий.

Степан дочитал рапорт неведомого ему топтуна до конца, поворочал листы в надежде высмотреть еще какие-нибудь детали на оборотах, разочарованно цикнул одними губами и, положив листы на стол, всё же направился к чайнику. В таком нетеплом климате думать о вещах серьёзных и архисрочных не хотелось и не моглось.

Налив кипятка в свою слабо отмытую кружку, скинув туда чайный пакетик, загрузив рафинад, Степан уселся за стол. Отдувая от себя пары горячего настоя, принялся неспешно размышлять.

О какой-то сваре, случившейся в помпезном кабаке на набережной, судачил весь город. О том, что каким-то образом пострадал сам Дед Игнат и его подручные, было известно едва ли не каждому бичу в городских подворотнях. Что выстрелы были, что кого-то из окна выбросили, что внутренние перегородки вспомогательных помещений ресторана пострадали – рассказы обо всем этом ходили с самого утра по всем рынкам, остановкам и придомовым лавочкам. Получалось, что наличествует подтверждение происшествия, имеет место нанесение вреда здоровью как минимум нескольким участникам события, наблюдается нарушение целостности конструкций здания, а также зафиксированы преступные посягательства на имущество граждан. Довольно широкий спектр объективных подтверждений происшедшего. Должны быть также многочисленные свидетельские показания, способные пролить свет на те недостатки и противоречия, которые бросаются в глаза в неведомым образом скопированном рапорте сотрудника ОПБ.

Степан, несколько разогретый и оттаявший горячим чаем, откинулся на стуле, заложив сцепленные в замок руки за голову, и, покачиваясь, рассматривая побеги неуемно вытянувшегося цветка на шкафу, продолжил мысленно ковырять ситуацию.

Из рапорта следовало, что после короткой горячей фазы внезапно вспыхнувшей разборки приезжие в основной массе остались в ресторане, команда же местных организованно и стремительно покинула заведение. Все местные братки резво погрузились в свои пароходного вида джипы и ретировались. Все да не все. Деда Игната выходящим из кабака и ныряющим в своё бронированное авто этот сотрудник не видел. Что-то выносили, сокрытое от глаз, но точно не тело человека. Дед вошел, но Дед не вышел. Не в этом ли состоит та напущенная Корнейчуком важность, и срочность? И можно ли полагать, что Дед Игнат до сих пор находится в ресторане «У Гиви», в котором остались в полном составе приезжие бандюганы? Продолжала ли наружка наблюдение за кабаком? Имеется ли последующие рапорта? Или с отходом этого топтуна наблюдение прекратилось, следовательно, и дальнейшая судьба Деда выглядит исключительно неопределенно?

Степан, взирая на дверцы старого облупившегося лаком шкафа, пытался для себя понять – правильно ли он определил первопричину, акцент и вектор иносказательно поставленной перед ним начальником задачи?

Другие варианты даже не наклевывались.

Значит, требовалось как можно скорее сбросить висящий на нём процессуальный балласт на красавицу-девочку Катюшу Славину, составить первоначальный план действий и, перво-наперво, ехать на место.

Получив новый и осмысленный уровень ясности, стабилизировав для себя стартовую площадку для динамического развития порученного ему дела, Степан выдохнул, допил подостывший уже чай и принялся выворачивать содержимое ящиков стола. Часы на стене показывали начало одиннадцатого. Впереди была еще уйма времени, чтобы постараться успеть сдать дела Катерине до истечения нынешней даты.

Глава 10

Парк являл собой нечто среднее между заброшенным и поросшим одичалыми разросшимися зарослями кизильника больничным сквером, и покинутый людьми, разросшийся в прямом и переносном смыслах палисадник при барской усадьбе. Какие-то элементы садово-паркового замысла еще угадывались, но в целом этот истоптанный многочисленными тропинками и поглощенными дерном дорожками одичалый лесистый массив уже мало напоминал центральный городской парк.

Люди приходили сюда. Кто с детьми, кто с собаками, кто с бутылями пива, но всё больше в светлое время суток. Потому как с сумерками это безлюдное и затянутое подросшим подлеском пространство наполнялось сумрачными, подозрительными личностями, ищущими приключений разболтанными подростками и не имеющими особого выбора местопребывания бомжами.

Андрей обнаружил себя сидящим на холодной, с прорехами, садовой скамейке, уткнувшимся в поднятый ворот худи и засунутыми в карманы руками. Куртка и джинсы были еще комнатной температуры и пока хранили тепло. Но, озираясь по сторонам и пытаясь определить время суток и свое точное местоположение, Андрей уразумел, что это ненадолго. Было раннее утро, туманная дымка скрывала вдалеке видимость, и морозец слегка принимался пощипывать лицо.

Воспоминания минувшего вечера смутно маячили где-то на горизонте сознания, но особо не беспокоили.

Андрей инстинктивно плотнее ухохлился, продолжая медленно озираться. Вдалеке, метрах в пятидесяти, в легкой туманной пелене, поскрипывали старые детские качели. Давно не смазанные подшипники двух подвешенных на металлических подвесах сидений издавали легкое разноголосое скрипучее постанывание.

«Вот интересно, – прокралась не к месту абсолютно бестолковая мысль, – эти качели, они, если вдуматься, движутся вперед или назад? Каким был тот, первоначальный толчок? То самое первое движение, из-за которого эта давно не крашеная железяка вынуждена тоскливо и ржаво стонать?»

Качели, словно проникнув в его мысли и получив немой приказ, резко остановились. Однако размеренные ржавые скрипы продолжили доноситься, из-за плотной дымки не позволяя определить источник своего порождения.

Вспоминая события недавних дней, пьяные бредни у Гуля, пространные и глубокомысленные разглагольствования Ментора, складывая всё в одну неразборчивую мешанину, Андрей медленно выдохнул и задержал дыхание.

А ведь он как эти качели. Такой же ободранный, неприкаянный, почти забытый, слабо проступающий из мглы всеобщих событий. Какой-то остов человека, издающий малопонятные и малоприятные волны энергий, устремляющихся в пустоту, в никуда. Никому не нужные и никем не воспринятые. Такой себе ходячий громоотвод. И, что самое противное, иногда на этот громоотвод справляют нужду все кому не лень. Собаки, бездомные, прохожие пропойцы и проезжие таксисты, уполномоченные участковые и обленившиеся соседи. Он как замшелый чур, утративший первоначальный смысл и получивший неожиданный и единственно возможный функционал. Какой?! А черт его знает! Даже Ментор, и тот как-то уклончиво и малопонятно ударился в свои пространные рассуждения, всё с ведя к каким-то Им. Тем. Кто по неведомым причинам выбрал его, Андрея, и от кого зависит его жизнь. Ни больше и не меньше. О ком он знать не знал, и даже не догадывался. Кто никак себя не проявлял все эти годы, однако ж, выясняется, держит в своих … руках?… его судьбу. Мило.

И вот, похоже, до вчерашнего дня он находился в замершем состоянии, поскрипывал на ветрах, покачивался туда-сюда, иногда пинаемый исчезающими прохожими. И только лишь днями ранее, к нему вдруг подключили ток. Не ясно зачем, не понятно кем, но он вдруг оказался активирован. Случайно ли, или всё к этому шло издавна, но теперь он оказался вовлечен в какую-то малопонятную, но очень пугающую круговерть. И этот торнадо событий постоянно ускоряется, засасывая в себя все новых несчастливцев, а последствия пока даже сложно себе представить. Но и спектра угроз хватает за глаза.

Андрей набрал в легкие холодного свежего воздуха и прикрыл на миг глаза. Выдохнул. Легче не стало. Попробовал еще раз. Повторил попытку трижды. Комок в груди вопреки всему только увеличился. Закололо сердце. Взгляд невольно опять вернулся к качелям.

Он ведь бывал в этом парке в детстве. Кажется, даже качался на этих, тогда еще новеньких, выкрашенных в яркий красно-синий двуцвет, качелях. С кем-то из своих друзей детства. Может быть даже и с Валероном. Было жаркое лето. Каникулы. Он задыхался от предоставленной воли, свободы, от бескрайних летних перспектив. Лето в детстве как отдельно прожитая жизнь. Бесконечная и до краёв насыщенная. Да, и перспектив. Всё было впереди. Всего много, и это всё маячило в медленно подступающем будущем. У него тогда было будущее. Его было много. Его можно было пить вёдрами, цедить по глотку. Делиться с друзьями. И будущего не становилось от этого меньше. Оно было бездонным.

Что-то кольнуло, в сердце или рядом. Сильно, настойчиво, повторно. Этот укол, и подбирающийся через остывающие вещи холод, и свободнотекущий поток разрозненных и бессвязных воспоминаний внезапно воскресили в памяти глаза. Широкооткрытые, небесноголубые с большими зрачками глаза, смотревшие одновременно грозно, испуганно и с надеждой.

И появилось то самое, слабое ощущение пробежавшего по жилам тока. Какое-то смутное чувство беспокойства, сменившее ощущение безрадостной потерянности, возбудило в Андрее новый ход мыслей.

«Дед. Его, в конце концов, заслуженная карма задействовала пока не известные никому силы. И от его сегодняшнего состояния ровно никому ни холодно, ни жарко. Три дня, семь дней. Месяц. Эти значения не несут миру ничего, кроме отметок на шкале времени. А, возможно даже, чем дольше Дед Игнат будет пребывать в своём нынешнем виде, тем больше света и добра получит мир.»

«Ментор. Его попытки что-то прояснить, разъяснить, довести до слабодействующего ума Андрея ничего пока не дали. Кроме того, что еще больше всё запутали и замаскировали. Ментор что-то хотел в итоге, построить картину мира или объяснить механизм событий. Но ничего не вышло. То ли Андрей был непроходимо туп, или, что скорее, настолько выбит из колеи, то ли Ментор остановился на полпути своих разъяснений. Итогом вышло лишь понимание того, что Андрей является в цепи масштабных событий каким-то важным элементом, винтиком, вне зависимости от того, осознает он это или нет. И, вместе с тем, именно от его действий что-то зависит. Что-то, что может иметь далекоидущие и пугающие своей глобальностью последствия. Как-то так.»

«Гуль. Спасибо ему, конечно. Поддержал как мог и чем мог. А что, собственно, он мог. Поприсутствовать. Размыть тишину. Снизить тяжесть. Да, только лишь. Но и этого было предостаточно. Особенно в первые дни после краха мира.»

«Да что, собственно, такого произошло?! Какой такой крах?! Ну наехали на тебя, прижали к стенке. Влез ты куда-то, куда не следовало. Есть проблема. Ну так, от тебя же не требуют запуск Гвинейской АЭС к понедельнику! И не пытаются добиться смены власти в сопредельном государстве. Не ждут научного прорыва в сфере палеоконтактов с иноразумом. А то, что от тебя требуется, вполне соответствует твоим возможностям. Нужно только успокоиться, здраво прикинуть и определиться с последовательностями.»

Андрей оторвался от спинки скамейки, вперив взгляд себе под ноги, на запорошенные снегом пожухлые кленовые листья. Сжавшись в подобие пружины, он лихорадочно соображал, нащупывая что-то в голове.

Медленно подняв взгляд, вновь различил в поле зрения скрываемые то и дело в дымке детские качели.

И вот. Получается. А оно именно и получается! Что ни Дед Игнат с его болотным видом, ни Ментор с его странными намеками, ни бандюки с их угрозами, ни даже потенциальная опасность для Марты и ее кота, ничто из этого не равнозначно реальной и скорой угрозе жизни одного человека. Одной девочке. Помощи которой ждать неоткуда. Вот только…

Андрей медленно приподнялся, осторожно разгибая озябшие ноги в холодных джинсах. Вороны, до того смирно сидевшие неподалеку на ветках, с громким карканьем разлетелись во все стороны.

Вот только нужно точно знать. О болезни известно лишь со слов её отца. А вдруг он соврал?! Из-за денег. С намерением разжалобить. Что ему и удалось.

Андрей вновь со всей полнотой ощутил тревогу, отдававшую уколами в сердце.

Еще слабо осознавая и принимая созревающий план, Андрей зашагал в сторону ближайшей трамвайной остановки. Лишь единожды зачем-то оглянувшись на тающие в пелене тумана отдаляющиеся качели, он обратил внимание на синхронность их покачиваний.

Примерно через час Андрей сидел на кухне, приобняв радиатор отопления и вполуха внимая скабрезным шуточкам вечно позитивного Валерона. Посещение дружеских кухонь и впитываение их чаев становилось уже доброй традицией.

– И прикинь, я-то думал, что она с ночевой ко мне заявилась. А эта мадам мне и заявляет – поздно мол, темно, проводи до хаты. И это после того, как я бабулю к соседке вытолкал на бабушник (это он так девичник переиначил), драил тут все без малого полдня, магазинные полки обнулил (это он так про два пакета с фруктами, бутылку дешевого вина и куриные окорочка). Представь?! Проводи говорит!

Что было дальше слушать не хотелось. Может, и девица та действительно нарывалась всем своим видом, и не достойна отличного провожатого в лице благообразного Валерона, но сейчас хотелось чего-то другого. Каких-то иных новостей. Валерон, разливая кипяток по кружкам и закидывая в него чайные пакетики, продолжал вещать про обнаглевших баб, своё неоцененное достоинство и перипетии любовных поползновений на четвертом десятке лет, не обращая внимание на отстраненность друга.

Чай сделал свое дело, восстановив жизненные силы. Радиатор вернул к жизни. Валерон реанимировал ощущение жизни, внеся в ее течение нотку беззаботной радости от пустяков. И это было сверх того, что можно было ожидать.

– Вот и скажи мне, зачем ехать к черту на кулички, принимать приглашение от мужика, рассчитывая лишь на сигареты, анекдоты и винишко? Ну не овца ли?!

Андрей кивнул.

– Ты ж знал, кого зовёшь. Ты же с ней не первый день общаешься.

– Не первый. Но последний. – хохотнул Валерон и уселся наконец за стол.

В соседней комнате вдруг резко и громко завопила телереклама. Бабуля переключалась по каналам.

– Так я после этого, представь, еще трем звонил. Ни одна не согласилась! Это как?! Что, снег пошел они все свое в узел завязали?!

– В узел – это только к тебе. – тоже посмеялся Андрей и вернулся к чаю.

– Ага. Да хрен они угадали. Я к Лариске спустился, с первого этажа. Ну помнишь. Классом младше училась. Прича горшком у неё. Так та сама меня к себе затащила. Полочку ей надо было в ванной укрепить. Укрепил! И полочку тоже. – громогласно заржал Валерон, заглядывая в глаза Андрею, мол, насколько шуточка удалась, а?!

– Кстати, а как там Марта? Всё также тянет из тебя жилы? Кипятит мозги?

– Андрей поежился. Сейчас подобное слышать совсем не хотелось. Отчасти такое мнение о жене у Валерона было благодарая ему самому. Меньше надо было жалиться. Сам хорош. Хотел при жене вольной жизни. С чего вдруг? Ведь не пацан, прекрасно все понимал, когда женился. Что такое ему в башку тюкнуло, неизвестно. Вот только Марте пришлось потратить кучу сил, нервов и времени на приведение в чувство супруга-идиота.

– … слабо себе представляю. Ты прости, Андрюха, ну вот то есть совсем. Она своей правильностью кого угодно доканает. Тапки я не туда поставил. – он наклонился и ладонью демонстративно портяс перед лицом Андрея. – Да я что – помню, с какой там полки я их взял!? С блокнотом мне что ли ходить, записывать. Или снег не стряхивать в прихожей. Ну а как?! Я что, видел, что у меня на загривке? Что куртофан в снегу!? Как я это могу увидеть. Пришел, снял, он и посыпался. Екарный компот, и что тут такого!? Ну высохнет же. Так чуть не заставила полы мыть – Валерон раскатисто хохотнул, хлопнув себя по ляжке.

Андрей улыбнулся. Полы он и сам часто мыл, под неусыпным взором жены. То грязь приволок на ботах, не почистив их около подъезда, то с куртки после дождя целые лужи расплывались в прихожей. А Марта чистюля. Не в пример ему, оболтусу. А Валерону и подавно.

– Ты бы еще с собой снег в ведрах приносил, не только полы бы мыл, а и обои бы переклеил – Андрей потянулся за баранкой, выслушивая ответные хохмы.

Валерон тут только что-то заприметил и, слабо присвистнув, поинтересовался.

– Где это тебя так оформили? – кивнул он на оставшиеся следы побоев на лице. – Вот хоть какой-то прок от Марты все же есть. С ней твою жопу не тянет на приключения. Она – твой страховой полис! – заржал он и принялся раскурочивать пакетик с орехами.

Андрей, уже всё для себя решивший, вновь пересказал основные события последних дней, опустив множество ненужных деталей и вообще умолчав про Ментора. Валерону про эту встречу вообще знать противопоказано. Замучает вопросами, потребует доказательств. А что можно объяснить человеку, когда сам находишься в полном неведении.

Закончив исторический экскурс, Андрей сразу перешел ва-банк.

– Валерыч, тут дело такое. – он немного помялся, собираясь с мыслями. – Есть жизненная необходимость помочь одному человеку. Двум. Прямо вопрос жизни и смерти. – Андрей смотрел изучающе, подавшись навстречу товарищу. – Помочь могу только я. – Андрей прекрасно помнил, что Валерону известны, хотя бы и отчасти, его теневые способности. – Но без твоей помощи мне не справиться.

Прямой и выжидающий взгляд Андрея Валерона несколько стушевал. Переход от непроизвольного веселья к каким-то серьезным, требующим хладнокровия, вопросам был для него внезапен и отрезвляющ.

– Нуу – протянул он неуверенно, – я как бы… в-общем… Кому помощь-то? Нужна-то?!

Андрей набрал воздуха.

– Ребенку. Умирающему.

Валерон на глазах сник. Его взгляд принялся суетливо блуждать по столу, чашкам, блюдцам, занавескам и настенным обоям. Сегодня он явно не ожидал, не был готов к решению вопросов подобного рода. Подобной сложности. Да и с чего бы. У Андрюхи детей не было, он это знал. О каком ребенке идет речь было непонятно. И потом – это чем же он может помочь? Деньгами? Так их нет у него и никогда в достаточном количестве не водилось. Связями? Смешно даже. Что-то день в мгновение ока перестал быть томным и, что называется, навалился всей тяжестью неожиданных вводных, не спрося. Помнится, у Андрея мать умирала от рака, так и то его это как-то мало заботило. По крайней мере, вида он особо не подавал. Потом только, на похоронах, да и после, уходя в долгий вымученный запой, дал волю эмоциям. Ох и дал…

– Да ты не переживай так. Ничего такого я от тебя не попрошу. – не поясняя чего же «такого», продолжил Андрей. – Машина твоя нужна будет. С тобой, конечно же, с водилой. И это сегодня прямо. Ситуация такая, не отложить её.

Валерон кивнул, но как-то обреченно, на автомате, неуверенно даже. Он и сам ещё пока не был ни в чем уверен. Ни в том, что эта, как ее назвал сам Андрей, «ситуация» требует их, его, непременного участия. Ни в том, что помощь, что называется, будет результативной, адекватной. Андрей что, врач? Парамедиум? Он вон и мать собственную не уберёг, что уж там за чужих детей говорить. Да и вообще – странно всё это. Прискакал, морда побитая, загадочный весь такой, в глазах отсветы какие-то, нехороший прямо-таки взгляд. Валерон эти все странности сразу почувствовал, еще при входе гостя. Нутром, аурой почуял. И вот теперь эти намекающие на возможные проблемы частности очень уж беспокоили.

Валерон широко улыбнулся. Его пальцы отстукивали марш по звенящей кружке.

– Не, я всё, конечно, понимаю. Помощь, дети, добро. Ты мне только с самого начала всё рассказывай. Не нужно тут в агента Ми-6 во фраке играть. Что за ребенок? Чей? Куда это ехать надо? И для чего? В чем помощь-то будет? Охренеть, вякнул что-то и все должны сорваться с мест.

Андрей потупился, что-то прикидывая.

– Не могу я, Валерчик, тебе всё рассказать. Просто даже потому, что сам нихрена не понимаю, знаю и того меньше. Но знаю, что если не помогу этому ребенку, беда будет. Это я просто чувствую. Понимаешь меня?

Валерон понимал. На своем уровне, исходя из своих соображений, памятуя о тех возможностях Андрея, свидетелем проявления которых он когда-либо был. Но этого багажа хватало на то, чтобы осознать – Андрюха не прихоти ради затеял какую-то непонятную суету. Да и не был он никогда особо активным пионером, активистом. Чтобы вот так вслепую, если ему верить, да в полымя… Но, именно это обстоятельство и пугало. Пугал экспромт действий. Ничего конкретного. И он, сам, с завязанными, как ни крути, глазами. Тем более что Андрею ничто не мешало воспользоваться услугами городского такси. Если уж на то пошло, есть таксующие частники. Выбор в качестве транспортатора авто Валерона с ним за рулем наталкивало на мысль, что есть, или могут быть, некие условия, выходящие, так сказать, за рамки, границы … законного.

Валерон сглотнул.

– Да хрен с ним, поедем. Конечно поедем. Только мне нужно пока что свои дела намеченные сделать. А вечером… Когда, кстати, нужна машина?

По каким-то своим прикидкам Андрей решил, что всю операцию нужно успеть завершить за пару-тройку часов, вечером. Где-то в районе семи – десяти часов. О чем он и сообщил Валерону, наливавшему снова в кружки чай.

Валерон кивнул, теперь уже более уверенно, и взгляд его стал более осмысленным.

Допивая чай и косясь на настенные часы, Андрей, приглаживая волосы рукой, добавил:

– Мне тоже нужно кое-что сделать, встретиться… Давай тогда в шесть вечера за мостом. Но, на всякий случай, еще одна просьба. Ты проедь мимо меня, не останавливаясь, с квартал, там развернёшься, и снова за мост, и уже на обратном пути подхватишь, я к дороге подойду. Лады?

Валерон ничего не ответил, вида тоже не подал. Спустя время кивнул, что-то про себя соображая.

Андрей допил чай, поблагодарил, попрощался с бабулей, продолжавшей смотреть на телевизоре сменяемые пультом кагалы, оделся и вышел за дверь. Спускаясь по лестнице, с каждой ступенью Андрей будто собирался воедино, получал новый заряд бодрости. Его план, его цель приняли конкретный, овеществленный облик. И даже продолжая ощущать себя слепой рыбкой в огромном враждебном и лишенном света и ориентиров океане он уже был почти уверен, что путь, избранный им, является единственно верным. Оставалось еще одно промежуточное действие, вопрос, требующий своего скорейшего разрешения.

Глава 11

Жизнь протекает не в спокойствии и размеренности. Бывают взлеты и падения, удачи и потери. Не без того, иначе какая ж это жизнь. Так, компьютерная симуляция, не самая удачная. Да и как можно было бы понять, что вчера было хуже, а завтра ожидается просто космос. Сравнение, только оно помогает отличить негатив от праздничного конфетти. Только эмпатия способна привести к какому-то знаменателю. Говорят же, что жизнь состоит из черных и белых полос. Мол, белых больше, они шире, они доминируют на карте. А черные… Что ж, черная полоса как маленькое неизбежное зло. Через которое остается лишь переступить. Пережить. В крайнем случае нужно лишь на время замереть, дождаться, преодолеть, найти в себе силы выбраться из очередной задницы и быть готовым к новым ярким зарницам. К зарождающемуся, слепящему чистотой и радостью, новому светлому дню. К следующему «Завтра», несущему свежую порцию радости, великолепия и счастья. Враньё!

Придумавший эту чушь должен гореть в аду! Сейчас. Отныне и вовеки. Ничего такого от этого зажравшегося мира ждать не приходится.

Вернее, радость утра дарована не всем. Кто-то, вставая с полыхающим в зените солнцем с теплой, пахнущей примешанными луговыми травами постели, тянется к наполняющему пространство спальни свежесмолотому кофе. Пролистывая на смартфоне со Сваровски намеченный задолго график рабочих встреч прислушивается к себе – а нет ли поводов для недовольства и раздражения. Досады от неверного начала дня.

И кофе, показавшийся вначале чудесным феем пробуждения, с новым глотком становится все горше, теряя терпкость и аромат. И ветер за окном старательно стаскивает со своих мест вчерашние умиротворенность и беспечность. И телефонный звонок выводит из себя. Не важно, что ты кому-то нужен, кому-то понадобился. Кто-то смог дозвониться, обмолвиться словом.

Ну а кому-то, продрогшему, пропахшему копотью и сажей, разбуженному холодом и сведенным с вечера пустым желудком, приходится каждое утро сражаться вновь и вновь с самим собой. С кислым подвешенным воздухом, с подступающим рывками рассветом, приникшем в готовности к броску, с намерением навалиться новым ворохом проблем. И наплевать. Вчера их было так много, и так густо ими был посыпан предыдущий день, месяц, год, что одной больше, одной меньше… Лишь только затравленный, заглушенный темными мрачными мыслями взгляд из-под лохматой не чесанной шевелюры еще временами вспыхивает, тяжелея и меняя цвет в ответ на глухие позывы боли…

Болело все, везде и сразу. От холода, от провисшей и неудобной кровати, от анемии мышц. Боль, временами утихая, скручивалась в тугой комок, тускнела от обилия, перетекала по жилам, но всегда возвращалась. Её было много, разной, но уже давно неотступной и привычной до слез. Боль даже помогала. Вынуждая ворочаться, подыматься, закидывать в зев затухающей буржуйки новую порцию антрацита, раздобытого в небрежных россыпях на путях железнодорожной станции. Поиск и притаскивание угля со станции в дом с наступлением холодов становилось едва ли не самой главной и насущной необходимостью. Без еды еще можно было обходиться какое-то время, без тепла заскорузлая жизнь подвисала на тонкой, рискующей ежечасно оборваться, нити.

Еще лежа, поскрипев просаженными кроватными пружинами, запахнув как можно туже полы некогда стильного и вздутого пуховика, Лизавета приподнялась, с помощью локтя утвердилась вертикально на кровати и уткнулась подбородком в ворот. Затем принялась дышать себе под кофту, пытаясь немного отогреться.

Печь стояла еще теплая, даже горячая, хороший угольный кусок мог давать жар полсуток к ряду. Но к утру все же тепла уже явно недоставало. Вездесущие сквозняки, прорехи в притолоке и холодный не утепленный пол выстуживали комнату практически мгновенно.

Разгибаться и подниматься с кровати было непростым занятием. Затекшее после ночи тело ныло и требовало оставить его в покое. Прямо сейчас. И навсегда. Чтобы не пересчитывать мысленно вчерашние болячки, отзывающиеся хором и поодиночке в любой попытке изменить положение тела. Но именно эти ноющие и стреляющие спазмы становились теми единственными мотиваторами, заставлявшими сделать шаг, наклон, бросок в горнило печи нового пыльного куска. А потом уже и передвинуть закопченую тушку чайника к огню, долить воды, и сжавшись, ждать возможности заварить чай в веселом оранжевом заварнике.

Продолжая кутаться в ворох одежд, Лиза медленно переводила взгляд из угла в угол жилища, пытаясь собраться и с мыслями, и с силами.

Нет, Лизавета не была ни бомжом, ни алкоголиком, ни просто асоциальным элементом. Напротив, она старалась. Всегда и изо всех сил. Пыталась обустроиться, наладить свой быт, что-то изменить к лучшему. Как могла. Но, не имея перед глазами примеров, не получив наставлений и советов матери, не приняв в себя семейные традиции, не имея объекта для заботы под рукой, ей сложно было выстроить свою жизнь так, как это могло бы быть в иных обстоятельствах. И всё же она пыталась.

Вчерашний день, промелькнувший как мгновение, вместе с первым снегом, слабой поземкой и уже неслабым морозцем, давил тяжестью и какой-то особенной безысходностью. Вчера она осталась без работы. Да какой там работы. Так… Ей позволялось за гроши мыть полы в паре магазинов на перекрестке, деньги хозяин обоих отдавал сразу, за смену, что позволяло ей производить хотя бы ближайшее планирование и даже откладывать крохи на черный день. И еще поломоить в столовке двумя кварталами дальше по проспекту. На жизнь хватало, приятным бонусом служили довески из столовой, когда горячее, а когда и нарезки после банкетов. Теперь осталась лишь столовка. И если с питанием пока еще можно было протянуть, то с покупкой зимней обуви можно было окончательно забыть.

Лизавета шмыгнула носом, и, закашлявшись, заставила себя подняться.

Нехитрый скарб жилой комнаты составляли, помимо кровати и чугунной буржуйки, дышащей угаром в упершуюся в вентиляцию трубу, стол с двумя стульями, какое-то подобие серванта с кухонными и прочими мелочами, еще старый понурый и продавленный пуфик, вешалка у двери и сундук. Сундук был самым важным в этом нехитром перечне. Деревянный, перекрашенный множество раз, внушительных размеров ящик с громоздкой откидной на кованых петлях крышкой, этот мебельный мастодонт принадлежал этому дому ровно также, как встречающий сыростью подвал или поеденные древоточцем стропила крыши. Он и стоял на своем месте несдвинутым за многие годы. Пол был докрашен ровно до его деревянных стенок. За ним же в темной и пыльной прорехе у стены скопились уже поколения ссохшихся пауков, чье генеалогическое древо вело свои истоки с времен пра-пра-владельцев этого дома. Закопченый временем и угольной пылью потолок, худосочные, но бережно штопанные занавески на окнах, аккуратный половичок при входе. Несмотря на убогость и нищету, пол был наново выкрашен минувшим летом, выметался каждый день, занавески периодически стирались, правда, в теплое время года, а половичок ждал каждый год снега, что быть выбитым и просвеженным. В прихожей стоял еще старенький, тарахтевший как дизельэлектроход холодильник, не доставлявший хлопот и продолжавший, невзирая на триасовую ветхость, усердно хранить доверяемые его нутру нехитрые припасы.

Жизнь от рассвета до заката диктовала свои правила быта. Подъем, возвращение к жизни, неслышимые мольбы к тому, кто за все в ответе, потуги по приведению в чувство халупного мирка, попытки завтрака, добыча дарующего тепло топлива, халтуры на рынке, вечерние рабочие смены, одинокий ужин принесенными столовскими дарами и отход в небытие.

Иногда существование все же бывало чуточку приветливее. До наступления холодов, которые обычно заявлялись к ноябрю, дни разрастались также парками и скверами, где изредка удавалось поднять рублик-другой за уборку мусора и метение аллей вместо заболевших или запивших дворников. Случалось, центральная набережная реки принимала ее, суля редкие, но такие памятные подачки от уличных шавермщиков или хотдогеров.

Лиза в свои двадцать четыре выглядела едва ли на совершеннолетнюю. Кейтмосовкое телосложение да избыточная худоба вызывали к ней повышенное внимание окружающих и желание как-то, хотя бы мелочью, но поучаствовать в ее судьбе. Вот в конце лета и поучаствовали…

Вартан выделялся из себе подобных уличных торговцев вполне искренней доброжелательностью, юмором и внимательностью. Так что даже голодный и ко всему подозрительный зверек Лизавета прониклась. Отозвалась на дарящего просто так тепло общения и заботу чужого человека, ничего не требующего взамен. Легко преодолев недоверие к бровастому и вихрастому южанину, с готовностью принимала от него завернутые в горячий хрустящий лаваш шавермы, благодарно выдавливала ответную улыбку и усаживалась неподалеку, наслаждаясь подаренным чудом. Медленно погружаясь в эйфорию сытости и вкуса, она внимательно продолжала слушать шутки и каламбуры, извергаемые Вартаном в неимоверных количествах. Над некоторыми хотелось даже посмеяться. Густой и вызывавший мысленные судороги запах жареного мяса действовал на Лизку гипнотически. И даже если бы шутки были вовсе не смешные, а всученная в обе ладони горячая шаурма случалась отнюдь не так часто, как бывало, Лизавета все равно приходила бы сюда. Просто чтобы понаслаждаться иллюзиями. Но каждая шаверма когда-то заканчивалась, и вместе с отправленной в урну скомканной бумажной упаковкой улетучивались и проблески какого-то теплого комфорта. Чернота полосы возвращалась. Стоило лишь обернуться, и становилось понятно, что эта тянущая вниз жизнь никуда от нее не делась.

Дождавшись вечерних сумерек, когда требовалось уже бежать на свои каждодневные трудовые повинности, Лизавета помогала Вартану собрать и упаковать скопившийся мусор и оттащить мешок к ближайшему мусорному баку. Такой импровизированный симбиоз устраивал обоих. До поры…

Походив из стороны в сторону, размяв немного ноги, потянувшись, Лиза поставила чайник на верхнюю варочную плиту буржуйки, и выглянула в окно. Предрассветные сумерки неохотно проявили занесенную снегом дорожку к дому, дальше, за заборчиком, мгла не позволяла что-либо рассмотреть. Вдалеке, в рыжем свете фонарного столба на углу переулка какой-то мужик суетился возле своей престарелой ласточки, пытаясь ее оживить и насилуя подуставший на морозе такой же немолодой аккумулятор. От окна сквозило холодом и ненастьем. Однако этот дом, этот маленький клочок мироздания, подаренный ей судьбой, принадлежащий только ей одной, который не нужно было ни с кем делить, позволял ей жить, самой. Не замерзнувшей на улице, не выдавленной из провонявшей бомжами ночлежки. Свой, никому другому недоступный, капсюльный, мирок.

Лизавета присела за стол и опустила лицо в растопыренные ладони. Замерла так, прислушиваясь к звукам старого дома. Плакать и рыдать не хотелось. Выплакала уже своё за столько-то лет. Сначала в интернате, после периодических побоищ со сверстниками по пустяковым поводам. Потом, там же, по случаю удочерения других девчонок новыми семьями. Затем по окончании школы, когда ее, всеми фибрами души сопротивлявшуюся такой внезапной и нежеланной свободе, вытолкали на улицу, поскольку время ее нахождения в интернате подошло к закономерному концу. Да что там. Поводов для слез судьба подкидывала предостаточно. Сначала они сами просились наружу. Потом, научившись закрывать свои эмоции под стальными дверями на амбарный замок, слезы выплескивались лишь ночью, в подушку, в беззвучных содроганиях и невидимых стенаниях. Теперь же, спустя вечность и один день после осознания своего сиротского существования в мире жестокости, зла и одиночества, Лизка уже лишилась этого дара. Слезы отныне не помогали справиться с печалью, тревогой. Огрубев душой, она, словно иссохшее русло реки, встречала дни своего существования лишь ступором. Молчаливым отрешенным оцепенением. Блокируя себя от растворения, от дезинтеграции на атомы. От сгорания в адском пекле ненависти и гнева. Ко всему, всем и к себе в том числе.

Каждый раз, когда жизнь предлагала ей новый поворот к лучшему, высвечивая какие-то, пусть, незначительные, но вселяющие новые надежды перспективы, следом наносился остервенелый по своей жестокости удар, разрушавший призрачные мосты, переправы и сверкавшие светом в конце тоннели. Рушилось не только осязаемое завтра, но и доступное в мечтах послезавтра. Настолько неизбежным был такой установленный порядок вещей, что Лизка уже боялась поводов для радости. Словно кто-то, незримый, равнодушный и беспощадный, не позволяя ей выбраться из вечного порочного круга, готовил ее жизнь к чему-то. Сопровождал, следил и всякий раз укладывал на прокрустово ложе. Заставляя ее раз за разом, цепляясь за блекнущие проблески надежд, продолжать свое похожее на призрака существование.

Поначалу это казалось страшным. Глубоко мрачным и печальным. Позднее, с выработкой иммунитета, все вычерченные пики в этой диаграмме ее жизни пообрезались, померкли, и стало просто неимоверно всё равно. Пусто. Ровно. Мглисто.

До вчерашнего дня.

Вчера она лишилась не только работы. Она утратила выработанный годами рефлекс, построенный на многократно исхоженной, исследованной, использованной модели реальности. Где есть она, вопросы, требующие решения, и алгоритмы, позволяющие эти вопросы снять. Потому что в определении своего места в жизни, своего окружения, она всегда рассчитывала только на себя. Она всегда была одна, сама по себе, без никого.

А теперь…

А теперь все кардинально изменилось.

Неделю назад она почувствовала шевеление в себе новой жизни. И данное обстоятельство ее, наперекор природе, не обрадовало, а ужаснуло. Пришло осознание, что та глупая минутная слабость, абсолютно неоправданная доверчивость, сломали ее, разрушили ее жизнь окончательно. Вартановы шавермы не прошли бесследно. И слушая его нескончаемые хохмы под щекочущий ноздри запах жареного мяса и взрывающий мозг космический вкус неземной шавермы она, сама не заметив, попала под его коварное обаяние. А сейчас…

А сейчас уже поздно что-либо предпринимать. Потому как опытная в таких вопросах Михална из торговых сырных рядов Центрального рынка, вытирая руки о клетчатый передник, авторитетно пояснила, что вопрос с избавлением закрыт. Теперь только радость материнства и хлопоты-заботы по кормлению вякающего свертка. Михална все это сказала беззлобно, без какого-то негатива, просто потому что так заведено, так положено природой. Не представляя, что своими скупыми наставлениями выбивала табуретку из-под ног мысленно бьющейся в судорогах сироты.

Этим утром, проснувшись и еще не открывая глаз, прислушиваясь к скрипам старого домишки и к себе, Лиза вдруг осознала, что чувствует она себя сегодня абсолютно спокойной. Не чувствительной ни к запаху угольной гари, ни к подступающему холоду, ни к вечно полуголодному животу. И чувство тревоги, сожаления, напряжения исчезли без следа. Просто ровное ничто в душе. Состояние народившегося искусственного интеллекта. Осознающего себя как цельного, отделенного от остального мира юнита, наделенного сознанием и лишенного каких-либо желаний, предпочтений и страданий. Кукла, снабженная органами чувств.

Было даже хорошо. Как-то уверенно, спокойно, легко. Непривычно.

После нескольких ночей ужаса в томительных размышлениях о наступающем и полном неизвестности завтра, к которому она оказалась совсем не готова. Ни морально, ни физически. Оказаться в положении абсолютной слабости, в условиях, когда ответственность приходится брать не только за себя, но и за будущее малыша… И в полном понимании того, что выкормить его в одиночку ей не удастся. Как бы ни складывались звезды, ни светила звезда удачи, но обречь на страдания теперь еще и своего ребенка она уже не могла. Мир не принял ее, он отталкивает и ее ребенка. Миру они не нужны, и такой мир не нужен ей.

Оторвав лицо от немного закоченевших пальцев, Лизавета, закрыв глаза, подняв лицо вверх, медленно вдохнула полной грудью, задержала дыхание, также медленно выдохнула. Повторила. И еще раз. Затем привстала и осмотрела потолок. Вид потолка ее несколько озадачил. Тогда она принялась осматривать все вокруг, пытаясь что-то для себя определить, словно была впервые в этой комнате.

Наконец, взгляд ее остановился на входной двери в комнату, слегка просевшей с годами. Верхний навес, устав бороться с гравитацией, отклячил дверное полотно, образовав неровную, расходящуюся к верху брешь между дверью и притолокой.

Ощущая себя уже вполне свершившейся сомнамбулой, Лизавета направилась к сундуку, с усилием откинула тяжелую крышку и, покопавшись, выудила тонкий облупившийся местами поясок. Такими поясками, лакированными и цветастыми, девчонки в интернате на танцевальных вечерах перехватывали в талиях свои нехитрые платьица. Этот ей достался по случаю, уже и не вспомнить при каких обстоятельствах.

Несмотря на облупившуюся местами краску, поясок выглядел вполне крепким и надёжным. Лизка его даже понюхала. Ощутив слабые сладковатые отголоски детских ягодных духов, зажмурилась и замерла. Запах далеких и забытых простых радостей, громкой волнующей музыки, беспричинного веселья и полного стаканчика вкуснейшей и редкой колы.

Ремешок лежал на ладони, вопросительно изогнувшись и не понимая цели своего извлечения на свет.

Лиза развернулась и, не опуская рук, почти торжественно подступилась к двери. Поразмыслив, скинула с себя на пол заношенный пуховик, а следом и толстую вязаную бардово-серую кофту.

Застегнув ремешок на крайнюю дырочку, она зацепила его за выступающий верхний дверной навес. Подёргала. Затем, привстав на цыпочки, просунула внутрь пояска голову, провернулась вокруг своей оси. И, с не сходящей с лица улыбкой, ослабила ноги, позволив себе мягко опуститься и повиснуть головой в натянувшемся пояске.

Чайник, стоявший на буржуйке, уже начал закипать, когда струя вырвавшегося из носика пара сначала неуверенно, а спустя мгновение отчетливо стала закручиваться в плотную и четко структурированную спираль. В комнате повеяло леденящим холодом, огонь в буржуйке забился в судорожных всполохах, вторя нарастающим вибрациям пола и ступенчато уплотняющейся атмосферы внутри дома. Увеличившаяся плотность воздуха снизила его прозрачность, резкие грани мебели и абрисы окон потеряли четкость и резкость. Старый сундук заскрипел и принялся пощелкивать, растрескиваясь и расползаясь.

Вторя конвульсиям свисающего в ременной петле изгибающегося тела над сундуком проявилось сгустившееся непрозрачное марево, бесформенно повисшее над раскрытым нутром и продолжая постоянные трансформации и разбухая на глазах. Возникшая на мгновение тишина разлетелась осколками под тяжелым низкочастотным вибрирующим эхом. Дом встряхнуло, стены пошли мелкими трещинами. С потока на пол посыпалась грязно-угольная побелка. Вибрирующий гул перетек в спазмирующие звуки уходящего куда-то в глубину громового раската, звучащего в обратном порядке.

Чайник продолжал выплевывать пар из короткого побитого носика, упираясь горячей струей в лоснящееся, клубящееся в центре комнаты бесформенное нечто, впитывающее в себя и горячий водяной пар, и умирающий жар буржуйки, и тепло остывающего тощеватого тела, продолжавшего хранить застывшую улыбку на заострившемся лице, похожую на маску мертвеца.

Глава 12

Старенький, но еще крепкий и проворный Опель аккуратно пробирался по улицам, иногда упираясь в светофорные пробки. Город немного пришел в себя после первого снежного дня, предпринимая все усилия по восстановлению обычного или возможного статус-кво. И дворники, и уборочная техника вторые сутки, не выключая режима подвига, устраняли погодные грязно-белые шалости.

Степан, выруливая одной рукой, второй попеременно с ручкой передач написывал в телефоне Катюше Славиной, ярившейся от свалившегося на нее счастья. Переданные в её добрые и несчастные этим утром руки производства в количестве больше двадцати сделали её день гневливым, паскудным и требующим жертв. Естественно, на жертвенник был возложен Степан, и никого не волновало, почему так произошло и кто в ответе за мировую революцию.

Всегда позитивная и вежливая Катюша сейчас не стеснялась в выражениях. Четыре попытки дозвониться до Степана были жестко и безапелляционно пресечены отбоем, и теперь густой и откровенный мат в почти раскалившемся от накала страстей текстовом приложении смартфона разрушал все доброе и светлое, что накопилось за годы работы между ними.

Степан сначала голосовым сообщением попытался объяснить причину передачи дел, не вдаваясь в ненужные подробности. Получив взамен дюжину ответных голосовых и прекрасно понимая содержание, не стал их прослушивать. И вот теперь имел возможность вчитаться в истинные причины своего безбрачия, безволия и безразличия к окружающим, получить неопровержимые доказательства своего эгоизма, инфантильности и эректильной дисфункции. Все это было в той или иной степени ожидаемо, за исключением того напора, с которым Катюша занялась психофизическим анализом никчемной и никудышной Степановой жизни. Было все же несколько неожиданно и неприятно.

Степан вяло и безуспешно, короткими фразами пытался оправдываться и сулить любые возможные бонусы от себя лично и, самоуверенно наглея, от самого Корнейчука.

Славина, прекрасно понимая эту неприкрытую наглость опера Бакулина, а еще больше осознавая, что у Корнейчука зимой и снега хрен допросишься, бесилась еще сильнее. Голосовые сообщения перемежались страшными проклятиями и обвинениями Степана в измене человеческой сущности, утрате им разумности и дьявольской природе его продажной душонки.

В конце концов, Степан откинул телефон на пассажирское сиденье и сосредоточился на дороге.

После двадцати минут лавирования по снежной вязкой массе Степан свернул на дублера и воткнулся в свободное на парковке место. Заглушив мотор, он осмотрелся и, словно сбрасывая ненужную нервозность, выдохнул.

День обещал быть таким же сумрачным и свинцово-кислым, как вчера. Общую картину серых зимних и суетных будней нарушали лишь яркие пятна всевозможных ярких курток и зимних костюмов «всегда успешных и благополучных» горожан. Стиль превыше всего!

Выйдя на тротуар, Степан обратил внимание на большое количество черных внедорожников и минивэнов, ожидающих своих угрюмых хозяев перед помпезным и ославленным заведением.

Стоявший на входе широкоплечий, в годах, швейцар от нечего делать натирал бархоткой золотую надпись на стеклянной створке дверей. «У Гиви – это звучит гордо», усмехнулся про себя Степан, однако с насупленным видом подвинулся вперед в готовности проникнуть в святая святых. Швейцара ни его намерения, ни принадлежность к определенным слоям населения не обманули. Сурово уперевшись тяжелым взглядом в Степана, швейцар нарочито ждал. Ждал, что скажет в свое обоснование или оправдание этот не виденный им ранее субъект. Пожевывая скулами, служивый мужик переводил взгляд с тощей шеи на растоптанные ботинки и обратно. Для швейцара все уже было ясно, но сцена требовала отыгрывания до конца.

– Открыто? – снизив тембр голоса поинтересовался Степан.

– С какой целью? – также коротко и утробно спросил швейцар.

– Покушать – просто и без затей пояснил Степан и воззрился на швейцара как искусственную преграду.

Швейцару это не понравилось.

– Завтракать поздно, для обеда еще рано.

Степан не удержался и ухмыльнулся.

– Разберусь.

Не дождавшись других комментариев, протиратель золотых букв помедлил, соображая, и нехотя отступил в сторону, открывая доступ к прикрываемой всей доступной ему мощью заветной двери. Бизнес есть бизнес, ресторану все же требуются посетители, чтобы оправдывать свое существование.

Оставив позади сверкающие чистотой и прозрачностью стеклянные двери, Степан передал свой пуховик услужливо представшей перед ним холеной девушке и, причесав перед громадным зеркалом вихры, вступил в обеденный зал.

Просторное пространство, заставленное застеленными двуцветными скатертями столами, кричало жаждой ….

Кричали от боли и глаза. Взгляд, слепнущий от обилия позолоты и ампирных выкрутасов, просил пощады и норовил нырнуть под спасительные веки. Степан несколько обескураженно осмотрелся, в надежде обнаружить где-нибудь неподалёку принцессу Монако или самого Людовика IV. С сожалением узрев лишь несколько пар, сидящих по трем углам зала, Степан, игнорируя предложенный девушкой столик, решительно направился в четвертый, свободный угол.

Уже разместившись, получив глянцевое меню и еще раз осмотревшись, Степан, наконец, осознал, что приход сюда ничего ему не даст. Ни единого факта в обозримом помещении трапезной не указывало на то, что еще недавно здесь происходили некие события, результатом которых мог служить погром, разрушение стен и уничтожение имущества. Потенциальных участников погрома, иначе говоря, преступных элементов, также не наблюдалось. Сидящие по углам парочки блистали своими не ко времени дня нарядами, костюмами, миниатюрными дамскими клатчами и пухлыми, тисненокожаными портмоне. Степан, выделяясь на фоне темно-синих портьер своим зеленым свитером, неуютно поерзал. Свитер был подарок мамы на новый год, ничего другого в состоянии нового его гардероб не имел. Именно поэтому, прислушавшись к безапелляционному мнению мамы, Степану ничего не оставалось, как, в преддверии посещения столь непростого заведения нарядиться в лучшее, что у него было. В свитер цвета сочной луговой травы. Почти любимый мамин цвет. Однако, отступать было уже поздно.

От рассматривания сочных фотографий кулинарных фантазий шефа разыгрался аппетит. Глаза, правда, тоже округлились от жестокости цифр. Перелистав дважды, Степан пальцем ткнул в минимально доступное его карману жаркое и, с самым независимым видом справился у вытянувшегося официанта, где можно помыть руки. Направившись в указанную сторону, он чуть не столкнулся на входе с круглолицым, также неприкрыто озирающимся парнем, показал жестом, что не в обиде, и проследовал дальше.

Умывальник встречал мрамором, запахом морского бриза и звучащим откуда-то развеселым радио. Степан, осторожно, стараясь сильно не брызгать, сполоснув руки и пригладив снова волосы, покинул торжественно звучащий и пахнущий мавзолей, также бережно прикрыв за собой дверь.

В зале оказался занятым центральный столик. Вошедший парень, встретившийся в проходе, вполголоса разговаривал с каким-то лоснящимся бриолином типом. Вернее, тип что-то вещал, вторя себе руками, а парень настороженно вслушивался. Взглянув еще раз на экран смартфона, где пестрели новые непрочитанные голосовые и текстовые от Катеньки Сладковой, Степан с облегчением убрал его, сосредоточившись на поставленной перед ним шкворчащей сковородке. Все внутренние переживания и вопросы мгновенно отступили на второй план.

Вкус был божественный. Степан поминутно украдкой закатывал в экстазе глаза, стараясь все же выглядеть для сторонних наблюдателей достойно.

Между тем, блуждая взглядом по внутреннему убранству трапезной, он наконец обратил внимание на ряд трещин, избороздивших потолок и часть внешней стены. Небольшое просветление в тучах за окнами проявило их достаточно отчетливо. Внимательно рассмотрев со своего места пространную паутинную сетку, покрывавшую вылизанную ровнёхонько штукатурку стен и потолка, Степан сделал для себя вывод. Воздействие было довольно остронаправленным, конусным, примерно с центра зала в сторону окон и дальнего угла. Теперь уже и становилось понятным, что и откосы оконных блоков совсем недавно подверглись ремонту и покраске, тоном белого отличаясь от других посеревших оконных проемов зала.

Это было уже что-то. Значит, первоначальная версия о неких событиях, имевших место тут накануне, получала свое объективное подтверждение.

Изучая свежесозданные потолковые руны и наслаждаясь пищевыми эндорфинами, Степан не заметил, как рядом выросла чья-то тень. Подняв глаза, он обнаружил стоящего рядом сумрачного субъекта, в обтягивающем рельефность бицепсов пиджаке. Перестав жевать, Степан напрягся.

Субъект, не сводя с него глаз, медленно отставил стул, также медленно и тяжело опустился, и, сложим руки перед собой, склонил голову набок.

– Ты что ли тот мусор?

– Это который? – не понял сразу Степан.

– Который нюхать тут все будет и бумажонки свои рисовать.

Степан скривил губы, показывая, что удивлен такой информированности.

– Нюхать не буду. Вот поспрашивать бы было куда лучше.

Верзила хмыкнул.

– Спрашивай.

Степан удивился повторно. Это что же значит, что его тут ждали, знали зачем придет и подготовили местного гида, ориентировав его на вежливую беседу. Дело становилось все интереснее и запутаннее. Кто-то в отделе явно наушничает на сторону. С сожалением отставив от себя недоеденное благоухающее жаркое, Степан утерся тыльной стороной ладони. Вопросов было хоть отбавляй, оставалось только грамотно их выстроить в одну линию, а времени на раздумья у него не было.

– Ты из местных?

– А тебя это как тревожит?

Степан понял, что прямым наскоком он ничего не получит. Сделав неопределенный жест головой, он попробовал зайти с другой стороны.

– Есть мнение, что в скором времени кому-то придется держать ответ за тот фейерверк, что тут был устроен.

Верзила, чуть помедлив, буркнул:

– Разберемся.

Но некоторое его замешательство Степан истолковал по-своему.

– Есть также мнение, что разбираться некому…

Закинув такую удочку, Степан попробовал занять более независимую позу, но набухшие под пиджаком мышцы верзилы быстро свели все попытки на нет. Степан остался сидеть с натянутой как струна спиной, напряженно что-то высматривая, стараясь не встречаться взглядами с оппонентом.

Подождав немного и не получив ответных комментариев, опер прямодушно спросил в лоб.

– Если дед в ближайшее время не покажется, город поставят на уши. Весь ваш бизнес сомнут. Вас рассадят как саженцы томатов по окрестным предвариловкам, запрессуют и оставят отходить до будущих снегов. А пришлые… пришли не одни. Поддержка у них, не малая. Не только город, всю область сдадите. День-другой и начнется.

Всю эту махровую отсебятину Степан выдал как оперативную информацию, и глазом не моргнув. Хотя, по здравому размышлению, все к тому шло.

–Ты мне на ухи не приседай. Чего надо говори. – верзила продолжал спокойно всматриваться в щуплого мента, упакованного в дебильный цветной свитер, позволяя себе периодически похрустывать костяшками пальцев. Степан мысленно выругался и, откинувшись на спинку стула, изобразил наконец подобие вальяжности.

– Мне нужно знать, сколько было пришлых, где точно они все разместились, о чем договаривались с ними, на каком моменте разыгралась вся кутерьма, было ли что-то необычное до того как и после. Да и может заметили кого-то, кто вызывал интерес или настораживал. Были такие?

Верзила засопел. Вероятно, ему было велено встретить мента и побеседовать с ним на интересующие того темы, полагая, что для разрешения возникшей нестандартной ситуации все методы хороши. Но пределы удовлетворения его интересов не были указаны доходчиво. И данное обстоятельство ставило сейчас перед мышечно перегруженным, но недостаточно сообразительным субъектом неразрешимую дилемму. И сказать что-то лишнее страшно, и справиться у непосредственного босса западло. Поглазев какое-то время на свои сжимаемые и разжимаемые устрашающие кулаки, бандюк наконец решился.

– Да тут все странное было. Как будто все под кайфом находились. Не в смысле тусы там или сабантуя. А будто зомби превратились. Творили дичь всякую, друг другу хавальники ломали, в окна кидались. Башка закружилась, так что все вообще вокруг завертелось, стены складываться начали, ну и пошло поехало. Пока этот дурдом продолжался, Дед исчез. А потом вырубило всех, на минуту или на полчаса, никто толком не знает. И тут – верзила, насколько позволяла бычья шея, указал на окружающее помещение, – и на улице тоже. Да я и описать-то не могу. Такой бедлам был, даже те, кто наркотиками по малолетке баловался, нихрена не втыкают до сих пор.

Степан вернулся в прежнюю струнную стойку.

– То есть как Дед пропал? Его что, увезли? Закрыли? Расчленили?!

Бык виновато потупился, играя желваками.

– Вот так. Был Дед, и не стало.

– Испарился? – нагловато переспросил Степан, но тут же под гневным взглядом бандюка пожалел.

– Я тебя сейчас испарю.

Сказано было ровно, спокойно, но именно поэтому и максимально угрожающе.

– А как же так получилось, что вы все покинули здание, а пришлые тут обосновались? Что за гостеприимство такое, в благодарность за исчезновение Деда, получается?

– Не получается – сразу рявкнул в ответ задетый за живое бык. – Говорю же, не понятно ничего. Никто такой команды не отдавал, все просто собрались и уехали. Сами. – И, словно разговор ему внезапно сильно надоел, бандюк скроил опасную мину. – Кароче, ищи давай, мент. Хорош тут веслами маслать – он кивнул на недоеденное жаркое. – Ты у нас на контроле будешь, не слейся. И вопросами своими больше людей не тревожь. Головой и ногами работай. Работа у тебя такая.

Верзила цыкнул и, поднявшись, не прощаясь направился к двери, ведущей во внутренние помещения ресторана.

Степан смотрел вслед удаляющейся по-медвежьи громадной фигуре и пытался для себя определить, каким таким волшебным образом он из сотрудника правоохранительных органов, деятельность которых направлена на ярую и непримиримую борьбу с криминалом, в мгновение ока превратился в их шестерку. Кем-то и где-то был решен вопрос не просто о выяснении всех событий того вечера, установлении возможных составов преступлений и лиц, их совершивших, но и о шефской (а в этом тоже крылся свой вопрос) помощи местной криминальной группировке в поиске и установлении местонахождения их главаря, либо его останков. И вот это странное ощущение его использования в роли некой одноразовой прокладки бесило сейчас больше всего. И не давало спокойно все обдумать и наметить дальнейшие шаги.

В поле зрения вновь попала сковородочка.

Степан, вернув ее на прежнее место, принялся дожевывать остывшее уже мясо с овощами. Поминутно бросая взгляды в зал, он тем не менее, был озадачен результатами состоявшегося разговора, прогоняя раз за разом в голове свои вопросы и полученные на них неясные ответы. Самоуглубившись, он не сразу заметил, что в центре зала, вокруг занятого столика происходит что-то непонятное. Только оторвавшись от холодного, но все еще безумно вкусного обеда, он наконец сосредоточился на двоих сидящих за тем столиком посетителях и обомлел.

Что-то прозрачное, но оставляющее видимый след в воздухе, похожий на какую-то невидимую черную дыру, продавливающую пространство, медленно перетекало от набриолиненного слащавого субъекта к круглолицему парню, с которым довелось столкнуться при входе. Не получая видимых данных об источнике этой, как ни назови, но хренеезнает гравитационной аномалии, почему-то было стойкое ощущение массивности и исключительной плотности того, что стояло за этим почти незримым перемещением. И столик, и сидящие за ним замершие фигуры, и стены за полупрозрачным пузырем стали искажаться, расплываться, утрачивать свои привычные параметры. Одновременно Степан краем сознания отметил, что его ощущения и относительно параметров зала, и его конфигурации, и даже течения времени исказились, утратив ясность понимания и знакомые с детства черты. Он словно сам сейчас погружался в какую-то киселеобразную субстанцию, поглощающую его без единого намека на происходящее в действительности. Его кожные, тактильные ощущения не подтверждали подобных трансформаций, и это еще больше вводило мозг в состояние полного рефлексивного коллапса. Мозг не знал, не понимал, с чем имеет дело, и в отсутствие четких данных, известных аналогий просто ушел в ступор, зависнув словно неудачная операционка. Стробоскопические элементы визуализации происходящего никак не складывались в единую, взаимообусловленную динамичную картинку. Мир сломался и крошился сейчас подобно ссохшемуся трухлявому дереву. И только один лишь элемент, один предмет, зафиксированный мозгом, еще как-то создавал видимость когерентности событий, связи с той, знакомой, реальностью.

Локоть круглолицего посетителя, по всей видимости, в неловком движении столкнул со стола отставленную зачем-то фарфоровую солонку. Двухсегментная, она сейчас падала на пол, рассыпая вокруг себя расходящееся облако кристаллов соли и пыльцу черного перца. Эти два небольших облачка напоминали в миниатюре туманность Андромеды, спиралевидность которой была известна каждому. Спираль все закручивалась, вокруг единого фарфорового своего центра, а солонка все падала, продолжая рассыпать вокруг себя спиралевидные рукава. Все падала, крутилась вокруг центра тяжести масс, и никак не могла упасть…

Глава 13

Каждый хотя бы раз сталкивался с проявлением дежавю. С тем, что называют ложной памятью. А также зачастую признают играми разума. Бывает, смотришь вокруг и вдруг в мозгу рождается сигнал, что виденное уже было. Был вот этот троллейбус, в своем нынешнем синем окрасе, проезжающий по неровной, разбитой рытвинами дороге, заворачивающий за угол приземистого старого дома из потускневшего ракушечника. И долгий резкий сигнал откуда–то из–за спины, нетерпеливого и хамоватого водителя немецкого хетчбека, вынуждающего пешехода обратиться в бегство. Следом, сразу, голос бабки, предлагающей семечки с заботливо укрытого газеткою перевернутого ящика у ног. И пар изо рта. Такой густой, что на миг скрадывает улицу от глаз. Всё именно в такой последовательности. Что же было такого важного, удивительного, заставившего мозг не только запомнить эту мимолетную сцену во всех мельчайших подробностях, но и спустя многие годы по неведомому щелчку воспроизвести все в точности, на том же самом месте, дождавшись, когда внешние условия почти полностью совпадут. Почти?! Ну да, почти. Спустя несколько секунд уже начинает казаться, что в прошлый раз сигнал был слева, а не за спиной, троллейбус так и не успел повернуть за угол более высокого здания, да и бабка не предлагала семечки, а что–то в резкой и неприятной форме высказывалась в сторону прохожих. Да и снега на тротуаре было заметно больше. Или меньше. Да и был ли снег…? А троллейбус, был?!

И вот тут начинаются игры разума. Не признавая только что пережитое погружение в опыт прошлого в качестве непонятных флуктуаций человеческого мозга, ты начинаешь судорожно пытаться в точности восстановить картинку многолетней давности и сопоставлять ее с наблюдаемой реальностью. Твой мозг силится понять, что же все–таки это было. Морок, слабые отзвуки приближающейся деменции? А может, простое нежелание того же мозга совмещать несовместимое. Поскольку если подобное уже когда–то было пережито, не существует способа повторить все в точности. Такой возможности миром не создано. Напомнить, симулировать, реинкарнировать отзвуки ощущений – это да, это пожалуйста. Но повторить точь в точь, как много лет назад…?

И вот оно – самое важное открытие. Если убеждение в том, что только что пережитый кусочек прежней, но неведомой жизни, был вновь по каким-то причинам воспринят и повторен, что, как выясняется, невозможно, то, по здравому рассуждению, остается лишь одно. Вернее, одно из двух. Либо это обман, ложь, сотворенная гипоталамусом в попытке разогнать или реализовать очередную порцию гормонов или нейромедиаторов, обнаруженных в ликворе. Либо…

Вот это второе, многозначное либо, и вызывает множество вопросов. Второй вариант порождает сомнения. В себе, в своей памяти, в рельности реальности наконец. Отталкиваясь от того, насколько момент дежавю спустя минуту действительно остается ощутимо реальным.

Вот и сейчас, глядя на цепко вцепившегося руками в столешницу Мирона, Андрей лихорадочно выискивал из мелких окружающих деталей ту, одну единственную, которая со всей непосредственностью помогла бы ему определить и доказать самому себе, что происходящее в эту секунду – только картинка. Мысль, созданная глубоко в его мозгу слиянием биологически активных веществ, преобразованная электрическими сигналами в понятные другим отделам полушарий сигнальные команды, выдавившие в лобную долю такие реальные миражи, не могла надежно повлиять на восприятие органов чувств. Напротив, она мешала, вносила еще больший хаос и не позволяла определиться окончательно.

Медленно переводя взгляд и фиксируясь на мельчайших деталях, Андрей получал возможность наблюдать, как фотоны света друг за другом проникают в помещение, невидимые частицы пыли, пританцовывая и вихрясь, поднимаются с пола с каждым шагом удаляющегося официанта, как летят, бликуя и искрясь, мельчайшие капельки слюны изо рта вещающего что–то разухабистое подпитого молодящегося франта в углу. И как чрезвычайно плавно и замедленно опускаются в короткой попытке моргнуть накладные ресницы жеманной, затянутой в серебристый бифлекс сидящей напротив франта нелепо наштукатуренной дамы. Во всем этом виделся бесконечный хаос, упорядоченный только фотонными нитями и еще геометрически правильными линиями стен. Хотя бы что–то, нерушимое, знакомое, статичное, помогающее не размазаться самому, не утратить свою идентичность.

Словно услышав его мысли, наружная стена с большими, дышащими светом окнами, принялась удаляться, растаскиваться, напоминая резиновую пленку. А от стены, от центрального окна, в тех же потоках яркого, нестерпимо желтого света, проявился приближающийся силуэт. Одинокий, вытянутый, размазанный аберрациями по краям, плохо различимый, но легко узнаваемый. Человеческий.

Этот похожий на призрака человеческий контур шел очень медленно, даже как–то растянуто. Размыто было и время, и пространство вокруг. Всё истончилось, утратило свои привычные формы, резкость, обрело контраст и бесцветность. И в таком визуальном тумане, собранном из линий, оттенков и размытостей, он продолжал приближаться. Вместо привычного смешения звуков ресторанного зала, неизменно плясовой музыки и звякания столовых приборов ушей достигал лишь ровный, низкий, монотонный гул. Без всплесков, обертонов, без разрывов. Просто один сплошной басистый рокот.

Андрей пытался собрать прежнюю картинку воедино, вывернуться из–под ментального контроля, разорвать навязанную принудительную связь, но ничего не выходило. Продолжая инстинктивную борьбу, он уже начинал физически уставать. Ощущения были похожи на бесплодные попытки выбраться из –под тяжелого груза, не просто навалившегося, а окутавшего со всех сторон. Сотня тяжелых одеял сейчас давили сверху, сбоку, снизу, не давая возможности пошевелиться, но и не причиняя вреда.

Сидящий напротив Мирон, еще минуту назад что–то убежденно вещавший, сейчас тоже выглядел лишь контурной фигурой, расфокусированной и бесцветной. Даже немного прозрачной, поскольку Мирон, в своём нынешнем состоянии, нисколько не загораживал собой приближающегося от окон силуэта.

А о чем Мирон говорил–то?! Память предательски молчала, хотя Мирон расточал свои мудреные соображения еще минуту назад. Что–то о взаимообязанности, об элементах взаимоуважения, об ответственности и каких–то последствиях. Какое–то нагромождение намеков, угроз и увещеваний. Неприятный осадок был, а высказанные смыслы и сути стерлись. Здравствуй деменция в тридцать лет, прощай светлый образ светлого будущего.

Продолжая свои слабеющие и безуспешные попытки обрести себя Андрей упустил тот момент, когда призрачная фигура, еще находясь на почтительном расстоянии, резко, одним рывком, приблизилась, а увеличенное в размерах размытое лицо оказалось прямо напротив. Вернее, и не лицо даже. Оно просто угадывалось, являясь частью этого темного человекоподобного контура. Заняв почти все пространство перед глазами, постоянно размываясь и деформируясь. Это даже не лицо было в прямом понимании. Скорее маска, на которой лишь угадывались впадины глаз, выпуклости губ и носа, но все это было слито в единый не узнаваемый слепок.

Маска висела перед оцепеневшим Андреем, и пристально всматривалась в него отсутствующими впадинами глаз. Слепой взгляд пытался проникнуть внутрь, за черепную коробку, в мозг. Временами копошился там, вибрируя, что–то перебирая. Было неуютно и зябко. Груда тяжелых одеял, продолжавших давить, не спасала от пронизывающего тело холода. Сил в итоге хватило лишь на то, чтобы зажмуриться, сглотнуть и мысленно отстраниться. Это помогло. Стало легче, просторнее. Задышалось. Даже появилось неуместное ощущение уюта.

Воспринимая себя в чем-то подобном облаку, только очень плотному, мясистому, тактильно упругому, Андрей, не получив еще возможности владеть своим телом, мысленно, отчетливо оправил маске вопрос.

– Значит, все–таки я угадал? Это же не случайность?

Маска продолжала свои фрагментации, но теперь чуть замедлившись и стабилизировавшись. В глазных ямах появились периодические тени, имитирующие моргание.

– Не думаю, что у тебя была возможность угадывать. Скорее, тебя привели сюда. – голос звучал вкрадчивый, тяжелый, какой–то шипящий, словно разговаривал ящер.

Андрей лишь одними глазами показал, что сомневается, но спорить он не будет. В конечном счете, за последние несколько дней его шпыняли по теням и весям все кому не лень. Пора бы уже было и привыкнуть, служа мячиком для высоких и всемогущих.

– Вижу, ты до сих пор в неведении того, что ожидает впереди, – последовал тяжкий приглушенный вздох, выражавший, надо думать, сожаление от того, что приходится вести диалог с несведущим. – Печально. На тебя делали ставку.

Андрей уставился в переносицу маячившей маски. Сначала Ментор заявил, что я что-то кому-то должен доказать, чтобы выжить. Теперь Тот-Который-Мирон пытается намекнуть на что-то, что мне абсолютно неведомо. И опять загадками, вскользь. Подобные игры слов раздражали все сильнее. Андрей устал уже чувствовать себя тупым и недалеким.

Об этом он так и заявил маске.

Чрезмерное волнение и рябь по мертвенному призрачному лицу показали, что раздражение передалось маске. Молчание, сопровождаемое сильными трансформациями изображаемого человеческого лица, сильно затянулось. Эти искажения могли говорить о том, что их транслятор отвлекся на что-то, утратив временно контроль над своими действиями. Но спустя еще пару мгновений постепенно все замерло. Гул, стоявший в ушах, сменился тихим и даже приятным спокойным шелестом. Донесся тонкий аромат пряных трав. Пока Андрей фиксировал происходившие изменения и старался их как-то классифицировать, определить, маска отодвинулась и нависала теперь несколько выше, обретя более четкие контуры. Теперь она более точно напоминала человеческое лицо, но по-прежнему не знакомое.

– Ментор полагает, что ты тот, кто способен. И надеется, что ты в скором времени прозреешь. Ускоренный симбиоз и все такое. – Тот-Который-Мирон запнулся, подбирая слова. – Не хотел бы пугать, но опасность, ожидающая нас всех, смертельна. И права на ошибку просто нет. Нет у всех нас.

Только сейчас Андрей понял, что разговаривает попеременно то с призрачной маской, то с сидящим напротив Мироном. Скорее, теневик в данный момент присутствовал и в Мироне, захватив над ним полный контроль. Либо все происходящее творилось лишь исключительно в голове Андрея, а что там виделось в реальности, можно было только догадываться.

– Ментор сказал, что верит в меня, – самонадеянно соврал Андрей, такого утверждения старик не высказывал. Правда, из того, что действительно говорилось стариком в Иннерспейсе, он понял очень и очень мало. Но старик действительно заявил о чем, с чем требовалось справиться, и что-то доказать.

– Этого мало. Ментор не безграничен. Если бы он мог сделать все сам, то сделал бы. Однако ж…

Пауза не понравилась Андрею, была не к месту, слишком много порождая неясностей.

– Тогда почему ты все же принял решение обозначиться?

Маска покачалась, стала чуть темнее.

– Я же сказал. Потому что это касается и меня. Теперь это касается всех. До единого.

Следом что-то произошло. Яркий солнечный свет, словно ему не препятствовали ни стены, ни кровля, залил все пространство вокруг, ослепил, проник за веки, вызвав приступ жгучей боли. Когда зрение принялось понемногу восстанавливаться, Андрей в последний момент заметил, как и маска, и свет, и окружающий мрак, быстро уплотнившись, одним махом ударили сзади в сидевшего неподвижно Мирона, заставив того покачнуться. Обеденный зал ресторана вновь обрел свои утраченные было четкие очертания, вернулись позвякивания посуды, евробитовая музыка вторилась от стен, в нос ударил словно копившийся и сжимавшийся как пружина запах жареного мяса и овощей. Маска и сидящий напротив щеголеватый Мирон соединились в одну структуру.

Мирон пялился, не мигая, положив руки перед собой, похожий на куклу. Его поза отдавала неестественностью.

Что-то еще мешало. Что-то было не так, не как обычно. Но Андрей никак не мог определить, что именно.

Мирон два раза медленно моргнул, не отрывая взгляда от Андрея. И это, наравне с позой, еще раз доказывало, что напротив сидел вовсе не Мирон.

– Не знаю, и не хочу знать, почему Ментор поставил на тебя. – прошипел Мирон голосом ящера. – Но теперь мы в одной связке. Жаль, ты слеп. Это устранится, само собой, если к тебе примкнет второй фрактал. Надеюсь, донором буду не я. – послышались какие-то скрипы из гортани Мирона.

– Ментор ждал бы от тебя вопросов. Я не буду. Времени уже не осталось. И если фракталы не поторопятся, придется действовать на ощупь, но быстро.

Понимая всю бесполезность своего вмешательства в монолог Того-Который-Мирон в своем нынешнем состоянии, Андрей просто сфокусировался на его фигуре и включил все свое внимание, чтобы наконец пролить свет на все, что его волновало, окружало и сопровождало. Сейчас и все годы в статусе теневика. Уже было понятно, что на носу некие масштабные и одновременно зловещие события, одним из важных звеньев которых является он сам, Ментор, а также приезжий теневик, сидящий сейчас напротив в образе набриолиненного Мирона.

Да, именно на такой расклад и рассчитывал Андрей, направляясь сюда, в гламурное царство Гиви. После двусмысленных и туманных намеков Ментора очень рассчитывая, что пришлый теневик, с легкостью провернувший сложнейшую теневую программу, захочет выйти на контакт. Либо для того, чтобы иметь возможность контролировать через Андрея планы и параметры действий местной братвы, что было прямо скажем сомнительно. При его-то возможностях… Либо что бы просто обнулить Андрея. В это тоже не хотелось верить. Поскольку не было сомнений, что пришлый был способен устранить мелкого для него пакостника самостоятельно, без сторонней помощи и в любой момент. Андрей не представлял, как теперь явственно виделось, ни угрозы, не служил и препятствием. Стало быть, оставался третий вариант. Тот, на который и надеялся Андрей. Приходилось рисковать, но в силу сложившейся ситуации данный риск абсолютно, ни на йоту не поднимал уровень угроз для Андрея. Иными словами, угроза и так была на высочайшем уровне.

Третьим вариантом, просто на уровне ощущений, предположений, каких-то невнятных догадок после пространных и малопонятных рассуждений Ментора, виделось сотрудничество. Наверное, что-то все же добралось до центральных отделов головного мозга тридцатилетнего оболдуя, коли пазл межстрочных рассуждений сложился именно таким образом. Ментор смутно намекал, что проблема коснется всех, и противостоять ей нужно будет сообща.

– Ввожу тебя в курс. – голос ящера с хрипотцой извергался из недр гортани Мирона. – Ты совсем не избранный. Чтобы по этому поводу у тебя не было никаких инсинуаций. – слово было непонятное, но смысл улавливался. – Ты просто триггер. Ты оказался в ненужное время в ненужном месте. Именно так. И теперь тебе придется расхлебывать всю ту кашу, что ты заварил. Слушай молча. – голос предотвратил возможные возражения, готовые уже вырваться. Ладно, подумал Андрей, пока помолчу. Тем более что делаю это уже несколько дней к ряду.

– Твои способности, как и способности любого другого пауэра, не врожденные. Их придает тебе фрактал. Фракталы – сущности иного мира. Иной Вселенной. Они здесь, чтобы питаться. Их прокорм – это, как предполагается, наши эмоционально-волевые состояния. И что-то, возможно, еще, сопровождающее их. В производном виде продуцируемое теми отделами мозга, которые полагают спящими, незадействованными.

По какому критерию эти сущности избирают себе носителей неизвестно. Знаю, у Ментора есть мнение на этот счет. Но все рассуждения его – лишь предположения, не более. Фракталы вступают в симбиоз с избранным носителем. Поддерживая требуемую интенсивность неблагоприятности. Или, иначе, уровень охренина в крови своего благодетеля. В награду за испытываемые душевные муки, назовем их тяготы и лишения, эти … дарят нам возможность оперирования тенями.

При этих словах Тот-Который-Мирон медленно, словно башню тяжелого танка, повернул голову в одну, в другую сторону, разведя также и руки, призывая в свидетели окружающее. Мол, тени повсюду, так это понял Андрей.

– Это все лишь догадки, хотя и построенные на некоторой статистике. Что по любому лучше, чем ничего. Неизвестность всегда более пугающа, нежели любая самая глупая теория, вносящая минимальную ясность.

Андрей хотел спросить, где же этот фрактал, если ничего подобного он никогда не замечал. Но скрытый ящер его вопрос предупредил.

– Ты пока что владелец единственного фрактала. Начальный уровень. Хотя … владелец это слишком громко. Скорее, ты вьючное животное. Когда число фракталов увеличится, они станут для тебя видимы.

– А можно от них избавиться? – такая мысль еще не приходила в голову, но сейчас, почему-то, такой вариант представлялся вполне допустимым. Не прямо сейчас конечно, вот тут, не выходя из-за столика. Сначала без сомнения требовалось разрешить все возникшие проблемы с бандюками, а потом скинуть этого паразита и раствориться, исчезнуть. Пусть кто другой, а желающих найдется немало, разгребает любые конюшни, смывая водами Алфея любое дерьмо. И, кстати, про дерьмо вопрос открытый.

– Нет. Не ты инициатор, не тебе и конфеты разворачивать.

Витиевато как-то, но в русле обозначенной логики.

– Предупреждая твой возможный вариант развития событий, превращение в лабильного бомжа, убежденного хиппи или наркомана проблему также не решит. Они найдут способ, которым вернут себе твои беды и страдания, и поставят на свой праздничный стол твои обновленные эмоционально-болевые пароксизмы.

Опять непонятное слово, но смысл и без него улавливался.

– Как ты понимаешь, или должен уже догадаться, возможности теневика зависят от числа фракталов на его шее. Чем больше их висит над твоим мозжечком, вгрызаясь в гипоталамусовый соус, тем масштабнее возможности проникновения в иные параллельности. Но цена вопроса – твои эмоции. Ты должен что-то дать взамен. Они выбирают своих бычков с потенциалом. И выбор из всего стада, как ты понимаешь, у Них велик.

Андрей непроизвольно осмотрелся и, почувствовав легкий озноб, повел плечами, будто что-то сталкивая с них.

– Сколько же этих хряпал жуют тебя? – без усмешки поинтересовался Андрей.

– Пятеро – ровно и буднично сообщил ящер ртом Мирона. Андрей собрался было даже присвистнуть.

– Тогда, по логике вещей, ты должен сейчас находиться где-то в районе Аушвица, каждый день принимая газовые камеры и потом откачиваясь сердобольными санитарами. Иначе откуда же столько бедоносных эмоций конкретно у тебя?!

– Я же говорю, не все так просто и однозначно. Потому и Ментор, скорее всего, ошибается. Производные эмоциональные всплески их также устраивают. Может даже не менее, а то и более наших собственных.

– А объекты воздействия мы тоже сами выбираем. То есть котлы, из которых потом будут лакать эти фракталы? – попробовал я тоже немного поупражняться в иносказательности.

– Уверен, что нет. Нас ведут за уздечку, показывая пинками на зеленую травку по обочинам. И также пинками нагибают наши чавкалки к земле, чтобы мы кормились сами и кормили их.

Сравнение было красочное, но мерзкое. Выглядеть тупой мясной коровой вовсе не хотелось.

– Теперь к главному. – Мирон подобно башенному крану, медленно всем корпусом подался вперед и уперся грудиной в столешницу.

– Есть мнение, что у фракталов явно намечается праздник. День примирения или день независимости, или просто праздник желудка. – Мирон внезапно замолчал, голос ящера с каким-то бульканием пытался с чем-то справиться внутри него.

Андрей медленно, очень и очень неуверенно, боясь растущей и такой страшной своими масштабами догадки стал также заторможенно вжиматься в спинку стула. Инстинктивно, не отдавая себе отчета. Облизывая ставшие сухими губы, он неотрывно наблюдал за Мироном, вернее за оболочкой Мирона, все еще надеясь, что догадка не верна.

– Я вижу, о чем ты сейчас думаешь. – подобие смешка потонуло в общем шипении Мирона. – И да, твоя догадка ошибочна.

Наверное, можно было сейчас сбросить возникшее оцепенение и вернуть себе обычную посадку после соскальзывания со стула. Но что-то в голосе ящера препятствовало выдоху. А Мирон и впрямь протянул руки к лицу Андрея, чем напомнил скорее образ смерти, нежели спасителя.

– Нет, это не будет торжественный ужин. Праздники они любят и периодически устраивают. Войны, революции, социальные волнения, эпидемии, как ты можешь догадаться, во многих случаях их рук дело. Тут они получают полный набор экзотических блюд наравне с огромными тазами оливье из страха, боли и тоски.

Но в этот раз все намного суровее.

Еще не выслушав прямой ответ, Андрей уже понял, что имеет ввиду Тот-который-Мирон. Похолодев всем телом, Андрей принялся озираться, словно ища помощи, любой поддержки, призывая свидетелей, что это все неправда. Так не может быть. В это не верилось. Надежда, она остается до последнего.

– Вот видишь. Ты, кажется, начал соображать. Да, на этот раз будет Жатва. Они … закрывают Проект…

Андрей внезапно понял, что его беспокоило весь этот монолог.

Осматриваясь, ища возможности объявить все происходящее сном, он, сначала периферией зрения, а теперь уже глядя себе почти под ноги, слева от стула, он увидел то, что беспокоило. И теперь внимательно следил за вращающейся солонкой. Которая продолжала вращаться в воздухе, рассыпая содержимое, даже не думая падать на пол. Эту маленькую спиральную галактику он мог убрать, ликвидировать одним движением руки. Но одновременно боролся с этим желанием, стараясь продлить всеми неправдами агонию почти разбившейся солонки как можно дольше…

Глава 14

Дежурка стояла на ушах. По коридору из конца в конец носились молодые пэпээсники, на ходу пытаясь вдеть себя в броники, поминутно цепляясь резиновыми дубинками за бесконечно открываемые двери, встречных несущихся сотрудников и обивая штукатурку стен на углах и поворотах. Растревоженный муравейник никак не мог прийти в стабильно выверенное состояние, характерное для унылой повседневности. Что-то постоянно мешало, добавляя новые порции хаоса в эту малопонятную круговерть.

Степан, уже на улице поняв, что происходит нечто из ряда вон, ускорился и, поднимаясь на второй этаж райотдела, по резким командам и окрикам начинал хмуро догадываться о причинах накаленной суеты.

В кабинете, едва он проник внутрь, его встретили вспыхнувшие жаждой мести глаза Катерины, тут же схватившей с края стола какую-то полежалую и помятую папку и метнувшую ее прямиком в лицо. Степан резко увернулся и, остановившись посреди кабинета, мельком бросив взгляд на разлетевшиеся по полу бумаги, крикнул ей:

– Да хорош! Чё взвилась-то?! Первый день замужем?!

Это было ошибкой, командой «фас!». Катерина схватила еще одну папку и также, с размахом, но злее, из-за спины, метнула рассыпающуюся стопку листов в своего бывшего, как это она уже для себя определила, напарника. Листы плотной стопкой ударили в стену за пригнувшимся Степаном и рухнули на пол.

– Блин, да заканчивай уже!. – Степан сам начинал накаляться. Поводов для выяснения отношений с Катей ранее не представлялось, но всегда можно их подыскать. Почему не теперь!?

– Кончать ты на диване будешь, шланга! – Катерина с грохотом отодвинула стул от стола и, поднявшись, угрожающе двинулась в сторону опешившего от ее решимости Степана. Нужно было как-то поскорее заканчивать эту свару, но не понятно было как. Степан уж точно никогда бы не подумал, не ожидал увидеть милую, славную Катеньку Славную в таком бешенном, уродующем ее привлекательное личико, состоянии. А главное – для этого не было никаких причин. По мнению самого Степана. О чем он ей, перемежая разумные доводы и пояснения редкими и распространенными матами, тут же и сообщил. Без их связующей и убедительной силы сейчас никак не получалось. Да уже и не моглось. Усевшись за свой стол, он с опаской наблюдал за ее медленным приближением. Катерина остановилась перед столом Степана, уперлась расставленными руками в столешницу и, сверля взглядом, чеканя слова прошипела.

– Да мне посрать, почему. Из-за чего. Из-за кого! И от кого! Забирай свои сраные дела и хоть подотрись ими! Но чтобы их на моем столе не было! Скажешь пауку, что жить без них не можешь, дышать не умеешь, спать не понимаешь как! Что родил ты их и сдохнешь тоже с ними! – понизив еще на пол-тона свой тяжелый шепот, она закончила – и что Катя Славная отдавать тебе их не хотела, в силу приказа веря, но ты силой отобрал! Понял меня, Степашка?!

Последнее уж совсем никак не помещалось в светлый образ Катеньки, но Степан ошалело молчал, глядя на нее со своего стула снизу вверх, и периодически моргал. Потом, не отрывая от нее взгляда, поднялся, потыкал пальцем сначала в нее, потом покрутил им, имитируя что-то вроде вихря или воронки, и, ударив дверью, вышел.

Едва не сбитый с ног пронесшимся водителем, уже в раздражении, забывшись, Степан направился в курилку внутреннего двора. Едва приоткрыв дверь во внутренний двор, Степан заметил, что заключенное в бетон и окна пространство плаца было заполнено личным составом РОВД под завязку. Чрезмерное многолюдье объяснялось, скорее всего, прибытием усилений из других подразделений города. Вся коридорная кутерьма была в одно мгновение выплеснута в заключенный четырьмя стенами квадрат внутреннего пространства, построена в две шеренги и обложена трехэтажным матом. Стоявшие периодически понуро пинали невыметаемые по причине давней ветхости асфальта камешки под ногами, получая взамен от распалившегося Корнейчука незаменимые советы по наиболее оптимальному размещению и помещению ног в теле человека.

Притихшая наконец, замершая в кривоватых шеренгах толпа наливалась беспокойством иного рода. Не паническим, бесконтрольным, в отсутствие организации и понимания происходящего. С каждым новым словом, произнесенным Корнейчуком перед строем, за ним, поверх него, вырастал наливающийся силой и мускулами призрак противостоящей беды. Зла, именуемого массовыми волнениями. Народными выступлениями. Беспорядками. И приводимые пауком последние актуальные данные все глубже, и крепче затрамбовывали в горла стоящих несглатываемые ожидания опасности.

– Улицы Красная и Стахановская за Сёминым. Сёмин, к тебе на- направят два КАМАЗа на-, твоя задача до их прибытия не допустить перемещения с внешней стороны внутрь на-. Что за стороны понятн на-?! Или расшифровать на-?!

Получив кивок кого-то в строю, … переместился правее и остановившись, вперив в строй два пальца пистолетом, продолжил.

– Твоя задача, Рядеев, автовокзал. Вам троим там помощь не потребуется. Задача на- – не допустить прибытия и разгрузки автобусов, не принадлежащих ПАТП. Проверяете каждый въезжающий на-, если видите, что пассажиры все как на подбор – он провел ладонью по своим волосам – разворачиваете водителя и даете ему пятнадцать минут на то, чтобы покинуть город на- в том же составе пассажирском, что и на въезде. Иначе … – он запнулся, кашлянул – иначе сами думайте на-, чем грозить и какими карами стращать. Но чтобы на- никакие боевики с области не влились в ряды митингующих. Это понятно, на- ?!

Рядеев, стоящий за спинами первой шеренги, что-то невнятное промычал, что Корнейчука вмиг вывело из себя. Именуя по матери и поминая всех святых, паук громогласно и многословно, наиболее доходчивым образом разъяснил стоящую перед Рядеевым и его сотоварищами задачу, упоминая ежеминутно его мужские недопричиндалы, чрезмерно высокую интонацию врожденного голоса и катастрофически низкую любовь к родине.

Степан, стоя за приоткрытой в щелку железной дверью, наблюдая за происходящим, уже догадывался, что сейчас Корнейчуку будет не до него, и не до его соображений. Однако справедливо полагая, что недвусмысленно важное задание с него самого пока что никто не снимал, нет необходимости попадаться на глаза пауку и пытаться демонстрировать текущую исполнительность. Ситуация разворачивалась таким образом, что приходилось полагаться только на свои собственные силы. Степан развернулся и поспешно покинул здание райотдела, походя кивнув не обратившему на него внимания дежурному, кричавшему что-то в телефонную трубку.

Стоявший у двери снаружи автоматчик беспокойно осматривал улицу в обе стороны, более многолюдную чем обычно. Люди стекались куда-то в известное им одним место, шагая более торопливо, чем обычно. Под старыми нависающими над дорогой тополями непривычно зияли бреши свободных парковочных мест. Даже вороны, извечно встречающие своим карканьем с деревьев, куда-то самоустранились.

Степан задержался на ступенях.

– Где балаган-то весь? – обратился он к молодому автоматчику, делая вид равнодушного бывалого старого опера.

– Вроде в сквере, на Лесопарковой. – парень кивнул неопределенно и поправил висящий на груди автомат.

Иначе и быть не могло. Этот сквер давно использовался для любых массовых мероприятий, как официального толка, так и для сборищ разного рода левых, мигрантов, либералов и просто маргиналов. Подступившие из мусора минувших лет и привнесенного из-за бугра пепла надежд времена порождали кривые и порочные реакции. На всё. На действия и бездействие, на решения и их отсутствие. Даже на чистый воздух. Потому что запланированная на комбинате реконструкция очистительных сооружений ожидаемо отправляла в вынужденные отпуска несколько сотен, а то и тысяч работников. Значит, несколько сот или тысяч семей лишались прежнего уровня доходов своих кормильцев, а значит летели к чертям планы на летний отдых, кредитные обязательства, покупки новых стиралок и зимней обуви. Претензии к миру и окружающей действительности просто получали овеществленное обоснование. И любой повод к выплескиванию накопившегося неудовольствия воспринимался как команда к активному действию. Что явилось поводом к нынешним беспорядкам пока было непонятно. Однако выяснить это было необходимо как можно скорее. Потому что устранение последствий без купирования первопричин зачастую не приводило к разрешению ситуаций по существу. Лишь загоняло проблему в тень, позволяя ей там гнить, набухать и готовиться к следующему прорыву.

Степан соскочил со ступенек и направился в сторону своего автомобиля. Отодвинув максимально назад водительское кресло, он устроился поудобнее и достал смартфон.

Разговор в ресторане ожидаемо закончился ничем. Если и можно было получить крохи полезной информации о событиях, произошедших там накануне, то общаться следовало не с бандосами, а с персоналом, посетителями, невольными свидетелями странного во всех отношениях вечера. Таковых ему опросить не удалось. Официанты, работавшие тем вечером, оказались в отгулах. Да и сомнительно, чтобы они могли поделиться чем-то стоящим. Им ведь там еще работать. Да и запасного здоровья скорее всего нет. Посетителей также установить не удалось. Однако кое-чем Степану удалось разжиться. Светанув ксивой, он получил в распоряжение двухминутную видеозапись с камеры наружного наблюдения, зафиксировавшей приезд Деда. Отсматриванием видео сейчас он и планировал заняться.

В коротком видео с камеры, снимающей прямо над входом в ресторан «У Гиви», фигурировал давешний бородатый и дюжий швейцар, пара выходящих посетителей, подъехавшее и сразу отчалившее после высадки клиента такси, прохожие вдали. Наконец, в кадр вкатился черный внедорожник «Cadillac», из которого неспешно выбрался сам Дед, не узнать его было невозможно, двое собранных как пружины телохранителей, и некто в кожаном плаще, лысый с неприятным цепляющимся взглядом. Четверка проследовала прямиком под камеру, получив мощную дозу уважения и внимания от засуетившегося швейцара, и на этом видео заканчивалось.

Степан просмотрел его трижды. Сначала всматриваясь в лица проходящих в кадре людей, потом заново сканируя окружающую обстановку. Погасив экран смартфона он откинулся затылком на подголовник и, прикрыв глаза, удовлетворенно промычал. Спина ныла и требовала баню, массаж и долгий сон на мягком матрасе. Заведя двигатель, Степан направил струи теплеющего воздуха из печки на ноги и снова прикрыл глаза.

День пока не принес ничего нового к тому, что было известно в начале. Дед приехал в ресторан, этот факт не нуждался в подтверждении, но все же лучше отталкиваться от объективно зафиксированных обстоятельств. Так всегда спокойнее. Лучше сто раз увидеть… Или один… Не важно. Дед прошел внутрь. И находился там все время вплоть до начала непонятных странностей. Сведений о том, что он впоследствии вышел, как не было так и нет. Это раз.

Второе, что обращало на себя внимание, это отсутствие каких-либо активных действий после случившейся суеты. То есть местные братки, получив внезапный и масштабный по своей сути отпор от приезжих, даже не озаботились за истекшее время перерисовкой ситуации. Топтуны и слухачи не фиксировали пока никаких превышающих средний уровень фона попыток организоваться, забиться о стрелке, подключить иные доступные ресурсы. В том числе местный правоохранительный. За исключением его, Степана. Это обстоятельство до сих пор беспокоило и не давало сосредоточиться на главном. А пора бы уже. Время тикает, скоро от него так или иначе потребуют какой-то результативности.

Степан заглушил мотор, встряхнулся и запустил видео в четвертый раз. При появлении в кадре лысого типа в длиннополом плаще он нажал на паузу. Долго всматривался в облик бандюгана, повел изображение видеокадра вперед-назад и, наконец, сделал скриншот и отправил себе на электронную почту. Если удастся выйти на этого лысого терминатора, можно считать, что появилась ниточка, за которую можно и потянуть. Более ничего пока не наклевывалось, и при полном отсутствии какой-либо перспективы любой возможный ход однозначно радовал. Хотя бы не стоять на месте.

Через полчаса петляний по городу в поисках брешей в полицейских кордонах Степан наконец выбрался из машины и, придерживая в глубоком внутреннем кармане куртки бутылку дешевого портвейна, купленного по дороге, дернул стеклянную дверь небольшого павильона мини-рынка. Два ряда торговых мест, разделенных посередине тесноватым проходом, под полупрозрачной арочной крышей из дешевого поликарбоната, предлагали затовариться всякой не всегда вкуснопахнущей всячиной. От заветренного и поэтому часто сбрызгиваемого водой с уксусом мяса до подпорченных, замаскированных сверху свежими, пирамидами овощей и фруктов, ореховыми развалами и ароматными пуками пряных трав. Продавцы, все как на подбор белозубые и вихрасто-чернявые, наперебой принялись, коверкая некоторые или все слова, предлагать свой товар как единственно превосходный по эту сторону линии Европы-Азии.

Степан, не реагируя на громкие зазывные выкрики «Эй» и стараясь не встречаться взглядами с продавцами, пошел по междурядью, нацелившись на юркого полураздетого мужичка, ворочавшего в отдалении от входа тяжелые ящики с зелеными яблоками. Подойдя вплотную, Степан поинтересовался у толстого и усатого продавца ценой на яблоки, апельсины, видами на урожай цитрусовых в следующем году и возможностями хоккейной областной команды попасть хотя бы в одну восьмую финала отечественной лиги.

Мужичок, все это время поглядывая из-под длинной жирной челки давно не стриженных волос, колдуя над ящиками на полу, попеременно их переставляя, наконец распрямился и, утирая капли пота со лба, направился ко входу в подсобные помещения минирынка. Степан, еще раз уверенно отказавшись от покупки «самих лютших апельсин» также, ни на кого не глядя, покинул павильон, завернул за угол и остановился, осматриваясь. Через минуту с другой стороны сооружения к нему подковылял хромающий нечесаный мужичок, рядясь в грязноватую и поношеную рабочую телогрейку.

– Здорово, Митрич. – Степан, не протягивая руки для рукопожатия, сразу предложил подвыбитую пальцем из пачки сигарету.

Митрич, аккуратно вытянув ту за фильтр, деловито размял ее и, чиркнув спичкой, смачно прикурил.

– Здорово начальник. – Его голос звучал глухо, надтреснуто и временами клекотал, демонстрируя застарелую простуду.

– Не ухандокали тебя еще твои сивки-бурки? – без тени улыбки Степан кивнул куда-то ему за спину.

Митрич махнул рукой.

– Да не, нормально все, копеечку платят исправно, даже бананьив подбрасывают – он усмехнулся, показав щербатые и желтые зубы. – А куда нам еще податься, – почему-то о себе во множественном лице задался вопросом Митрич, – коли умных бумаг писать не обучены и к компуктеру не допущены?! – Тут он даже хохотнул, отрывисто и надсадно. Потом закашлялся.

Степан кивнул, скорее даже себе, своим мыслям. Еще раз окинул внимательным взглядом окрестности. Проулок, пробегавший вдоль рыночного павильона вглубь жилого квартала был безлюден, только холеный, явно домашний, котяра, презрев все условности, настойчиво исследовал составленные в ряд поодаль мусорные баки, в поисках новых ощущений.

Степан достал свой смартфон, поколдовал над экраном и подсунул аппарат почти под нос дымящему и надсадно кашляющему Митричу.

Глянь сюда. Внимательно. Знаешь его?

Митрич, словно освобождаясь от ненужного груза под новые задачи, сначала уклонился, смачно высморкался, сплюнул себе под ноги, утерся и только после этого показательно всмотрелся в изображение на экране. Отодвинувшись, глядя в сторону, длинно затянулся дымом, и, выдыхая, бросил нехотя.

– Да кто ж его не знает. Только слепые да калеки, по хатам заныкавшиеся.

Прервавшись на долгую серию заходящегося кашля, выматерился и, косясь на недовольно ожидавшего Степана, закончил. – Пагон это, Дедов прихвостень. Лютый до судорог.

Степан продолжал смотреть в глаза Митричу, показывая, что этого мало, до смешного мало. Митрич смутился.

– Дак а чо?! Ну, мотается с ним повсюду, рулит делами евойными какими-то. Зараз может и с человеком разобраться. – Митрич смотрел куда-то себе под ноги. – Ну ты понял, начальник. Люди бают, передо мной ответа он не держит.

Степан вдыхал морозноватый воздух, испорченный сигаретным дымом Митрича, посматривал куда-то вверх и думал про себя, а сколько может быть лет Митричу. Вот присмотришься к нему, с одной стороны вроде и до полтинника, по разным неуловимым меткам. А как начнет говорить, так словно дед-старовер, такие отдающие древностью словечки из него сыплются, что и по телеку не всякое услышишь. И было в нем что-то такое, что еле-еле указывало на какую-то прошлую, занесенную временем и тяжкими испытаниями судьбы, жизнь, совсем иную, уютную, полноценную, лишенную изношенности забитого терпилы. Спросить было лень, да и смысл – Митрич, даже если что-то и скрывал из своей биографии, значит скрывал намеренно, осознанно, и незачем было туда пускать всякого встречно-поперечного.

Сутулясь и переминаясь с ноги на ногу в рабочих высоких калошах, уже не соответствующих погоде, Митрич выжидающе посматривал на Степана, досмаливая сигарету до фильтра.

– Где его искать, Митрич. Ты мне это подскажи.

Мужичок воровато скукожился, и, понизив голос, просипел в сторону, словно это не он и не Степану сейчас выкладывал информацию.

– Где живет не скажу. Не знаю. Да и откуда мне. Но вот где пасется часто слышал. Сауна «Парфенон» на Зеленом Логе, знаешь? Там у них и саунка, и кабинеты, и нумера. Все тридцать три удовольствия. Мне Паллна, с винно-водочного как-то рассказывала, она там в хлебном неподалеку работала, видела.

Судя по вмиг ставшим жалобным взгляду, Митрич особые надежды возлагал именно на упоминание о винно-водочном. Все-таки, поделом он себе жизнь такую построил, горбатого могила…

Степан вытащил из-за пазухи бутылку, глаза Митрича сверкнули, бутылка неуловимым образом исчезла в недрах его телогрейки.

Не прощаясь, Степан вернулся в машину, запустив мотор и печку, принялся размышлять.

Абсолютно логично и закономерно, если Пагон в лихую годину забазируется не в личном жилище, а где-то на малине. Дела нуждаются в деятельном обсуждении, и смысла даже на ночевку возвращаться к себе в хату нет никакого. Еще и запалишь ее, что совсем будет не к месту. Значит, семьдесят против тридцати, что Пагона этого следует искать именно там. Кстати, а Пагон ли он. Может, слова Митрича нужно перевести иначе – как Погон. И тогда наклевывается интересный вопросец о возникновении погоняла. А вдруг он…?!

Степан подвис на какое-то время, согреваясь. Наконец, оттаяв, он вернулся к последним прерванным мыслям.

Итак. Есть некто, знающий нечто, что однозначно нас интересует. Но! Если что-то знает Пагон-Погон, хрен его пойми как правильно, то к чему тогда инициация контактов местных братков с полицией, с розыском, для установления местонахождения Деда?! Соответственно, Погон, пусть он будет им, бесперспективен.

Но! Опять есть одно но. Кроме Погона, других ниточек-веточек нет. И не предвидится на горизонте. Отсюда пляшем. Разговор с Погоном лишним не будет, а, возможно, у них, у братков, такая же песня. Левая рука знать не знает, что делает правая. И это будет на руку нам.

Степан еще посидел, тупо вглядываясь в возню воробьев, озадаченных появлением расфуфыренного кота в исконно их мусорных баках, и достал смартфон.

Глава 15

Вода утратила свои свойства, стала не узнаваемой. Не было ни ряби на поверхности, отсутствовало ощущение прохлады от погружения в чрево реки, отсутствовало даже сопротивление толщи воды. Лишь только визуальный образ подсказывал, что половина тела сейчас погружена в воду. Руки чертили по глади замысловатые линии, но это никак не помогало. Мозг отказывался воспринимать поступающую от глаз информацию, не подтверждаемую иными органами чувств. Все скорее напоминало недоделанную компьютерную игру.

Мосток, слегка покосившийся, с осклизлыми мшистыми бревнами–стойками, был также справа, находясь в тени могучей ветвистой ивы. Что–то неуловимо изменилось, но никак не удавалось ухватить, сконцентрироваться на изменениях, зафиксировать их. Все также косые солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, втыкались в заросший берег, выбивали искры из ровного плёса волн, слепили и закрывали глаза невыносимо ярким светом. Наверное, именно поэтому, сложно было со всем вниманием рассмотреть, как картину, окружающее пространство, сосредоточиться, сравнить с померкшими, почти исчезнувшими воспоминаниями.

Словно вторя неспешно текущим мыслям, опять возник тот самый шум. Звук, который подсказывала память, давно похороненный под воспоминаниями последующих лет. Звук медленно нарастал, усиливался. Значительно более медленнее, чем ему положено. Чем было тогда, в тот июнь. Складывалось ощущение, что именно благодаря памяти, ее сопротивлению, это звук все никак не мог приблизиться, перевалить через бугор, достичь поворота тропки и выскочить к реке, сюда, неся с собой…

Река, волны, листва, лучи солнца замерли. Зависли, как зависает видео на паузе. И звук тоже остановился в одной ноте, превратившись в глухой нескончаемый рокот.

Андрей понял, что произошло. Все просто. Он не хотел этого! Не хотел этих воспоминаний. Не хотел вновь повторения этого утра. Он ничего из той прежней жизни уже не хотел. И того, что сейчас должно было появиться из–за поворота тропки, у кривого и позабытого мостка, не хотел! Того, кто должен был появиться. Не желая смотреть в сторону тропинки, он попытался отвернуться, но голова, захваченная кем–то в невидимые тиски, повернулась ровно в ту сторону, откуда доносился заспиртованный в одном тоне гул. Вопреки внутреннему протесту, глаза тоже не способны были закрыться. Ему не позволяли миновать тот, забытый давно, но воссоздаваемый вновь и вновь, момент. Настаивали на повторном его переживании, пережевывании, уже с корчами, сжатыми зубами, стиснутыми кулаками. Зачем–то это было нужно.

Собравшись в тугой комок, приготовившись прыгать, вверх, из воды, к висящим над головой упругим ивовым веткам, вместо этого Андрей просто отключил ноги, позволив телу резко погрузиться в холодный мрак речной мутной воды. И вдохнуть…

Зайдясь в тяжелом кашле, Андрей резко качнулся вперед, выдавливая из себя, из сведенных легких речную воду. Но воды не было. Как и реки. Утираясь рукавом куртки, он обвел взглядом помещение. Это был зал ожидания автовокзала. Сидевшая поодаль женщина, кутаясь в цветастый палантин поверх темного пальто, опасливо посматривала в его сторону, неодобрительно покачивая головой.

Зал был почти пустой. За окнами уже стемнело, фонарные столбы выхватывали из темноты ранних зимних и коротких сумерек редкие снежные хлопья, медленно опускающиеся на подмерзающий асфальт. Где–то рядом монотонно работал дизель, водитель прогревал мотор автобуса. Пахло свежевымытым полом.

Андрей, замерев на несколько долгих секунд, поднялся и направился к выходу. Покидать хотя и слабо натопленный, но все же более теплый зал отчаянно не хотелось. Вечерний морозец тут же ударил в ноздри, ткнулся в лицо, из глаз поползли выстуженные слезы.

Потоптавшись у самого входа, Андрей решил отойти немного в сторону, уйдя из освещенной зоны вокзала, и достал сигарету.

Валерон подвел. Он и раньше, надо сказать, частенько вызывал к себе вопросы. Деятельный на словах, энергичный и заводной, он, едва возникала необходимость в содействии, в личном участии в делах других, часто сдувался. И сливался, как пена из посудомойки. К этому, наверное, и можно было бы уже привыкнуть. Однако поступки, совершенные в детстве или юности, давно позабытые и прощенные, взаимоувязанные с неустойчивым характером проходящего свое становление индивида, в более зрелом возрасте не могли уже не вызывать вопросов.

Оскорбляло и злило то, что сливался Валерон без всякого стеснения и без объяснения причин. Как ниндзя. Как чертов английский ниндзя, не прощаясь. Без звонка, без сообщения. Вот просто – нет его, и все тут. Значит, там, где он сейчас, быть важнее, нежели тут, где договаривались, где обещал быть. Неоднократные разговоры с ним на эту тему ни к чему не приводили. Все продолжалось, обращались к нему все реже, результативность его редкого участия также была неочевидна и низка.

Однако, почему–то именно сегодня, этим вечером, Андрей искренне надеялся на то, что друг детства не подведет. Потому что ему, Андрею, до зубовного скрежета нужно, чтобы он не подвел. Потому что чувствовал, что другого вечера может и не быть, не случиться. Окно возможностей уйдет, закроется, и тогда унылость его жизни вернется со всей окончательной очевидностью. Увы…

Кто–то довольно грубо ткнул его в локоть. Андрей повернулся. Рядом, широко расставив ноги в кроссовках, стояли двое, с напяленными на глаза вязаными шапочками–презервативами. В темноте блеснули зубы растянутых в ухмылках ртов. Первый был чуть выше и плечистей, второй стоял позади, несколько прикрытый локтем первого. Они чему–то радовались.

Андрей, не поворачиваясь к ним всем корпусом, молча протянул пачку сигарет, предвосхищая вопрос. Верзила широко осклабился, поворачиваясь к напарнику, мол, надо же какой сообразительный попался. Стоящий позади даже присел от разбиравшего смеха. Выглядело все это более чем подозрительно. Андрей напрягся, но руку с пачкой сигарет не убрал.

Первый снисходительно, по–хозяйски уверенно, достал сразу несколько штук, часть передал стоящему позади, две засунул под шапку. Разминая одну оставшуюся пальцами, всем своим видом показывал, что ожидает и дальнейшего уважения.

Андрей, заменив пачку сигарет на зажигалку, в готовности выставил руку вперед, ожидая, когда незваный незнакомец наклонится и поднесет сигарету. Незнакомец и наклонился, однако вместо прикуривания коротким поставленным ударом ткнул кулаком в живот, а потом согнувшегося в три погибели уложил на землю ударом локтем.

Лежа на припорошенном снегом тротуаре, Андрей истошно замычал, чувствуя, как сыплются новые остервенелые удары ног в живот, корпус и закрытую сведенными руками голову.

Били жестоко, зло, не сдерживая звериную силу. Андрей, собравшись в комок, прикрываясь наугад, с каждым ударом одновременно сам зверел и угасал. Пару раз ему удалось лягнуть кого–то из нападавших, попав в ногу и второй раз в живот. Наносимых ударов стало меньше, но сила их будто возросла. Понимая, что так долго не продержится, он, тем не менее, ничем пока не мог себе помочь. Следовало не допустить того единственного, угрожающего удара ботинком в голову, после которого уже точно ничто ему не поможет.

В момент, когда Андрей почувствовал, что нога заносится для того главного выверенного удара, и уже собрался пожертвовать рукой, сведенной около лица, что–то изменилось. Удара не последовало. Отползая в сторону и пытаясь осмотреться, Андрей зацепился взглядом за упавшую на застуженную землю фигуру. Он просто поскользнулся. И, ударившись затылком, тяжело приподнимался. Второй сидел поодаль, схватившись за живот и глухо ухая. Второй пока угрозы не представлял. Предпринимая такие же тяжелые попытки приподняться, Андрей, щурясь, старался по следам на земле определить, пошла ли у него кровь. Темные проплешины на снегу, сорванные катавшимся телом и сновавшими ногами, могли быть чем угодно, понять в темноте их происхождение было нереально. Утеревшись тыльной стороной ладони, Андрей осмотрел и ее. Кровь была, и много. И это привело в бешенство.

Утвердившись вертикально, наклонившись вперед и разведя руки в стороны, Андрей двинулся на поднимающегося первого номера. Верзила не собирался сдаваться так просто. Заняв боевую стойку, он снова ухмыльнулся и качнул головой, приглашая к поединку.

Последний раз Андрей, вот так, на кулаках, дрался еще до обретения своих способностей, в средней школе. Выйти победителем тогда не получилось, но и проигравшим он не был. Их разняли старшаки, испугавшись того накала, с которым шестиклассники врубились в драку. Что там было причиной уже и не вспомнить. Но возникшие противоречия с одноклассником Филатом по иному уже не представлялось возможным разрешить. Прилично тогда отхватив и не оставшись в долгу, Андрей впоследствии утвердился в своих силах, уже опираясь на скрытые до поры возможности теневика. Развлекаясь и опозоривая агрессоров всеми доступными его фантазии способами.

Однако размазней–ботаном он не был, в подвальной качалке провел несколько лет, чередуя занятия штангой и турником пивными возлияниями и водочными ухрюкиваниями. Набранный тогда запас мышечной массы и уверенности в своих силах растратить до сего дня не успел.

Глядя в теряющиеся во мраке зимних сумерек наглые глаза падлы, решившего с приятелем повеселиться за счет одинокого и ожидающего своего рейса пассажира, Андрей наливался злобой. Аккумулируя сейчас в себе все накопившееся в нем за последние дни напряжение. Сжимая унижение, непонимание, обиду и презрение в гудящий напряженными жилами жгут. Принимая застывшую в приземистой позе фигуру напротив за единственную законную цель, ответственную за всё. За все потери, удары, нанесенные судьбой. За каждую тревожную мысль, не дававшую покоя и срывавшую ему крышу. За судороги, тремор рук и выпитые литры бесполезного пойла. За кровь, хлещущую сейчас из разбитого и, возможно, сломанного носа. За ноющие ребра. Да просто за испорченный очередной вечер, и без того непростой, но хотя бы позволявший курить в одиночестве, без необходимости что–то выслушивать и кому–то доказывать.

Андрей, не тратя более время и даже не вспомнив о своих теневых способностях, позволявших одним мгновением расправиться с ухмыляющимся ублюдком, решительно двинулся ему навстречу. Не утруждая себя защитой, уклонениями или сменой линии атаки, он просто ринулся вперед и всей звериной злобой врубился в отходящего и готового принять удары врага. Враг их и принял. Охнул, получив прямой правой в нос, не сумев прикрыться отброшенными словно ветки руками. Получая град тяжелых и размашистых ударов в лицо, принялся визжать, перекрывая высокой нотой низкий атакующий рык того, кто еще минуту назад обещал быть жертвой. Приподнявшийся на помощь второй был отброшен ударом ноги и больше не предпринимал попыток подняться.

Вновь поскользнувшись, верзила по–собачьи замер на земле, подставив себя под удобный размах. Андрей сместился чуть в сторону, набрал воздуха и ногой погасил попытки верзилы подняться.

Ощущая, как кровь потоком струится из носа по подбородку и дальше, на куртку, как болят бока и ноют костяшки пальцев, Андрей, замерев, ртом поглощал свистящий в горле холодный воздух. Всматриваясь в небо, различил несколько ярких звезд, блеклый и едва различимый инверсионный след самолета и боковым зрением какие–то два темных бесформенных пятна, зависших над ним. Удовлетворенно принимая как салют мычание и сдавленные ругательства лежащих тел, сплюнул и еще раз утерся рукавом. Потом, ступив несколько шагов в сторону, присев, сгреб в ладонь свежего снега и приложил к переносице. Стало легче. Обернувшись, уставился на устроивших лежачую возню гопарей. Нахлынувшее было желание добавить им переждал, выдохнул. Отозвавшиеся нудящей болью ребра быстро его погасили. Надо было уходить. Андрей, медленно распрямляясь, скорее почувствовал, чем увидел, изменения освещенности и температуры. Сознание куда–то стремительно ухнуло, тело несколько раз крутанулось, замерло в нелепой позе, уперевшись в какую–то слабоосязаемую мембрану, и одним плевком было выброшено в новую реальность. Новую – старую.

Опять обнаружив себя сидящим на лавочке, среди ароматно дышащих кустов и неподалеку от ровно набегающих волн круглого озера, Андрей с натугой выдохнул. Заигравшие на покрытых размазанной кровью скулах желваки вернули лицу недобрую маску недавнего берсерка.

Ментор, стоявший впереди у воды, обернулся и, покачивая неодобрительно головой, направился к скамейке.

– Да уж, мой друг, ваши приключения не перестают быть для вас проблемой. Вы прямо стяжатель проблем.

Андрей вперил тяжелый немигающий взгляд в очки старика.

– Мне надоели все эти ваши фокусы. Когда вы уже оставите меня в покое?! – его голос начинал дрожать и усиливаться. – Мои проблемы я бы решил сам, если бы не вся та нихрена–не–понятная муть, что творится вокруг теперь, с вашим появлением.

Зло бросив это и сделав ударение на «вашем», Андрей неловко свесился со скамейки, сорвал пучок травы и, выпрямившись, предпринял попытку очистить куртку от крови. Понимая, что сделать это не удастся, с сожалением отбросил траву в сторону и принялся ощупывать лицо.

– Ну что же вы, мой друг, так несерьезны в своих убеждениях. Или позабыли наш давешний разговор. Напротив, мое появление, напомню, в вашей жизни – это следствие, в том числе, и ваших необдуманных действий. Поступков налегке, как я это называю. Безответственное манипулирование реальностью.

Держась за голову, Андрей раздраженно простонал

– Избавьте меня от ваших нравоучений. Хорош. Хватит! Я не хочу слышать ни о каких бедах, трагедиях, катастрофах. Мне хватает своих. И я не хочу, чтобы вы добавляли мне что–то сверху!

Голова заныла с новой силой. Старик, словно заметив это, сделал неуловимое движение руками, прикрыл глаза, замерев на секунду, и боль тут же исчезла. Андрей даже опешил от закружившейся головы. Коснулся носа. Нос не отозвался болью, просто был испачкан в крови. Несколько удрученно Андрей взглянул на старика.

– Я был бы рад нашему знакомству при иных обстоятельствах, мой друг. Действительно, рад бы. Ведь, по сути, моему искусственному затворничеству тут требуется общество. Мысли, рождаемые в одиночестве, всегда стремятся быть кем–либо услышанными. И понятыми. И вдетыми в идеи реализации. Общение с самим собой бывает очень утомительным. А вы, мой друг, пока не стали приятным собеседником, но все же вы преданный слушатель.

Старик улыбнулся. Покосясь на изгвозданную куртку, уточнил.

– Почему вы решили противопоставить силе силу. Физическую, я имею ввиду?

Андрей выпятил подбородок.

– А меня, наоборот, интересует, как это у вас получается?! Как я тут постоянно оказываюсь. Это реальность или вы забираетесь мне в голову?

– Все реально. Даже то, что кроется в головах. Все имеет свою материализацию. Разные механизмы, различные принципы, цепи причин–следствий, но итог неизменен. Не зря великие умы прошлого советовали бояться собственных желаний, которые способны претворяться.– заметив на грязном лице гостя злую маску непонимания, поспешил уточнить. – Если вам будет от этого легче, мой друг, то все, что вы видите, реально. Только это другая реальность, не ваша стандартная модель.

Слово ваша несколько покоробило. Как будто сам старик к реальности Андрея не имеет никакого отношения и она ему чужда. Или так оно и было?

Андрей бросил хмурый взгляд на Ментора и, обхватив себя руками, подался вперед и принялся всматриваться в противоположный берег озера. Там, на той стороне. Появились странные области размытости и непрозрачности, которые медленно смещались вдоль кромки воды, что и позволяло их заметить. Птицы, подлетавшие к берегу, казалось, не замечали ничего необычного, продолжая свой вечерний водопой.

Старик, приблизившись, аккуратно присел рядом на скамейку, и, также всматриваясь вдаль, повторил.

– Так все же, почему?

Вместе с исчезнувшей как по мановению волшебной палочки болью, терзавшей еще недавно все тело, ушло и озлобление, неприязнь, ушел комкавшийся пока еще внутри гнев. Тепло, запахи трав, умиротворение этого места, а, возможно, и какие–то манипуляции старика, вернули Андрею спокойствие и безмятежность. Именно сейчас, в эту самую минуту, он испытывал абсолютную гармонию духа, когда ничто не тревожит и не взывает к действию.

– Я не думал об этом. Ни о чем не думал. Просто меня все достало. И все! И захотелось покончить со всем разом. И со всеми! И сделать это собственными руками.

Кулаки Андрея сжались, взгляд стал жестким, останавливающим. Старик, и без того прекрасно все понимавший, кивнул. Улыбнулся.

– Получилось? Со всеми–то?

Андрей, опомнившись, выдохнул.

– Получится.

Уверенность в его голосе старика вновь порадовала. Легкий порыв ветра принес из–за спины запах цветущей черемухи, опьянил, пощекотал ноздри, развеялся, вернув на место ощущаемость близости озера и выброшенных на берег водорослей. Какая–то птица, засев неподалеку в кронах ив, красиво и заливисто рушила тишину этого места.

Андрей встал, прошел немного вперед, развернулся и снова поинтересовался.

– Что вам от меня нужно?

– Помочь. Исключительно помочь. Чтобы вы, мой друг, смогли помочь сами себе. А следом и нам всем. Разве я этого не говорил прежде? – старик задумчиво скосил взгляд, словно что–то вспоминая. – Что бы вас сейчас, сегодня, не тревожило, не будило зовом, завтра непременно наступит. И вам придется столкнуться с ним лицом к лицу. Вы же это понимаете, верно?

Не дожидаясь ответных реакций, старик потупился.

– Конечно, понимаете. Вам сейчас кажется, что ваш собственный план идеален. Он осуществим, и решает все возникшие вопросы. Но прислушайтесь к себе. Вот прямо сейчас. Вы верите в это?! Что вы прямо сейчас почувствовали?

Андрей прислушался. Принюхался.

Он прекрасно понимал, куда клонит Ментор. И также осознавал, что тот прав. Только в эту минуту это осознание ему никак не помогало, а, наоборот, противилось. Ломало его собственные установки, его план. И это его злило. Но идти иным путем, следовать непонятным увещеваниям Ментора он не желал. Не сегодня. Не сейчас.

Ментор его понял, без слов. Да и ожидал именно подобного хода событий. Попытка была предпринята скорее чисто технически, их соображений обязательного закрытия гештальта.

– Вам предстоит принять непростые решения, участие в тяжелых событиях, совершить высокорискованные поступки. И далеко не всегда у меня будет возможность оказать поддержку…

– О, только не говорите мне, что помогли справиться с этими утырками.– Андрей бросил это с вызовом пятиклассника.

– Нет–нет, избави бог, там вы сами. Вы сами, – в задумчивости повторил он. – Но это …, эта небольшая неприятность не сопоставима с тем, что вас ожидает впереди, понимаете?

– Буду действовать по ситуации – опять с норовом заявил Андрей, все больше убеждаясь в собственном могуществе. В конце концов, действительно, сколько можно уже повторять о чем-то глобальном и надвигающемся, когда прямо сейчас есть вопросы, нуждающиеся в решении, в его, Андрея, участии.

Старик поднялся, подошел вплотную к гостю, заглянул ему в глаза, и, будто с чем-то соглашаясь, в который раз кивнул.

– Хорошо, будь по –вашему. Но позвольте, милчеловек, помочь вам советов. Подсказкой, если хотите.

Видя, что гость не выказывает отрицания и не проявляет отторжения, Ментор заговорил ровно и наставительно.

– Если следовать по дороге на Североуральск, в определенное время суток можно увидеть поворот налево, и указатель «Носачев». Это случается два раза в сутки, на закате и на восходе. Пока диск солнца касается горизонта. Указатель виден не всякому. Ты увидишь. Важно угадать время суток, очень важно. Если справишься, сможешь и остальное. Без этого – вряд ли. Самое главное – прислушивайся к себе. Ты – единственный инструмент у себя самого. Как настроишь, такой результат и получишь. Ясно?

– И что же там, в этом … Носачеве?! Зачем мне туда?!

Ментор на секунду задумался. Потом, тщательно подбирая слова, ответил.

– Если доберетесь туда, мой друг, получите доступ. К Пульту, назовем это так. Ну, или к Ристалищу. На месте вам сразу все станет ясно.

– А как я должен угадать, где появится этот мой поворот?

Ментор сделал выразительную паузу.

– Я же уже предупредил тебя. Прислушивайся к себе.

Андрей ощутил легкий толчок в грудь воздушной волны. Ветерок усилился, бережно подталкивая его. Или это только ему казалось? Старик похлопал гостя по плечу.

– Иди. Через дом.

Андрей медленно попятился, бросил еще раз взгляд на противоположный берег озера, развернулся и направился к дому.

Войдя в тесный дверной проем небольшого кирпичного строения он вновь попал под высокие своды деревянного терема, оглушающие своей поглощающей тишиной и изумляющие простором.

Дойдя до массивного и пустого сейчас стола, Андрей обратил внимание на одиноко лежащий на нем предмет. Похожий на древнеегипетский скипетр, продолговатый, с резной ручной, он небрежно располагался на столешнице, выделяясь не только формой, но и цветом. Входя в контраст с светлым убранством внутреннего интерьера терема, скипетр чернел темнотой мореного дуба. И представлялся от этого очень тяжелым.

Разглядывая причудливую резьбу, Андрей скорее ощутил, нежеди увидел, что над ним нечто пришло в движение. Прилагая неимоверные усилия, он силился посмотреть наверх, но что-то давило его затылок книзу, заставляя упираться подбородком себе в грудь. Какое-то время эта невидимая для внешнего наблюдателя борьба еще продолжалась, в беззвучии и полной статике что-то продолжало трансформироваться над головой, а после, непонятным образом, Андрей обнаружил себя на пороге дома Ментора. У другого входа. Мерзлый ноябрь и темный вечер встретили Андрея ветром, снегом и неясным призывом. Призывом действовать.

Глава 16

Игра не шла. Карта не давалась, сидящие уже открыто язвили, прозрачно намекая на скорое петушиное шоу из-под стола, соблюдая, однако, положенный, свято хранимый и обеспечиваемый хромированными стволами под куртками, этикет. Шутки шутками, но за настроением бригадира следовало следить особо ответственно. Не приведи бог подвернется набитая мозоль, наложится бессонница, усилится похмельным настроением, и в какой-то непредугадываемый момент рывок ствола выплюнет свинец и вонзит его в лоб ржущего, потушив разом и гогот, и сизые от такого же дыма глазенки.

Накурено было чрезмерно плотно. Сигареты лёгкого табака и несуразные в увесистых кулаках с набитыми костяшками вейпы создавали густую и тяжеловесную облачность, не снижая вместе с тем возможностей жизнедеятельности. Курили почти все находящиеся в комнате, недовольных и желающих проветрить не находилось.

За столом расположились четверо. Напротив лысого и хмурящегося все сильнее босса суетился сухопарый и резковатый в движениях юнец, атлет лет двадцати от роду, заглядывающий всем в глаза и делающий вид готового к любым ситуативным поворотам ловкача. Эта манера услужливости выдавала в нем новичка. На него посматривали редко и индифферентно. Второй покерной парой были короткостриженные и вальяжно сыплющие комментариями субъекты с обветренными лицами, набитыми кулаками и широкими спинами, с трудом затянутыми в спортивные костюмы. Один все время норовил достать напарника по игре жесткими комментариями его покерных способностей.

– Хера ты всё подъелдыкиваешь тут?! – начинал яриться второй, с остервенением разбрасывая карты по столу и делая пассы рукой, имитирующие удары. Проворыш внимательно отслеживал складывающуюся за столом ситуацию, как котенок стараясь усваивать дозволенные границы и негласные правила поведения. В стае волков жизненно важно знать, на кого можно скалиться. На первый раз неловкость момента могут простить, но на второй все способно обернуться трагической случайностью. Люди, подобные сидящим за столом, давно заматерели и зачерствели, сладкоречивые извинения и мольбы для них пустой звук. Поэтому формально принятый в состав бригады Погона Гриня изо дня в день ходил по минному полю, стараясь лишний раз не светиться и не обозначаться. Старался, но получалось у него не очень. Это замечали, делали выводы и криминальная эмансипация юного дембельнувшегося спецназовца Юрца Гриневича откладывалась.

Лысый, раз за разом отправляя свои карты на стол, пытался сохранять остатки хладнокровия, что получалось у него не очень. Все это видели, и временами словесные перепалки стихали, давая психологической атмосфере, замешанной на дымных табачных облаках и шутливых оскорблениях, чуть разрядиться, ослабнуть, восстанавливая общий статус-кво.

В комнате сидел еще пятый. Незаметный, более субтильный, уткнувшийся в какой-то глянцевый журнал и с почтительным вниманием уясняющий общий смысл, замурованный в тщеславии и наукообразности слога статьи. Получалось у него или нет, сказать наверняка было трудно. Его поза, и выражение лица не менялись уже на протяжении пары часов, но остальные, занятые игрой в покер, этого не замечали. Они также не обращали никакого внимания на то обстоятельство, что в углу над сидящим и уткнувшимся в чтиво воздух был почти чист и прозрачен.

– Ну что ты, шурочка, куда ж ты с этой швалью да под каток. Сам, сука, не гам и другим не дам! – один короткостриженый, сжав плотно губы, неодобрительно качал головой. Молодой шустрик тут же парировал карточный ход противника. Комментатор уставился тяжелым взглядом на напарника, одной рукой с разведенной ладонью как бы доказывая – ну что, понял теперь свою тупость?!

Напарник невозмутимо продолжал гонять карточный веер в руке, меняя карты местами и изредка гримасничая, словно отрабатывая нервный тик после травмы головы.

Лысый, глухо и неразборчиво выматерившись, скинул поперек игры все карты и откинулся в кресле. Закрыв глаза, он долго отчужденно сидел, что-то пережевывая и нехотя разминая кисти рук. Остальные тоже положили свои прикупы и замерли. За окном тренькнул трамвай и получил в ответ резкий и гневный визжащий сигнал малолитражки. Был полдень. Уже можно было и перекусить. От безделия и обездвиженности, мысли каким-то образом себя развлечь, нарушить невыносимую скуку и хандру посетили едва ли не всех расположившихся в номере.

Лысый покачиванием головы размял шею – движение зеркально и не сговариваясь повторили сидящие по бокам – открыл глаза и уставился на щуплика напротив.

– Гриня, смотайся в магаз, закупись. И обед внизу закажи.

Гриня с готовностью подскочил и направился к двери.

– Все как обычно, босс? – на всякий случай уточнил он.

Лысый медленно кивнул, по его лицу сквозануло выражение усталого раздражения. Каждый раз одно и то же. Гриня слишком услужлив, напоминает рыночного петушка. Это начинало надоедать. Служба в армейском спецназе не сделала из него мужика. Дав силы и разные полезные способности, не предоставила ему одномоментно понимание мужского стержневого поведения, самоуверенности, полноценности и спокойствия. Вращение в кругах битых жизнью, системой и соплеменниками пока никак не отразилось на его поведении. Он продолжал суетливо шуршать. И это поминутно злило.

Радость от того, что его взяли под крыло и дали возможность неплохого заработка в голодную годину должна была бы уже остыть, уступив место спокойствию, уверенности и необходимой наглости.

Гриня, уточнив приказ, исчез за дверью, бережно прикрыв ее за собой.

Двое из ларца вслед ускользнувшему скупо хмыкнули, достали смартфоны и углубились в их изучение.

Лысый тяжело поднялся, осмотрел всех оставшихся, задержал хмурый взгляд на читавшем в углу, и направился в смежную комнату. Оттуда послышалась какая-то возня, шлепки и глухое ворчание. Никто из сидящих не повел и ухом, продолжая утопать в информационном мусоре.

Жаба, сидя вразвалку на раскляченных лапах, спокойно смотрела на вошедшего, периодически раскрывая немалых размеров пасть, словно полагая зевнуть, но в последний момент передумывая. Перепончатые лапы изредка переминались, издавая еле слышный влажно-шлепающий звук. В комнате витал запах илистой тины и зацветшей воды. Лысый присел перед жабой, заглянул ей в глаза. Не зная, что можно сказать в такой ситуации, он в сотый раз обвел тело жабы печальным взором и, угадывая немой застывший во взгляде вопрос, заверил.

– Мы работаем, шеф. Все в активном поиске. Мы ищем. Мы знаем, где его искать. Сегодня-завтра он выйдет на нашу засаду.

Жаба плямкнула широкой пастью, лысый со вздохом поднялся. Ритуал был исполнен, на случай, если удастся все вернуть в исходное, чтобы сохранить жизнь.

Гриня, легко выскочив на улицу, поежился, поднял воротник, скрывший ощутимо накаченную шею, бегло осмотрелся и быстрым шагом потрусил в сторону ближайшего магазина. Середина дня и середина недели вытолкали на дороги города всю ежедневную свору автомобильного стада, без выходной скидки и праздничных послаблений. Поэтому перебегать улицу тут же, напротив «Посейдона» Гриня поостерегся. До ближайшего перекрестка со светофором было метров двести, тротуар местами метеный, а в большей мере занесенный вновьпринесенным ветрами снегом, утратил цепкость и не держал его кроссовки с задубевшей подошвой. Переобуться Гриня не успел. Выйдя из дома несколько дней назад, до смешавшихся в неразберихе событий, он обратно уже не попал. Поэтому и обувь его, и одежда не соответствовали погоде. Оставаться долго на улице его не климатило, поэтому Гриня спешил, рассчитывая успеть к перекрестку как раз с появлением зеленого человечка, чтобы не задерживаться на холодном и натужном ветру. Не глядя по сторонам, он с проскальзыванием семенил по натоптанной дорожке тротуара, спрятав обе руки в рукава, на манер муфты.

Стоявшие на перекрестке в ожидании разрешающего сигнала светофора люди с удивлением, но с безучастностью наблюдали, как около спешащего к перекрестку молодому человеку подъехал небольшой юркий и обшарпанный микроавтобус, из отворившейся двери две пары рук рывком втянули его в нутро, дверь скользнула на место и микроавтобус рванул вперед. В повороте его круто занесло, колеса зацепили бордюр, автобус ощутимо тряхнуло, и, выравниваясь на проезжей части, он юрко нырнул в боковую улочку, поднимая за собой белый клубастый шлейф.

Гриня, справившись с первоначальным приступом паники и волнения, смог наконец набрать в легкие воздуха и, лишь начав крыть матом удерживавших его людей в масках, получил два тяжелых удара в живот, скуксился и сплющился в комок, подвывая. Его сильнее вдавили в грязный мокрый и щербатый пол, и он, осознав правила игры, смолк.

Микроавтобус несся замысловатым маршрутом постоянно сворачивая, уходя в заносы и периодически во что-то влетая колесами. То ли ямы, то ли снежные и укатанные до состояния льда брустверы. Водитель не переставая матерился и крыл кого-то на чем свет стоит, поминая всех его родственников поочередно.

– Матвеич, хрена ж ты резину летнюю не поменял? Угробишь нас нахрен! – кричавший, вытянув шею, всматривался в набегающую дорогу и только что не крестился.

– Да вас, умников, развелось, млять, по три штуки на крынку! Это вообще не моя телега! Все машины на демонстрантов ушли. А эту херотень еще при моем деде на распил отдать было нужно! – машина влетела в солидных размеров яму и Матвеич клацнул зубами. – Вашу мать! – заорал он еще громче. – Чтоб руки ваши поотсохли, мудазвоны! Криптовалютчики гребаные – с гневливым азартом помянул он кого-то в сердцах, и было непонятно, какая связь между выбоинами на асфальте и помянутыми им финансовыми дилерами. – Мне на что указали, я туда за баранку и сел! Вообще не вникаю, как оно завелося! – стараясь перекрикивать сбоящий шум мотора, Матвеич то и дело рвал в разные стороны рычаг коробки передач, то визжащей, то скрежещущей.

– За поворотом паркуйся. – спокойный голос одно из удерживавших Гриню немного разрядил обстановку. Микроавтобус, нещадно заскрипев убитыми тормозами, принял вправо и, не успев оттормозиться, ткнулся заржавленным гнутым бампером в придорожный сугроб. Все замерло, двигатель заглох, и наступила тревожная и гнетущая тишина. Гриню отлепили от пола, грубо посадили на жопу и придавили рукой горло к откляченной седушке.

Гриня, уже несколько опомнившись, отдышавшись и набравшись уверенности, что пока его не убивают, стрелял бешенными глазами вправо-влево, ища того, кто будет сейчас с ним тереть за жизнь.

Один из масочников, сидевший позади всех, придвинулся, просунулся меж крупных спин сотрудников и, глядя в упор прижатого, произнес.

– Ну, здорово, Гриня.

Глава 17

– 17 -

Распаренное минутой назад майской жарой и весенним ярким солнцем тело в распахнутой настежь куртке мгновенно принялось замерзать. Снежные вихры, кидаемые в лицо плотными и резкими порывами ветра тут же закинули за ворот колкий ледяной снег. Андрей, оглядывая плохо видневшуюся в снежной темноте убегавшую от дома дорогу, принялся спешно кутаться и застегиваться. Зажав странную штуковину коленями ног, не придавая никакого значения тому обстоятельству, что штуковину ему явно навязали, он зачехлился, поднял воротник куртки и, уперевшись торсом в плотный поток ветра, по памяти двинулся в сторону дома с номером 730.

Садовый поселок, и без того вымерший к зиме, чернел покинутыми окнами, наметенными у дверей снежными торосами и скелетами мечущихся на ветру ветками деревьев. Несколько полузадушенных ржавых лампочек, чудом сохранивших свою сетевую связь с миром, с высоты фонарных столбов выхватывали из темноты углы заборов, кругами желтого света служа ориентирами перекрестков и поворотов. Пару раз свернув не в том направлении, Андрей наконец прошел мимо приметного полутораэтажного дома с высокой покатой крышей и зашагал в верном направлении. Ветер теперь толкал его порывами в спину, что облегчало путь и позволило держать глаза открытыми, не щурясь.

На очередном повороте свеженаметенный снег был расчерчен широкими и глубокими отпечатками шин. Две машины вывернули со стороны города и проследовали в том же направлении, что и выбранное Андреем. Через сотню метров он увидел остановленные посреди улочки два джипа с работающими двигателями. Домик, у которого они решили остановиться, не узнать было невозможно.

Андрей проскрипел зубами, в бессилии осматриваясь по сторонам и судорожно соображая, что можно предпринять. Да ничего. Силы судя по всему были явно не равны. Но главное было даже не это.

Сейчас, стоя на ветру, прячась за просунувшийся сквозь сетку забора куст, всматриваясь в слабо освещенные окна домика, тонкую ленту струящего из печной трубы дыма, в красные габаритные огни автомобилей, Андрей с раздражением соображал.

А что он, собственно планировал предпринять?! Ворваться в дом, избить отца, забрать девочку, потом… Что потом?! Увести её, куда?! Ну, куда-то, допустим, увел. А что дальше-то?! Он что, определился с пониманием механизма?! Уяснил свои возможности, удостоверился в том, что может?! Что вправе?! Нет, он вправе! Это не обсуждается! И никого он спрашивать не будет. Но как?!

Собственный неприкрытый, такой наивный и недалекий идиотизм взбесил! Было ощущение, что изначально намеченный им путь никуда не вел. И он об этом заранее знал. Но тупо, упрямо шел, надеясь, что как-то, каким-то неведомым образом все образуется. Или надеялся на волю рока?! На помощь?! Чью?!

Перед глазами всплыли детали разговоров с ментором. Так вот же, осел! Ну вот же! Тебе же талдычили многократно, тебе объясняли, стучали по башке, проговаривали прямо в ухо! Тебе же предлагали! И что в итоге?!

Андрей глухо замычал, продолжая напряженно вперивать взгляд в черный проем двери. Нужно было что-то решать. Или уходить. По-щенячьи поджав хвост. Думать, планировать, а потом уже ногами утаптывать снег.

Хорошо. Допустим, он доберется, проникнет к этому, как его там, Пульту. Возможно, на месте удастся разобраться в назначении Пульта и собственном предназначении, о чем постоянно твердил старик. Возможно, именно это позволит обрести какую-то силу, выйти на новый уровень, осознать. Допустим…

Допустим, всё это в результате позволит ему решить поставленную перед собой задачу. А заодно и множество других, накопившихся за последнее время и давящих своим грузом. Возможно, доступ к этому непонятному пульту позволит устранить и ту угрозу, о которой говорил ментор.

Очень много допущений. Неразумно много. Это понимал даже он, в своем приземленном и раздробленном событиями представлении о мире и сути вещей. Но, прислушавшись к себе еще раз, понял – иного ничего нет. Не маячит впереди дядя милиционер, способный усмирить уличных хулиганов. Не мерещится дядя доктор, способный одним добрым словом излечить любую болячку. Не возвышается всемогущий президент, способный одним телефонным звонком прекратить геополитический коллапс.

Работающие моторы двух многолошадных автомобилей, тьма и порывы холодного ветра скрывали от посторонних любую активность на улочке.

Андрей решился.

Прав на вождение автомобиля у него давно не было. Когда-то, годы назад, по пьяной придури попался патрульным за рулем купленного накануне на какую-то шабашку утиля. Синего хэтчбека, дышащего на ладан, потому и задешево обретенного, плюющего дымом троящего двигателя.

Прав его лишили, забрать их после истечения срока лишения он не сподобился, так эта мечта стать автовладельцем и канула. Как и многие другие мечты…

Но, поехавший однажды базовые навыки никогда не утратит. На это и был расчет.

Огни ведомого джипа стремительно приближались, Андрей бежал трусцой, боясь быть внезапно обнаруженным и одновременно рухнуть, оскользнувшись, посреди белой дороги. Мысль о том, что в джипе, скорее всего, остался водитель или кто-то еще, ему даже не пришла в голову. Опять цель затмевала собой все возможные препятствия. Почуяв прилив внутренней силы, Андрей уже не планировал и не рассчитывал на физические возможности в стиле модных боевиков. Нет. Теперь все будет по-взрослому, ребята. У меня нет времени на разборки.

Дверь была тяжелая и огромная. С ходу ввалившись в салон, Андрей даже не удосужился окинуть контрольным взглядом нутро автомобиля. Если бы кто-то тут и оказался, стремительная расправа не оставила бы говнюку ни единого шанса. Закинув штуковину под сиденье пассажира, Андрей быстро сориентировался. Коробка автомат, руль, педали. Свет включен, дворники елозят на датчике загрязнения. Остальное уже не имело никакого значения.

Стараясь почти не менять режима работы двигателя, Андрей заставил утробу джипа медленно попятиться назад, высматривая по привычке путь вполоборота, а не по камере заднего вида. Однако увидев открывшийся зев двери и выбегающие на улицу фигуры, дал газу. Джип рванулся, разламывая тьму улицы и обрушая мертвенную тишину поселка, грузно развернулся на перекрестке и с ревом рванулся вверх по улочке, петляя и рыская в поворотах. Не особо выбирая путь, Андрей понадеялся лишь на внутреннее ощущение местности. В этот раз, в критический момент, оно не подвело. Джип, утробно и грозно рыча, вырвался из тесных проулков садового поселка и понесся по дороге, оставляя позади густые клубы взметнувшегося с полотна снега. Вываливаясь на дорогу в сторону Североуральска, джип залился высокими натужными оборотами, выровнялся в последний момент у обочины и рванул прямиком в сторону подступавшего черневшего леса. Уже влетев в створки лесного туннеля Андрей заметил, как вдалеке по низкому облачному небу черкнули прыгающие огни. Погоня тоже выбралась на трассу.

Андрею некогда было осматривать органы управления и светового оповещения, с тем, чтобы убедиться, что джип мчится в режиме полного привода. Была лишь надежда, что водила, обеспокоясь сохранностью вверенного дорогостоящего имущества, сделал это самостоятельно и заблаговременно. Тяжелый и ходовитый джип хорошо чувствовал дорогу, сидел в своей полосе как влитой. Это радовало и обнадеживало.

До Североуральска, насколько мог припомнить Андрей, было чуть больше сотни километров. Точнее он сказать не мог, и в эту сторону никогда не ездил. Прикидывая расстояние и свою скорость, примерно определил, что до нужного ему места, точнее до примерного района его расположения, он доберется в течение получаса – сорока минут. Если его не догонят к тому времени. Пока дорога петляла меж подступавших к самой обочине сосен, а сзади вился плотный туман из поднятой с полотна снеговой пыли, понять, как далеко погоня было нельзя. Редкие встречные машины, видя несущегося на них светового демона, поспешно принимали вправо и опасливо пропускали разогнавшегося психа мимо.

Дважды Андрей с трудом удержал автомобиль от опрокидывания в кювет, входя в повороты с завышенной скоростью. На какое-то время дорога выскочила на безлесье, джип, словно почуяв иллюзию безопасности, прибавил скорости на прямом отрезке. Однако вскорости дорога опять нырнула в утробу леса, заманивая в свои темные и мрачные чертоги неопытных и спешащих водителей.

Андрей, памятуя о наставлениях инструкторов автошколы, пытался в поворотах тормозить двигателем, но это не особо получалось. К автомобилю надо было привыкнуть, понять его особенности, стиль, иметь свои хорошие навыки. Ничего этого не было. Поэтому часто резкое торможение приводило к рысканию, цеплянию обочины и выезду на встречку. В какой-то момент опыта не хватило. Джип, скользя к внешнему обводу дороги, затрещал антиблокировкой, взвыл высокими оборотами, и, заваливаясь в попытке выровняться, слетел в густую темноту, врубаясь мордой в придорожный подлесок. Последовала серия ударов, джип замотало так, что голова Андрея готова была сломать ему шею, и на финальном взрыке туша уткнулась во что-то мягкое и замерла. Двигатель продолжал гулко и тяжело рокотать на холостых, а щетки безудержно суетились в попытке освободить обзор лобового стекла.

Андрей, еще не осознав миновавшую его опасность, нашарил взглядом кнопку старта и ткнул в нее пальцем. Рокот затих. Продолжалось лишь тихое шипение таящего снега на выхлопных деталях джипа.

Подхватив остававшуюся внизу штуковина, Андрей выскочил из салона, захлопнул дверь и метнулся вглубь леса, не оглядываясь. Следовало уйти как можно дальше, скрыться в гуще соснового леса, чтобы не стать мишенью для взбешенных братков. Была слабая, иллюзорная надежда, что они проскочат мимо, не заметив слетевший с дороги автомобиль.

Снега было еще немного, чуть выше щиколотки, но и он существенно тормозил шаг. Скрытые им поваленные стволы, коряги, пни, ямки и ямы норовили сбить с ног, повалить, вывихнуть или сломать ногу. Постепенно глаза немного привыкли к скудости освещения, снежная белая подстилка все же давала больше ориентиров, и Андрей направился более уверенным шагом.

Машины изредка бросали отсветы фар в глубину леса, но с каждым метром удаления от трассы, таких проблесков становилось все меньше. Понять, обнаружен ли сверзившийся в чащу джип было уже невозможно.

Андрей, тяжело дыша и с трудом петляя индевеющими ногами меж хвойных стволов, понял, что долго так не продержится. Тут же его накрыла мысль, что, углубляясь в чащу леса, он также отдалялся от цели своего вояжа. Обнаружить некий поворот можно было только с дороги. Эта мысль остановила его.

Стараясь отдышаться и перевести дух, Андрей пристально всматривался в тьму. К стволу, подставившему себя под его спину, вела кривая цепочка его следов, терявшаяся поодаль. Снег пока еще продолжал падать, и оставалась вероятность того, что к утру его следы будут основательно заметены. Но, оставалась необходимость вернуться к дороге. Надежда обнаружить нужный поворот еще теплилась внутри, хотя разум подсказывал, что и эту затею Андрей благополучно и привычно завалил. Захотелось пить. Андрей нагнулся и сгреб рукой немного снега, не задумываясь засунул комок в рот и стал медленно, помогая языком, вытаивать воду.

Впереди вспыхнул крохотный отсвет огонька. Далеко, на грани видимости, скрытый плотными стволами леса и снежной завесой. Андрей уже подумал, что принял за огонек натужные зайчики в глазах. Но спустя мгновение вновь что-то мягко и тепло блеснуло.

Чувствуя, что начинает замерзать, Андрей, не давая себе никаких объяснений, оторвался от ствола и зашагал в сторону неведомого источника света.

Чем ближе он подбирался к редким вспышкам, тем чаще огонек давал о себе знать. Спустя еще минуты Андрей понял, что впереди горит костер. Уже на подходах он заприметил у костра сидящую фигуру, вытянувшую руки навстречу теплу огня.

Андрей приблизился, стараясь держать с правой стороны фигуры и немного позади. Однако человек никак не реагировал на появление незнакомца у огня и не проявлял признаки активности. То, что руки были вытянуты и хорошо видны, Андрея успокаивало. В глубине темного леса, ночью, одинокая и недвижимая фигура у костра – не так ли начинаются все фильмы ужасов про случайных злодеев?

Подойдя, Андрей замер в нескольких шагах от сидящего. Человек медленно шевелил пальцами, отогревая руки. Его меховая шапка-ушанка с опущенными, но не завязанными ушами, казалась чрезмерно великоватой и не подходящей жиденькой и низенькой конституции тела. Ватник, добротный, целехонький, без видимых заплат, был подпоясан скрученным женским платком. Валенки на ногах, с обрезиненной подошвой, тоже были новыми, свежими, без признаков долгого и давнего блуждания по лесам и чащобам. Андрей переместился, заняв место у костра напротив. Сквозь всполохи яркого и жаркого пламени он силился рассмотреть лицо сидящего перед ним, но это никак не удавалось. Лицо постоянно смазывалось, размывалось, пляшущие на нем тени маскировали и возраст, и пол человека. Андрей, в молчании опустившись на корточки, тоже вытянул руки к костру и принялся с блаженством впитывать жар огня.

– Присаживайся… – голос говорившего был глух и бесцветен. Так, словно говоривший выбрал самую нейтральную интонацию, подражая не совсем исправному роботу. По крайней мере, так показалось Андрею.

С удивлением покосившись на свои колени, понимая, что приглашение запоздало, Андрей, ловя взглядом разрывы в высоком пламени огня, всматривался в лицо странного незнакомца. Ни дров поблизости, ни места их рубки, ни топора, ни рюкзака, баула или других вещей не наблюдалось. Андрей напрягся.

– Грейся… – все также тихо и неопределенно прошуршал голос.

Уже подспудно понимая, памятуя череду событий ближайших минувших дней, что встреча явно не случайна, Андрей, тем не менее, почувствовал растущее беспокойство. То чувство страха, неопределенного, тягучего, исходящего из ниоткуда, оставалось на прежнем уровне. Просто добавилось ощущение напряжения, основанное на ирреальности происходящего. Хотя ему ли сейчас говорить об ирреальности..?!

Несколько минут прошло в тишине, нарушаемой лишь ленивым потрескиванием сучьев да скрипом древесных стволов, раскачиваемых ветром где-то там, в теряющейся вышине.

Ощущая приятное тепло открытого огня, наблюдая за всполохами чистой энергии, Андрей вялотекущие мысли о том, что надо бы идти дальше, что бы попытаться все же обнаружить на восходе солнца поворот на Носачев. Просто продолжать сидеть тут и нежиться представилось ему чистой и неуместной глупостью. Хотя шансы и невелики, но нужно действовать. Нужно попытаться…

– Надейся…

Внезапность голоса вывела Андрея из исступленного наслаждения костровым теплом. Даже не голоса, шепота. Что он имел ввиду?! Или, он как-то семул прочесть мои мысли. Он же только что планировал продолжить поиски поворота на Носачев. Да, действительно. Андрей предпринял еще одну попытку рассмотреть лицо сидящей напротив фигуры, но размытость черт никуда не делась. Блики и тени все так же скользили и прыгали по ее лицу, однако взгляду не за что было зацепиться. Примерно так всегда изображают недостатки зрения слабовидящих, лишенных своих очков.

Андрей медленно поднялся, переступил гудящими от не самого легкого пути ногами, развернулся и пошел куда-то, как ему представлялось, в сторону дороги. Немного левее своего пути к костру.

– Возвращайся…

Брошенное в спину вкрадчивым шепотом слово не остановило Андрея. Он интуитивно понял, что призыв действует не сейчас, не сиюминутно. Его будут ждать здесь позже, в другой раз. Зачем-то…

Удалившись на пару десятков метров он решил обернуться.

Фигура, все также сидевшая с ровной спиной, руки теперь держала ладонями вверх, направив их в его сторону. Он споткнулся, потерял равновесие, чертыхнулся, просеменив пару шагов выпрямился, и, осмотревшись, понял, что стоит на обочине дороги, а к нему приближается автомобиль. Двигаясь в сторону города, он среагировал на неизвестно когда поднятую в голосующем жесте Андреем руку и, мигая поворотником, плавно остановился рядом.

Сидевший за рулем средних лет азиат добавил громкости явно азиатской музыке, приглушенной на время посадки пассажира, и бодро покатил дальше. Андрей отметил про себя, что уже начало светать, стало быть, что могло означать уже часов семь утра. Куда делись полсуток ночных его скитаний он понятия не имел. Ноги сводило напряжением лесных перемещений, появился редкий легкий кашель как возможный предвестник более серьезных проблем. В каждом повороте он пытался высмотреть возможные следы съезда автомобиля с дороги в кусты и лес, однако ни в одном из них никаких признаков дорожного происшествия не обнаружил. В который раз лишь пожав плечами, он принялся смотреть на набегающую в свете фар дорогу, пытаясь не отключиться и не выпасть в сон, согреваемый теплыми потоками автопечки.

Глава 18

– 18 -

В обитом старым советским шпоном кабинете, в клубах табачного дыма, то и дело безуспешно разгоняемого руками, висело напряженное и протяженное молчание. Рапортовавшие с докладами замы и начальники служб и подразделений РОВД, выплеснув в накуренную пустоту свежие сухие сводки, насыщенные пугающими цифрами и не менее зловещими последствиями замерли, ожидая реакции шефа. Против сложившегося обыкновения, шеф молчал. Медленно пережевывал, перемалывал что-то челюстью, расщеплял холеными пальцами на мелкие кусочки спичку за спичкой и, не поднимая ни на кого глаз, молчал. За время доведения оперативной информации каждым из присутствовавших ушла в щепочную кучу половина коробка.

«В самую пору спросить себя – коробок наполовину полон или наполовину пуст».

В раздражении от приходящей в голову несусветной в складывающихся обстоятельствах глупости он в сердцах хлопнул коробком о столешницу. Коробок лопнул, оставшиеся спички разлетелись в разные стороны. Сидящие за столом, отложив принесенные папки в сторону, принялись подбирать рассыпавшиеся спички, цепляясь погонами за край столешницы.

Добивая наметившийся абсурд ситуации, из дальнего угла протяжно и натужно донесся неуместный сейчас бой старых напольных часов. Девять ударов, расколов тишину, повисли подобно мосту над Рубиконом.

Собранные спички, под тяжелым взглядом начальника райотдела Никишина, были аккуратно сложены на столе рядом с расхристанным коробком.

Никишин долго всматривался в эту, вызывающую дополнительное раздражение своей бесформенностью, кучу, продолжая медленно что-то пережевывать.

Наконец, отставив от себя подальше почти полную пепельницу, шумно вдохнув полные легкие угарного дымного воздуха, переспросил.

– И это всё?

Все сидящие как один повернулись к нему, у кого-то на лице читалось неприкрытое удивление, у кого-то бессонная усталость. У двух ближайших к начальнику располневших пухляков лица не выражали ничего. Наверное, это был выработанный годами службы и обкатанный несколькими сменившимися начальниками рефлекс. Не стоило спешить с выводами, исполнением приказов и эмоциями. Всегда стоило подождать. Начальники они ведь тоже не дураки. Не всегда дураки. Или дураки, но не во всем. Проработавший в разномастном, суженном приказами, распоряжениями и административными регламентами коллективе какое-то время, любой поневоле становился практикующим психологом. Знание азов психологии масс, соседей и прямого непосредственного начальника самым серьезным образом снижало рабочую и бытовую напряженность, повышало стрессоустойчивость и значительно увеличивало шансы на успех в деле продвижения по социальным лестницам. Следовало только умело этими знаниями пользоваться. Вот замы – умели. Долгие годы и несколько сменившихся начальников правобережного РОВД создали из них подлинных борцов незримого фронта за привилегии, спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. За кругом имевшихся служебных полномочий, зон ответственности и вопросов, переданных под личный персональный контроль неизменно оставались такие задачи, которые в рамках уставной, как принято было говорить в армии, службы решить было невозможно.

Взять хотя бы ремонт автомобилей. Всему парку патрульных авто стукнуло под два десятка лет, откатано по две сотни километров пробега. Не раз ими бились авто нарушителей, после чего они правились кое-как, ставились на ход и заступали в очередные дежурства.Ообслуживались и того хуже и реже. А действующими руководящими инструкциями и распоряжениями поддержание их работоспособного состояния было регламентировано из рук вон плохо. В том смысле, что предполагалось качество отечественных «тазов» на уровне заокеанских полицейских экипажей, а режим работы – асфальт, лето, туда-назад и в сухой отапливаемый гараж. В итоге спустя короткое, непродолжительное время службы поддержание жизни в стремительно стареющих и рассыпающихся служебных авто целиком и полностью ложились на плечи штатных водителей и старших патрульных групп.

Все бы ничего, но эти ребята, в свою очередь, тоже оказывались не промах. Их можно было до поры до времени и в раннем сопливом сержантско-лейтенантском возрасте давить авторитетом, периодически лишать премий, пока они холостые и бездетные, объявлять выговоры с занесением и без такового. Но как только желторотые младочинцы оперялись, вставали на крыло, доподлинно выясняли правильное написание слова «Рапорт» – и целый спектр вопросов и их легких решений закрывался сам собой. Отныне прежние механизмы не действовали, но дело-то не должно было ни в коем случае пострадать. Вот и получалось, что вопросы обеспечения нормативной боеготовности отдела всей тяжестью своей неразрешимости и срочности ложились на обросшие непозволительным жирком плечи заместителей. В рамках, конечно же, нарезанных должностных делянок. Когда есть задача и нет ее правильного решения, на помощь всегда приходит народная смекалка. Только лишь обладавшие ею, а также жизненным опытом, полезными социальными знаниями и, как уже говорилось, психологическими навыками, способны были продолжать службу, надеясь когда-нибудь дослужиться до пенсии.

Замы бесстрастно смотрели в переносицу шефу, прикрывая своими могучими, терзающими кителя и брюки по швам телами, ожидая дальнейших распоряжений. Остальные тихо посматривали то на шефа, то на сотоварищей напротив, понимающе кивали и отводили взгляды.

– Я спрашиваю, это всё?! – более угрожающе повторил Никишин и медленно, задерживаясь на каждом, обвел присутствующих недобрым взглядом.

– Товарищ полковник, разрешите мне. – решился первый зам, начальник полиции Тугаев. – Силами личного состава РОВД предприняты все первичные, предусмотренные оперативным планом операции «Цунами», мероприятия, зона забастовки блокирована приданными подразделениями спецроты ОМОНа, доступ в город новых групп сочувствующих предотвращен, ожидаем прибытие резервов из области.

Все, что было сказано Тугаевым, десятью минутами ранее почти в том же порядке, только в расширенных версиях, было озвучено присутствовавшими тут сотрудниками. Повторять никому не нужную стандартную информацию не было никакой надобности. Но был смысл. Психологический. Тугаев, прерывая неловкое молчание, таким образом принимал вину на себя. Не важно за что, или за кого. Просто теперь он для начальника становился открытым оппонентом, соперником, ростовой мишенью номер «8«А». Обездвиженной, прекрасно видимой, и не способной к маскировке. Такую поражать из штатного вооружения и с близкого расстояния – одно удовольствие.

– Отработали значит? На пять баллов? Справились? – Никишин скрежетнул зубами и упер палец в сторону Тугаева. Голос превратился в тихий и угрожающий.

– А зачинщики установлены? Причины? А каналы координации? Средства связи? А источники финансирования? А требования? А оружие у них имеется? Транспорт? Подвоз продуктов? Социальный и возрастной состав? А?! – с ходом перечисления сила голоса все возрастала, поднимая и степень начальственной угрозы.

Никишин вновь обвел всех и каждого глазами. Дважды молча кивнул.

– Это вы так отработали значит? Сутки прошли. Вторые начались. Сидят тут многозвездные офицеры, элита, мл…ть, внутренней службы. Сыскари, оперативники, кто вы там еще будете?! – Никишин уже почти орал. – Я спрашиваю! За сутки массовых городских, мл..ть, беспорядков что вами сделано для устранения возникшей угрозы утраты государственной власти в отдельно взятом промышленном городе?! – чеканил он каждое слово, забивая их осиновыми колами в мозжечки напрягшихся и старательно прячущих взгляды подчиненных.

Никишин достал новую сигарету и, поискав в верхнем ящике стола зажигалку, закурил. В своем кабинете курил только он, хотя дыму было как от десятерых курильщиков. Зато других посетителей он не стеснялся. Да и какие это посетители. Подчиненные, и только. И потом – работа требовала больших нервных усилий. А как их гасить? Вискарем да водкой? Да, оно бы и неплохо. Но не каждый же божий день. А сигареты спасали. Ну, ему так казалось, хотелось в это верить. А если помогает ему, то и подчиненным, рассиживающим свои ленивые зады в его кабинете, табачный дым будет в подмогу.

Выпустив очередное тугое дымное облако, начальник правобережного РОВД посмотрел на стоявшие у противоположной стены большие напольные часы, на помаргивавшую лампочку дежурного выхода, на откляченную дверцу стенного книжного шкафа, заставленного макулатурой прошлых десятилетий. Что-то вспомнив, он резко обратился к начальнику милиции общественной безопасности.

– Артамонов, вы всех с отпуска отозвали? Все явились? Никто не откосил в Турциях да на Мальдивах, – упоминание про заграничные курорты звучало, конечно, скорее издевательски, чем было похоже на серьезное уточнение.

– Так точно, отозваны все, один болен, на стационаре, перелом. – подскочил суетливый, невысокого роста, майор Артамонов, поправляя очки и безуспешно отодвигая ногой стул. Стул отчаянно не желал двигаться, вонзая ножки в ковровое покрытие с толстым и крупно сплетенным ворсом.

Никишин с некоторым удивлением следил за потугами майора, прищурив от дыма один глаз. Вся эта суета, искусственная бравость, даже нарочитое подобострастие, ни его и никого из присутствовавших не могли обмануть.

«Зажирели, сволочи, заплыли. Даже щуплики и те… Ждали, ждали, и дождались, гавнюки, когда рак на горе свистнет. А он и свистнул. Так что жопы теперь у них горят, дымят и выбрасывают пар! А наверстать времени теперь нет, отсутствует времечко. Сидят, рожи скривили, не нравится им. А отвечать за все мне. И только мне. Но им на это похер…» – Никишин сам скривился, сбивая пепел в превращенную торчащими окурками в дикобраза пепельницу, и продолжая о чем-то размышлять.

Потом его внимание привлек заерзавший начальник следственного отдела подполковник Корнейчук. Глаза полковника снова гневно сверкнули.

– Ну что, Павел Григорьевич, готовы порадовать своими наработками? Слушаю вас!

Корнейчук тут же поднялся с места, поправил немного помятый и давно оставленный без внимания китель, прокашлялся.

– Так точно, товарищ полковник. Докладываю. В производстве находятся пятьдесят восемь материалов, из которых со сроком свыше двух месяцев – двадцать пять. За предыдущий месяц сдано восемь. Готовятся к сдаче три. По семнадцати материалам имеются основания для…

– Ты сам-то себя слышишь? Тебя не охватывает ужас происходящего?

Никишин, смачно затягиваясь, готовился к открытой и показательной публичной казни.

Корнейчук замер, беспомощно, но еще пока с теплившейся надеждой глядя в глаза руководству.

– Это что за цифры такие? Три, пятнадцать, двадцать пять?! Это что, по-вашему, показатели работы? – голос начальника снова начал набирать силу. – То есть вот с этими циферками вы, товарищ начальник следствия, уверенно шли сегодня на совещание, чтобы порадовать своей работой, так!?

Корнейчук почуял неладное, но было поздно.

– Вы там работаете или баб голых на мониторах рассматриваете? Где ваши показатели, товарищ подполковник. – слово «подполковник» было произнесено так, словно это грязное и унизительное ругательство. Будто стоящий сейчас перед всеми заместитель начальника РОВД не полицейский в высоких чинах, а нашкодивший десятиклассник, нарисовавший на стене школьного туалета какую-то брезгливую и детскую пакость. И от этого выглядящий сейчас еще более унизительно. Вон, ростом вымахал, погонами обзавелся, а мозгами совсем зачах! Никишин и сплюнул бы демонстративно, но не в своем же, в самом деле, кабинете.

Потом вдруг резко затушил сигарету и, подавшись вперед, задал внезапный вопрос.

– А что там с Игнатом?! Почему молчите? Два дня давал вам сроку. Нужно было всего лишь установить его местонахождение! Жду доклад!

Корнейчук вяло потупился и, собравшись мыслями, рапортовал.

– По нашим сведениям, Игнатий Мелешко, по прозвищу Дед Игнат, находится в городе. За его пределы не выезжал, в числе травмированных или погибших не значится. Конкретное местонахождение пока точно не определено, однако, по нашим сведениям, он в настоящий момент квартирует в банно-гостиничном комплексе «Парфенон», на проспекте Зеленый Лог.

Никишин несколько раз сам себе кивнул, с удовлетворением рассматривая маникюр ногтей. Он держал в тайне от всех, что маникюр ему делала мастер ногтей Верочка Гридасова, по совместительству и его молоденькая любовница. Верочка убедила своего патрона, что в современном мире руки, точнее мужские ногти, многое способны рассказать об их хозяине. И не просто рассказать, а составить довольно убедительную характеристику его экономического и социального благополучия. Никишин послушал доводы Верочки и повелся.

– И откуда такие точные сведения – спросил с малозаметной издевкой Никишин и убедился, что издевка другими сидящими воспринята и усвоена.

Корнейчук совсем сник.

– Опер Бакулин установил его местонахождение.

Никишин притворно улыбнулся, с издевкой, по-начальственному разглядывая вытянувшегося зама.

– То есть, если я правильно понимаю, оперуполномоченный Бакулин выяснил точное местонахождение вора в законе Игнатия Мелешко, пропавшего два дня назад при невыясненных обстоятельствах и с тех пор никак не проявлявшего себя? Верно?! – Корнейчук прошептал одними губами «такточно», с опаской поглядывая на начальника.

– Я просил обеспечить его явку на утреннее совещание, он здесь?!

Корнейчук опять просипел «такточно» и выразил готовность ринуться к двери. Однако Никишин его опередил, поймав взгляд сидевшего с краю начальника кадров и коротко тому кивнув.

Кадровик открыл дверь и впустил в кабинет Степана Бакулина.

Вошедший в дымное помещение опер сразу же закашлялся, потирая глаза с непривычки.

Словно в издевку начальник РОВД достал следующую сигарету и прикурил. Выдувая дым далеко перед собой, в направлении вошедшего и замершего с торца стола оперуполномоченного, Никишин заулыбался. Разглядывая молодого, худого и нескладного опера, на котором форма висела словно снятая с убитого товарища по кабинету, он прикидывал, как хотел бы того наказать. Но сначала требовалось все выяснить прилюдно.

– Представьтесь, – грозно бросил он стоявшему.

– Старший лейтенант Бакулин, – ошалело отрапортовал Степан и, шалея от взгляда начальника, панически добавил – прибыл по вашему распоряжению.

Никишин склонил голову набок.

– Ты все распоряжения начальства выполняешь, старлей?!

Степан, не зная куда себя деть, выискивал помощи у Корнейчука и остальных, однако оказался брошен на произвол одинокой судьбы.

– Т-так точно, товарищ полковник. – от волнения заикаясь ответил он.

– Тогда напомни, какой приказ ты получил от своего непосредственного начальника – кивнул Никишин в сторону затаившегося Корнейчука.

Догадываясь, о чем именно пойдет речь, Степан как мог бодро доложил.

– В срок до двух дней установить местонахождение Игнатия Мелешко.

– Верно, – согласился Никишин. – Установил?

– Н-насколько это возможно, товарищ полковник.

– Как ты это установил? – сделал Никишин особый протяжный упор на слове «как».

– Допросил Юрия Гриневича – голова Корнейчука после этих слов обреченно замоталась из стороны в сторону.

– Угу, – констатировал Никишин, – допросил. А качестве кого?

Степан растерянно озирался. Взгляды сидевших обратились к нему.

– В каком процессуальном статусе был вами допрошен гражданин Юрий Михайлович Гриневич, товарищ старший лейтенант полиции?! – и опять тон начальника демонстрировал неторопливый выход на режим «бешенство».

Медленно, очень медленно до Степана стал доходить смысл происходящего, направление логики задаваемых ему вопросов и возможные последствия по итогам совещания. Ему оставалось лишь немощно пялиться в налившиеся кровью глаза начальника и ждать расправы.

– Ты хоть знаешь, сопляк, с какими последствиями нам придется столкнуться после твоих тупых оперативных потуг?! Ты влез своими говнодавами – Никишин одними глазами указал куда-то Степану на ноги – в самый-самый осиный рой. Ты одним своим неумным поступком – стук пальцем по виску – открыл, мать твою, Ящик Пандорры!

Никишин помедлил.

– Ты который год работаешь, сынок?

И, не дожидаясь уже ответа, сам же и пояснил.

– Не год ведь, и не два?! Ты же чему-то уже, даже по логике событий, должен был чему-то научиться, так ведь?!

И, разрывая спрессованную и укутанную табачным дымом тишину, заорал.

– Так какого хера ты делаешь?! Ты почему не доложил подполковнику Корнейчуку и не согласовал?! Ты, млять, понимаешь, в какую жопу ты всех нас засунул. Ты, гамадрил!!!

Раздувшиеся ноздри в такт кадыку Никишина ходили ходуном. Он, продолжая внутренне орать на бестолкового и нерадивого сотрудника, внешне уже стопорился, понимая, что потерял лицо, выйдя из себя.

Возможно, если бы в кабинете, по какой-то необъяснимой случайности, находились научные работники с не менее научной аппаратурой, то смогли бы, вне всякого сомнения, зафиксировать запредельные показания напряженности электро-магнитного поля. А, возможно, и еще какие-нибудь катастрофические изменения пространственно-временного континуума. Поскольку все присутствовавшие, вжав головы в плечи, безо всяких научных приборов ощущали что-то подобное. И беспокоились лишь о том, чтобы их протуберанцами или спрайтовыми молниями не зацепило и не превратило в почетных инвалидов полиции.

– Только за последний час дежурка выдала восемь КУСПов, а канцелярия зарегистрировала двадцать четыре жалобы. С одной лишь фамилией – Гриневич. От побоев и превышения до похищения и угроз убийства. Святой инквизиции хватило бы из этого букета одной – и он в упор всмотрелся в Степана, – чтобы отправить тебя на Колыбель Иуды.

Степан уже превратился почти в статую, бетонную и недвижимую. Даже мышцы лица свело мышечной судорогой, а язык прилип к небу. Все мыслительные процессы зацементировались в одну ярко-красную картинку, отлившая от лица кровь стыла сейчас где-то в области левой грудины.

Все, весь начальствующий состав РОВД, присутствовавший тут же, прекрасно понимал, чем грозило подобное цунами жалоб с озвученным поводом. И бешенный психоз Начальника РОВД Никишина становился понятен. Мало ему массовых беспорядков на территории, бездействующих подчиненных, прессинга вышестоящего руководства, так еще и заруба с маститыми столичными адвокатами Деда Игната. По всему выходил Цугцванг.

– Корнейчук.

Начальник следственного отдела резко поднялся, снова теряя самообладание в попытках разгладить неумолимый китель.

– Служебную проверку мне, вчерашней датой, со всеми вытекающими, и перевод в ППС, с выговором. Сегодня! Как поняли меня?!

– Вас понял, товарищ полковник, через час будет у вас на столе.

– Всем остальным, приступить к исполнению своих непосредственных обязанностей. В семнадцать ноль-ноль совещание. Жду от каждого доклад о мерах по прекращению массовых беспорядков. Следующее оперативное – в ноль часов. К этому времени беспорядки должны быть ликвидированы, зачинщики задержаны, средствами массовой информации опубликованы сообщения о нормализации обстановки. Как поняли меня?

Нестройный хор басовитых голосов ответил «такточно, трщполковник», и после команды «разойтись по рабочим местам» поспешно покинули кабинет, аккуратно приставив за собой стулья к столешнице.

Первым выскочил бледный и безжизненный Степан Бакулин, исподволь глотая недостающий воздух и елозя сухим шершавым языком по таким же обезвоженным, обкусанным губам.

Районное отделение, и без того не самое спокойное место на земле, загремел и загудел подобно растревоженному улью.

Никишин, подойдя к окну, наблюдал за проезжавшими автомобилями, пешеходами, выскакивавшими из заставленного бетонными блоками входа сотрудниками РОВД, вонзавшимися с ходу в служебные авто, и размышлял.

Размышлял о том, что хорошо бы сегодня навестить Верочку, накинуть у неё полста граммов семилетнего коньяка и забыться. Скинув с себя всю навалившуюся ответственность, просто погрузиться в чрево наслаждения и потом уснуть. Без снов, без вечного запаха ваксы, без тупомордых тунеядцев. Просто уйти целиком в нирвану. Навсегда…