Российский колокол № 7–8 (44) 2023 г

Слово редактора

Анна Боровикова и. о. шеф-редактора, прозаик и поэт, член Интернационального Союза писателей

Здравствуйте, уважаемые читатели!

Завершается очередной литературный год с журналом «Российский колокол».

Но итоги подводить рано, потому что их нет и быть не может. Как говорил Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин: «Литература изъята из законов тления. Она одна не признаёт смерти». В справедливости этого высказывания можно убедиться, в том числе познакомившись с произведениями данного сборника.

В разделе «Современная поэзия» собраны разноплановые стихотворения, отражающие внутренний мир каждого из авторов. Патриотические и вместе с тем душевные стихи Татьяны Велес каждой строчкой говорят о настоящей большой любви к Родине.

Произведения Ксении Воротковой настраивают на иной лад, лирический. Отношения, чувства, красота природы – всё это как прогулка по закоулкам памяти.

Писатель Сергей Камаев представил избранные главы из поэмы «Козельск» о героическом прошлом городка в Калужской области, его противостоянии хану Батыю.

Олег Шухарт предлагает порассуждать о серьёзном с философской точки зрения.

В «Современную прозу» вошли труды различных ярких и талантливых авторов.

Трагедия отдельно взятого человека – в обрывочных воспоминаниях о детстве, военных действиях в Чечне и параллелях с реальной жизнью. Куда шёл? Чего достиг? В повести Юлии Вербы (Артюхович) «Адреналин».

Также чеченские события и мужество военных показаны в творчестве Александра Пономарёва – в рассказах «Скала» и «Наш принцип».

О превратностях судьбы жителей на контрасте с восприятием окружающего мира больного человека с большим сердцем повествует Ирина Горбань из Макеевки в рассказе «Вовкина любовь».

Владимир Журавлёв в произведении «На графских развалинах» возвращает к историческому прошлому. Рассказ умирающей старушки оживляет события перед Октябрьской революцией, в последней строчке намекая, что речь в повествовании шла о родовом гнезде известного писателя.

Наглядно о равнодушии, казалось бы, родных людей в рассказе «“Безутешные” родственники» и поворотах жизненного пути в литературной среде в произведении «Классики» автора из Беларуси Анны Лео.

Краснодарский автор Александр Ралот в произведении «Прародитель» рассказывает интересную историю об испанском еврее, заброшенном на другой континент, о том, как он жил среди индейцев майя и какой нации стал родоначальником.

«Душной ночью в Душанбе» Александра Рязанцева – история-фантазия, в которой объединены персонажи настоящего и прошлого. Какое же время истинное? Читателям предоставлена возможность разобраться самостоятельно.

Сёсик Быф в новелле «Шальная пуля» возвращает к событиям Великой Отечественной войны, показывая их глазами немцев. И, как в любом произведении этого жанра, развязка совершенно неожиданна.

Очередные главы из новой книги Владимира Голубева об истории развития литературной сказки в творчестве русских писателей XX века в разделе «Литературоведение».

Дорогие читатели, приятного погружения в мир слов, образов, смыслов!

Современная поэзия

Татьяна Велес (Куликова)

Берёзовая роща

Зима. Сорок пятый. Морозы. Путь долгий.
Солдатик с войны добирался домой.
Был ранен не раз и теперь одноногий
В деревню спешил он к жене молодой.

А вьюга лютует и водит по кругу,
И волчий доносится жалобный вой.
А он представляет, как встретит супругу
И скажет: «Ну, здравствуй. Живой я, живой».

Вот лес, вот речушка, вот холмик знакомый,
И только деревни не видно, в снегу
Стоят лишь остатки от милого дома.
Не стала семья покоряться врагу.

Сожгли деревушку, сараи и хаты,
Детей, стариков не щадила война.
Терзала солдатика горечь утраты,
И в клочья в груди разорвалась душа.

Он в снег на колени упал, проклиная
Войну, и фашистов, и свет голубой,
Не плакал – рыдал, всех своих вспоминая,
Судьбу свою клял, что остался живой.

А вьюга лютует и водит по кругу,
И волчий доносится жалобный вой.
И, голос срывая, он кличет супругу:
– Ответь мне, любимая. Здесь я, живой…

Уж время прошло, и метели, и грозы,
Старик одноногий свой дом поднимал.
На месте деревни стояли берёзы,
И он их любовью своей окружал.

Он дал имена им всех живших когда-то:
Соседей, друзей деревеньки своей,
И с каждой болтал, иногда до заката,
Всё чаще о прошлом, до тех страшных дней.

Я русская!

Я русская! И этим я горда!
Живу на славной Родине, в России!
Всё здесь моё: и реки, и луга,
И степи под огромным небом синим.
Мой дом, семья и вся моя родня,
Мои друзья – кавказцы и калмыки,

Луганск, Донбасс – и это всё моя,
Моя Россия с Богом и Владыкой.
В моей крови и Пушкин, и Дантес,
В моей душе калмыцкие напевы.
Есть честь во мне, и стержень во мне есть,
Дух русский, что вскипает в страшном гневе.

Никто! Запомните! Никто не отберёт
Мой разум, честь и вековую силу!
Никто! Запомните! И знайте наперёд:
Я жизнь отдам за матушку Россию!

Ксения Вороткова

«Тёмный пурпур небесного свода…»

Тёмный пурпур небесного свода
Был усеян гирляндами звёзд.
Отдыхала у моря погода,
Поднимала за здравие тост.

А луна, заливая долину
Серебристым сияньем своим,
Дополняла благую картину,
Что в сознанье годами храним.

Мы лежали на мягкой перине
В тусклом свете церковной свечи.
Мягко тени прошлись на сатине
Да плясали пред нами в ночи.

Колесо закрутилось Сансары
В голове, предвещая финал.
Мне припомнились прошлые пары,
Что когда-то я сам создавал.

Отношенья, что бурно менялись
От любви до проклятья порой,
Словно ядом обид заполнялись,
Отнимали душевный покой.

Не срослось, не случилось. Недаром.
Встреча наша была впереди.
И поддался теперь дивным чарам,
Как ты спишь у меня на груди.

Ветер робко по морю стелился,
Ожидая рассвета лучи.
Я с луною на время простился.
Догорел фитилёк у свечи.

«Глубокая небесная лазурь…»

Глубокая небесная лазурь
Подчёркнута седыми облаками.
О, как хорош засушливый июль.
На пляже загораю под лучами.

А лес из мачт, у пирса притаясь,
Мне шлёт привет своими парусами.
Клекочут чайки, над людьми смеясь,
Изящными летая кружевами.

И море возмущает ветерок,
Стеснительно парящий над горами.
Там вместе с эхом он не одинок.
Они так дружат долгими веками.

Моих ступней касается волна,
Неся прохладу, свежесть и заботу.
Я наслаждаюсь этим днём сполна.
Душа как будто обрела свободу.

В единое с природою слилась,
Чтоб ощутить всю прелесть мирозданья.
На милость чувствам ярким отдалась,
Впитала красоты очарованье!

Мгновенья эти вспомню я зимой,
Чтоб их тепло меня согрело в стужу.
Припомню пляж и ласковый прибой,
Собравшийся в причудливую рюшу.

Берёза

В чистом поле выросла берёза,
Словно бы маяк у моря ржи.
Наблюдаю я за ней с утёса.
Как ты оказалась тут, скажи?

Ветер её веточки колышет,
Всё пытаясь до земли согнуть.
Не сломать того, кто жизнью дышит.
Не боится деревце ничуть.

Вся стоит на золотой перине,
Белая с зелёною листвой.
Устремившись, словно бы к вершине,
Гордо к солнцу кроною густой.

И порой я словно та берёзка
В золоте некошеных полей.
Жизнь живу открыто, хоть неброско,
И иду с надеждой по земле.

Сергей Камаев

Избранные главы из поэмы «Козельск»

Часть 7

Вот утро майское настало… – Моё уж воинство устало ждать, как появится монгол. – Пора б разбить их да за стол победный с братьями садиться.

– Смотри-ка, воевода, птицы из леса ближнего летят, – сказал Всеслав. – Врагов отряд к вратам Козельска подступает.

– Трубить тревогу! Наступает великий, красочный итог! – О воины! Настал наш срок! – Не посрамим теперь Отчизны!!! – И отдадим без страха жизни, чтобы враг спасался со всех ног и был разбит на поле брани!!!

Монголы стройными рядами неслись на город… Кони ржут, наездники их погоняют… И, на ходу несясь, стреляют в козельский православный люд…

Арбы за ними и повозки, чтобы засыпать ров, взять мост им, добраться до козельских стен… – Ребята!!! – Стрелы!!! – Бей их!!! – Всем!!! – Cтрелять в монголов без приказа!!!

И сотни стрел тотчас же, сразу, вонзились в ближние тела… Разили. Тьма врагов нашла свою суровою погибель у стен Козельска. Мощный ливень от города вмиг отступил, чтобы набраться новых сил и вновь ударить по «урусам».

Часть 8

Прошла неделя… Но на русов пока никто не нападал… – От скуки я, Всеслав, устал, – ворчал сердито воевода. – К тому ж ещё тут непогода, дождь поливает день и ночь. – Ушли б они отсюда прочь, и нам тут было бы спокойней…

– И кончилась бы сразу бойня! – И началась – другая жизнь! – Дела мирские и заботы… – Коль так случилось бы, так что ты всенепременно б делать стал? – Женился б я! – Ведь слово дал своей невесте Милославе.

– Вот только сбудутся едва ли твои заветные мечты… – Вон глянь, колышутся кусты, монголы к нам чего-то тащат. – Буди ребят, глаза таращить с тобой мы будем опосля… Всеслав предчувствовал не зря, набег сегодня, Воеводу на стены в эту непогоду нарочно он сейчас позвал.

– Монголы заслонили вал почти что полностью – арбами, телегами, хламьём, кустами и всем ненужным барахлом. – Так что сегодня напролом они на нас, наверно, двинут. – Пусть двигают. На их я спины хочу сегодня посмотреть. – И то, о чём монголы петь на тарабарском нынче будут.

– Мы зададим им жару!!! – Люди устали их сейчас терпеть.

Часть 9

Ожила степь… Покрылась лёгкой пеленою бойцов-монголов… Они строем опять на штурм вели коней… Да ладно было б что людей… Они пустились на равнину… В кустах – осадные машины!

И камни – глыбы! Их вершины со всех сторон заострены! – Да, если б не было войны, то я б подумал, это пашню пахать готовят этой башней, похожей на кусок луны, – промолвил Воевода тихо.

– Гляди, ребята, будет лихо с врагом сегодня воевать. Но наша доблестная рать не уступает этой силе… Монголы башню зарядили… Ударили! Слегка побили у стен растущие кусты.

И снова выстрел… Прямо в стену! Пробита брешь, как будто вену слегка надрезал острый меч… Монголы снова рвутся в сечь. И вновь орудье пробивает огромным камнем, вышибают стены острённые зубцы…

Монголы лихо под уздцы ведут коней своих в могилу… Туда кидаются бойцы и рубят смело вражью силу. Да так умело! Так красиво! Что те назад несутся вскачь…

Да, полоса пока удач колышется над нашим стягом! Кричит Всеслав: – Держаться надо пока что из последних сил! – Наш князь соседей уж просил помочь всем нам, мы ждём подмоги. – Монголы пусть уносят ноги в свою родную сторону…

Олег Шухарт

На задворках души…

Очнись от векового сна,
смахни с плеч пыль небесной манны
и тягостных рекламных пауз
кромешного самообмана.
Непостижимо трезвый разум
тобой гордится – человек дождя.

Осень

На задворках души
беспросветная осень —
позабыв падежи,
я блуждаю меж сосен.

Вместе с палой листвой
в круговерти природы
не ищу путь иной —
жду у моря погоды.

Календарных листов
раздражающий хохот
заглушает стихов
лихорадочный шёпот.

Мерно падают сны
в тесный саван бумаги,
и уже не видны
образа в полумраке.

Пепел

Я – лист. Меня терзает ветер.
Но я с живым огнём в глазах,
страх позабыв, смотрю на север
и жду, когда сверкнёт гроза.

Не верю сказкам лжепророков,
поющих суете хвалу.
За смелость обречён я роком
ходить по битому стеклу.

Я – лист. Однажды стану пеплом.
Но знаю, что дождусь любви —
найду я счастье жарким летом
и скроюсь осенью вдали.

Лишь дети счастливы и верят,
что жизнь красива и добра,
а тёплый пепел – землю греет,
сверкая синью серебра.

Живой

На горизонте забрезжил рассвет,
выдавив стон из обугленных стен —
значит, живой и ещё не отпет…
Числюсь погибшим под номером семь.

Выбиты окна, и нет потолка,
небо седьмое не видно в просвет,
смыла всё за ночь седьмая вода
на киселе – напророчив семь бед.

Но в день седьмой врач, пролив семь потов,
вымостил радостью торный путь в храм,
там, где сошлось семь нелёгких дорог,
своре химер заплатив по счетам.

Над Мариуполем солнце, и свет —
солнечным зайчиком скачет вдоль стен.
Вижу его, а товарищ мой – нет…
В списке погибших он – номером семь.

Бродскому

Петропавловским шпилем царапая небо,
замирает межрёберных комнат столица.
Ей мерещится Бродский меж явью и бредом,
что на Невском искал незнакомые лица.

Он вернуться мечтал на Васильевский остров
с петроградской простуды изданьем в кармане,
с нескрываемой грустью ночных разговоров
о балтийских болотах и Питере в мае.

Звуки гласных гасил, превращая их в строки,
сбив колени о ямбы, хореи и слоги,
сдав за так дифирамбы, грехи и пороки,
стылым пеплом посыпав к забвенью дороги.

Неприметным прохожим бреду вслед за Бродским.
«Север крошит…» – твержу как молитву пред Богом.
На Сенатской реклама со слоганом броским,
и знобит от вопроса: «Откуда ты родом?».

* * *

Я вошёл в твои двери на цыпочках
и украл из альбома мечты —
те, что были на тоненьких ниточках,
как две связанных вместе судьбы.

Наши сны – фотоснимки из прошлого,
отголоски небесной любви.
Близко к сердцу мы приняли многое,
но, как прежде, где я, там и ты.

Современная проза

Юлия Верба

Адреналин

– Гляди: там, на склоне, пятно? На что похоже?

– Рыба!

– Ответ неправильный! Яблоко!

Пёстрая стайка подростков в джинсах и разноцветных майках галдела на веранде бара, рискованно перевешиваясь худыми туловищами через хлипкие перила. Они взмахивали руками в диковинных перстнях и ярких фенечках и показывали друг другу что-то на вершине горы.

– Груша!

– Ананас!

Николай Петрович не удержался и тоже взглянул вверх. На крутом склоне в скудной зелёной поросли темнело крупное пятно в форме зада. «Слепые они, что ли?» – удивился Николай Петрович, а ребята продолжали перебрасываться всё новыми и новыми версиями, вовсе неправдоподобными.

– Мяч!

– Лысина!

– Ж…, – неуверенно протянул ломкий баритон, и Николай Петрович обрадовался: «Наш человек!» Но одинокий голос правды тут же утонул в возмущённых криках.

– Какая тебе ж…? Звезда!

– Нет, сердце!

– Танька с Мишкой целуются!

Последнее предположение вызвало новый взрыв хохота и изменило общий ход мыслей.

– Вот такой поцелуй над бездной – и вниз!

– Витёк, а вниз-то на хрена?

– Да ты чё?! Такой адреналин!

– А если на куски? Скалы вон какие острые!

– А если нормально пройдёт, прикинь? Всю жизнь вспоминать будешь, как вниз летел. Узнаешь настоящий адреналин – чувство полёта! – Ну, круто, наверное…

– Не, я лучше как-нибудь без адреналина перетопчусь…

Николай Петрович задумался. Действительно, вроде уже и жизнь прожил, а с адреналином как-то не заладилось. Вот хотя бы здесь, за границей. Наташка с подругой щебечут: «Ах, Родос! Ой, море! Ну, отель- пятёрка!» – и всё с восклицательными знаками. А у него каждая фраза точкой, будто гвоздём, приколочена: «Родос. Море. Отель-пятёрка».

И ведь всегда так было. Никакого чувства полёта и поцелуев над бездной.

Нет, поцелуи были, конечно. Ещё когда он в нефтяном институте учился. А куда ещё поступать, если во всём городе только два нормальных вуза: универ и нефтяной? Универ – женский, нефтяной – мужской: «бабе – цветы, дитям – мороженое». Вот и пошёл в нефтяной – правильный мужской вуз. А Наташка в универе училась. Дружили, встречались, женились, сына родили. Больше тридцати лет уже вместе, в доме тепло, мирно, уютно. Не ссорились почти, не ругались.

А вот чувства полёта не было.

– И вообще, фигня это всё: адреналин, ля-ля, тополя…

– Не скажи, Вова, не скажи. Настоящий адреналин это типа наркоты. Такой кайф, что люди ради него на всё готовы.

– А чё, ещё и ненастоящий есть?

– Ненастоящий – когда куришь, пьёшь, колешься, чтоб догнаться. А кайф кончится – и ты обратно в дерьме. А настоящий – живёшь и как бы всё время летаешь. И кайф этот в себе носишь.

– А откуда кайф-то?

– От верблюда! Сказал же, в себе каждый сам находит!

– Да ну, гонишь! Чё кто находит?

– Ну, силу там, смелость, чувство полёта…

– Ага, по ходу, смело на гору попрёшь, с силой перо вставишь – и полетишь!

Николай Петрович поёрзал на скользком кожаном стуле и с удивлением понял, что ему действительно интересен этот мальчишеский спор. И в свои сорок лет, и сейчас, накануне шестидесяти, он внутренне ощущал себя даже не Николаем (тем более не Николаем Петровичем), а Коляном. Понимал, что пора взрослеть и мудреть, старался скрывать свою «вечную молодость» от окружающих. Потом смирился и перестал стесняться. Поэтому сейчас прислушивался к «пацанскому» разговору с неподдельным интересом. А Витька (похоже, неформальный лидер) важно повторял оппоненту:

– Ясен хрен, чувство полёта не у каждого. Я тут вспомнил из одной старой книжки: «Рождённый ползать летать не может». Это про таких, как ты.

«Это про таких, как я», – догадался Николай Петрович. Ни силы, ни смелости, ни чувства полёта… И в карьере невысоко взлетел, и в профессии не слишком преуспел, хотя и проработал в НИИ после вуза целых двадцать лет. Взять Котю Глембоцкого (на одном курсе учились): маленький, хлипкий, за очками не видно, зато в сорок три года уже доктором наук был, отделом заведовал. А Колян, «комсомолец, спортсмен и просто красавец», до сих пор ещё без учёной степени, старший научный сотрудник. С другой стороны, Котя сразу после вуза в аспирантуру, защитился, «Изобретателя СССР» получил, а Колян – всё больше в баскетбол да по пиву. Так что грех обижаться: кому – чё, кому – ничё, кому – хрен через плечо. Тем более что потом война началась (или, как это принято сейчас называть, «спецоперация по наведению порядка в Чеченской республике»). Как ни назови, такое было время, когда у всех жизнь пошла через это самое… через плечо.

Вся штука в том, что непонятно было: кто, с кем, куда и зачем. И от всего этого непонятного некуда было спрятаться. Всё равно достанет: не сегодня так завтра. Кого – больше, кого – меньше, кого – раньше, кого – позже.

И «таких», и «не таких»…

– Такой – не такой… А «не такой» это как? Зашибись крутой да летучий?

– В экстриме узнать можно.

– Чё?

– Ну вот в кино. Идёт экстрим: война, враги, сваливать пора, а он вдруг раз – и всех замочил! Или, прикинь, одного в плен взяли. Вроде капец! Он такой валяется: у-у… му-у… всё хреново. А другой – если «не такой»: не скулит, под автоматом лыбится, а сам планы строит, и потом ка-ак…

Да уж… Точно Витька сказал: в экстриме узнать можно.

Не улыбался Колян под автоматом. И планы не строил, как всех замочить, когда летним вечером ему в центре города мешок на голову натянули, скрутили и в машину засунули. Колян даже не понял, в чём дело. Вертелся, пытался высвободиться, но его так крепко прижали к горячему потному сиденью, что и пошевелиться было невозможно.

В незнакомом городе или селе Коляна пинками выбросили из машины, грубо протащили по ступенькам и втолкнули в какое-то здание. Когда стянули с головы мешок, он оказался лицом к лицу с темноволосым мужчиной в поношенной полевой форме. Красивое лицо мужчины портило большое багровое пятно под левым глазом, и Колян некстати вспомнил мамину поговорку: «Бог шельму метит». «Меченый» сидел на краю стола, покачивал ногой и спокойно рассматривал взъерошенного, мятого пленника. После лениво, будто нехотя, ударил Коляна по лицу и с отвращением процедил сквозь сжатые зубы:

– На ФСБ работаешь, с…?

Колян с трудом прошелестел разбитыми губами:

– Я в нефтяном институте работаю, в научно-исследовательском…

«Меченый» чему-то засмеялся и резко ударил Коляна в живот. Тут в комнату вошли ещё трое «полевиков», стали здороваться и обниматься с «меченым». Колян за это время успел продышаться, но новый удар в грудь отбросил его к стене.

Мужчины подошли поближе. Один больно схватил Коляна за подбородок. Несколько мгновений все внимательно изучали его окровавленное лицо. Потом отошли и о чём-то заговорили между собой, явно потеряв интерес к пленному. Колян почти не понимал по-чеченски, только несколько ходовых слов знал. Но тут почему-то догадался, что его просто с кем-то перепутали. Догадка радости не принесла. Ясно было: всё равно не отпустят.

Так и случилось. Коляна вытолкали во двор и прижали лицом к стене какой-то ветхой постройки. Обернувшись, он увидел направленные на него автоматные стволы. Колян где-то слышал, что в такие минуты – «на краю» – перед глазами человека проносится вся его жизнь. А сам ничего не вспоминал, будто не было никакой другой жизни, кроме этих нескольких мгновений. Только вяло удивился, что «меченый» не вышел в него стрелять: командир, наверное.

Хотел закричать, но только сипло промычал: «Эй, вы чего?» Двое «полевиков» молча посмотрели без всякого выражения и деловито щёлкнули затворами. Колян прижался к стене. Пальцы заскользили по неровной деревянной поверхности, зачем-то нащупывая мелкие щёлочки в разъехавшихся досках – как будто туда можно было спрятаться от выстрелов!

А потом оглушили автоматные очереди, которыми «полевики», как художники кистью, обводили его контур на старой деревянной стене. Тренировались. Колян осторожно пошевелил плечами и вдруг понял, что не убьют (если, конечно, рука не дрогнет). Во всяком случае, пока ещё не убьют.

И правда – не убили. Прогнали по двору, с трудом сдвинули в сторону крышку люка (канализация, что ли, удивился Колян) и сильным толчком сбросили вниз.

В узкой и глубокой яме стоял тяжёлый, смрадный запах. В углу скорчился бородатый мужик в рваной солдатской форме. Он поднял голову и что-то сказал, но слов Колян разобрать не смог, а переспрашивать не стал. Мужик назвался Федей (или Петей) из Волгограда. Или из Волгодонска. Или из Вологды. Понять было непросто, потому что мужик заикался. И зубов у него не было. Совсем.

В общем, с собеседником Коляну не повезло.

В яме было темно и сыро, а скоро стало мокро, и Колян догадался, что пошёл дождь. Неожиданно загрохотала крышка люка, и сверху спустился обрывок толстой серой верёвки. Пленники с трудом выбрались на скользкую поверхность двора. По команде «ложись» Федя-Петя плюхнулся лицом в грязь, а Колян осторожно опустился на согнутые руки и отжался. Один из конвоиров возмущённо закричал: «Ты спортсмен, да?» – и сильно пнул Коляна по рукам большим грязным сапогом. Несколько минут пленники лежали под дождём и слушали монолог одного из конвоиров, который матом предрёк печальную судьбу армии противника, обрисовал дальнейшие мрачные перспективы для Феди- Пети, а конкретно про Коляна почему-то промолчал. После этого матерщинник пинком направил Коляна обратно к яме, а молчаливый конвоир утащил Федю-Петю в глубину двора. Больше Колян его не видел.

Понятно, что ничего хорошего в этой ситуации ожидать не приходилось. И валялся Колян один в яме – именно так, как сегодня Витёк говорил: «у-у… му-у… всё хреново». Долго валялся, пока обстрел не начался.

Сначала просто короткой очередью: тадах! А потом так бить стало, что даже в яме уши закладывало. Колян потряс головой, посмотрел вверх: струя чёрного едкого дыма ползла к нему через большую светлую щель между стеной и крышкой люка. Странно! Щели этой раньше не было, а теперь она постепенно расширялась, будто кто-то невидимый пытался забраться в яму со двора. Колян решительно вдохнул тяжёлый дымный букет и, скользя по неровной стене своей тюрьмы, стал потихоньку подтягиваться. Срывался вниз, снова упрямо лез. Шестнадцать раз срывался, потом перестал считать. До сих пор Колян не может понять, как ему удалось тогда выбраться наружу…

Спор в баре продолжался.

– А ты типа «не такой»?

– Да, «не такой».

– Ну да… Ты красава! Защитник-кормилец, что ли?

«Кормилец наш Коленька», – называла Коляна интеллигентная Котина бабушка, Агата Вацлавовна, когда он привозил деньги из «командировки».

Она угощала его вкусными пирогами с начинкой из бурачных листьев. А ещё – чаем из трав, выпив который, Колян всякий раз начинал неприлично зевать от сытости и покоя. Потом, едва добравшись до дома, сразу же заваливался спать.

Действительно, он тогда для многих был если не защитником, то уж точно кормильцем.

Началось это в глухую осеннюю пору, в странное предвоенное безвременье, когда непонятно было: то ли ещё мир, то ли уже война.

Зарплату платить перестали, но на работу люди всё-таки ещё наведывались. Однажды Коляна вызвал начальник Сергей Иванович по важному делу. Оказалось, нашёлся богатый заказчик, готовый заплатить большие деньги за составление некоего проекта. Такой проект их тройка (Сергей Иванович, Котя и Колян) могла подготовить быстро. Но тут было одно «но». Даже, как выяснилось, целых два «но».

Первое: деньги на проект выдавались не как трём фактическим исполнителям, а как большому творческому коллективу, который срочно требовалось создать (хотя бы на бумаге), со всеми данными и подписями участников. С этим «тройка» достойно справилась: в творческий коллектив вошли члены их семей, родственники, соседи и редкие оставшиеся в городе знакомые. Для каждого из членов разношёрстного творческого коллектива «тройка» придумала особое занятие. Например, соседка, бабушка Тася, со средним школьным образованием, в счастливом браке с зубным техником Моисеем Ароновичем не проработала ни дня, но теперь, оставшись одна, очень нуждалась в деньгах. Ничем в работе над проектом она помочь не могла, но в списке исполнителей значилась «координатором мониторинга разработки нефтяных месторождений с применением углеводородного газа под высоким давлением».

Со вторым «но» дело обстояло хуже: представлять результаты совместного творчества нужно было в другом, далёком городе. Там же следовало получать наличные деньги за работу и везти их обратно. Понятно, что ни семидесятитрёхлетний хромой Сергей Иванович, ни шестидесятикилограммовый Котя со зрением «минус шесть» на эту роль не годились. Выбор был невелик. Так Колян стал «кормильцем».

В «командировках» его отважно сопровождала Наташка, уже имевшая некоторый опыт перевозки ценных вещей. Уже целых полгода она (доцент вуза) дома шила по заданному крою шубы из меха нутрии.

Каждое готовое изделие Наташка собственноручно сдавала работодателям в грязноватом пластиковом пакете, в котором нежный мех соседствовал с вылинявшими полотенцами, свёртком с пирожками, бутылкой кефира и (высший пилотаж!) прозрачным пакетом со старыми колготками и ношеным женским бельём.

Беспроигрышный способ транспортировки ценного груза, не раз спасавший женщину от грабителей и патрульных (по сути, мало отличавшихся друг от друга), был использован в «командировках». Перед отъездом «кормильцы» надевали ветхую и непрезентабельную одежду, укладывали папки с бумагами в надорванные целлофановые пакеты с выцветшими рисунками и надписями.

На обратном пути пачки честно заработанных денег паковали в несколько слоёв целлофана, заворачивали в грубую обёрточную бумагу, местами заботливо промасленную и испачканную. Потом ценный груз размещали в освободившиеся пакеты и даже клали в открытую сетчатую авоську рядом с продуктовыми свёртками и непременной бутылкой кефира.

«Кормильцы» возвращались домой утренним поездом, и тут для них начиналось самое суровое испытание. В городе действовал комендантский час, и тревожное раннее время до шести утра пассажирам приходилось проводить в замкнутом пространстве ещё неразрушенного зала ожидания под бдительным присмотром патруля.

Патрульные с равнодушными, непроницаемыми лицами медленно перемещались по залу, заглядывали в сумки, иногда вываливали их содержимое на затоптанный пол. Внимательно изучали проездные билеты и паспорта. Некоторых пассажиров грубо обыскивали, порой били автоматными прикладами и уводили с собой в неизвестном направлении. Некоторых уводили сразу, без обыска. В это время дудаевские «гвардейцы» рьяно искали среди местных жителей потенциальных «шпионов»: несколько знакомых Коляна уже пострадали за мнимую связь с ФСБ.

Трудно сказать, по какому принципу вычислялись жертвы. Забирали интеллигентных юношей с кожаными папками, базарных торговок с пузатыми клетчатыми сумками, замызганных бомжей без всякого имущества. Разумеется, багаж «кормильцев» мог бы очень заинтересовать и порадовать стражей порядка. Но они, к счастью, почему-то подозрений не вызывали. Главное было не встретиться взглядом с патрульными, вовремя отвести глаза. Колян с Наташкой старательно «не смотрели» на патруль и, как заклинание, шёпотом повторяли: «Только не меня!» И действительно, им везло, какая-то неведомая сила (может быть, Бог) старательно оберегала их в «командировках».

Зато как приятно было потом разносить по домам и вручать (пусть и небольшие) «зарплаты», которые «тройка» честно делила со своими «сослуживцами»! В самом деле, здорово быть кормильцем…

Тем временем Витёк нехотя признался:

– Ну, насчёт защитника-кормильца я пока не очень… Но летать смогу.

– Может, и с горы вниз полетишь?

– Может, и полечу. А ты всю жизнь ползать будешь!

– Это ты щас у меня поползёшь!

Дискуссия обострилась, но в драку не перешла. Друзья растащили спорщиков в разные стороны. Те нехотя заняли места по разные концы стола, но Витька всё-таки успел ещё раз предсказать другу его печальную участь:

– Вот так всю жизнь проживёшь-проползаешь!

Ответа Николай Петрович уже не услышал: подоспел юркий чернявый официант с горячей пиццей. Ребята занялись едой и затихли. Никто не вышел из-за стола. Желающих испытать чувство полёта не находилось. Похоже, про пятно на горе забыли.

Зато Николай Петрович не забыл. Он воровато оглянулся, отставил недопитый бокал и медленно сполз с высокого барного стула. Посмотрел на часы: вроде время есть, в запасе часа полтора-два. Жена с подругой по магазинам побежали: подарки купить перед отъездом. «Так что можно», – задумчиво протянул Николай Петрович. И твёрдо повторил: «Можно!» А что именно можно – в этом он даже самому себе ещё боялся признаться. Задумал такую несусветную глупость, что и вслух произнести стыдно.

Внутренний голос укорял: «Взрослый мужик, шестьдесят скоро, а прёшься невесть куда и зачем! А на хрена?»

Чтобы заглушить нудный голос разума, Николай Петрович стал тихонько скандировать в такт шагам: «А-на, а-на, а-на хре-на?» Он резво поднимался в гору, печатая шаг, и думал, что, наверное, как-то неправильно жил. Несмело. Неярко. Без чувства полёта. Может, время такое было? Или это он бесчувственный?

Асфальт закончился. Дело пошло медленнее, Николай Петрович спотыкался на скользких неровных плитах и пытался вспомнить что-нибудь про адреналин из прошлой жизни.

Учёба и работа у Коляна никогда сильных эмоций не вызывали. Может, события какие-нибудь особенные были?

Детство. Родители купили Коляну велосипед, на зависть соседским пацанам. Ну, ездил с ветерком, друзьям покататься давал. Гимнастикой занимался, в теннис играл – как и другие. Когда выигрывал, не очень радовался. Когда проигрывал, тоже не слишком страдал… Нет, не то, не то!

Свадьба. Взволнованная румяная Наташка, немножко чужая в длинном парадном платье. Колян не задумывался, любит он её или нет. На вопрос «что такое любовь?» ответа не знал, да и стеснялся этого напыщенного «бабского» слова. Им с Наташкой всегда было хорошо вместе. Без полёта. Адреналина не было. А что было? Радость, спокойствие и какого-то глубокое родство. Как будто пришёл домой, где всё знакомое и родное. Где чисто, светло, тихо и тебя ждут.

Рождение сына. Колян приехал в роддом за Наташкой и Серёжей. Руки оттягивало букетами, конфетами, подарками, целой горой вещей. Никакого восторга – только беспокойство как бы чего не забыть. На сына смотрел с удивлением: личико некрасивое, красное. Держать Серёжу было непривычно и страшно. А вялую Наташку, измученную бессонными ночами, Колян откровенно жалел.

Да… Опять – мимо адреналина.

Так и текла жизнь ровно, спокойно, без взлётов и падений, без потрясений. Вот в книгах порой пишут: «жизнь неслась как бурная полноводная река». А у Коляна жизнь сочилась медленно, тонкой струечкой. Иногда разольёшь чай по столу, лужица набежит и остановится. Тряпкой вытер – и нет ничего. Так и у Коляна было. Тихо, размеренно. Потом, правда, война, как тряпкой, всю тишину и покой стёрла…

Война… А что война? В войну тоже никаких метаний, никакой лирики. Странно было только, что жизнь как-то не по правилам шла. Точнее, вовсе без правил. Но и в этой неправильной жизни тоже можно было устроиться.

Главное – понять, что именно может с тобой случиться. Война показала, что случиться может всё. Значит, и готовиться нужно ко всему.

Всё у Коляна было чётко продумано, отработано. Когда боевики по домам пойдут, бежать нужно. Если убежать не успели, есть простые правила безопасности. Придут с улицы – Наташка с сыном через двор уходят, Колян отстреливается. Придут со двора – наоборот. Слава богу, только раз понадобилось.

Если бомбёжка – надо в подвал спуститься или в доме около несущей стенки на пол лечь. Или в ванной спрятаться. Если на улице – сесть около бордюра, где бетона побольше. Да в любой канаве, траншее залечь можно! Руками голову закрыть, рот открыть. Всё просто, понятно и скучновато. Без полётов. Почти. Один раз только взрывной волной от соседнего дома отбросило. Контузило слегка, потом прошло. Повезло: все живыми остались, после первой войны из города уехали.

Опять не то!

Так, а после войны что-нибудь необычное случалось? Когда уехали? Нет, пожалуй… Сначала трудновато было на новом месте. Потом всё устроилось: работа, жильё. На жизнь хватает. И на отдых за границей – тоже.

А чувства полёта как не было, так и нет…

В общем, ничего «адреналинового» Николаю Петровичу не вспоминалось. Поэтому он окончательно убедился, что прожил жизнь серую, никому не интересную.

Может быть, теперь всё изменится, после «полёта»? Мир будет другим? Или сам Николай Петрович станет «не таким»? Будет видеть и чувствовать по-другому в новой жизни, полной ярких личностей, умеющих летать, а не ползать?

Вдруг нога подвернулась, и Николай Петрович неловко свалился на острые камни. Попытался встать – не получилось, и он, усмехнувшись над собой: ну, как раз в тему! – опустился на четвереньки и медленно пополз вверх по крутому склону горы.

Как тогда, в войну. Когда только из ямы выкарабкался…

Чудом выбравшись из ямы, Колян пополз по двору мимо ветхого сарайчика, около которого его недавно «расстреливали». Посидел, отдышался, но встать не смог. Пополз дальше: мимо небольших строений, разбитой машины, трупов мужчин в полевой форме. Были ли среди них «меченый» и конвоиры, Колян не посмотрел. Даже не вспомнил. Потом попадались ещё мёртвые. А вот живых вокруг не оказалось. Он этому не испугался и не обрадовался. Автоматные очереди раздавались уже не рядом, а где-то вдалеке. Колян неторопливо прокладывал маршрут вдоль узкой улицы с разрушенными догорающими домами. Улица эта, будто неровное поле, вспаханное огромным плугом, была вся изрыта, зияла глубокими ямами и колеями. Вот по такой колее Колян и двигался. Несколько метров полз – потом отдыхал.

Так и добрался до обрубка старого дерева. Крона у него была срезана снарядом. Остался только толстый расколотый пень, в который и вцепился Колян обеими руками. Встать не получалось, поэтому он лёжа обнял пень и замер в этой неудобной позе.

Вдруг что-то твёрдое упёрлось в спину.

– Встать!

Колян, вздрогнув от неожиданности, шатаясь, встал и удивился: получилось!

– Откуда?

– Из Грозного.

– Здесь чего делаешь?

– Домой иду.

– Куда домой?

– В Грозный.

– Ах, в Грозный?! А ну пошёл!

Бледный сутулый лейтенант погнал Коляна к большому серому казённому зданию, больно толкая в спину автоматом.

На пороге немолодой военный вяло препирался с полным мужчиной в помятом костюме, который требовал немедленного освобождения задержанной Иры Скрынниковой.

– Она моя дочь. И не виновата ни в чём. Я доцент нефтяного института.

– Без документов она…

– Но я же говорю: она моя дочь! Я доцент…

Тут Колян споткнулся на ступеньке и чуть не свалился военному под ноги.

– Да погоди ты, доцент! Это ещё кто такой? Откуда?

– Из города вроде.

– И зачем ты его сюда припёр?

– Домой, говорит, иду. Без документов, заросший, покоцанный.

– Тут все такие. Шляешься где-то, а тебя уже Глухов два раза спрашивал.

– А этого куда?

– Да хоть в кладовке запри.

Злобно матерясь, лейтенант загнал Коляна в тесную кладовку и запер.

В кладовке было темно, пусто и пахло пылью. Колян прислушивался к топоту, крикам и шуму в коридоре и шарил рукой по полу. Нащупал обломанный жёсткий веник, накрыл его завалявшимся в углу обрывком старой газеты, подложил под голову, лёг и незаметно уснул.

Снилась ему бомбёжка. Вокруг ухало, грохотало, гремело, а Колян, как это часто бывает во сне, хотел убежать, но не мог двинуться с места. Проснулся он от сильного удара в бок. Лейтенант застыл в дверном проёме и тыкал в Коляна автоматом.

– Ну ты охренел, в натуре! Ночлежку нашёл!

Он грубо схватил Коляна за шиворот и вытолкал в коридор. Закатный солнечный луч больно ударил по глазам и багровым сполохом осветил лейтенанта: дорожки слёз на грязном лице и мелкие пятна крови на гимнастёрке.

– Пошёл! Ну!

– Куда? – глупо спросил Колян, а лейтенант стукнул прикладом об стену и тонким голосом заорал:

– На х… пошёл! Понял? На х…!

Колян скатился по ступенькам и двинулся в том направлении, куда его неумолимо пихали. Вокруг, как в недавнем сне, всё гремело и взрывалось. Люди бежали по улице и кричали, и Колян кричал и бежал вместе с ними. Потом до темноты прятался под мостом в компании контуженного дезертира. С ним и разделил случайные трофеи: кусочек заветренного сыра, крошки от печенья и чью-то недопитую бутылку воды.

Ночью Колян долго брёл по тёмной дороге вдоль полей и лесопосадок. Только под утро пришёл в какое-то село. Или в деревню. Или в город.

На рассвете он, хромая, плёлся по незнакомой улице мимо ещё дымящихся развалин. Было тихо и пусто. Лишь где-то впереди слышался невнятный шум. Колян двинулся на шум и вскоре оказался у разрушенного снарядом дома. Уцелела лишь закопчённая часть стены – щербатый неравнобедренный треугольник. Под стеной шуршала и копошилась маленькая старушка в ветхом, дырявом платье, а порывы ветра шевелили её седые волосы и вздымали пепел над обломками кирпичей. В углу бывшей комнаты были аккуратно расстелены пододеяльник и наволочка, почти целые, чуть тронутые огнём, странно белые на фоне чёрного, выжженного пространства.

В них лежало… что-то бесформенное, сложенное странными тёмными кучками. Колян подошёл поближе и понял, что перед ним не старушка, а седая и очень уставшая молодая женщина. Она откинула со лба опалённую прядь волос и строго сказала: «Мишу – в пододеяльник, а Санечку – в наволочку». Потом отвернулась и поползла вдоль стены, перетирая в руках комья серой земли и золу.

Колян утвердительно кивнул, опустился на колени и пополз в противоположную сторону. Он медленно разгребал кирпичные обломки, просеивал землю между пальцами – так когда-то дома гречку перебирал перед тем, как Наташке варить кашу для сына. Нашёл маленькую обгоревшую кроссовку, полную какого-то чёрного порошка, и осторожно положил в наволочку, стараясь не смотреть на её содержимое. Но всё равно посмотрел. И, как ни странно, стало легче, потому что рваные куски и кусочки обугленной плоти были мало похожи на части человеческого тела.

Так Колян с женщиной всё утро ползали и собирали в чистую белую материю то, что раньше было Мишей и Санечкой.

Потом долго бродили среди развалин в поисках лопаты. Не нашли, стали копать яму подручными средствами: Колян – кусками арматуры, через которые земля сразу же высыпалась обратно, а женщина – гнутым металлическим рожком от обуви. Копали долго. Колян еле двигался, уже не чувствуя ног и спины. Он с трудом представлял, как будет выбираться из ямы, хотя могила получалась совсем неглубокой. А женщина, наоборот, будто обрела второе дыхание: набирала полные пригоршни земли из ямы и разбрасывала их в разные стороны. Несколько раз, легко разогнувшись, она поднималась на ноги и спешила к месту, где остались муж и сын, – как будто опасалась, что они могли исчезнуть. Потом с сосредоточенным и спокойным лицом вновь принималась за работу.

Наконец яма была готова. Конечно, не типовая могила на два метра, но и сами похороны тоже обычными не были. Колян и женщина ползком перетащили из-за стены полупустые пододеяльник и наволочку, бережно опустили их в яму и без слов забросали комьями серой земляной массы. Колян стал отползать подальше, чтобы женщина могла побыть с могилой наедине, но она позвала его обратно. Оказалось, нужно было чем-то закрыть яму, чтобы не разрыли собаки. Колян пополз на соседний участок, где из расколотой оконной рамы выпирала железной сеткой чья-то старая кровать. Раздирая руки в кровь, он притащил на могилу кроватную сетку и лёг рядом в тёплую пыль.

Наверное, прошло несколько часов: было уже совсем темно, когда женщина его разбудила. С трудом проглотив горько-солёные консервы, Колян запил завтрак (или обед, или ужин) ещё тёплой водой, а остатками кое-как обтёр лицо и тело.

Утром он проснулся от того, что шею защекотали чужие волосы. Женщина лежала рядом, прижавшись горячим плечом, жалобно постанывала и всхлипывала во сне. Колян осторожно отстранился, чтобы не потревожить её, но женщина вздрогнула, резко села и стала оглядываться по сторонам. Её растерянный взгляд остановился на могиле, и Колян испугался, что сейчас она забьётся в истерике. Но женщина строго взглянула на него сухими глазами, тяжело поднялась и стала искать что-то под стеной – оказалось, собирала остатки еды. Потом привычно, будто давно жили вместе, они молча позавтракали консервами с сухарными крошками, и Колян сказал: «Ну, мне пора». Женщина кивнула и отвернулась к стене. Она сидела, прислонившись спиной к обгоревшим кирпичам, с безвольно повисшими руками – как сломанная кукла. «Может, со мной пойдёшь?» – спросил он запоздало, но женщина молча покачала головой. Колян понял, что она никуда не уйдёт, останется в мёртвом городе, на пустой улице, с погибшими близкими. Он махнул рукой на прощание женщине, имени которой так и не узнал, и направился к своему далёкому дому.

Шёл три дня. Что-то ел, где-то спал. Днём прятался среди развалин, крался по улицам короткими перебежками. Ночью брёл по пустым разбитым тротуарам сколько хватало сил. Потом, после короткого отдыха, вновь поднимался на дрожащие, слабые ноги. То плакал, то в такт шагам пел, когда его никто не слышал. Так Колян и вернулся домой…

Вот и сейчас ноги мелко дрожали, поясница ныла, но Николай Петрович упрямо двигался к заветной цели. Он дополз до вершины горы и разогнулся, крепко держась за согнутый металлический штырь, увенчанный заржавевшей табличкой. На ней на русском и английском языках туристов грозно предупреждали о страшных последствиях прыжков с горы. «Английская» сторона оставалась чистой, а на «русской» кто-то эмоционально выразил несогласие. Надпись была украшена таким профессиональным рисунком, что Николай Петрович даже невольно возгордился талантливыми соотечественниками.

Подойдя к краю обрыва, он осторожно посмотрел вниз. Высоко. Нет, очень высоко. Отошёл. Вернулся к краю. Ещё раз посмотрел вниз. Камни скользкие. Скалы острые. И вообще…

С этой ёмкой и глубокой мыслью Николай Петрович зажмурился и неловко прыгнул.

Полёт прошёл нормально. Только очень быстро. Николай Петрович за короткий промежуток пребывания в воздухе ничего не почувствовал. Даже испугаться не успел. Больно врезался в воду и очень удивился этой боли. Вода, всегда такая мягкая и податливая, встретила его резким ударом.

Отдышавшись, Николай Петрович с трудом доплыл до берега. Долго сидел на песке, одной рукой держался за голову (её будто клещами сдавили), другой осторожно растирал онемевшую ногу. Внутренний голос ехидно спрашивал: «Ну, и где тот адреналин?» И ответа на этот вопрос не находилось.

Потом Николай Петрович поднял голову и убедился, что мир остался прежним. На склоне горы в тонкой зелёной рамке травы отчётливо вырисовывался зад.

Да и сам Николай Петрович не изменился. Только сильно болел живот и всё, что ниже. Было даже не столько больно, сколько обидно – будто отобрали что-то важное и нужное. В затуманенной голове, перебивая друг друга, теснились невесёлые мысли: «Всё правильно: кому – поцелуй над бездной, кому – задница в кустах. Кому – чё, кому – ничё… Рождённый ползать летать не может? Ну и хрен с ним!»

Николай Петрович решительно встал на ноги, охнул, крякнул, подтянул резинку на трусах и, припадая на ушибленную ногу, медленно поковылял обратно к бару.

Ирина Горбань

Вовкина любовь

1

О том, что Леночку изнасиловали, не говорил только Вовчик. Да ему и простительно. Парень всегда пребывал в радостном настроении. Идёт по улице такой увалень с серьёзным видом, ты от страха перед неизвестностью шарахаешься в сторону, а он подходит и начинает обнимать. Вроде на улице все наслышаны о безвредном характере Вовчика, но кто знает, что ему взбрендит в голову в неподходящий момент. Ходил он всегда в чистых и выглаженных вещах. Умственное развитие пятилетнего ребёнка ясно читалось на его лице. С любопытством поглядывали соседки в его сторону, видя, с каким важным видом тот идёт в магазин с авоськой. Пара пустых молочных бутылок мерно позвякивает, цепляясь за его коленку. В магазине покупателя знали. Брали из рук записку, деньги, отоваривали, гладили по голове и отправляли домой. Он улыбался, говорил, что любит всех, какие они красивые, и уходил. Дом был в тридцати метрах, но для Вовчика это был серьёзный и важный путь. Считать он умел только до пяти. И на пальцах мог показать свой возраст – пять лет. Филатиха, мать Вовчика, работала почтальоном. Она бы и рада за собой таскать сына, только тот был настоящим увальнем. Не желал ходить по чужим улицам.

Сначала женщина просила соседку присмотреть за пацаном, а когда поняла, что тот совершенно безвредный, начала оставлять одного. Печь не затапливала, зная, что всё равно некому будет подкидывать уголь. Ну и ладно. Главное, он не мешает соседям. Приготовленную на полдня еду Вовчик съедал в один присест и уходил на улицу в поисках добрых улыбок.

Как-то он не появился. Сначала думали, капризничает, ещё придёт. Когда отсутствие заметили и соседи, Валька рассказала, что случился очередной приступ эпилепсии и сына забрали в больницу. Предупредили, что курс лечения будет долгим. Сроков в этот раз никто не называл. Да она бы никому и не сказала. Какая разница, когда сын вернётся домой. Пусто без него, но и без лечения оставлять нельзя.

От безделья соседи снова стали муссировать тему изнасилования.

2

От стресса Леночка отходила долго. В больнице пару недель отлежала, потом несколько дней дома, а там и каникулы. Семилетний ребёнок не понимал, почему чужие дяди в милицейской одежде задают глупые, некрасивые вопросы. Девочка вопросительно заглядывала маме в глаза и плакала, видя, как та не может сдержать слёз. На все вопросы отвечала, что не помнит того, кто сделал больно, что он подошёл со спины, аккуратно взял её за плечи и повернул в сторону посадки. Все дети села ежедневно ходили в школу и обратно мимо густой чащи. Никому из взрослых и в голову не приходило, что это может быть опасно. О Чикатило тогда не знали и не слышали. Провожать детей в школу было не принято. Бабушки кормили внучат завтраком, отпускали за ворота двора и спокойно занимались своими делами. Знать бы, где упадёшь, разве не запаслись бы соломкой?

На следующий день в посадку нагнали технику. Выкорчёвывали всё, что проросло за много лет в междурядьях. Прохожие поглядывали на небывалую возню в посадке и удивлялись, не министр ли едет в их село. Осталось асфальт проложить, и памятник неизвестному солдату выкрасить, и ждать гостей. К вечеру посадка просматривалась как нарисованная. С какой стороны ни обойди – всё как на ладони. Но кому это надо, если жизнь девчонки разорвали и раскромсали на много лет вперёд?

3

Нинка со свекровью не то что не ладили, обе старательно делали вид, что в их семье тишь да гладь да божья благодать. Полусвекровь – это как полукровка.

Ефросинья взяла в мужья Петра с двумя пацанами – Сашкой и Колькой. Колька был рыжим, словно увядший апельсин. Блёклые брови и ресницы, практически белые – ни кровинки – губы в вечных заедах. Но какие у него были кудри! Всем девчонкам на зависть. Санёк был худым, жилистым, драчливым. Как-то угораздило их пацанами пойти на танковый полигон поглазеть на технику. Что там произошло, он толком не помнит. Да и зачем себя подставлять, если батя шкуру снимет за то, что остался без руки. Только в больнице он узнал, что рука никогда не вырастет, что придётся учиться держать ложку в левой руке. Калека он и есть калека. Культя постоянно воспалялась. Дворовые мальчишки тут же обозвали его Култын. Кличка так прилипла к мальчишке, что со временем он перестал отзываться на собственное имя. Только паспорт надёжно хранил имя на всякий случай. Женился Култын на Марии в конце пятидесятых. В цепкие руки попал: девка продыху не давала, пытаясь направить мужа на путь истинный. В шахту кем-то пристроила, чтобы знали, что не калека её муж, а самый настоящий хозяин. Дочь ему родила. Не принято было всего одного ребёнка заводить, но что-то пошло не так, и они решили, что и одной девчонки хватит.

Рыжего Кольку присмотрела Нина. Угловатая, с жёлтыми зубами и маленькой грудью селяночка была работящей: и корову подоит, и дом выметет, и на стройке штукатуром оттарахтит смену. Вечная торопыга носилась по улице, всем видом показывая, как занята. Она и разговаривала быстро, глотая звуки. Для непонятливых жестикулируя и размахивая руками во все стороны, быстро рассказывала одной ей важную информацию и бежала дальше. Если поверх платья на ней всегда висел ободранный фартук – для аккуратности, то пятки красноречиво выдавали её вечную спешку. Мыла ли она ноги перед сном, трудно сказать. Как и трудно сказать, спит ли она вообще.

4

Ефросинья крепко блюла семью. Петро был инвалидом. Оттяпанную ногу заменял деревянный протез, прикрепляемый к культе кожаными ремнями. Трудно ему давалась ходьба. Так и не научился тягать тяжёлую деревяшку. Особенно это было заметно после пары-тройки выпитых чарок самогона. Знатный самогон гнала жена. Не продавала – самим в хозяйстве пригодится. Особенным отличием от других мужиков у Петра была рожа. Именно рожа, а не лицо. Оторванная часть левого крыла носа, верхней части губы уродовали мужика. Ходил он всегда неухоженным, с клюкой, в старом дырявом ватнике, из которого клочьями висела набивка. В застиранной байковой красной клетчатой рубахе. Но половина улицы с ним почтительно здоровалась – солдат на скамейке отдыхает. Петро был букой, ни с кем не заводил разговоры. Да и как говорить, если речь невнятная, а язык то и дело вываливается изо рта. Благодаря ему и к Фросе с почтением обращались, мол, вон какая молодец, не дала воину пропасть. А Фрося возьми да и роди мужику сына Толика.

Характер у бывшего солдата был не ангельским. Никогда его не видели с авоськой идущим в магазин или с ведром воды, которую добрая половина дворов таскала в руках и на коромыслах с другой улицы. Его жизнь проходила медленно и скучно. Плотно позавтракав под пару чарок самогона, дед выходил на улицу, усаживался на скамейку, закуривал измусоленную папиросу и смотрел в землю. Что он там выискивал? Почему не хотел встретиться взглядом с людьми? Никто из стариков никогда не присаживался к нему поболтать. Так и прожил букой и молчуном дед Петро. Умер так же неожиданно и тихо, как и жил. Справив похороны, угостив соседей борщом, картошкой со шкварками и самогоночкой, Ефросинья вздохнула. Разве могла она кому сказать, что муж был в тягость, что никогда не был помощником, что его инвалидная пенсия была мизерной и вечно не хватало на хорошую добротную одежду для Толика. Старшие давно живут отдельно, а младшего ещё пристроить надо. Он уже созрел для семьи. И тут…

5

– Толик утонул! – кричала какая-то соседка во всю глотку, барабаня в калитку тётки Фроси.

Забыв о больных ногах, женщина бежала туда, где был её сын. Она была уверена, что Толик, её кровинка, жив, что это не он погиб. Он не мог просто так оставить её одну на всём белом свете. Она скребла больными ногами по шлаковой дороге, падала, в кровь разбивая колени, поднималась и снова шаркала старыми оборванными тапками, пока по пути не растеряла их. И вот колодец. Откуда столько людей? Где Толик? Он должен стоять рядом с толпой и встречать мать.

– Сы-ы-ын!.. – завыла женщина.

Молодёжь, как всегда летом, отдыхала на отстойнике. На каждой шахте есть такие водоёмы. Все знают, что это места не для отдыха, но разве летом, в жару кого остановишь? Многие просто лежали на берегу и загорали, самые смелые плавали, хвастая удалью – переплыть шестнадцатиметровой глубины отстойник. Была жара, хотелось пить. Мальчишки всегда бегали на шахту за газировкой с отцовскими фляжками, бутылками, банками. И сейчас у некоторых были с собой фляги, но уже пустые. И тут одна девчонка попросила пить. Толик решил, что на шахту пока не пойдёт, не накупался, лучше наберёт воды из колодца, который был в нескольких метрах от берега. Правда, он был заброшенным, но на дне виднелась вода. То что надо!

То, что колодец давно заброшен, знали многие. Что на дне всегда была вода, могли знать только пронырливые пацаны. А вот то, что колодец был «загазован», об этом рассказали уже спасатели, прибывшие на место трагедии.

Толик оказался первой жертвой. Когда за ним в колодец опустился друг, его тоже никто не слышал. В колодце стояла глубокая тишина…

В один миг Ефросинья постарела. Горе сломило сильную и крепкую бабью натуру. В своём горе она осталась на белом свете совсем одна. И тут поняла, что только смерть соединит её с сыном, поэтому решила больше не жить. Долго подруги уговаривали соседку попить куриного бульона, долго уговаривали встать и подоить корову. Женщина лежала на кровати, а смерть не приходила. И тогда подруги решили не кормить её и не доить корову. Когда хозяйство устроило «гармидер», как говорили старики этой местности, пришлось подниматься и жить дальше. Жить без Толика. Она украсила в маленькой кухоньке одну стену рисованными иконами, вторую – фотографиями сына. Благо, в калитку как-то постучался фотограф, который ходил по улице и предлагал свои услуги по увеличению и раскрашиванию маленьких фотографий.

6

Когда невестка прибежала вся в слезах и не могла от рыданий рассказать про беду, у бабы Фроси душа перевернулась. Леночку испортили – как жить?!

И тут до неё постепенно начало доходить: но ведь она жива.

– Нинка, не ной! Руки-ноги целые? Глаза на месте? Она своими ногами ходит? Она живая?

– Жива-а-а-я-я-я… – ревела Нина.

– Вот и закрой рот. Это я с того света не подниму Толика, а у тебя вон какое счастье – Ленка живая.

– А соседи что скажут?

– А тебе лучше, чтобы умерла? – не сдержалась Ефросинья и сжала кулаки.

– Так позор како-о-ой! Уезжать надо подальше. У ребёнка жизнь наперекосяк свернулась, – продолжала реветь невестка.

– Я сама им рты закрою. Ты ещё не знаешь меня, – повернулась к иконам и фотографиям сына свекровь. – Я за Толика…

– Какого Толика?

– Моего Толика… – осеклась Ефросинья. – За Леночку ещё как рты закрою.

Рты она могла закрыть – опыт был. Она всю жизнь хранила тайну Петра. Все соседи думали, что ранения он получил на войне. Доказательством были деревянный костыль и изуродованное лицо. Она ни разу никому не проболталась, что на лице – следы оспы, которая ещё в детстве съела маленького Петьку и он чудом остался жив. А нога – так кто в детстве не бегал по рельсам и не разбрасывал гвозди под огромные стальные колёса паровоза? Петька любил лихачить. Увидит, бывало, приближающийся поезд и аккуратно положит на рельсы гвоздь, чтобы его сплюснуло. Потом затачивал остриё и хвастал перед друзьями новым перочинным ножом.

После войны мужиков не было, вот Фрося, можно сказать, и подобрала урода-инвалида. Вроде как замужем. А когда родила сына – тут уж ни одна соседка рта не раскроет на чужое счастье. Одного не понимала: какую красоту девичью отдала в лапы этого ленивого урода.

7

Вовчик вышел со двора дома и направился к Леночке. Он не знал, что несколько лет не был дома, что в жизни происходят перемены и люди взрослеют. Что кто-то умирает, кто-то женится, кто-то появился на свет и уже подрос. Он не заметил, что огромная берёза, когда-то заслонявшая весь соседский двор, вдруг куда-то исчезла. Что у него на лбу появились морщины и старые вещи давно лежат в шкафу, а мать купила новую рубаху и штаны. Вовчик не понимал, что происходит, но ноги несли именно туда, где он никогда не был. Он встал напротив окон чужого дома и приготовился ждать. Странный человек не разбирался ни во времени, ни в календарях. Он помнил маленькую девочку и не понимал, откуда такая тревога. Вот если обнимет ребёнка, всем станет тепло и радостно. Ему давно не было радостно. Он постоянно слышал гром.

– Ты чего хотел, Вовчик? – вышла со двора старая женщина.

Он понимал, что это не Лена, что это какая-то бабка вместо тётки Нины, но не знал, как об этом сказать. Он не знал, что и сам со временем превратился в стареющего мужика с большим животом. Пива, конечно, Вовчик не пил. Живот сам вырос, но и этот факт его не тревожил.

– Где Лена?

– Лены нет. Она живёт в другом городе. Тебе зачем?

– Я её люблю.

– Ты, Вовчик, всех любишь.

Сердце женщины сжалось. В голове промелькнула жестокая мысль – прогнать больного подальше. Давно ходили слухи о больном, который приносит в дом смерть. Он словно чувствовал, что скоро кто-то уйдёт в мир иной. Стоило Вовке кого-то обнять и признаться ему в любви, как через несколько дней тот умирал. Как хорошо, что его не было, когда Леночке было семь лет. Может, поэтому она и осталась жива, что Вовка не успел её обнять.

Долго скрывать позор от Лены не могли. Девочка росла, а вместе с ней снежным комом росли сплетни. Пора было выходить замуж, рожать детей, но как с таким прошлым удачно выйти замуж? Только уезжать подальше. Получив диплом о среднем образовании, Лена навсегда уехала из села.

– Уходи отсюда! – закричала испуганная женщина. – Уходи, она живёт в другом городе. Она давно уехала. Ты должен знать. Она давно не ребёнок, у неё растёт сын. Мой внук давно вырос и служит в армии… Киевской армии, – тихо закончила женщина.

Больной человек не знал. Он ничего не знал кроме того, что ему очень надо обнять Леночку и сказать, как сильно он её любит. Иначе не успеет.

– Я подожду, – пробурчал под нос Вовчик.

Он подошёл к полуразрушенному забору и присел в траву. Где-то недалеко гремел гром. Он не знал, что это гремят снаряды. Ему никто не рассказывал о войне. Он бы не понял. Он всех любил.

И тут по дороге поехали танки. Баба Нина схватилась за голову и пошлёпала во двор. Вовчик подскочил с места и замахал руками то ли тётке, чтобы остановилась, то ли непонятным машинам, на которых сидели солдаты. Он немедленно захотел их обнять и сказать, что всех любит, и двинулся к танку…

Владимир Журавлёв

У графских развалин
Рассказ

Кому осталось жить одно мгновенье, Тому уж нечего скрывать.

Филипп Кино, французский поэт XVII в.

1

Корреспондент областной молодёжной газеты Женя Иволгин возвращался из далёкой деревни, куда был командирован по критическому письму. Председатель колхоза встретился и простился с ним крайне недружелюбно, даже не дал транспорт до станции, мотивируя это якобы поломкой машины. А рейсовые автобусы уже не ходили. Жене пришлось возвращаться своим ходом и прятаться под капюшоном дождевика, чтобы не промокнуть под начавшимся дождём.

До станции было около пяти километров. Женя преодолел примерно треть пути, когда за спиной послышался рокот мотора и в лужах блеснули лучи фар. Это была крытая брезентом машина, водитель которой проявил благородство, затормозил, приоткрыл дверцу кабины и крикнул:

– Тебе куда, пешеход?

– На станцию, – сказал Женя.

– Садись, довезу, – пригласил водитель.

Расположившись на стареньком, покрытом рогожкой сиденье, Женя облегчённо вздохнул:

– Спасибо. Я уже думал, что околею на этой безлюдной дороге.

– Да, места здесь глухие, настоящий медвежий угол, – отозвался водитель. – И чего тебя потянуло в такую темень? Переночевал бы до утра.

– Не получилось. Я тут в командировке, а дело такое, что ни ночлег, ни транспорт не положены.

– Ревизор, что ли?

– Нет, корреспондент.

– Понятно. Видать, какую-то правду решил написать?

– Решил, да вот не знаю, напечатают ли.

– А что, у вас не всякую правду признают?

– Не всякую, – ответил Женя.

– Нелёгкая тогда у тебя работёнка. Зачем же занялся таким делом?

– А чёрт его знает! Может, брошу когда-нибудь. Хотя везде свои сложности.

– Это верно, – согласился водитель.

Его сухощавое лицо и грубоватые жилистые руки время от времени освещались вспышками молний. Словно защищая от них автомобиль, водитель часто переключал скорости, нащупывая лучами фар колею, особенно на взгорках, дабы не заехать в кювет, за которым тянулись неровные силуэты телеграфных столбов, и за ними ещё не освободились от листвы берёзы и осины.

– Ну и шоссе… – пытаясь продолжить разговор, сказал Женя.

– Да. Не ремонтировали с послевоенных времён, – ответил водитель. – Некому. Мужиков в деревнях мало. Кого-то ещё в тридцатых годах на стройки и заводы позабирали, а многие не вернулись с войны. Вот дороги в этих местах и остались без хозяина. Скорее бы добраться до графских развалин. Дальше начинается асфальт до самой станции. – А что это за развалины? – поинтересовался Женя. – Я видел какие-то утром, когда ехал на автобусе мимо деревни, не знаю, как она называется.

– Это Огибалово, – сказал водитель. – Но так оно только по почтовому адресу значится, а в народе называется матерно.

– Почему же матерно? – рассмеялся Женя.

– Его так ещё до революции назвали. Говорят, тамошний граф был большим охотником до женского пола. Ни одну девку замуж не выдавал, пока самолично не проверит её достоинства. Такой, говорят, у него был обычай. Не знаю, правда ли это, или выдумка. Но легенда такая ходит. Поэтому, мол, прозвали деревню бранным словом, а усадьбу спалили во время революции.

– А я было подумал, что это руины после бомбёжки, и даже решил заметку написать о том, почему бы в этом строении с колоннами не провести ремонт и не переделать его в дом культуры.

– Какая там культура? – воскликнул водитель. – Тут не дом культуры, а другой дом надо открывать. Народ местный памятлив, не позволит устраивать концерты на месте бывшего притона…

Водитель не успел договорить, как машину резко занесло, и она пошла юзом в сторону кювета. Плавно нажав на тормоз, чтобы сбавить скольжение, водитель почти склонился над баранкой руля и сумел войти в колею.

– Вот чёрт! – в сердцах произнёс он. – Не хватало ещё заночевать в канаве или за трактором переться на ночь глядя. Слава богу, пронесло! Теперь уже и до графских развалин, кажись, недалеко, доберёмся. – Вглядываясь на поблёскивающие впереди лужи, водитель помолчал, а затем вернулся к прежней теме: – Кстати, меня тоже удивляет эта история с усадьбой. Если б граф был другим человеком, то, наверное, давно бы уже отремонтировали бывший барский дом. Но уж больно крепка память народная. Столько лет прошло, революции, войны, а о проделках графа здесь до сих пор забыть не могут.

– Вообще-то если посчитать, то после революции времени прошло не так уж много, – заметил Женя. – Всего лишь сорок три года. Должно быть, ещё живы очевидцы, и они могут рассказать, что было на самом деле.

– Стариков не припомню, а вот бабки, действительно, живы, – согласился водитель. – Я вообще-то из другого района, но случается бывать здесь по делам промкооперации, так что кое-что знаю.

Между тем в ветровом окне вспыхнули молнии и на фоне чёрного неба показался далёкий холм с крышами изб и качающимися, как маятники, редкими огоньками уличных фонарей.

– Подъезжаем, – сказал водитель.

Вскоре стали отчётливее видны линии улиц и при спуске к речке остатки бывшей усадьбы.

Не сбавляя скорости, машина пошла по деревне. Несмотря на ещё непоздний час, во многих домах был погашен свет. То ли люди испугались грозы, то ли устали от дневных забот и рано улеглись спать. Вот только собаки не дремали. Услышав шум мотора, они, как верные сторожа, устроили шумную встречу незваному гостю. Некоторые вынырнули из подворотен и выбежали навстречу машине.

– Вот бесы, – усмехнулся водитель, и в этот момент он резко нажал на тормоз.

Но не четвероногие охранники заставили его сделать неожиданную остановку, а появившийся словно из-под земли мужчина с непокрытой головой в расстёгнутой телогрейке. Первая мысль, которая пришла в голову, – пьяный. Но, приглядевшись, водитель и Женя увидели, что человек крепко стоит на ногах и машет рукой с просьбой о помощи.

Остановив машину, водитель приоткрыл дверь и спросил:

– Что случилось?

– Беда! Матери плохо, – сильно волнуясь, срывающимся голосом произнёс мужчина.

– Что с матерью?

– Сердце. Нужно на станцию за неотложкой.

– Почему не вызовешь по телефону?

– Нет связи.

– Ну что ж, садись, – водитель пригласил мужчину в кабину, но тот почему-то остался на прежнем месте.

– Чего ж не садишься?

– А как я мать одну оставлю?

– Попроси соседей.

– Не могу. Поссорились мы вчера.

– Вот незадача, – водитель посмотрел в сторону Жени. – Послушай, может быть, побудешь здесь, пока мы за врачом слетаем? – Хорошо, – согласился Женя.

Он вышел из машины и пошёл следом за мужчиной к распахнутой калитке, за которой из окошек избы-пятистенки слабо струился свет.

2

Сняв в сенях дождевик, Женя прошёл в избу, половину которой занимала большая русская печь. Возле неё над полатями был пристроен голбец, широкая крышка которого служила покоем, и там за занавеской находилась больная старушка.

– Мама, я поеду за доктором, – негромко сказал мужчина. – Вместо меня побудет вот этот молодой человек. Если что, он даст лекарство, ладно?

– Хорошо, поезжай, – послышался слабый голос старушки.

Оказавшись в незнаком доме, Женя растерянно огляделся по сторонам. В отличие от многих крестьянских жилищ здесь было мало икон. На стенах висели пожелтевшие фотографии и несколько старых литографий, на одной из которых была изображена старинная усадьба с большим домом с колоннами, возможно, та, от которой остались только развалины.

– Что же ты стоишь, сынок? – Женя услышал обращённый к нему женский голос. – Присядь к столу. Покушай, пожалуйста. В кувшине – топлёное молоко. В тарелке под полотенцем – хлеб. Не стесняйся. Стаканы чистые, – старушка говорила по-матерински негромко и заботливо. Чувствовалось, что её мучает боль, и казалось удивительным, как она находит силы проявлять заботу о постороннем, совершенно незнакомом человеке.

– Спасибо, вы только не волнуйтесь, – сказал Женя и, стараясь не нарушить покой больной женщины, подошёл к столу у занавешенного окна, сел за лавку, налил в стакан молока и отпил несколько глотков, утоляя жажду, почувствовав нахлынувший голод, нашёл хлеб.

– Когда поужинаешь, посуду оставь на столе, – продолжила старушка.

– Спасибо, вы не беспокойтесь, – ответил Женя.

Свет из-под абажура не доходил до занавески, и поэтому трудно было разглядеть находящуюся там хозяйку. Однако сквозь щёлку в занавеске на какое-то мгновенье показалось её очень обыкновенное старческое лицо и блеснули глаза, исполненные грусти и надежды. Не желая тревожить больную женщину, Женя сделал вид, что не заметил её пронзительного взгляда. Допив молоко и съев несколько кусков хлеба, Женя подумал, что надо чем-то заняться. Он расстегнул пуговицы пиджака, вынул из внутреннего кармана блокнот и авторучку и решил подготовить план материала по командировке.

Собственно говоря, фабула была донельзя банальна. Молодую учительницу направили после педучилища в сельскую начальную школу. Обещали предоставить нормальное жильё, обеспечить учебниками, инвентарём. На самом же деле девушку обманули. Поселили в пристройке с протекающей крышей, а школу вообще не подготовили к зиме, даже дров не завезли. Вот молодая учительница и написала письмо в редакцию, по которому Женя приехал вначале в район, а затем в деревню. Проверка подтвердила изложенные в письме факты. Но выяснилось и другое. Председателю колхоза не понравилось, что молодая учительница ходит в брюках и курит. На этой почве возник конфликт и, как водится, поползли сплетни о том, что, мол, приезжая хочет поскорее выскочить замуж и соблазняет мужиков, для чего устраивает в клубе вечеринки. Между тем, встретившись с учительницей, Женя узнал, что она решила организовать художественную самодеятельность и даже поставить спектакль, но денег на реквизит и декорации ей не дали. Более того, председатель, будучи однажды под хмельком, публично оскорбил учительницу, назвав бранным словом. Возник скандал, слух о котором дошёл до районных властей. Но в районе не хотели выносить сор из избы, поэтому Женю по приезде в райцентр попросили не предавать гласности поступок председателя. Женя же сказал, что вначале должен во всём разобраться, а затем уже решать, о чём писать и о чём не писать. В итоге он возвращался из командировки, как отфутболенный мяч, и теперь, оказавшись в роли ангела-хранителя, мучительно думал о том, как же надо изложить материал, чтобы его напечатали.

Открыв блокнот на чистой странице, Женя записал первый пришедший на ум заголовок – «Скандал в глубинке», но тут же подумал, что это, наверное, банально, и зачеркнул написанное, решив, что надо более строго определить тему и показать её общественную значимость. Впрочем, слово «глубинка» ему понравилось, и он решил оставить его, но вместо «скандала» написал другое. Получилось «ЧП в глубинке». Затем он подумал о том, что, в сущности, важно не перечисление фактов, а концовка, то есть выводы, которые помогли бы решить исход этой заурядной и типичной истории.

Склонившись над блокнотом, Женя припомнил заключительный разговор с председателем, который заявил ему: «Вот ты вроде бы образованный человек, а жизни ещё не знаешь. Я тебе не для печати скажу: твоя героиня, хоть и юный специалист, но уже не девушка. До приезда к нам она успела сделать аборт». «Откуда это известно?» – настороженно спросил Женя. «Моя сестра – гинеколог в районной поликлинике», – заявил председатель». «Ну, и что это значит?» – спросил Женя. «А это значит, что так называемый автор письма – девица лёгкого поведения, и неизвестно, чему она научит наших ребятишек», – усмехнулся председатель. Он сделал презрительное выражение лица и заявил: «Знаешь, можно быть образованным, но дураком. А можно два класса окончить и быть умным. В этом отношении даже почитаемый всеми Лев Толстой написал просто глупость в своём “Воскресении”. Он ни черта не разобрался в проблеме падших баб». «Почему же? По-моему, как раз-таки глубоко разобрался в вопросах этики», – возразил Женя. «А я думаю, что он в своей Ясной Поляне ни хрена не разобрался. Вот и ты, хоть и образованный, но встаёшь на сторону гулящих баб. Впрочем, пиши чего хочешь, а меня в первую очередь интересует производство. И чтобы народ из деревни не сбежал». Припомнив это признание, Женя задумался и зачеркнул предыдущий заголовок, но сочинить новый не успел, так как в этот момент вновь послышался голос за занавеской:

– Ты пишешь?

Женя машинально ответил:

– Да. Вам это мешает?

– Нет, я люблю смотреть, когда люди пишут. Кто-то потом читает, но вначале пишут. Помнишь Библию? «Вначале было Слово». А я видела человека, который очень хорошо понимал, что это значит, и он тоже писал.

– О ком вы? – невольно вырвалось у Жени, и он запоздало понял, что лучше бы не задавал этого вопроса, так как непроизвольно спровоцировал собеседницу на продолжение разговора.

Она же, казалось, только этого и ждала, может быть, потому, что хотела уйти от своей боли, а может, чтобы не чувствовать себя одинокой. Поэтому ответила быстро:

– Теперь он уже покойник. Он умер семь лет назад. Не у нас. За границей. Максим Горький говорил, что это был самый лучший писатель двадцатого века.

Женя был обескуражен услышанным. Между тем женщина ненадолго смолкла. Её молчание оборвало развернувшуюся нить воспоминаний. Женя принял эту паузу как укор в свой адрес, но ошибся, так как вскоре из-за занавески вновь послышался неторопливый, словно лесной ручей, ровный голос:

– Ты не ослышался, когда я сказала, что он тоже писал, – продолжила старушка, и Женя убедился в том, что сейчас ей хочется не тишины, а общения.

Не поднимая головы от блокнота, он стал почти машинально записывать неожиданный рассказ скрытой за занавеской старушки. Впрочем, это был даже не рассказ, а поток нахлынувших воспоминаний, которые у каждого человека всегда связаны с чем-то незабываемым и очень дорогим.

3

Вот что записал Женя.

– Вижу, ты впервые в наших краях. Значит, не ведаешь про то, кто мы такие. А мы люди подневольные, ведь и сейчас у нас полной свободы нет.

– То есть как нет? – обиженно воскликнул Женя. Он подумал, что старуха начала бредить.

Но она уверенно продолжала повествование:

– Ты не думай, что я схожу с ума. Нет, пока я ещё в себе, хотя и не в полном здравии. Однако ты должен понять меня. Кстати, как тебя зовут?

– Женя.

– Сколько тебе лет, Женя?

– Двадцать четыре.

– Женат?

– Пока холост.

– А я – Марья Ивановна. Мне скоро восемьдесят. Ты даже представить себе не можешь, как зажилась я на белом свете, сколько всего перевидала, натерпелась. А ведь я всего на тринадцать лет моложе Ленина и почти однолетка с покойным Сталиным. Так что пережила и последних царей, и последних вождей. Мне уже некого и нечего бояться, только старухи с косой. Вот и сегодня она вроде бы как у моих дверей ходит.

Женя встревожился:

– Мария Ивановна, да вы о чём? Сейчас доктора привезут. Медицина у нас многое может, мы ведь спутники запускаем!

– Знаю. Как-никак радиоточка в избе есть. Но ты знаешь, Женя, одно дело говорить про спутники в городе, другое – в деревне. Ты-то сам откуда?

– Из Москвы. В прошлом году окончил факультет журналистики. На работу направлен по распределению в вашу область.

– Выходит, что деревня для тебя, городского человека, как говорится, тёмный лес?

– Получается, что так, – признался Женя.

– В таком случае, Женя, тебе предстоит узнать много неожиданного и неприятного. Например, ты знаешь о том, что у нашей сельской молодёжи даже паспортов нет?

– То есть как нет? – в полном недоумении отозвался Женя.

– А вот так. Говорят, колхозы сохранять нужно, поэтому, чтобы молодые не разбежались, им паспорта только в день выборов выдают, да и то под расписку.

– Неужели это правда?

– Да, правда. Такую практику ввёл Сталин, а нынешние власти не спешат её отменять. Так что у наших парней выход только один – в армию. А потом не возвращаться. У девок же наших путей нет никуда, кроме как в полеводы, животноводы, доярки. Исключение – дочки наших начальников. Их на учёбу послать могут за счёт колхоза, потом в город в какое-нибудь учреждение определить. А остальные продолжают жить как крепостные.

– Но ведь крепостное право в России отменили сто лет назад?

– Эх, мил человек, это только на бумаге его отменили, а ведь по жизни этого не сделали ни цари, ни большевики. При царях после отмены крепостного права земля оказалась у помещиков. А это были князья, графы, поместные дворяне, у них после крепостной реформы остались права на землю. Наделы можно было получить только за выкуп. А у кого из крепостных были деньги? Почти ни у кого. Поэтому в прошлом веке после шестьдесят первого года наши деды хоть и получили право на выкуп, но считались временнообязанными, выполняли барщину, разные принудительные работы, платили оброк. Я-то хорошо помню ту несвободу, и сейчас то же самое продолжается.

– Выходит, вы хорошо помните историю графских развалин?

– Конечно, помню. Только тогда это были никакие не развалины, а большой красивый барский дом со многими пристройками (беседками, амбарами, баней, конюшней, псарней), вишнёвым и яблоневым садами. Я там служила.

– Сколько же тогда вам было лет?

– Когда меня отдали в прислуги, мне исполнилось двенадцать. В тот год умер отец, и нас у матери осталось четверо сирот мал мала меньше. Мама тогда сказала: «Не пущу в услужение к графу». Но её уговорили, мол, пока я малолетка, ничего ужасного не случится. Сперва меня определили на кухню выносить помои, мыть посуду, стряпать, а спустя год допустили в покои графа. Его дурная слава до меня уже дошла, я знала, что до девок да молодых баб он большой охотник. Я и сейчас помню его лицо, пухлое, с бакенбардами, глаза похотливые, блудливые, на вид как будто заспанные. Как увидит бабу погрудастее или девку покрепче, так и делается как медведь на пасеке. Входить в его покои было всегда страшно, даже когда он был совершенно трезв. В любую минуту он мог хлопнуть по заднему месту, ущипнуть, сказать нехорошее слово. Что и говорить, граф был не то что бабник, а настоящий развратник. Мы это знали и часто просили вместо себя идти к нему девок постарше и поопытнее, особенно после обеда, когда ему то почту надо было срочно подать, то принести подушки на диван из другой комнаты, то ещё что-нибудь. Не любила прислуга эти послеобеденные походы, после них нередко случались не только неприятности, но и беды. Я помню Глашу, которая утопилась, Веру, которая повесилась. За эти муки мы по-своему мстили графу. Стоишь, бывало, с подносом у двери в главную залу и думаешь, чего бы такого ему устроить, чтобы на душе стало полегче. Чаще всего плевали со злости в глазунью. И когда он брался за вилку, мы выскакивали за дверь с радостью от совершённого, пусть небольшого, но подвига, и довольные, вот, мол, тебе, чёрт старый, наше возмездие за твои беспутные мерзости.

Совсем иными были у нашего графа дочери и сыновья. Один из них окончил университет, выучился на врача и жил в Москве. Другой служил морским офицером в Петербурге. Оба были люди семейные, образованные, культурные. Когда они приезжали, граф переставал самодурствовать и в деревне наступала другая жизнь.

Однажды я пошла в соседнюю деревню к тётке, сестре матери, и мы отправились в лес по ягоды. В тот год земляника уродилась. Едва вернулись, как началась гроза. Такую грозу я видела потом только в тридцатом году. Тогда наши мужики восстали против коллективизации, взялись за вилы, ружья, обрезы и решили идти в райцентр свергать советскую власть. Не знаю, кто подбил их на такой шаг, но смех один, что из этого вышло. Не успели мужики выйти из деревни, как из района приехали красноармейцы. Поставили на пригорки пулемёты и давай строчить в воздух. Мужики решили, что это по ним палят, и разбежались куда глаза глядят. Кто-то на крыше притаился, кто-то в стоге сена укрылся, а сосед наш в кадушку залез. Кадушку водой заливать стало, и сосед чуть не утонул. Его оттуда жена веником выгнала.

Но я сейчас не про ту, а про другую грозу вспомнила. Это было в год коронации царя Николая Второго. Тогда в поместье приехало много гостей. Некоторые отправились на прогулку в тарантасах. А тут случилась гроза. Мы с тётей как раз вернулись из леса. Только вошли в избу, кузовки поставили на стол, как начался сильный гром и ливень. В этот момент у нашей избы остановился экипаж. С облучка выскочил кучер и юрк в избу.

– Примите деток барских, – говорит.

Ну, мы, конечно, помогли. Господа вошли в избу, тётка кланяться принялась, растерялась. А я расторопная была, принесла полотенца, предложила утереться, усадила по лавкам и увидела, что все они, особенно дети, не столько по сторонам глядят, сколько на ягоды.

– Угощайтесь, гости дорогие, – сказала я.

Тётка тоже сообразила, что барчуков надо уважить, полезла в погреб за кринками молока, достала с полок посуду. Дети охотно принялись за ягоды, но к кружкам не притронулись. И тут я поняла, в чём дело. Кружки, которые подала тётка, были в крошках хлеба, не помыты и не протёрты, а барчукам это не по нраву пришлось. На улице они могут грязный камень в рот положить, а тут брезгуют.

– Подождите немного, – сказала я и пошла споласкивать и насухо протирать кружки.

Одна из молодых барынь потом тоже молока попросила и обратилась ко мне:

– Девочка, мне кажется, что я тебя уже где-то видела?

– Так я у вас в прислугах, – сказала я.

– Сообразительная девочка, – ответила барыня.

На следующий день на кухню зашёл приказчик и сказал, что меня переводят в комнаты к барыням. Наш повар даже нож на пол уронил. – Ты смотри, Маша, какая шустрая, – сказал он. – Не успела на кухне как следует послужить, как тебя приметили. Хорошо служи барыням. Глядишь, в люди выведут, возьмут с собой в Москву или в Петербург.

4

Женя продолжал молча слушать и записывать рассказ своей собеседницы. Он не перебивал её вопросами даже тогда, когда она отвлекалась, как в случае с грозой тридцатого года, предварив его грозой более раннего времени, относящейся к лету тысяча восемьсот девяносто шестого года.

Между тем старая женщина продолжала воспоминания:

– Молодые барыни были ко мне добры. Я выполняла всё, что они говорили, прибирала в комнатах, ухаживала за их детьми, гостям прислуживала. Именно в ту весну-лето в усадьбу собралось почти всё семейство старого графа, а в августе приехал молодой двадцатишестилетний барин. Он направлялся к своим родным в Елец. По случаю его приезда сыновья графа устроили музыкальный вечер: играли на фортепьяно, пели романсы, читали стихи. Мне тогда велено было подавать гостям яблоки. В тот год уродилось много антоновки. Её кисловато-сладкий ароматный запах проникал во все уголки усадьбы, и гостям это доставляло явное удовольствие, как и сами яблоки. Я подавала их гостям в больших фарфоровых вазах. В тот вечер наш гость читал стихи. До сих пор помню такие строки:

Горько мне, когда ты, опуская
Тёмные ресницы, замолчишь:
Любишь ты, сама того не зная,
И любовь застенчиво таишь.
Но всегда, везде и неизменно
Близ тебя светла душа моя…
Милый друг! О, будь благословенна
Красота и молодость твоя!

Я впервые в жизни услышала светлые и нежные слова о женщине и была восхищена ими и нашим гостем, который показался мне настолько непохожим на других, что я с интересом стала наблюдать за ним и прислушиваться, что говорил он и что говорят о нём. От нашей горничной я узнала, что наш гость – писатель, и он пишет стихи и рассказы о природе и о любви. Любопытно, что в его присутствии даже старый граф перестал произносить грубости и непристойности. Впрочем, как-то в беседке между ними вышел спор, и граф по привычке сказал:

– Я сужу о женщине по походке. Какова в шагах, такова и в постели.

Молодой гость прервал его и полушутливо-полусерьёзно заметил:

– Это у вас пережитки крепостного права. Вы смотрите на женщин как на лошадей. А теперь во всём мире начинается новый виток цивилизации, который называется эмансипацией.

– Что вы имеете в виду?

– Право женщины на выбор мужчины, на взаимную любовь, и с этим надо считаться даже в родовых дворянских гнёздах.

– А разве вы против наших родовых гнёзд? – возразил граф.

– Нет, я не против родовых гнёзд, – был ответ. – Но я против всего того, что может погубить наши родовые гнёзда, а именно их отсталости, непонимания, что такое любовь мужчины и женщины.

После этих слов у графа густо покраснела шея. До этого я никогда не видела, чтобы чьи-нибудь слова так на него подействовали. Но на этот раз он прервал разговор и удалился в кабинет, где просидел до самого ужина наедине с пистолетами, шашками, нагайками.

Вообще наш гость мало общался с графом, а бόльшую часть времени проводил в кругу молодых господ. Они прогуливались по аллеям, спускались к реке, плавали на лодках, катались на лошадях, играли в крокет. Была тогда такая игра: на специальной площадке деревянными молоточками загоняли шары в проволочные ворота. Но наш гость обычно играл недолго и часто уединялся в беседке, что-то писал. Мне запомнились нечаянно услышанные слова барынь:

– Поразительно, как он держится! А ведь его в прошлом году жена бросила. Ушла к его лучшему другу. Такой удар судьбы не каждый выдержит.

– Невероятно! Да он просто восхитителен! – воскликнула другая барыня.

– Да не просто восхитителен, а настоящий гений, – сказала её старшая сестра.

5

Женя был взволнован услышанным, но решил не задавать вопросов. Между тем его собеседница продолжала:

– Второй раз я увидела нашего гостя спустя много лет. Это было в конце семнадцатого года, в Петербурге, куда я помогла перевезти барыню с внуками. Кстати, ты извини, что я часто забегаю вперёд. Спешу. Не знаю, увижу ли утро. Может быть, это моя последняя ночь. Но ничего не попишешь. У каждого человека бывает своя последняя ночь, и тогда хочется думать о самом главном, о родных, о близких, о других добрых людях… Кстати, я забыла сказать, что именно эта барыня взяла меня к себе, и я стала нянькой вначале её детей, а затем и внуков. В деревню мы возвращались только в дачный сезон, поэтому не застали много случившихся там событий и бед. Например, я не видела похорон моей матери, а затем и похорон старого графа, который умер перед японской войной и не застал революцию пятого года, а поэтому не узнал о том, что в Москве за участие в декабрьских событиях был арестован его сын, врач, который потом погиб в Гражданскую войну, где был на стороне красных. Но я опять забегаю вперёд. Впрочем, это и неудивительно, ведь одним из самых памятных стал семнадцатый год. Тогда мне уже исполнилось тридцать четыре. Я осталась старой девой, никто не отважился брать замуж, у меня ведь не было ни кола ни двора.

Февральскую революцию я застала в Питере, а вот Октябрьскую увидела в самом её разгаре. Я тогда как раз барыню с дочерьми и внуками сопровождала из деревни. Поезда уже ходили плохо. Добираться пришлось с пересадками. Из Москвы ехали через Ржев. Ночью в вагон ворвались вооружённые солдаты и стали выгонять пассажиров на улицу. Разумеется, все стали возмущаться такому произволу. А наша барыня заявила солдатам: «Что вы себе позволяете?! Я – жена контр-адмирала и пожалуюсь военному министру!» На что один из солдат закричал: «Бей буржуев! А барыню – под колёса!» Не знаю, откуда у меня только сила взялась. Я вцепилась в этого солдата двумя руками и закричала на весь вагон: «Уйдите, окаянные!» В этот момент в вагон вошёл какой-то начальник в кожаной куртке и кожаной фуражке с маузером в руке.

Строго спросил: «Что здесь происходит?» «Да вот, женщину хотят под колёса бросить», – сказала я. Увидев мой простой бабий наряд, этот командир приказал оставить барыню в покое, но сообщил на весь вагон: «Граждане! Только что пришло сообщение. В Питере победила революция! Поэтому прошу всех выйти – мы поедем на помощь восставшим в Москве!»

У Жени внезапно перестала писать ручка, видимо, кончились чернила. Пытаясь привести её в порядок, он несколько раз встряхнул её и нечаянно выронил на пол. Звук упавшего предмета был негромким, но собеседница уловила его и спросила:

– У тебя что-то случилось, Женя?

– Да вот, ручку уронил, – сказал он, успев достать к этому времени карандаш, который по обыкновению всегда имел при себе как запасной вариант. Чтобы не прерывать исповедь собеседницы, Женя спросил: – Мария Ивановна, вы видели революцию в Питере?

– Да. Мы добрались туда с великими мучениями. Ожидали, что город будет разбит боями, а увидели его совершенно невредимым. Как и прежде, бегали извозчики и ходили трамваи. Работали магазины и рынки. Не слышно было выстрелов. Это, оказывается, в Москве случились тогда побоища и поубивали тысячи людей с той и с другой стороны, а в Питере кровь покуда не лилась. Правда, красного цвета было много. На флагах, которые висели на улицах, и на петлицах марширующих красноармейцев, а также солдат и матросов.

Вспоминая те дни, скажу, что нам несказанно повезло, что мы не задержались в Москве и приехали именно в Питер. Барыня тогда очень беспокоилась за судьбу мужа, который находился в Кронштадте и, как выяснилось потом, вместе со своими кораблями встал на сторону революции. Но среди приходивших к нам в те дни старых знакомых было очень много тех, кто революцию не принял. Среди них был и тот, о котором я начала свой рассказ. Помню, он пришёл к нам по какому-то неотложному делу, кажется, просить адреса уехавших из России ещё в феврале-марте знакомых. Барыня тогда весьма ласково встретила его, велела накрыть в гостиной стол и рассказывала, с какими муками добиралась из усадьбы в столицу. Упомянула и то, как я набросилась на взбунтовавшихся солдат во Ржеве со словами «окаянные». «Окаянные – это точно сказано. Это все наши сегодняшние дни», – заметил наш гость.

С тех пор больше я не видела его никогда. Говорили, что он уехал из Питера вначале в Одессу, а потом за границу.

6

Женя продолжал почти стенографировать рассказ собеседницы и узнал, что в девятнадцатом году она вернулась в родную деревню ввиду того, что в Питере стало жить невмоготу: почти всех уравняли в жилплощади, прислугу отменили.

– Я вернулась, когда спалили усадьбу графа, – говорила Женина собеседница. – Уже тогда остались одни развалины. Стала работать в сельсовете уборщицей, истопницей, сторожем. В двадцать четвёртом, вскоре после смерти Ленина, вышла замуж за инвалида Гражданской войны, но спустя два года он был убит кулаками, оставив меня вдовой с поздно родившимся сыном, которому тогда шёл второй годик. В тридцатых я была председателем местного колхоза. В войну, когда мужиков позабирали на фронт, как и все наши бабы, пахала на себе колхозную землю. В общем поработать пришлось как тягловой кобылице. Удивляюсь, как смогла пережить многих подруг. Но теперь, видимо, приходит и мой черёд. И вот я не знаю: зря или не зря прожита моя жизнь. Может, она окаянная какая-то, а может, так и должно было быть. Что ты, Женя, скажешь об этом?

Женя вздрогнул, услышав этот вопрос. Что, собственно говоря, он, годящийся во внуки этой женщине, может сказать ей?

В этот момент послышался шум мотора, и вскоре в дом вошёл сын хозяйки и вместе с ним старичок с саквояжем, оказавшийся доктором районной больницы.

Спустя полчаса уже по дороге к станции доктор сказал Жене:

– Плоха бабушка. Медицина ей уже не помощница. А вот сын её, Иван, – молодец. Заботится о матери, как говорится, до последнего патрона.

– Как, вы сказали, зовут её сына? Иван? – спросил Женя.

– Да. Иван, – повторил доктор. – А почему это вас удивило?

Жене не хотелось пересказывать только что услышанную историю, и поэтому он ответил, как думал:

– Бунина тоже звали Иваном.

Анна Лео

«Безутешные» родственники

Так же всячески должно избегать осуждения других. Не осуждением, а молчанием сохраняется мир душевный.

Наставление святых отцов прп. Серафима Саровского и св. Феофана-затворника

Удивительно, но в специальном помещении при морге, где проходило отпевание и прощание для тех, кого родственники не могли или не хотели забирать домой, собралось мало народу, хотя покойный Николай Иванович Синицын был на редкость общительным человеком. Его сын Игорь Николаевич пришёл проститься с отцом один. Жена отдыхала в далёких краях, и он посчитал, что сообщать ей о печальном событии, а тем более прерывать отпуск, не имело смысла, тем более, что и родственных чувств ни она, ни покойный друг к другу не испытывали.

Николай Иванович болел давно и поэтому к смерти готовился основательно. Врачи предлагали ему сделать операцию, но три причины не позволили больному согласиться.

Во-первых, он боялся наркоза, во-вторых, операция касалась особо важного органа – сердца, а третьей и самой весомой причиной, которая перевесила две остальные, оказались деньги.

Марья Васильевна, новая жена отца, выслушав в очередной раз доводы сына Николая Ивановича о необходимости операции, вздохнула:

– Игорь, но что поделать, сколько Бог отмерил, столько и проживём. А то может так статься, что мы деньги собирали-собирали, заплатим врачам, а окажется всё впустую. Они же никогда ничего не гарантируют.

Человек, выросший в деревне, мыслит основательно.

Сын, которого Николай Иванович вновь обрёл спустя тридцать лет после развода с его матерью, не считал себя вправе настаивать на чём-либо.

Отец последний год суетился, всё переживал, что ничего не может оставить сыну. Каждый разговор с женой на тему о наследстве заканчивался приступами боли у него и угрозами развода с её стороны. И, обладая характером слабым и беспомощным, он советовал сыну после его смерти обратиться в суд для раздела имущества. Писать завещание он почему-то упорно не хотел – боялся гнева Марьи Васильевны. А там, в могиле, смеялся он, ему уже ничего не будет страшно.

– Ты же знаешь, у Юли-то сынок больным уродился, да и мать у бедняжки недавно умерла, вот тётя Маша по-женски и печётся о племяннице. Денег на лечение-то много требуется, а ты у меня – орёл. Сам всего добьёшься, – вытирал отец слёзы в разговоре с сыном.

Ближе к старости Николай Иванович стал очень сентиментален – плакал по любому поводу.

Орёл так орёл. Наследство – дело скользкое.

Теперь тело отца везли на старом военном грузовике, а малочисленные родственники: сын, брат отца Леонид Иванович, приехавший из Винницы вместе с супругой Татьяной, Марья Васильевна, Юлия с мужем и ещё несколько человек, которых Игорь Николаевич видел впервые, – разместились в автобусе, который, дребезжа старыми рессорами, добросовестно подпрыгивал на малейшей выбоине и наполнял салон выхлопными газами.

Стоял тёплый солнечный день. Окна автобуса, не закрывавшиеся по техническим причинам, позволяли дышать пылью дороги и свежескошенной по её откосам травой.

Никто не разговаривал, только сзади слышался тихий шёпот Марьи Васильевны и Юлии.

– Военкомат предлагал организовать похороны, ну, чтоб с воинскими почестями, салютом, солдат прислать, но я решила взять деньгами. Николаша всегда против транжирства был.

Потом она стала подсчитывать, сколько теперь получит за мужа пенсии и получит ли, так как он, увы, не дотянул несколько дней до полного её начисления.

Игорь Николаевич перестал прислушиваться к разговору женщин и стал смотреть в окно. Автобус ехал по кольцевой дороге. Уже давно остались позади башенные краны, вечные спутники новостроек, когда автобус свернул на просёлочную дорогу с недавно залитым асфальтом.

– А куда это мы едем? – обратился к Игорю дядя Лёня, худенький мужчина с испуганными карими глазами на осунувшемся от дальней дороги и горя лице.

Тот пожал плечами.

– Не знаю. Марья Васильевна всё организовывала.

Леонид Иванович фыркнул и с неопределённой интонацией протянул:

– Поня-ятно…

Прошло полчаса, когда, натужно фыркнув, автобус остановился. Кладбище, по-видимому, было открыто недавно: могилы, в основном свежие, заваленные венками и цветами, стояли без надгробий, и только вдалеке около забора виднелись кое-где установленные памятники.

Все собрались около гроба, и началось прощание. Марья Васильевна вздрогнула и, запричитав, начала гладить руки супруга.

Внимание Игоря Николаевича привлекла другая похоронная процессия, где вдалеке, кроме двух рабочих, опускавших небольшой гроб в могилу, стоял мужчина среднего возраста, без конца отирающий платком голову.

«Ни цветов, ни музыки, почти как у нас», – промелькнуло в голове Игоря Николаевича.

– Социальные похороны, – шепнул ему на ухо муж Юлии. – Зарыли, и славу богу.

Один из гробовщиков кашлянул, и Марья Васильевна, моментально успокоившись, отошла к племяннице.

По крышке гроба застучали первые комья земли.

– Понятно, – громко сказал Леонид.

– Что тебе, рохля, понятно? – спросила его супруга, женщина грубоватая – сказывался многолетний стаж работника торговли на овощной базе, а её рост (она была выше мужа и крупнее – как говорится, здоровая) давал Татьяне непререкаемое лидерство в семье.

– Понятно, что всё экономите. Похоронили как собаку, без почестей и музыки, так ещё и завезли в тьмутаракань, чтобы на могилку не ездить. Всё вам тяжело, всё болеете, а сами кого угодно переживёте. – Как тебе не стыдно, Леонид? – с упрёком сказала вдова. – Николай сам не хотел пышности.

– Больно ты знаешь, что он хотел! Все вы змеюки, – дядя Лёня заплакал. Он очень любил брата.

– Машенька, не обращай внимания на этого идиота, – Татьяна со злостью дёрнула мужа за рукав пиджака.

В кафе, где были заказаны поминки, ждали ещё несколько человек: две женщины и пятеро мужчин. Это были знакомые и друзья отца, которые приехали из его родной деревни. Они сокрушались, что поздно получили телеграмму. Охламон почтальон доставил её вечером, когда автобусы уже не ходили и попасть на кладбище проститься с Николаем не представлялось никакой возможности.

Увидав их, дядя Лёня расцвёл и примостился между двумя односельчанками.

Выпили по рюмочке, потом по другой. Марья Васильевна зорко следила, чтобы гости хорошо закусывали, а Татьяна не спускала взора с мужа, который тихонько беседовал с соседкой слева.

Игорь Николаевич, сидя рядом с Марьей Васильевной, услышал шёпот Татьяны, сидевшей от той по другую сторону:

– Ты зачем Надежду пригласила? Это ж первая любовь Лёньки!

– Я никого не приглашала, – также шёпотом ответила Марья Васильевна. – Я просто послала в деревню телеграмму о смерти Николая, и кто захотел, тот приехал.

– Ещё бы, упустила бы она такой случай, – фыркнула жена Леонида Ивановича. – Заявилась.

Когда подняли очередную рюмку, Татьяна, не выдержав, рявкнула:

– Леонид, поставь немедленно рюмку, тебе уже хватит, а тебе, Надежда, стыдно ему всё время подливать.

Ни Леонид Иванович, ни Надежда даже не взглянули в её сторону. Мужчина лихо опрокинул стопочку, и женщина тотчас наполнила её до краёв.

– Надька, ты что за представление здесь устраиваешь? – уже почти кричала свояченица Марьи Васильевны.

А та, не обращая на Татьяну внимания, говорила соседу:

– Зачем ты, Лёнька, из деревни уехал? Чтобы так себе жизнь испортить? Ты же помнишь, как я тебя любила, как мы с тобой гуляли, какой ты красивый был! А сейчас? Истерзала она тебя злобой ненасытной. Поедем, Лёня, домой, до нашей деревни. По грибы будем ходить, по ягоды. Ты же любишь варенье с чаем? А я тебя жалеть буду, – с нежностью говорила Надежда.

За столом стало тихо.

– Надежда, ты в своём уме? Что ты себе позволяешь? – не выдержала Марья Васильевна.

– Нахалка! – отчеканила жена Леонида Ивановича, которая как-то внезапно очутилась около разлучницы и, подняв мужа со стула за ворот пиджака, тянула к своему месту. Тот пьяненько похихикивал.

Надежда махнула рукой и сникла. Её соседка предложила:

– А давайте споём любимую песню Николая?

– Давай, давайте, – подхватила Юля, – дядя Коля так любил, когда у него в гостях пели и веселились, и сейчас чувствуется, словно он среди нас.

И она звонким голосом завела «Калину красную».

– Всё же какая она умница! – обратилась Марья Васильевна к Игорю.

– Да, – не стал возражать тот. – Но, Марья Васильевна, мне пора.

– Что так рано? Может, что не так? – заволновалась вдова.

– Всё нормально, – успокоил он её. – Просто на работе горит срочный заказ. Вы же знаете, что похороны, как они ни ожидаемы, всегда неожиданны, как ты ни планируй.

– Ну да, ну да, но ты звони, приходи. Я буду рада.

– Обязательно, – он поцеловал ей руку.

Прошло два года, как ушёл из жизни Николай Иванович, но ни его вдова, ни сын так ни разу и не позвонили другу другу…

Классики

Это повествование можно было бы начать со строк «…Корабль под названием “Волжская звезда” разрезал носом тёмные воды самой знаменитой русской реки. Мимо проплывали пологие и обрывистые песчаные берега, маленькие острова, а ночной воздух пьянил запахом ила, воды и мазута…». Всё это так, но о красотах волжских берегов напишем позже, а поначалу покажем несколько действующих лиц, которые по воле тщеславия или воспользовавшись услугами специальных предложений пароходства, оказались на корабле.

1

…– Я тебе дело говорю, – твердил Ильин приятелю Андрею Скороходу, когда друзья встретились в кафе за чашкой капучино. Алёха Ильин хотел заинтересовать Скорохода одной интереснейшей историей.

Максим потянулся и, откинувшись на спинку офисного кресла, крутанулся и отъехал от компьютерного столика.

За окном только-только стала бледнеть чёрная ночь. Звёзд уже не было видно, и лишь тонкий серп луны ещё отчетливо красовался на небе.

В доме тишина, все спят.

Максим Максимов любил вот такие часы – от полуночи до рассвета. Потому что именно ночью к нему приходило вдохновение, а потом медленно угасало, растворяясь в предрассветной утренней зорьке.

Крошечный двухэтажный домик на небольшом клочке земли был зажат с двух сторон гигантскими особняками. Коробки из красного кирпича поглощали всё пространство и возвышались с двух сторон маленького домика, словно башни, оставшиеся от замка, который внезапно волшебно исчез.

Соседи почти не появлялись, так как статус дачного посёлка ближнего Подмосковья многие из них сменили на статус жителей коттеджного посёлка клубного типа.

Три корабельные сосны, возвышающиеся на одном из соседних участков, частенько по утрам шумели лохматыми лапами, да ленивый лай собак и шум мотора редко проезжающей мимо машины тревожили покой обитателей маленького теремка.

Максимов с самого детства мечтал стать сыщиком, поэтому после окончания школы поступил на юридический факультет и уже на третьем курсе проходил практику в органах МВД. В отделе ему поручили несколько мелких дел, находившихся в производстве, и, прикоснувшись к мерзости и грязи другого бытия, молодой человек поначалу ощутил отвращение к розыскной деятельности, а потом ему на смену пришло другое чувство, чувство полного превосходства над другим человеком. Какой бы силой духа ни обладал вызываемый в стены карательного учреждения, у человека всегда возникает ощущение неуверенности и тревоги.

Поначалу Максиму приходилось тяжело, потому что он не умел работать в команде. У него всегда имелось личное мнение не только о жизненных ситуациях, но даже и об общепринятых законах и догмах юриспруденции, и молодой Максим Анатольевич убеждений никогда не менял, даже несмотря на очевидные факты и доводы. С такими жизненными установками, когда мнение индивидуума идёт вразрез с установленными законами, невозможно работать в системе правосудия, но молодой сотрудник старался. Да к тому же за короткое время работы в органах после получения диплома Максимов успел столкнуться с не лучшими представителями человечества, и эти представители смогли убедить его в том, что люди в основной массе – дерьмо и уважать их не за что. И поэтому трагедия, которая круто изменила его жизнь, произошла с ним не случайно, а закономерно.

Он избил подозреваемого, избил жестоко и беспощадно.

В деле были все факты: и продажа наркотиков, и сутенёрство, но потом, как иногда случается, подозреваемый оказался свидетелем. Тогда ещё в милиции оставались сотрудники, которые превыше всего чтили уголовный кодекс (избиение подозреваемого было вопиющим безобразием), поэтому, а может, и по причине его трудных взаимоотношений с коллегами, Максимову предложили написать рапорт.

Оставив службу, Максим пошёл работать на фирму, специализирующуюся на оказании юридических услуг. Работа была денежная, ибо, когда все кинулись заниматься коммерцией, фирмы и фирмочки, общества с ограниченной ответственностью и без неё создавались, закрывались, банкротились в неимоверных количествах, и, естественно, «сильные» услуги требовалась ежеминутно: днём и ночью, в зависимости от специфики деятельности того или иного юридического лица.

Он не был женат, поэтому жизнь его проходила в безграничной череде счастливых дней. В те годы денежные знаки появлялись в кошельках как у него, так и у многих его соотечественников в неимоверных количествах, надо только уметь чуть-чуть шевелить мозгами и общаться с нужными людьми. Однако подлость мирозданья и состоит в том, чтобы не дать человеку жить долго и счастливо!

Как учит экономика, за перепроизводством всегда наступает кризис. Это как в любви. Где пылают большие страсти, там быстрее приходит пресыщение, и, как писали в старину, «…на месте костра осталось одно пепелище».

Огромный город, где в основном и сосредоточились финансовые потоки большой страны, долго не хотел сдаваться перед чудищем перемен.

Первыми стали терять работу многочисленные юридические и охранные предприятия. Счета обнулялись, деньги снимали или переводили в офшорные зоны. Фирмы закрывались, сотрудников сокращали.

Наступил конец и процветанию Максима, хотя они с партнёром ещё пытались продержаться какое-то время, но привычные траты стали несопоставимы с получаемыми доходами, поэтому через полгода компаньоны, разделив поровну наличный капитал, сдали ключи от офиса арендодателю, пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Максим не спешил на поиски нового заработка, так как в сложившейся ситуации это было бессмысленно. С голоду он не умирал и стал анализировать, где можно заработать деньги, большие деньги… и Максимов решил стать писателем.

Максим Анатольевич Максимов с детства увлекался фантастикой и историей, и в какой-то миг его осенило: а не объединить ли этих двух капризных дамочек? И, поразмыслив некоторое время, Максим Максимов приступил к творческому процессу. Он сел писать роман о заговорщиках, которые, зная о покушении на эрцгерцога Фердинанда, предотвратили убийство, и мир пошёл по другому пути. Глобальный замысел? Может, и да, но мелочиться было не в натуре начинающего романиста.

2

Главному редактору издательства «Луч» Римме Яковлевне было далеко за пятьдесят, и это внушало доверие: не новичок в деле, профессионал. Круглые очки на крупном носу смотрелись элегантно и многозначительно, хотя за слегка затемнёнными стёклами собеседник не всегда мог уловить выражение её глаз.

Римма Яковлевна была женщина полноватая, с короткой седой стрижкой и ухоженными маленькими руками. А Максимова полные женщины почему-то располагали к себе. Может, оттого, что те строй- няшки, с которыми он проводил романтические часы, на поверку оказывались особами крикливыми и чересчур энергичными, а это, знаете ли, очень утомляет, особенно, когда хочешь жить без обязательств и без учёта мнения другого человека. Молодой человек считал, что если мужчина дарит партнёрше удовольствие в физической близости, то и в плане материальных благ они равны. Эмансипированные особы должны идти по избранному пути до конца: покупать себе шубы, бусики, колечки, дома и пароходы. Он не умел любить, может, оттого, что был безгранично жаден?

Максим оставил рукопись, условившись созвониться с Риммой Яковлевной через неделю.

– Работы невпроворот, – пожаловалась главный редактор, – несут и несут. Прямо не знаешь, радоваться ли тому, что в стране была обязательная всеобщая грамотность или нет? Да и барды в своё время запудрили мозги девчонкам, попевая лирические песенки у костров. Вот теперь их детёныши кто в прозу ударился, а кто в стихоплётство. Поверьте, Максим, очень трудно в наше время повального увлечения бумагомаранием отыскать настоящее сокровище. И чтобы вы понапрасну не тратили деньги, я, как человек порядочный, постараюсь как можно быстрее определиться и сказать, стоит ли вам писать или надо будет расстаться с этой прихотью навсегда. Но только без обид.

Максим ехал домой во взбудораженном состоянии. Внутри него то всё замирало, то начинало звенеть холодноватыми льдинками.

Время было вечернее, и машины встали в сторону области намертво.

Но сегодня не раздражало даже это.

Он решил пока ничего никому не рассказывать, а вдруг редактор позвонит и скажет, что он бездарь! И что потом? Самого себя на смех поднимать? Нет, этот вариант не для него.

А внутренний голос ворковал: «Всё будет хорошо. Кто ещё мог написать такое? Ведь не каждый будет тратить столько личного времени, чтобы найти в интернете все данные по Балканам. Пишут только о метаниях своей души, а в этой области обладать энциклопедическими знаниями не надо».

Когда Максимов добрался наконец до дома, родители спали.

«Ну вот, и говорить-то некому», – подумалось ему, и на душе стало пусто и тоскливо.

Есть не хотелось, поэтому он сразу тихонько поднялся на второй этаж и, закрыв дверь в кабинете, включил компьютер.

Но голова звенело пустотой, и Максим, промаявшись недолго, постелил на диване и вскоре уснул.

А утром… позвонила Римма Яковлевна.

– Максим, добрый день! Вы меня удивили! Вашу рукопись я прочла на одном дыхании. Я просто предчувствую колоссальный успех. Не вправе советовать, я только замечу. Вам не стоит печатать маленький тираж. Две-три тысячи, я думаю, разойдутся мгновенно, и не только окупят ваши затраты с лихвой, но и принесут прибыль. Вы не торопитесь – всё обдумайте, взвесьте, а я завтра жду вас к двенадцати часам для заключения договора.

Максимов почувствовал восторг. Неописуемый восторг, радость и счастье одновременно.

3

Николай умер неожиданно, во сне. Было ему тридцать шесть лет, и на здоровье он не жаловался. А вот такое горе. Врач, который приехал констатировать смерть, сказал, что, увы, сейчас очень много молодых мужчин умирают от остановки сердца. Без всяких предпосылок и причин.

– Жизнь такая, – вздохнул врач, сам недавний выпускник медицинского вуза. – Стрессы, экология, да и вообще, одна нервозность кругом.

Егор Петрович с тревогой посматривал на жену Надюшу. Ведь Николаша был её единственным сыном от первого брака. И её материнское горе нельзя было облегчить ничем. Надежда как застыла, так ни на что и ни на кого не обращала внимания. Когда привезли гроб, обмыли и положили туда Николая, она все дни просидела возле сына, не сводя с его лица провалившихся сухих глаз. Как будто впитывала родные черты, чтобы запомнить их навсегда.

Не заплакала она и на кладбище, когда застучали молотки о крышку гроба, ни за поминальным столом, ни на третий, ни на сороковой день, ни спустя год.

Егор Петрович был поэтом, и, надо признать, хорошим поэтом. Ему нужны были новые эмоции, вдохновение, общение с людьми и даже, извините, встречи с друзьями-посиделкиными за бутылкой водки и умными разговорами о несовершенстве мира и никудышном руководстве страны.

А что было делать в этой ситуации? Понятно, материнское горе бесконечно, но он же живой человек! Да и к пятидесяти годам он не знал чувства отцовства, потому что никогда не стремился иметь детей. Быт и поэзия – вещи взаимоисключающие! Душа – тонкая материя для производства счастья, даже пусть это счастье заключается в маленьких радостях – рыбалке, выпивке и солнечных ваннах под шум волн или ветра. А тут бесконечная чёрная тоска. И для Егора Петровича, как лучик радости, поздним вечером раздался звонок из Москвы.

– Егорушка, как ты там? Сочувствую и разделяю, хотя словами нельзя ничего выразить, – ласково ворковала на другом конце провода Римма.

Егор Петрович вяло поддакивал, ибо в таких ситуациях каждому нечего сказать – и тому, кто утешает, и тому, кто слушает – ритуал вежливости.

– Егорушка, голубчик, я тебя приглашаю на литературные встречи. Тебе всё бесплатно. У нас есть кому платить за маститых авторов. Начинающие. А мы им должны дать уроки мастерства. Как-нибудь доберись до Москвы, а от неё и поплывём. Будем разговаривать, мечтать, как в далёкие времена в нашей литературной общаге.

Егор Петрович промучился несколько дней – как сообщить жене, что он устал, устал невыносимо. У него всё время в груди словно находится тяжёлый камень, который своей глыбостью давит не только на душу, но и на мысли. Писал он еле-еле. Да о чём говорить? Он правил старые тексты и отправлял их в журналы. Не мог поэт подвести друзей-редакторов.

Как-то за ужином Надежда сказала:

– Егор, тебе не обязательно быть со мной и скорбеть. Езжай куда-нибудь, отдохни, иначе ты свой дар потеряешь. Не возражай. Я знаю, что ты порядочный человек. Но я хочу побыть одна. Не для того чтобы тосковать, а просто мне тяжело даже разговаривать. А к твоему возвращению, может, меня немного отпустит. Прошу тебя, пойми меня правильно.

Егор Петрович всю ночь просидел у окна, выкуривая одну папироску за другой, а к утру он пришёл к выводу – жена права. Он очень устал. Поэтому ближе к обеду поэт Колосин позвонил Римме Яковлевне и подтвердил своё участие в литературном фестивале.

4

Мила Ивановна Димитрова, майор полиции в отставке, а нынче адвокат одной из многочисленных юридических контор столицы, попала на корабль «Волжская звезда» исключительно благодаря подруге Анне Коробковой – детской писательнице. И ей было всё очень любопытно. Во-первых, она никогда не плавала на круизном корабле, а во-вторых, оказалась в среде литературных гениев! Столько интересного Мила Ивановна узнавала о культурной жизни страны – все представители литературного мира обожали застольные разговоры.

Но оказывается не столь радужным обещало быть данное путешествие.

На второй день, нежась под тёплым солнышком, Мила Ивановна услышала голос своей подруги Анны.

– Что будем делать? – Вопрос относился к критику Стелле Стерновой.

Они расположились дружелюбной троицей на верхней палубе, полулёжа в шезлонгах.

– Не знаю. Читать просто невозможно. Это зря тратить своё жизненное время.

– Вот ты, значит, вечером встанешь и при всех скажешь, что сюжет не выдерживает никакой критики, что таких историй пруд пруди, а текст – сплошное графоманство? – сказала Анна и повторила свой вопрос. – Так что будем делать?

– Что другие будут говорить, то и мы, – наконец ответила Стелла.

– Правильно решили девочки. Зачем человека обижать? Притом он стол накрывает и даже шампанское купил. – К ним подошёл Егор Петрович, держа в одной руке удочку, а в другой – ведёрко.

Стелла сняла очки и вскинула глаза на мужчину.

– Тебе, Колосин, только бы выпить!

Тот пожал плечами.

– А чем ещё заняться в обществе прекрасных дам? Да и самородок этот как-никак оплатил моё путешествие, так зачем его обижать? Ну хочется человеку бумагу марать – пусть. Никому же не возбраняется.

– Вот вы все такие. Вам лишь бы своё пропихивать. А то, что вся литература, весь интернет загажен непонятной писаниной, вас не колышет? – Стелла, не заводись, – пожал плечами поэт. – Тебе-то чего? Ты же паразит на нашем теле, должна нас лелеять. Не будет нас – откуда ты хлеб возьмёшь?

– Оттуда! Откуда надо возьму. Ты хоть прочитал его повесть? Знаешь, о чём будешь-то говорить?

– Да плевать! Сначала Римму послушаю, потом тебя, опосля и выступлю. Уж соображу что-либо сказать.

– Кто тут моё имя всуе поминает? – к ним, тяжело дыша, подошла Римма Яковлевна.

– Да вот, дискутируем насчёт сегодняшнего вечера, – ответила Анна.

– Риммусик, позволь ручку, – склонился в поклоне Егор Петрович.

– Перестань ёрничать, Егор. И без тебя тошно. И приключилась же такая жарища! А тут ещё надо проводить мероприятия. Надо же отчитаться, как мы тут организовали литературные чтения и открыли новые дарования. Поэтому, друзья мои, прошу вас, будьте посерьёзнее. Да, Аннушка, вам завтра выступать. А ты, Стелла, будешь послезавтра с Рябушкиной. Это наш поэт из Калининграда. Так что почитай её опусы на досуге.

– Так поэт, поэтесса или поэтка? – воскликнул Егор. – Я что-то не пойму.

– А тебе и не надо понимать. Ты же поэт, а дамы сами как-нибудь разберутся. – Устало отмахнулся от него организатор мероприятий.

Мила Ивановна с удовольствием слушала этот разговор.

«Удивительно, – думала она, – какую сферу деятельности человека ни возьми, а страсти и амбиции у всех одинаковые».

Уже в каюте, собираясь на вечернее заседание, Аннушка ворчала:

– Ну почему даже за отдых надо расплачиваться своими принципами и силами!

– Что ты заводишься? – стала урезонивать приятельницу Мила Ивановна. – Скажи пару слов, и всё.

– Не могу. Воспитание не позволяет.

Анна Афанасьевна была в чём-то права. Сама она имела прекрасное филологическое образование и сочиняла прелестные детские истории в стихах. Также писала рецензии на книги отечественных и зарубежных авторов. Поэтому Мила Ивановна где-то понимала утончённую натуру подруги и решила больше её не раззадоривать.

Но к её удивлению вечер прошёл спокойно. Просто Мила Ивановна была новичком в данном сообществе, где критика ещё ничего не значила в оценке произведения. Шедевр могли хвалить вяло, а посредственность превозносить до небес. Всё зависело от того, кто автор и кто спонсор.

Все хвалили Максимова, но в меру, чуть-чуть журили, а потом с воодушевлением читали свои произведения.

Выделялись поэты. Их было не остановить. Ведь прозаику тяжело подобрать материал, который бы публике не скучно было слушать. А поэту что? Сложил руки на груди, пошевелил губами, взывая в памяти благозвучные строки, и вуаля – все слушают.

Особенно отличился Егор Петрович. Сказалось долгое отсутствие внимания к его персоне. В общем, он превратил вечер начинающего романиста в вечер маститого поэта.

Но никто и не заметил в этом ничего необычного. Уж больно щедрым оказался Максим Максимов – шампанское лилось рекой.

После нескольких вечеров Мила Ивановна поняла, что на корабле собрались разные по статусу литераторы. Были и довольно успешные и не очень, а были и такие, которые выпустили по одной книге и то за свой счёт. Также в этой компании находилось несколько издателей литературных журналов, лелеявших надежду заприметить что-нибудь интересное в начинающих или договориться со старыми знакомыми о новых публикациях.

Но в основном все были приятны в общении. Было интересно не только вести с ними беседы, но и слушать их произведения.

Да и погода выдалась на удивление чудесная.

5

Пароход частенько делал остановки, и литературная братия в полном составе отправлялась кто купаться, кто ловить рыбу.

Максим парил! Он завёл столько знакомств, что теперь точно можно было рассчитывать на связи и поддержку. А со своим талантом он скоро станет известен. Гонорары так и посыплются от всех издательств. Всё не зря делается в этом мире. Какая умная Римма Яковлевна! Не зря он столько денег потратил – всё окупится с лихвой!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.