Салли Пейдж
Книга начал

Ее преподобию Энн Хейвуд, вечному источнику вдохновения

Sally Page

THE BOOK OF THE BEGINNINGS

Copyright © Sally Page, 2023

This edition is published by arrangement with Darley Anderson and Associates Ltd, Estelle House and The Van Lear Agency

All rights reserved

© В. Г. Яковлева, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Пролог

Для принятия решения иногда бывает достаточно одного удара сердца.

Такой шаг может порой казаться необдуманным. Всего лишь попытка избежать новых страданий, последний толчок к решительным действиям. Кухня остается безучастной, молчаливой свидетельницей происшедшего. Но по-своему преданной хозяйке, которая только что ее покинула. Безмолвствует отодвинутый от стола стул. Немое молчание хранит и тарелка, на которой лежит недоеденный бутерброд с выдержанным чеддером и кусочек соленого рождественского огурчика (восьмимесячной давности).

Мужчина зовет ее по имени и, не дожидаясь приглашения, толкает дверь, ведущую из коридора на кухню. Зачем ему приглашение, если и во входную дверь он тоже вошел без стука?

Пыхтя и отдуваясь, он идет прямо к холодильнику, затем замечает оставленный на столе ежедневник и принимается бесцеремонно листать его страницы.

Но и ежедневник не выдает свою хозяйку. В нем имеются лишь записи о приходских собраниях, репетициях хора и запланированном посещении местного сада вместе с ее куратом[1] – свидетельства кажущейся беспорочной жизни. Может, что-то такое таится в почерке? Да нет, написано аккуратно, четко и ясно, если не считать резкого излома в буквах «S», которым они будто бы стремятся разрушить четкий порядок прочих букв в строке.

На противоположной стене мужчина замечает приоткрытую дверь черного хода, ведущую в сад (ее не помешало бы чем-нибудь подпереть). Дверь застыла в этом полуоткрытом-полузакрытом положении, будто в ожидании чего-то или кого-то. Как и вся кухня.

И вдруг дверь очень медленно поворачивается на петлях и с тихим щелчком закрывается.

* * *

В девяноста милях от этого места, в переулке на севере Лондона, открывается другая дверь. Скопившаяся у входа почта отползает в сторону, приветственно брякает надтреснутый колокольчик. Первым через порог перелетает одинокий осенний лист. Его забросило сюда порывом ветра, типичного для позднего августа, и, кружась, лист опускается вниз, принося с собой тепло и терпкий запах осени. За его полетом в тихом полумраке магазина наблюдает женщина. Осень для нее всегда была временем новых начал, связанных с трепетом предвкушения новеньких туфелек, цветных мелков и пеналов, знакомых ей с детства.

Теперь же голова ее занята только мыслями о конце.

Глава 1
Не на своем месте

Джо наклоняется, чтобы забрать почту, а заодно подбирает и замерший на полу лист. Он лежит на ее раскрытой ладони, словно вырезанная из цветной бумаги рыбка, предсказывающая судьбу, – в детстве они часто забавлялись этой игрушкой. Лист дрожит, потом опять замирает. Джо хочется спросить его, не означает ли это, что когда-нибудь в будущем она вновь будет счастлива? Ей хочется, чтобы эта золотистая «рыбка» заверила ее, что Джеймс думает о ней, Джо, так же часто, как и она о нем. В такие вот минуты, неторопливо складывающиеся в часы, так хочется верить, что если и ему ее не хватает, значит между ними существует некая связь. Тоненькая ниточка надежды, которую можно было бы намотать на мизинец, а потом осторожно потянуть на себя. Джо осторожно смыкает пальцы вокруг хрупкой субстанции листочка, укутывая его в кокон своей ладони, и, сунув почту под мышку, открывает дверь пошире.

Она ступает внутрь, колесики ее чемодана ритмично постукивают по плитке, которой выложен вход в магазин ее дяди Уилбура. Это крохотное помещение, размерами не больше вытянутого в длину кухонного шкафа, где прежде продавалось все для кройки и шитья. Вот уже пятьдесят два года оно служит дяде и магазином, и домом.

Оглядевшись, Джо не замечает никаких изменений. Из этого узенького помещения одна дверь ведет в коридорчик, прямо от двери сворачивающий налево и идущий вдоль задней стены магазина (из него через арочный проход можно попасть на маленькую кухоньку, в туалет и на лестницу, ведущую наверх, в жилые помещения). Второй узкий проход делает круг и возвращается туда, где сейчас стоит Джо. Вот и все, что имеется в магазинчике дяди, если не считать небольшого пространства при входе, где под прямым углом к окну расположился старомодный дубовый прилавок со стеклянным верхом. Прежде, как представляется Джо, в нем выставлялись образцы носовых платков или перчаток. Теперь же на нем разложены перьевые ручки, а ряд широких ящиков наполнен огромными листами бумаги – это то, чем торгует дядя Уилбур.

«Всему свое место, и все на своем месте».

Джо словно слышит в голове голос дяди Уилбура и, оглядывая магазин, замечает, что все здесь остается верным этому излюбленному его принципу. Разве что товара на полках чуть меньше, чем в былые времена, но всюду царят чистота и порядок, все лежит на своих местах.

Только вот сам дядя сейчас где-то за много миль от своего дома.

За много миль от нее самой.

Джо бросает быстрый взгляд на пространство между стойкой и стенкой, где на деревянном шесте висят связанные веревочкой коричневые бумажные пакеты. В эти пакеты чудесным образом помещалось все, что продавал дядя Уилбур, – от нескольких гвоздей с шурупами (чтобы они ненароком не выпали, верхнюю часть пакета необходимо было свернуть несколько раз) до длинной металлической пилы с блестящими зубьями.

А вот и ее потайное место, где в детстве Джо играла в почту («Всему свое место, и все на своем месте»). Стоя за прилавком и закрывая ее от посторонних глаз, дядя делал вид, что понимает: страшно занятая начальница почтового отделения остро нуждается в канцелярских принадлежностях. Какую огромную радость Джо испытывала, когда дядя подзывал ее к себе и вручал коричневый бумажный пакет, в котором лежали какие-то совершенно загадочные предметы. Внутри мог находиться блокнот без обложки или стопка товарных чеков с проложенной между листами истертой копиркой. Дядя Уилбур говорил тогда (что еще важнее, то же самое говорила миссис Уотсон-Тофт, его бухгалтерша с убийственным взглядом), что отдает ей исключительно «подпорченный товар». Но когда Джо немного подросла, она стала подозревать, что дядя, заметив вожделенный взгляд своей маленькой племянницы на новую партию товарных чеков, нарочно портил копирку, проводя по ней плоской стороной ногтя.

Джо поднимает голову и видит на стене позади прилавка пришпиленный к доске для заметок квадратный календарь. И больше ничего. И хотя на дворе давно стоит август, календарь открыт на июле. Интересно, зачем ее дяде понадобилась эта доска, – кажется, прежде никакой доски здесь не было.

Джо кладет неразобранную почту с осенним листом на прилавок и катит свой чемодан в дальнюю часть магазина, туда, где находится ведущая наверх лестница. На площадке второго этажа перед ней открывается дверь со стеклянной вставкой, пропуская женщину в небольшую прихожую. Под крючками для верхней одежды стоит низенькая скамеечка; на одном из крючков до сих пор еще висит дядино темно-серое зимнее пальто.

Здесь же находится дверь в ванную комнату. Это ветхое помещение с безупречно белыми стенами, обогреваемое небольшим и слабеньким воздухонагревателем. Пользоваться этой ванной Джо не горит желанием. Она знает по личному опыту: даже если ванна наполнена горячей водой, внешняя ее сторона по-прежнему холодна как лед.

Из прихожей можно попасть в гостиную, за которой находится кухня. В обоих помещениях есть окна с подъемными рамами, выходящие в переулок. Напротив одного из окон находятся две двери, ведущие в спальные комнаты. Джо секунду колеблется, не зная, в какой из них ей было бы лучше расположиться: в дядиной спальне или в каморке, где она спала, когда гостила тут летом, будучи совсем маленькой. Она открывает дверь в небольшую спаленку и вскоре уже вываливает из своего чемодана в кресло почти всю одежду. То, что она ищет, лежит где-то в самом низу.

Женщина достает темно-синий, сшитый из жесткой, как картон, ткани джинсовый комбинезон. Джо внимательно разглядывает его, словно не понимает, зачем было брать эту вещь с собой. Комбинезон забыла ее лучшая подруга Люси после того, как однажды вечером возникла на пороге дома Джо, – с тех пор прошло уже, наверное, несколько месяцев. Настоящий винтаж из пятидесятых, с широкими штанинами. Люси обожает винтаж. Она любила его всегда: и будучи подростком, и сейчас, в возрасте тридцати восьми лет. Люси носит только те вещи, что ей удалось вымолить у своих бабушек и у бабушек Джо. В своей любви к канцелярщине и остро заточенным карандашам Джо видится отголосок этого странноватого отношения своей подруги к прошлому. Это то, что притягивает обеих женщин друг к другу. Их сердца бились в унисон еще в начальной школе, они всегда шагали рука об руку, – может быть, именно поэтому им частенько удавалось выигрывать ежегодные забеги на трех ногах[2].

Джо садится на кровать, прижимая к груди этот джинсовый комбинезон. Что теперь? Ей кажется, что, если бы ей с Люси снова связали ноги, бежать в одном ритме у них бы уже не вышло. Их пути разошлись, но Джо никак не могла понять, что стало причиной разрыва. Причин могло быть несколько, но, как ни сопоставляй и ни переставляй их местами – например, наличие собственного мнения у Джо, а также наличие собственного мнения у Люси, – остается непонятным, почему же все-таки их отношения разладились. Теперь подруги лишь время от времени обмениваются текстовыми сообщениями, и всякий раз между ними возникают какие-то разногласия. При этом Джо никак не может ясно для себя сформулировать, из-за чего они возникают и почему. Она просто уверена: если бы им с Люси снова пришлось участвовать в забеге на трех ногах, они бы не то что не выиграли эту гонку, но прямо на старте плюхнулись бы лицом в грязь.

Джо еще раз рассеянным взглядом окидывает крохотную спаленку и постепенно осознает, что комната очень чистая. Пора уже разложить свои вещи по ящикам комода («Всему свое место, и все на своем месте»). Много времени это не займет. И правда, не проходит и десяти минут, как все уже убрано, а пустой чемодан занял свое место под односпальной кроватью.

Остается только одна вещь, которую ни распаковать, ни спрятать. В этом нет нужды. Увы, ее не запихнешь в дальний угол комода. Как бы этого ни хотелось.

Ее разбитое сердце навсегда останется с ней, где бы она ни находилась, и Джо прекрасно это понимает. Об этом позаботился Джеймс, когда бросил ее четыре месяца назад.

Глава 2
А вот я верю

Джо сидит на высоком табурете за дубовым прилавком, периодически поглядывая на небо – точнее, на его клочок, который становится виден, стоит только сильно наклониться вперед. На этом табурете женщина восседает уже целых шесть недель. Отсюда она присматривает за магазином и наблюдает за пешеходами, прерывистыми потоками струящимися по переулку. Время от времени Джо бросает взгляд на свой клочок неба в окне в надежде на какие-нибудь изменения. Небо сегодня тревожно-серое, а кирпичная кладка стены напротив блестит от дождя. Октябрь вступает в свои права.

Но какой бы ни была сегодня погода, этот клочок неба странным образом несет ее душе покой и умиротворение. Джо знает, что и за переулком (который начинается между парикмахерской и кафе) такое же небо нависает и над куда бо́льшим миром, где шумит широкая Хайгейт-стрит со своими магазинами и ресторанами. Пестрая смесь соблазнительного и практичного – кое-где и то и другое удачно сочетаются в одном заведении. Например, в оклеенном старыми газетами магазине, где продаются ножи с рукоятками из вишневого дерева и фигурными стальными лезвиями, или, скажем, в галантерейной лавке, на дверях которой висит венок из лент цвета осенних фруктов.

Дальше, уже за Хай-стрит, если подняться наверх и свернуть влево, можно попасть на просторы Хэмпстедской Пустоши. Над ландшафтом этого отчасти парка, отчасти сада, а отчасти дикого леса простирается то же самое небо, которое Джо видно со своего табурета. Приятно сознавать, что этот большой мир находится где-то рядом, а кусочек небесного свода, ограниченный стеной и крышей, дает возможность четко определить ее место в большом городе, который для Джо является миром чужим и чуждым.

Женщина не раз пыталась представить себе это же небо, распростершееся огромной, величаво колышущейся простыней или скатертью над ее старым домом – небольшим коттеджем на окраине деревни в Нортумберленде. Но там небеса совсем другие. Гораздо шире и выше, куда более величественные в своих переменчивых состояниях. Нет, даже представить себе, что она видит кусочек родных небес, ей не по силам.

Впрочем, и нужды в кусочке никогда не было. Достаточно только выйти к холмам – и любуйся на все небо целиком сколько хочешь.

Сегодня, как и всегда, на Джо джинсовый комбинезон Люси. Носить винтажные вещи – не совсем в стиле Джо (правда, каков, собственно, ее стиль, женщина и сама не очень-то понимает), но ей кажется, что надевать не свою одежду в этой ее нынешней не своей жизни вполне уместно. Джо влезает в комбинезон каждое утро, надевая под него разные джемперы: то зеленый, то оранжевый, то желтый, то красный – в зависимости от погоды, ее собственного настроения и свежести означенных джемперов. Иногда ей кажется, что в этом комбинезоне она похожа на светофор, незыблемый и недвижимый, лишь меняющийся в цвете, в то время как жизнь медленно проносится мимо. Высокая талия комбинезона плотно облегает ее грудь там, где бьется сердце, жаждущее общения с любимой подругой.

С тех пор как Джо перебралась в Лондон, она не раз пыталась писать Люси более регулярно, но всякий раз с трудом подыскивала для подруги нужные слова. Те же, что постоянно вертелись в голове, относились к последнему разговору двух женщин перед отъездом Джо. Она всегда знала, что Люси испытывает неприязнь к Джеймсу, но до этого самого разговора и не догадывалась, насколько сильно это чувство. Джо понимала, что вспышку ярости лучшей подруги, несомненно, спровоцировало подавленное состояние самой Джо. Вот только она все еще никак не могла понять, с чего это Люси решила, будто Джо захочет услышать все ею сказанное, да и вообще: как эти обидные слова могли утешить несчастную и поднять ей настроение? Особенно сейчас, пока у Джо еще остается тоненькая ниточка надежды, о которой она ни словом не обмолвилась Люси. И теперь сама задумалась: а нужно ли было? Не эта ли надежда так взбесила Люси?

А Джеймс? Джо тратит слишком много времени и сил на то, чтобы не написать и ему. Это дается ей с огромным трудом. В итоге она пишет ему сообщения, но тут же их удаляет. Нажать на кнопку «отправить» ей мешает только одно – мысль о том, что телефон сначала попадет в руки этой его новой подружки, Никиии, и та все прочтет. Вспоминать о своей прежней коллеге по работе по имени Ники и при этом не реветь Джо до сих пор не может. Вместе они проработали совсем недолго, но она все еще отлично помнит ее вечные жалобы и нытье.

Джо бросает взгляд на небольшой квадратный календарь – единственную вещь, пришпиленную к большой доске для заметок у нее за спиной. В конце каждого дня она зачеркивает очередную дату. Иногда Джо делает это задолго до окончания дня, будто хочет подстегнуть нерасторопное время.

Прошло уже шесть недель с тех пор, как дядя Уилбур перебрался (временно) в дом престарелых, чтобы отдохнуть и поправить здоровье. Это место находится неподалеку от дома родителей Джо, и почти каждый день дядю навещает родная сестра – мама Джо. То, что сначала казалось небольшим расстройством, которое ее мама называла «мерзкой напастью», на деле обернулось чем-то посерьезнее. И теперь врачи делают все возможное, чтобы справиться с прогрессирующим развитием деменции. Однако мама продолжает уверять свою дочь в том, что дядя Уилбур чувствует себя гораздо лучше и в ближайшем будущем сможет вернуться в свою квартиру и в свой магазинчик.

Папа говорит с дочерью по телефону нечасто, в отличие от своей куда более разговорчивой супруги.

Если же трубку поднимает именно он, то всегда лишь тихонько советует Джо:

– Просто дай своей матери время.

Именно это Джо и пытается делать.

На исходе утра внимание женщины обращается к появившейся в магазине одинокой покупательнице: та остановилась возле витрины со скотчем для посылок и рулонами коричневой бумаги. Джо уже хочет предложить свою помощь, как вдруг в магазин входит еще одна клиентка.

Та, что вошла первой, – очень высокого роста, вторая же – маленькая и пухленькая. Разглядывая товар, та, что поменьше ростом, заслоняет собой ту, что повыше, и начинает казаться, будто у покупательницы не одна, а две головы, что растут одна из другой. Еще секунда, и на губах Джо заиграет улыбка.

Первая посетительница отодвигается в сторону, и забавный мираж исчезает. Вскоре незнакомка приближается к прилавку.

Пауза.

Джо смотрит выжидающе и, как ей хочется надеяться, с любезным выражением лица.

Посетительница глядит куда-то вниз и хмурится.

– Ну, скажите мне, – говорит она, – кто в наши дни будет писать перьевыми ручками?

Эти слова незнакомка проговаривает с хладнокровной уверенностью. Но похоже, совсем не желает показаться грубой и вряд ли пытается намекнуть, будто бы Джо – полная бестолочь, раз сидит тут и продает перьевые ручки. Похоже, здесь вовсе нет никакой связи: она, покупательница, стоит по одну сторону небольшого деревянного прилавка, а Джо, помощница продавца, – по другую, и между ними под стеклом прилавка выставлены на продажу самые разные перьевые ручки.

– Дело в том, что мы теперь уже больше не пишем от руки, так ведь? – Женщина поднимает голову и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Забытое искусство письма.

Джо уже приходилось выслушивать подобные мнения. Она очень хотела бы возразить этой покупательнице: «Почему же? Я, например, все еще пишу от руки. Причем именно перьевой ручкой». Но Джо знает, что лишь впустую сотрясет воздух.

Стоящая перед ней высокая незнакомка с недовольным видом морщит лоб. Она явно сомневается в том, что Джо находится на своем месте (впрочем, и сама Джо сомневается в этом же), и снова заводит речь о письме:

– В нынешних школах детей вообще не учат писать.

Джо становится интересно, чем эта женщина зарабатывает себе на жизнь. Стройная, опрятная и строгая. Возможно, фармацевт? Или стоматолог?

– В смысле, какой от этого добра толк, если мы все теперь общаемся только по электронной почте или в социальных сетях?

Интересно, что бы подумала эта женщина, если бы Джо пришла к ней на прием и заявила: «Что ж, похоже, у вас не все дома, раз вы добровольно тратите свое драгоценное время на то, чтобы копаться в чужих ртах». Но нет, вряд ли она когда-нибудь скажет нечто подобное. Да еще в лицо женщине со сверлом в руке.

Джо бросает взгляд на низкорослую покупательницу в длинном, чуть не до пят, дождевике, терпеливо ждущую своей очереди, и в знак признательности едва заметно кивает ей. А та в ответ вскидывает брови и закатывает глаза, от чего Джо чуть не прыскает от смеха.

«Стоматолог» делает неопределенный жест в сторону задней части магазина.

– Нет, вы скажите, какой от всего этого толк? – повторяет она.

– Ну, мне кажется, кое-что… – начинает Джо.

Но «стоматолог», видно, пришла в магазин вовсе не затем, чтобы выслушивать, что именно кажется Джо.

– Это просто ужас какой-то… как быстро все вокруг меняется, – размышляет высокая покупательница вслух.

Джо отводит глаза и смотрит на вторую незнакомку, ждущую своей очереди. Выражение ее открытого, кроткого лица совершенно невозмутимо; это женщина средних лет, мышиного цвета волосы убраны под шляпу, намокшую от дождя. И вдруг незнакомка подмигивает Джо.

От этого мимолетного жеста Джо внезапно окатывает волной душевной теплоты. И в голову тут же закрадывается мысль: может быть, они с этой незнакомкой где-то уже встречались?..

– Эти современные дети… уже даже и не знают, как правильно держать в руке карандаш или ручку, – продолжает «стоматолог», и снова это не вопрос, а язвительное замечание в сторону Джо, будто именно последняя виновата в происходящем с современными детьми.

Джо хочется ответить «стоматологу» не менее язвительно, но она сдерживается и проигрывает диалог у себя в голове: «А у вас есть дети? Они когда-нибудь видели, чтобы вы сами что-нибудь писали от руки… письмо, например? Или список покупок в магазине?» Впрочем, Джо понимает, что говорить подобные вещи совершенно бессмысленно. В доме, где проживает ее старший брат с семьей, есть только одна-единственная книжка (если не считать каталогов сельскохозяйственных выставок и руководств по управлению тракторами), а невестка то и дело жалуется на своих близнецов, которые ни разу в жизни не держали в руках книги.

– Никак не могу заставить их почитать хоть что-нибудь. Видимо, книги – не то, что им интересно.

Джо не знает, что сказать, а потому, как и сейчас, в ответ просто молчит.

– Вы хотите купить что-то конкретное? – решается она наконец задать учтивый вопрос.

Джо снова бросает взгляд на женщину в дождевике, стараясь получше ее рассмотреть и извлечь из глубин памяти ответ на вопрос: почему она кажется такой знакомой? Но покупательница как раз в эту минуту отворачивается и смотрит сквозь оконное стекло в переулок. Мысли ее, судя по всему, витают где-то совсем далеко, за сотни миль от крошечного магазинчика в северной части Лондона. И до сырости и промозглости октября этой кажущейся такой знакомой женщине нет ровным счетом никакого дела.

Джо даже немного ей завидует.

– Скотч, пожалуйста, если, конечно, он у вас есть.

Джо достает из подсобки скотч, принимает оплату и желает «стоматологу» доброго дня, причем довольно приторным, на вкус Джо, голосочком.

Покупательница бросает на нее проницательный взгляд, словно подозревает в пожелании доброго дня скрытый сарказм. Судя по всему, только сейчас «стоматолог» в первый раз по-настоящему видит, кто стоит перед ней за прилавком. Ничем не примечательная серая мышка, выделяющаяся разве что – как надеется сама Джо – глазами. Женщина под сорок в джинсовом комбинезоне, надетом поверх желтого джемпера.

«Стоматолог» быстро поворачивается к Джо спиной. Проходя мимо полки с конвертами и листами почтовой бумаги, она проводит по ним ладонью. И, стоя на пороге магазина, небрежно бросает:

– И уж конечно, никто сегодня не пишет друг другу писем.

«Отчего же, я, например, пишу», – беззвучно отвечает Джо.

Говорить это вслух не стоит. Толку от этого не будет ни Джо, ни «стоматологу». Разумеется же, покупательница права. Умение писать совсем скоро станет ненужным навыком. Такова реальность. Джо может сколько угодно составлять всякие списки, посылать открытки и писать письма матери и дяде Уилбуру, сколько угодно получать удовольствие, слушая этот ни с чем не сравнимый скрип пера по бумаге, но хода истории ей не переломить. Можно сколько угодно утешаться общением в соцсетях с другими любителями канцелярщины, но Джо не похожа на активистку или диссидентку; она совсем не готова, как Кнуд Великий[3], тщетно противостоять неизбежному. И что она будет отстаивать? В конце концов, даже этот магазин ей не принадлежит.

Как и собственная жизнь. Эта неотвязная мысль вдруг закрадывается Джо в голову.

Но тут к прилавку подходит низкорослая покупательница в дождевике и протягивает деньги за пачку почтовых конвертов, что держит в руке.

– И никто сегодня больше не верит в Бога, – говорит она.

Джо в замешательстве смотрит на новую покупательницу.

Повисает молчание, женщина смотрит на Джо сверкающими глазами, на губах ее играет едва заметная улыбка.

– А вот я верю, – добавляет она.

Эти четыре маленьких слова будто бы заполняют собой все пространство между женщинами. Покупательница еще раз одаривает Джо малозаметной шутливой улыбкой, поворачивается и исчезает за дверью.

Глава 3
В черно-белом цвете

Джо остается только проводить странную покупательницу взглядом. Господи, зачем та произнесла эти четыре слова? И почему Джо кажется, что она где-то уже видела эту женщину?

Однако ответа на этот вопрос у Джо нет.

Тут ее внимание привлекает проходящая мимо витрины субтильная мужская фигура с телефоном в руке. Сосед Джо.

Магазин ее дяди – один из трех одинаковых магазинчиков, расположенных метрах в двадцати от входа в переулок. Сначала идет дядин магазинчик – едва сводящее концы с концами заведение, где продаются всякие инструменты и канцтовары. Впритык к нему – магазин оптики очень эффектного испанца по имени Ландо Ландайдас, того самого, который только что прошел мимо. Не минуло и недели после того, как Джо приступила к своим обязанностям в магазинчике дяди, а Ландо уже прибежал знакомиться. Опрятно одетый, на вид не больше сорока, с коротко стриженными темными волосами и седоватой эспаньолкой; в магазине дяди он купил розетку и точилку для карандашей – вещи, как показалось Джо, ему совершенно ненужные. Возможно, Джо стоило бы нанести ответный визит, но ей вроде бы не нужны очки, и она точно не хочет попусту тратить время Ландо.

Сразу за магазином оптики располагается тату-салон, о хозяине которого Джо известно лишь одно – его имя, Эрик. И узнала она его лишь потому, что однажды кто-то окликнул так мужчину. Каждое утро (где-то в половине одиннадцатого), пробегая мимо магазина дяди, Эрик весело улыбается Джо и машет рукой. Трудно сказать, какого он возраста, но лет тридцать, наверное, уже есть. В конце лета он ходил в черных шортах и оранжевых шлепанцах, и видно было, что ноги его почти сплошь покрыты татуировками звезд с полумесяцами. Теперь погода стоит прохладная, и Эрик носит джинсы с уггами[4], но руки его пока оголены и демонстрируют целый набор каких-то исполненных черными чернилами непонятных символов. Эрик носит короткую бородку, а на голове у него копна спутанных пепельно-светлых волос, поэтому Джо про себя окрестила его Эрик-викинг. Когда он переоделся в угги, Джо испытала глубокое удовлетворение от удачно подобранного прозвища. Они до сих пор еще ни разу не перекинулись и парой слов, но Эрик каждый раз машет ей рукой и каждый раз улыбается.

Джо считает странным отсутствие общения между тремя столь близкими соседями. Возможно, дело в том, что витрины их заведений выходят на кирпичную стену, и каждодневная рутина всех троих проходит как бы в некоей изоляции. Кроме того, Джо подозревает, что и Ландо, и Эрик-викинг намного более занятые люди, чем она сама. И для общения у них просто не хватает времени, судя по количеству посетителей, которые проходят мимо ее витрины в магазин оптики и тату-салон.

А еще у Джо возникает мысль, что острее всего чувствуешь нужду в новых друзьях именно тогда, когда меньше всего способен их заводить. Она, конечно, понимает всю иронию сложившейся ситуации, но это не добавляет женщине смелости, чтобы заглянуть в гости к соседям. Она вспоминает прочитанные ею статьи о том, какие именно шаги необходимо предпринять, чтобы завести новых друзей, переключиться на новые интересы – словом, начать новую жизнь. Но они лишь пробуждают в Джо чувство собственной несостоятельности, хотя теперь она осознает всю наивность подобных рекомендаций.

Размышления Джо прерывает громкий удар о витрину. Молодая женщина не вписалась в поворот и врезалась детской коляской в низкий подоконник. Она с виноватым видом поднимает руку и кричит сквозь окно:

– Простите!

Джо торопливо покидает свое место возле прилавка, чтобы успокоить прохожую: коляска лишь слегка поцарапала краску.

– Простите еще раз! – повторяет молодая мама, отводя коляску назад и разворачивая ее, чтобы снова не врезаться в витрину. – Я еще в этом деле совсем новичок, – смеется она. – В стоимость коляски, увы, не включили курсы управления ею.

Джо заглядывает в коляску и видит ребенка. Крохотный, спящий комочек остается в блаженном неведении о том, что его мама такой неумелый водитель. Джо хочется сказать, какая, мол, милая крошка, хотя это и не совсем так. Крошка какая-то совсем маленькая, помятая и вся в пятнах. Но, несмотря на это, Джо охватывает странное чувство… зависти. Ей бросается в глаза выражение лица молодой матери, когда та смотрит на своего младенчика, – у Джо даже дыхание перехватывает.

Но молодая мама не обращает никакого внимания на замешательство своей собеседницы.

– Понимаете, в последний раз я обращалась с коляской, когда катала в ней куклу, мне тогда было не больше шести, – весело продолжает она. – О, да у вас тут канцелярский магазин! – восклицает молодая мама, переведя взгляд с Джо на полки внутри магазина. – А у вас есть бланки пригласительных на крестины? Хотя мой Гай считает, что можно обойтись без пышной церемонии в церкви. Думаю, он прав. Нам хватило хлопот и со свадьбой. У него все родственники католики, а мою маму это не волнует. Кажется, и его родителей тоже, но вот бабушка обязательно заведется. Она нам такое устроила в день свадьбы…

В голове Джо одновременно мелькают две мысли, которые отвлекают ее от собственных болезненных переживаний. Во-первых, эта молодая женщина говорит то же самое практически теми же словами, что и подруги Джо, у которых недавно появились дети, – по-видимому, долгое пребывание наедине с собой дает о себе знать. А во-вторых, что гораздо важнее, Джо наконец-то понимает, кто была та женщина, что толковала в магазине о Боге.

– Простите, – сконфуженно отвечает Джо, – но таких бланков у нас нет.

Ее так и подмывает кое о чем сообщить своей новой знакомой – «Ни за что не догадаетесь, кому я только что продала пачку конвертов!», – но Джо берет себя в руки.

Молодая мама улыбается и кивает, после чего продолжает свой рассеянно-неустойчивый путь по переулку, а Джо возвращается в магазин.

Теперь она уверена в том, что не ошиблась.

Во-первых, замечание той женщины насчет Бога.

Во-вторых, черно-белая фотография. На которой одета она отнюдь не в плащ-дождевик. А в традиционный наряд служительницы церкви. Теперь Джо уже не сомневается. Эта мысль пришла ей в голову сразу, как только она услышала про крестины и свадьбу с венчанием.

Пачку конвертов она только что продала женщине, прозванной Беглянкой-викарием.

Джо немедленно достает телефон, чтобы проверить свои догадки в поисковике.

«Беглянка-викарий» – так некий журналист озаглавил свою статью об исчезновении женщины-викария из одного сельского прихода. Джо впервые прочла об этой истории, когда сидела в кафе на углу и листала свежую газету. Статья была опубликована далеко не на первой полосе.

Исчезновение этой женщины чем-то напоминало историю судна «Мария Целеста»[5]: отодвинутый от стола стул, недоеденная еда. Обнаружил пропажу церковный староста и тут же поднял тревогу. Никаких признаков насильственного вторжения обнаружено не было, дверь черного хода была распахнута настежь. Машина оставлена возле дома. Прихожане, как было сказано в статье, «пребывали в сумятице». Джо еще обратила внимание на странность данного выражения: разве так кто-нибудь сейчас говорит? Да и говорил ли хоть когда-нибудь?.. Она помнит из статьи, что о викарии «невозможно было сказать ни единого худого слова». Данное утверждение, по мнению Джо, почти никак не характеризовало эту женщину, которая – теперь она совершенно в этом уверена – недавно посетила ее магазин.

Размышляя о статье, Джо сомневается в том, что вспомнила бы о ней, если бы на следующий день не прочитала о сбежавшем викарии в новостной ленте на телефоне. На фоне настоящего цунами других новостей эта история казалась лишь мелкой рябью. Джо вряд ли вообще обратила бы внимание на громкий заголовок, если бы не странное чувство общности с беглянкой. Интересно, расскажи она о сбежавшем викарии той неумехе с детской коляской, поняла бы молодая мать, о чем или о ком идет речь?

Вопрос, однако, был в другом: стоит ли Джо что-либо предпринять? Рассказать кому-нибудь о случившемся? Знает ли кто-нибудь о том, что эта женщина-викарий жива и здорова?

Через стекло витрины Джо смотрит на кирпичную кладку дома напротив. Впрочем, ее ли это дело? Беглянка-викарий во плоти явилась к ней в магазин и купила пачку конвертов. А не стояла на краю моста в попытке свести счеты с жизнью.

Джо снова берет в руки телефон и открывает еще несколько ссылок. Сбежавшая женщина-викарий (которую зовут Руфь Гамильтон) до сих пор не связалась ни с одним из своих многочисленных родственников… которые вроде как живут в Глазго. В еще одной, довольно пространной статье в «Уорвикширской газете» о Руфи, разведенном викарии пятидесяти семи лет, говорится следующее: в ее приход входят одна большая и несколько маленьких деревушек в окрестностях города Рагби. Статью сопровождают несколько фотографий: на одной Руфь стоит рядом с витриной для тортов на каком-то деревенском празднике, на другой – женщина запечатлена возле церкви в окружении толпы детей и животных. На обоих снимках Руфь улыбается.

Джо увеличивает на экране изображения. Ну да, это определенно та самая женщина, которая заходила к ней в магазин. Интересно, как давно были сделаны эти фотографии? Покупательница выглядела старше, казалась более измотанной. Но может быть, теперь, когда Джо уверена, что эта женщина – та самая Беглянка-викарий, ей это просто кажется? Джо еще раз внимательно рассматривает экран своего телефона, словно пытаясь найти подсказку: почему все-таки эта женщина вдруг взяла и покинула свой кажущийся идиллическим приход? У нее очень приятное, открытое лицо с широкими бровями. Джо хотела бы, чтобы именно такой викарий провел их с Джеймсом свадебную церемонию.

Ага, вот он опять. Тот шип, что так больно жалит. И как раз в ту минуту, когда Джо удалось немного успокоиться и не думать о Джеймсе целый час кряду. Ох, Джо отлично понимает: стоит только этому шипу вонзиться, никакая другая, более здравая мысль не сможет его вынуть, он будет лишь погружаться все глубже и глубже в ее плоть.

Сделав над собой огромное усилие, Джо старается сосредоточиться на мыслях о сбежавшем викарии. Она снова внимательно вглядывается в лицо на фотографии, пытаясь найти какую-то подсказку. Интересно, встретятся ли они вновь? Если да, найдет ли Джо в себе силы сказать хоть пару слов преподобной Руфи Гамильтон?

Глава 4
Человек по имени Малкольм

Спустя час, в течение которого она то и дело мысленно возвращалась к истории о сбежавшем викарии, Джо приступает к своей рутине – ежедневному переучету товаров. Этот обыденный ритуал, как и созерцание отмеренного ей клочка небесного свода, приносит женщине чувство умиротворения. Он стал для нее жизненно важной, хотя и необязательной частью дня.

Дела в магазинчике идут ни шатко ни валко – бывают дни, когда сюда заглядывает не больше дюжины покупателей, – поэтому, если честно, столь часто перепроверять запасы товара нужды нет. Тем более что всегда можно посчитать остатки с помощью подключенного к кассе компьютера, на который дядя Уилбур в свое время потратил кучу денег. Наверняка он надеялся произвести революцию в продажах канцтоваров. Но, увы, этого не случилось. Зато случилось кое-что другое: менее чем в миле от его дома открылся огромный магазин строительных и хозяйственных товаров. Вот уже более пятидесяти лет дядя строил свой бизнес вокруг продажи канцтоваров, ручных инструментов и разного рода фурнитуры. А с открытием супермаркета все больше места на полках его магазинчика стали занимать именно канцелярские товары, в основном функциональные, отвечающие практическому складу ума хозяина магазина.

Переучет имеющегося товара Джо начинает с беглого осмотра нескольких полок с остатками фурнитуры. В тщательной проверке этих никак не связанных между собой предметов особой нужды нет, хватает мимолетного взгляда и кивка, – мол, тут все и так понятно: шурупы лежат рядом с крючками для развески картин, гвозди – рядом с пластмассовыми мисками для мытья посуды, разного рода щетки – рядом с удлинителями. Все разложено аккуратно, каждый товар занимает свое, отдельное место, но этот порядок не может скрыть простой и несомненной истины: предметы, собранные здесь, представляют собой коллекцию, мягко говоря, пеструю.

Джо поскорей переходит к полке с писчей бумагой. Здесь блокноты белой и голубой бумаги лежат вместе с пачками подходящих для них конвертов. Когда дядя еще только открывал свой магазинчик, эти, ныне почти вышедшие из употребления, канцелярские материалы смотрелись вполне на своем месте. Пролистывая первый попавшийся под руку блокнот, Джо останавливается, проводит пальцем по пустым строчкам, гладит ладонью единственный лист промокательной бумаги. Ей вдруг приходят в голову слова «стоматолога»: «Ну кто в наши дни будет писать перьевыми ручками?», «И уж конечно, никто сегодня не пишет друг другу писем».

Рука Джо на мгновение замирает над стопкой конвертов, как раз тех, что купила у нее Беглянка-викарий. Что ж, хотя бы одна женщина явно пишет кому-то письма…

Отбросив эти мысли, Джо идет дальше, к полке с тетрадями, и с удовольствием смотрит на их обложки, под которыми скрыты девственно-чистые листы бумаги. Тут есть большие тетради в толстых обложках, тетради поменьше, в черных обложках и на пружине, прописи ярких цветов и с детства любимые Джо стопки товарных чеков с нетронутыми листами синей копирки. Дальше идут штемпельные подушечки и печати.

Мелькнувшее в голове воспоминание вызывает на губах Джо непритворную улыбку. Лучший рождественский подарок – если не считать сережек с бриллиантами, которые Джеймс подарил ей на их последний совместный праздник, – это штамп с датером, который десятилетней Джо подарил дядя Уилбур. На нем имелись слова «Оплачено» и «Долг», а также циферки, которыми, вращая колесики, можно было набрать дату. После чего нужно было приложить штамп к подушечке, пропитанной красными чернилами. А потом крепко прижать его к товарному чеку – первому в стопке – и услышать изумительный по прелести щелчок.

Джо задерживается возле полки с карандашами, берет стержень твердостью 2В и принимается катать его, словно дорогую сигару, между большим и указательным пальцем. Ровно в эту минуту открывается дверь в магазин.

– Малкольм! – восклицает Джо, с радостью поворачиваясь лицом к новому посетителю.

Малкольм был ее самым первым клиентом. Войдя в магазин, он прежде всего неторопливо и учтиво представился. Сказав «будем знакомы», мужчина назвал свое имя – Малкольм Басвелл – и сообщил, что живет в нескольких минутах ходьбы от магазина. Общаются они с Малкольмом довольно редко, но со своего табурета за прилавком Джо частенько наблюдает через стекло витрины его высокую и грузную фигуру. Глядя, как мужчина, размашисто переставляя длинные ноги и широко размахивая руками, шагает по переулку, Джо всегда улыбается. Своим видом Малкольм напоминает ей Большого и Доброго Великана, героя одноименной книги Роальда Даля. Возможно, уши Малкольма вовсе не такие огромные, как у БДВ, зато нос у него крючковатый, а выражение лица такое же, весьма доброжелательное.

– А-а, добрый день, – говорит Малкольм и тут же поворачивается к выставленным на полках тетрадям.

Джо привыкла к такому его поведению. Почти каждую неделю Малкольм покупает у нее новую тетрадь. Дело в том, что он пишет книгу. Пока еще Малкольм не рассказал Джо, о чем именно его книга, да и вообще не слишком расположен беседовать с ней на эту тему. Женщина уже пробовала деликатно порасспрашивать его, а также вовлечь в разговор о прочитанных книгах, но ответы мужчины всегда уклончивы и неопределенны, а настаивать Джо не хочет.

Однако ей удалось выяснить, что Малкольм с юных лет живет неподалеку от вересковой пустоши и что до выхода на пенсию работал экспертом налоговой службы (это Джо нисколько не удивило: Малкольм всегда одевается строго, любит серый цвет, и даже его повседневная одежда удивительно напоминает деловой костюм). Специализировался на завещаниях. Интересуется местной историей и литературой. После смерти матери продолжает жить в их небольшом домике. Всю эту информацию Джо выудила у Малкольма по частям. Разговаривает он с ней вежливо и суховато, и всегда только после того, как завершится операция по приобретению очередной тетради.

Джо вдруг ловит себя на мысли о том, что так же дозированно рассказывает Малкольму о себе. Чисто из вежливости, ведь мужчина так же учтиво ведет себя и с другими покупателями: придерживает для них дверь и с легким наклоном своей длинной и узкой головы пропускает их вперед себя. Джо успела уже рассказать Малкольму о том, что происходит из семьи фермеров: родственники со стороны мамы держат хозяйство в Озерном крае, а со стороны отца – в Северном Йоркшире. О том, что закончила университет в городе Бат, но работать вернулась на север, после того как несколько лет путешествовала по свету. О том, что жила она в деревеньке в Нортумберленде, а вот работала в штаб-квартире национального банка в Ньюкасле, но девять месяцев назад уволилась.

Объяснять Малкольму причины своего ухода с работы Джо не стала и не собирается делать это в будущем. Порой слова, которые женщина могла бы произнести, переполняют ей голову, но так и не находят выхода, словно не в силах преодолеть разделяющее их с мужчиной пространство:

«Видите ли, Малкольм, я просто была для него недостаточно хороша. И в конце концов, что бы я ни делала – а делала я все возможное (и даже больше), – это было не то, что ему нужно. Вот он и бросил меня, ушел к другой, помоложе и покрасивее. К этой самой Никиии. Уверена, друзья одобряют его выбор. А что до моих друзей? Что ж, его друзьями они так и не стали. Оказалось, что моя лучшая подруга Люси его просто ненавидит. А я-то и не догадывалась… Им с мужем, его зовут Санджив, пришлось уехать на несколько лет, по работе Санджива, а когда вернулись… ох… Тогда-то все и вскрылось. Я очень старалась, чтобы все были счастливы… очень, честное слово…»

И дальше по кругу.

Но сегодня, прежде чем начать этот внутренний монолог, Джо заполняет пустоту вопросом:

– Малкольм, может, вам чем-то помочь?

– Простите, Джоанна… Вы что-то сказали?

Малкольм всегда называет ее полным именем.

– Вам помочь? – повторяет Джо.

– Нет-нет, тут же нет ничего сложного. Новая неделя – новая тетрадь.

Может быть, Малкольм не книгу пишет, а просто ведет дневник? Но сдержанность мужчины не оставляет женщине никакого шанса задать ему этот вопрос.

– Ага, вот эта подойдет. А-пять, синяя, на пружине. Как раз то, что надо.

Малкольм кладет тетрадь на прилавок и достает кредитку.

И тут Джо вдруг вспоминает, что давно собиралась спросить его кое о чем.

– Малкольм, вы часто интересуетесь, как дела у дяди Уилбура. Я вот что хотела спросить: вы с ним были друзьями?

Дяде Уилбуру уже восемьдесят, но вряд ли он сильно старше Малкольма.

– Друзьями? Не сказал бы, но мы, бывало, сиживали с ним здесь вдвоем за чашечкой чаю.

До Джо вдруг доходит, что она ни разу так и не предложила Малкольму не то чтобы чашечки кофе или чаю, но даже присесть.

– И о чем вы разговаривали? – интересуется женщина.

– В основном о наших краях. О том, как тут все изменилось. А еще Уилбур очень любит шахматы, так что мы говорили о них и о шахматном клубе, в котором он состоит.

– А вы тоже член этого клуба?

– Нет-нет. Всякие клубы, общества… это не для меня.

Джо хочется спросить почему, но Малкольм предвосхищает ее вопрос.

– Сам не знаю, почему так, честное слово. Просто я никогда в жизни не был членом какого-либо общества. Ваш дядя, Джоанна, очень хороший человек. Передавайте ему от меня привет, – говорит он и после небольшой паузы с некоторой грустью добавляет: – Но нет, я бы не сказал, что мы с ним были друзьями. – Прежде чем покинуть магазин, Малкольм вновь обращается к Джо: – Думаю, я был бы совсем не прочь стать его другом.

Он ненадолго умолкает и потом продолжает, гораздо медленнее, с некоторой ноткой растерянного недоумения в голосе:

– Видите ли, было время, когда я ни с кем, кроме него, больше не разговаривал в течение многих недель.

Они глядят друг другу прямо в глаза, и между ними пробегает какая-то искорка.

Джо понимает, что в ее сочувствии Малкольм нисколько не нуждается. Как, впрочем, и она не нуждается в сочувствии с его стороны. И все же ей очень хочется сказать этому милому человеку что-нибудь доброе.

– А вот мне кажется, – говорит она, – что дядя Уилбур считает вас своим другом.

Малкольм медленно кивает в ответ, а затем вновь поворачивается к двери.

Джо обращает внимание на его лицо: несмотря на хмурые брови, оно несколько просветлело, а в глазах засиял лучик надежды.

Глава 5
Викинг по имени Эрик

С того дня, как магазин посетила Беглянка-викарий, прошла неделя. Больше она на горизонте не возникала (хотя Джо и надеялась на повторный визит), зато появился новый, неожиданный покупатель.

– Мне нужна какая-нибудь такая папка… Ну, понимаете, такая… как для портфолио, что ли… но чтоб не очень большая… А4… с пустыми файлами, – проговорил Эрик-викинг, махая руками в попытке объяснить, что именно ему нужно.

Джо не отвечает, и тогда молодой человек снова принимается чертить в воздухе прямо перед собой большой прямоугольник, словно разыгрывая перед женщиной шараду. Она прекрасно понимает, что именно ему нужно, такие папки есть в продаже, но Джо упорно продолжает молчать. Не в силах примириться с мыслью о том, что Эрик-викинг, оказывается, родом из Бирмингема.

На нем все те же угги, руки покрыты татуировками каких-то древних нордических символов. Белые волосы, голубые глаза. И бородка.

Но вот акцент носовой, явно мидлендский.

Джо так и подмывает воскликнуть: «А я-то думала, вы и вправду родом из страны викингов!» Но вместо этого она говорит нечто совсем другое:

– Я прекрасно понимаю, о чем вы.

Женщина выходит из-за прилавка, протискивается мимо него и направляется к нужной полке. Он еще и сложен как настоящий викинг.

– Вот, пожалуйста, – говорит Джо, возвращаясь с папкой формата А4, и кладет ее на прилавок. – Это для эскизов?

Эрик слегка смущается и принимается листать пустые папки-файлы.

– Ну, знаете, чтобы людям было из чего выбрать? – уточняет Джо.

– Простите? – Молодой человек поднимает голову и добавляет, прежде чем женщина успевает ответить: – Прекрасная папка, но нет ли у вас такой же с более яркой обложкой?

– К сожалению, у нас только черные.

– Ну ладно, ничего страшного. Думаю, обложку можно будет украсить наклейками. У вас, случайно, не продаются наклейки? – спрашивает Эрик, обводя магазин рассеянным взглядом.

– А какие именно наклейки вам нужны? – уточняет Джо неизвестно зачем.

Ведь в магазине из наклеек только клеевые точки и адресные ярлыки.

– Такие, чтобы понравились детям. Чтобы им было что полистать.

– Но разве можно делать татуировки детям?! – Слово не воробей, вылетит – не поймаешь, и, поскольку теперь назад дороги нет, Джо смущенно добавляет: – Это же противозаконно.

Эрик-викинг уж должен знать, что татуировку разрешается делать только с восемнадцати лет.

Молодой человек заливается смехом. И Джо понимает, что смеяться ему очень идет. Его смех кажется ей глубоким, насыщенным и раскатистым.

– Чем, по-вашему, я зарабатываю на жизнь? – спрашивает он.

– А вы разве не Эрик-викинг, мастер татуировок?

Молодой человек продолжает смеяться. Женщине представляется, что именно так мог бы хохотать морж, если бы ему повстречалась такая же дурочка, как она. Ну зачем она прямо в лицо назвала его этим прозвищем? Эрик перегибается через прилавок, хватает Джо за руку и принимается трясти ее в рукопожатии, не переставая радостно улыбаться.

– И чего это я раньше сюда, к вам, не заглянул? Это просто прекрасно. А как вас-то зовут, девушка, торгующая канцтоварами?

Он отпускает ее руку, делает шаг назад и окидывает Джо изучающим взглядом.

Женщина чувствует, как у нее встают дыбом волосы на загривке.

– Меня зовут Джо Сорсби, – произносит она со всем достоинством, которое ей удается собрать. – А это магазин моего дяди. Я здесь работаю временно, пока он…

У нее нет никакого желания рассказывать Эрику про дядины неприятности.

– Ах да. – Лицо молодого викинга вдруг становится серьезным. – Простите. Я в курсе, один его армейский друг рассказывал.

В голове Джо возникает образ старого солдата, сплошь покрытого татуировками.

Эрик по-прежнему продолжает улыбаться, словно Джо когда-то давно рассказала ему очень смешной анекдот и теперь он о нем вспомнил. Однако женщина не видит в ситуации ничего смешного. И слышит свой внутренний голос: «А ты, идиотка, еще прозвала его викингом».

– И все-таки мне уже давно следовало заглянуть к вам в гости. – Молодой человек произносит это так, будто разговаривает сам с собой. Словно отчитывает себя за этот проступок. – Мне нет прощения, – продолжает он, снова наклоняется к Джо, хватает ее руку и коротко, но очень крепко пожимает. – Эрик Св…

Уловить окончание его фамилии она не успевает. Начинается, кажется, с буквы «С», потом идет вроде «в», а может, и нет, и еще, кажется, там есть «дж».

– Очень приятно с вами познакомиться, Джо Сорсби, – заверяет ее Эрик.

– А как пишется ваша фамилия? – робко интересуется женщина.

– Это вам не поможет, все равно не выговорите, – снова смеется молодой человек. – Она исландская. Хотя вырос я в…

– Бирмингеме? – предполагает Джо.

– Нет, в Брайтоне.

– Понятно… – Хотя на самом деле ей ничего не понятно.

Эрик продолжает смеяться, тряся головой.

– Я вас обманул. Вы правы, я вырос в Бирмингеме. Прожил там восемнадцать лет. Вы также правы насчет… Боже, мой папа был бы от вас в восторге… наши предки много веков назад были викингами. Отец обожает рассказывать о наших корнях, когда выпьет.

– А я думала, что викинги вышли из Скандинавии.

– Эх, а вот в этом пункте папа бы с вами ни за что не согласился… А ведь вы так хорошо начали!

Он в притворном сожалении трясет головой с белокурыми лохмами.

Джо все еще никак не удается соотнести бирмингемский акцент с этим плотно сбитым, сплошь татуированным мускулистым телом.

– Мы с мамой все время пытаемся ему растолковать, что Исландия была заселена викингами, но его же не прошибешь. Он убежден в том, что викинги произошли именно оттуда, – продолжает Эрик, вновь покачивая головой. – Ну ладно, мне пора. Меня ждет клиент. Сколько с меня? – спрашивает он, похлопав по черной папке.

Джо называет сумму, Эрик расплачивается, а чек сует в задний карман джинсов. Берет свою папку и замечает витрину с перьевыми ручками.

– Ух ты, перьевые ручки! Их нельзя хранить под стеклом. Перьевыми ручками надо пользоваться, каждый день. Иначе им станет одиноко и будет казаться, что никто их не любит…

Молодой человек надолго умолкает, а женщине становится неловко. Эрик явно намекает на то, что и она сама, Джо, так же никем не любима. Ее беспокоит еще одно, менее определенное чувство.

Похоже, молодой человек хочет сказать что-то еще, о чем-то ее спросить, но вместо этого сует руку в карман черной рубашки с короткими рукавами и достает из него перьевую ручку. Цвета олова, короткую и толстую, с отливающим серебром зажимом. Джо поднимает глаза на своего собеседника в немом изумлении. А потом ей приходит в голову мысль: а чему тут удивляться? Ведь Эрик-викинг (выходит, она оказалась права, он по праву заслужил свое прозвище) и сам работает с чернилами.

Женщина собирается что-то сказать, но Эрик уже не смотрит на нее, он что-то пишет в небольшом блокноте, который извлек из того же кармана рубашки. После чего поднимает голову и с улыбкой смотрит на Джо.

– Ландо – вот кто работает с чернилами, а не я. В своем деле он очень хорош, – добавляет Эрик, бросив взгляд на свое предплечье.

– Так вы, значит…

Он вырывает из блокнота страничку и протягивает Джо.

– Эрик-оптик, – сообщает он и направляется к двери, но, открыв ее, оглядывается, не переставая улыбаться. – Но вы, конечно же, можете смело продолжать звать меня Эрик-викинг.

Джо смотрит на листочек бумаги в своей руке. На нем нарисован викинг в нелепо огромных очках. Женщина смеется, затем поднимает глаза на окно в переулок.

Но Эрика-оптика и след простыл.

Продолжая улыбаться, Джо прикалывает рисунок к доске для заметок, рядышком с календарем – теперь ему будет не так одиноко. В этот момент женщина осознает, что лицо ее как-то странно натянуто, но при этом ей не больно. Джо уже и забыла, когда смеялась в последний раз.

Глава 6
Мистер Джеймс Бекфорд и мисс Джо Сорсби

Накануне вечером, под влиянием своего первого за долгое время смеха, Джо написала Люси. Просто рассказала подруге про Эрика-викинга. Люси мгновенно откликнулась несколькими смеющимися смайликами. Это было так естественно, что тут же напомнило Джо о старых добрых временах.

Но этим утром женщине стало не до смеха. Только что приходил почтальон.

Он принес официальное письмо с уведомлением, ничего больше. Вероятно, какой-то старый счет, что по ошибке забыли оплатить. Однако внутри конверта обнаруживается записка от Джеймса – сумма, которую Джо ему задолжала. Без какого-либо дополнительного текста.

Тем не менее знакомый почерк пробуждает в груди женщины какие-то странные чувства. Она пытается с ними бороться, пытается взять себя в руки. Пришпилив письмо к доске для заметок – она подумает об этом позже, – Джо замечает возле почтового штемпеля мокрое пятно и понимает, что по ее щекам текут слезы.

С этими слезами всегда так: они застают тебя врасплох.

* * *

Если бы не слезы, Джо, возможно, не стала бы бросать работу в банке.

Женщина пряталась от всех в подсобке; съежившись на полу, она плакала навзрыд, и ее слезы оставляли мокрые следы на официальных бланках для писем, которыми уже давно никто не пользовался. Возможно, в том, что теперь она работала в магазине канцтоваров размером с ту подсобку, было что-то ироничное.

Однако плакать Джо начала не в подсобке – там ее никто не видел, – а в конференц-зале. Стоял апрель, ей позвонила мама и сказала, что очень переживает за дядю Уилбура. Он никак не может попасть в свой магазинчик и утверждает, будто оставил ключи в Озерном крае, – словом, несет какую-то чушь. Джо, конечно, встревожилась, но в тот момент она находилась на встрече, уйти с которой было никак нельзя. Основным докладчиком была не Джо – ей надо было только ответить на вопросы по базе данных, именно ею она и занималась в банке. А вот некоторым другим сотрудникам пришлось готовить презентацию.

Одним из этих сотрудников был Джеймс, ее парень, с которым они встречались вот уже шесть лет. Пока он рассказывал битком набитому залу о перспективах на текущий год, Джо сидела за столом, теребя бриллиантовую сережку в своем правом ухе. Эти сережки Джеймс подарил ей на Рождество, и она носила их почти каждый день. На презентации Джо думала только о том, как же Джеймс хорош: высокий и статный, в дорогой белой рубашке и темно-сером пиджаке. И оратор Джеймс прекрасный, всегда уверенный в себе. Впрочем, он имел на это право: со своей работой он справлялся блестяще. Все присутствующие внимательно его слушали, и вовсе не потому, что он говорил громко или был остроумен, а потому, что он говорил весьма дельные вещи. Джеймса все любили. И она в том числе.

Но любил ли он ее?

Джо понятия не имела, с чего вдруг в ее голове возник этот странный вопрос. Она сильнее сжала сережку пальчиками, будто хотела этим что-то доказать. Конечно же, он ее любит.

Однако Джо тут же вспомнился канун Рождества, и она вновь пережила то постыдное, сокрушительное разочарование, когда, открыв подаренную Джеймсом маленькую кожаную коробочку, увидела в ней не обручальное кольцо, а всего лишь крохотные бриллиантовые сережки. В ту минуту у нее недостало сил поднять на Джеймса глаза; женщина опустила голову и отчетливо прошептала:

– Ах, они такие красивые! – Тогда как сердце Джо кричало от боли: «Как ты мог так со мной поступить? Как ты мог? И это на глазах у моей семьи!»

Лишь час спустя она смогла украдкой посмотреть на свою мать, но заглянуть ей в глаза так и не решилась.

Сидя в конференц-зале, Джо сжимала все сильнее и сильнее несчастную сережку, пока вся ее боль не собралась в одной точке на большом пальце правой руки. «Джеймс меня любит, я это знаю, и когда-нибудь мы поженимся», – уговаривала себя женщина. Джо уже несколько лет готовилась к этому событию. Нет, она не собирала картинки в «Пинтересте», составляя из них мудборды. Просто время от времени в голове ее сами собой вдруг вспыхивали яркие картины: букет цветов у нее в руках, церковь, где они будут венчаться, место, где они проведут медовый месяц. Картинка за картинкой, которые в конечном итоге, словно поляроидные снимки, составили целую коллекцию мысленных образов их с Джеймсом совместной жизни.

Итак, она сидела в конференц-зале и размышляла о том, что подумают ее коллеги, если попросить их убрать со стола свои чашки с кофе и бутылки с минералкой и разложить перед ними свои воображаемые фотографии. Закивают ли они дружно и одобрительно головами, скажут ли что-то вроде: «Да-да, Джо, конечно. Мы всегда знали, что вы поженитесь»?

Она помнит, как взглянула на Джеймса, голос которого почти не слышала, и поняла, что больше всего хотела сказать ему только одно.

И в этот момент их глаза встретились, голос Джеймса на мгновение, которое длилось вечность, пресекся, и до Джо наконец дошло, что он никогда не сделает ей предложения. Что он ее больше не любит. Из глаз ее полились слезы, и женщина поняла, что никогда так и не скажет ему ту самую единственную вещь, что ей так хотелось ему поведать еще минуту назад: «Я хочу завести ребенка, Джеймс».

В помещении повисла неестественная тишина, но Джо не сознавала этого до тех пор, пока кто-то не коснулся ее руки, и женщина чуть не подпрыгнула. Потом до ее сознания дошло, что этот кто-то встал между ней и ее коллегами, застывшими словно в анабиозе. Джо помнит, как в голове мелькнула мысль: «Никогда бы не подумала, что Джемайма на такое способна». Джемайма, которая частенько язвила по поводу всех и вся и которая, судя по фотографиям в ее кабинете, любила собак гораздо больше, чем людей.

Сразу же от дверей конференц-зала, до которых ее проводила Джемайма, Джо бросилась в подсобку и заперлась изнутри.

* * *

– Джоанна… Джоанна!

Проходит несколько секунд, прежде чем Джо наконец осознает, что это Малкольм зовет ее по имени. Сама же она сидит к прилавку спиной, уставившись на приколотое к доске для заметок письмо.

– Простите, Малкольм. – Джо поворачивается лицом к посетителю.

– Джоанна… – Теперь в голосе Малкольма слышится озабоченность и легкий испуг.

Женщина понимает, что выражение лица, должно быть, выдало ее с головой.

– У вас что-то случилось? С дядей Уилбуром все хорошо?

Джо хочется ответить что-то вроде: «Не совсем, Малкольм; он часто стал забывать, что делал всего пять минут назад». Но вместо этого женщина отвечает, что с Уилбуром все в порядке, и, глядя в расстроенное лицо Малкольма, предлагает ему выпить чашечку чаю. Тот огорчается еще больше.

– С огромным удовольствием, Джоанна, но, увы, у меня назначена встреча в банке… насчет пенсии и прочих выплат, – заканчивает он. Беспокойство не сходит с его лица.

– Тогда в другой раз, – предлагает Джо, выдавив из себя улыбку.

Малкольм бросает взгляд на доску для заметок:

– Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? Хоть чем-нибудь?

Женщине так хочется сказать: «Не могли бы вы, пожалуйста, сделать так, чтобы Джеймс снова меня полюбил, чтобы он понял, какую страшную ошибку совершил».

Джо довольно часто проговаривает эти слова про себя, а иногда и вслух в тишине своей комнаты. Порой она даже верит, что такое и в самом деле может случиться.

Ей хочется, чтобы Малкольм растолковал, почему, спустя почти полгода, ей все еще так больно. Джо уверяет себя, что дело, наверное, в гордости, но это не вполне объясняет ту физическую боль, от которой женщина задыхается по ночам, когда, свернувшись клубочком в своей постели, пытается заснуть.

До сознания Джо вдруг доходит, что она так ничего и не ответила на сочувствие Малкольма. А ведь она просто обязана как-то отреагировать на его заботу.

– Просто я получила письмо, – наконец поясняет Джо, – точнее, счет от моего бывшего парня. Мы прожили вместе четыре года, потом расстались, и я уехала в Лондон. И теперь вот нахлынули воспоминания.

Малкольм понимающе кивает, будто разделяет чувства Джо.

– Мы встречались два года, прежде чем съехались, – добавляет она.

Джо и сама не очень-то понимает, зачем она это ему рассказывает. Чтобы подчеркнуть всю серьезность их с Джеймсом отношений? Всю их значимость?

– Думаю, расставание нам обоим далось нелегко. – Но Джо сомневается в правдивости своих слов. – Джеймса все любят, – добавляет она несколько невпопад, но ей очень не хочется, чтобы Малкольм считал Джеймса дурным человеком.

«Все, кроме Люси, – добавляет Джо про себя, – и Джемаймы». Которая спасла ее тогда, в конференц-зале. Более того, Джо готова поспорить, что Джемайме Джеймс никогда не нравился. Его чары никогда на нее не действовали.

– Конечно-конечно… – Малкольм прерывает размышления Джо очередным понимающим кивком. – И поэтому вы приехали в Лондон?

– Да, – признается Джо. – Я слышала, он стал встречаться с другой. Моей бывшей коллегой. – Она пытается выдавить из себя еще одну улыбку. – Поэтому я и сбежала.

– Нет-нет! – восклицает Малкольм, и Джо кажется, будто повторением слов он пытается проявить к ней двойную порцию сочувствия и понимания. – Вовсе нет, вовсе нет, вы приехали сюда, чтобы помочь своему любимому дяде. Я убежден в том, что и ваши родственники, и ваши друзья вовсе не думают, что вы сбежали. Я не сомневаюсь в том, что они по вам очень скучают.

– Ох, Малкольм, – вздыхает Джо.

Что еще она может сказать?

Глава 7
Серая мышка по имени Джо

Уже ближе к вечеру, сидя в дядином кресле (глубоком и удивительно уютном) возле газового камина, Джо мысленно вновь возвращается к разговору с Малкольмом. Да, она знает, что родственники по ней скучают (братья, может быть, и не очень, но родители наверняка), однако, когда женщина думает о своих друзьях, ей так не по себе, что даже тошно становится.

Это случилось не сразу. А происходило постепенно. Настолько постепенно, что Джо даже не заметила, когда именно все началось. Казалось, они с Джеймсом всегда все делали так, как того хотел Джеймс. Например, ездили только туда, куда хотелось съездить ему. Но с другой стороны, все, что он предлагал, ее вполне устраивало. Мыслил он здраво, а ссориться только из-за того, что ей взбрело в голову что-то другое, Джо не хотела. И вообще, нельзя все время думать только о себе. У Джеймса был круг друзей, которые частенько составляли им с Джо компанию. И впервые в жизни женщина ощутила себя частью некоей элиты, даже если и была в ней только подругой Джеймса. Для нее такая ситуация была внове, и все в общем-то было неплохо. Тем более что, когда они с Джеймсом познакомились, Джо было ужасно одиноко. Люси с мужем уехали в Амстердам: Санджива отправили туда в командировку на два года, которые в итоге растянулись на все четыре. И Джо была только рада окунуться в новую жизнь с Джеймсом.

Размышляя об этом, Джо чувствует себя виноватой, поскольку эта новая жизнь отдалила женщину от старых друзей. Новая компания увлекла ее за собой и поглотила с головой. Зарплата в банке у них была довольно приличная. И Джеймс постоянно твердил Джо: кто усердно работает, тот и отдыхать должен усердно. Это была его любимая поговорка. И на выходные они часто куда-нибудь уезжали: катались на лыжах, обедали в дорогих ресторанах с «друзьями», от которых теперь больше ни слуху ни духу.

Сама Джо по ним тоже не особенно скучает – даже тогда она понимала, что слишком много времени проводит в этой новой компании. Но когда они с Джеймсом оставались вдвоем, он всегда становился другим. Особенно после смерти отца Джеймса – тот умер внезапно от сердечного приступа, – утрата близкого человека сильно его подкосила. Джо старалась всячески поддерживать любимого, окружила его заботой, была, что называется, за главного. Ухаживала и за матерью Джеймса.

Все это время Джо старалась не забывать о Люси: навещала ее, звонила, выкраивала время для встреч, особенно в последние два года, когда они с мужем вернулись в Британию и жили неподалеку. Что бы ни говорил ей по поводу этих встреч Джеймс. Она все равно делала это, разве не так? Пыталась вернуть их былую дружбу, поставить ее на прежние рельсы. И никогда не припоминать подруге, что именно она, Люси, уехала первой.

Тогда почему теперь от одной только мысли о дружбе с Люси ей становится тошно?

Телефон начинает вибрировать, и Джо испытывает что-то вроде облегчения, снимая трубку. Звонит мама. Джо прижимает телефон к уху и начинает говорить, прежде чем до нее доходит: звонок по видеосвязи, что для мамы довольно необычно.

Джо смотрит на экран и видит только верхнюю часть маминой головы – вьющиеся темные волосы с проседью – и потолок. На их деревенский дом не похоже: какие-то жалюзи с рисунком и зеленая надпись «Выход» над чем-то вроде двери.

– Привет, мам, ты где?

– Джо, кажется, я поняла, как это работает. Элейн, местная медсестра, научила меня включать видео в «Ватсапе». Ты меня видишь?

– Да, – смеется Джо, – правда только половину твоего лица.

– А-а, вот она ты! Ах, как приятно видеть твое лицо. Усталое какое-то… у тебя все в порядке? Ты не слишком там перерабатываешь?

Джо становится немного совестно. Хотя она часто звонит матери, но с тех пор, как она здесь, так ни разу и не выбралась даже на выходные, чтобы с ней повидаться.

– У меня все хорошо, мам, – отвечает Джо.

– А я, как видишь, тут, с Уилбуром, – говорит мать и почти совсем исчезает с экрана. – Уилбур, я до нее дозвонилась. Сейчас покажу.

Изображение на экране расплывается, и Джо вдруг видит дядю Уилбура. Он сидит в кресле с подлокотниками, обитом тканью бордового цвета. На нем штаны песочного цвета, синий джемпер, но одежда висит как на вешалке, кажется, что она ему велика на размер. Сердце Джо болезненно сжимается; ее дядя никогда не был высоким, но всегда был плотно сбитым мужчиной. Кажется, что человек на экране ее мобильного медленно угасает. Он явно смотрит не на Джо, а в какую-то точку в пространстве. Может, он смотрит на маму?

– Джо, ты его видишь? – слышит женщина голос матери, которая продолжает чуть тише: – Врачи говорят, ему полезно видеть знакомые лица. – Затем говорит чуть громче: – Уилбур, смотри, это Джо.

– Джо? – нерешительно переспрашивает он, но затем повторяет ее имя уже более уверенно: – Наша Джо?

Джо с облегчением выдыхает. Это все еще ее дядя.

– Дай-ка мне этот твой телефон, женщина, ты понятия не имеешь, как с ним обращаться, – ворчит дядя Уилбур и выхватывает у мамы мобильник.

Джо смеется. Это точно ее дядя. Теперь она видит его лицо целиком.

– Привет, Джо! Ты где сейчас? Все еще с этим своим мудаком Джеймсом? – (У Джо перехватывает дыхание.) – И что ты нашла в этом педриле? Как дела в универе? Где он у тебя, кстати, напомни-ка?

– В Бате, – тихо отвечает Джо, а про себя удивляется: «Как, и ты тоже?» Неужели Джеймс нравился только ей одной?

Где-то за экраном слышится голос матери:

– Уилбур, ты же прекрасно знаешь, что университет Джо давным-давно закончила. Она сейчас в Лондоне, присматривает за твоим магазином. Забыл, что ли?

«Интересно, – думает Джо, – кого мама пытается убедить?»

– Так ты сейчас в магазине? Все играешь в почту? – улыбаясь, говорит дядя.

– Конечно, дядя Уилбур, где же еще, – отвечает Джо.

– Как тебе там, девочка моя? Никто не беспокоит?

– Замечательно, – заверяет она его и вдруг ни с того ни с сего решается спросить: – Дядя Уилбур, ты помнишь Малкольма? Живет неподалеку. Высокий такой, тетради покупает.

– Малкольма?.. – не вполне уверенно повторяет дядя, и Джо не в силах сдержать разочарования. – Я должен его помнить? – спрашивает он с сомнением в голосе.

Джо видит, что дядя начинает беспокоиться, и меняет тему.

– А я на днях видела у нас, в магазине, сбежавшего викария, – сообщает она.

– Викария? – оживляется дядя. – А откуда он сбежал?

– Вообще-то, это женщина. А откуда сбежала – не знаю.

– Женщина? Что ты говоришь! Ну, ты же знаешь, что ей посоветовать, правда?

– Нет.

– Всему свое место, и все на своем месте. Этой твоей беглянке просто нужно найти свое место. Женщина-викарий, говоришь? – снова переспрашивает Уилбур.

Джо видит, как рука матери пытается отобрать у него мобильник, но Уилбор и ухом не ведет. Он откидывается назад, разворачивает телефон и показывает Джо свою палату:

– Ты только посмотри, девочка моя, какая роскошь. Настоящий пятизвездочный отель. Правда, моря нет за окном. Жаль… но что поделаешь.

Джо видит немного чопорную, но вполне уютную комнату. И в самом деле почти как номер в гостинице, если не считать нескольких привинченных к стенкам прочных горизонтальных перекладин – видимо, для того, чтобы дядя Уилбур больше не падал.

– Выглядит неплохо, дядя Уилбур. А перекладины, должно быть, для занятий балетом.

На экране неожиданно возникает лицо дяди Уилбура.

– Не неси чушь! Я не могу заниматься балетом! – рявкает он.

Джо слышит, как мать спешит успокоить его и забирает у брата телефон. Но перед тем, как лицо дяди исчезает с экрана, Джо замечает, что он смущенно морщится.

– Или могу? – спрашивает он.

Мама смеется над его словами. Но Джо понимает, что дядя и не думал шутить.

Закончив разговор, Джо некоторое время сидит, размышляя о дяде с мамой. Видя, как стремительно ухудшается состояние Уилбура, женщина чуть не плачет. Чувствуя, как слезы подкатывают к глазам, Джо вспоминает о том, что вряд ли оказалась бы в Лондоне, если бы не слезы на глазах у матери. Еще одни слезы, сильно повлиявшие на ее будущее.

* * *

Спустя почти четыре месяца после расставания Джо уволилась с работы по собственному желанию, а Джеймс съехал из коттеджа, который они снимали на двоих. Деньги, отложенные ими на покупку дома, Джеймс поделил почти поровну. На долю Джо пришлось чуть меньше половины. Джеймс объяснил это тем, что его изначальный взнос был большим, чем у Джо. И только потом женщина вспомнила, что уравняла их доли, когда получила премию. Она попыталась поговорить с ним об этом, но Джеймс принялся толковать что-то про процентные ставки и сроки, и все это звучало весьма убедительно. Джеймс умел убеждать.

Все это время Джо каждую неделю ездила к матери, находя утешение в ее обществе. Мать ее была женщина простая, великодушная и невзыскательная, свою дочь она очень любила и хотела, чтоб та была счастлива. Она даже не догадывалась, чем Джо зарабатывает на жизнь, и не имела привычки лезть в отношения дочери с мужчинами. Джо была благодарна ей за это. В простых банальностях матери, которыми та делилась с дочерью, последняя находила отраду и облегчение.

Родители ее все еще жили в своем деревенском доме в окрестностях Норталлертона – земля здесь, передаваясь из поколения в поколение, принадлежала еще предкам ее отца. С каждым годом все бо́льшая доля ответственности за управление фермой ложилась на плечи старшего брата Джо, Криса, который жил со своей семьей в одной из пристроек. Джо прекрасно понимала, что настанет день, когда Крис переедет в родительский дом, а мать с отцом переберутся в пристройку. Брата Джо очень любила, правда какой-то рассеянной любовью, и не до конца понимала свое отношение к предстоящим переменам.

Младший ее брат, Бен, владел местным животноводческим рынком, но при этом сохранял живой интерес и к ферме, что очень раздражало старшего брата. Крис с Беном были совсем разными: Крис был плотным, как тюк, набитый сеном, круглым и приземистым, а Бен был тощим и высоким, словно вытянутое в высоту пугало. Глядя на своих мальчиков, мама частенько качала головой (потому что между собой они не очень-то ладили). Они же, в свою очередь, едва замечали Джо, поглощенные этим братским соперничеством друг с другом. А если уж замечали ее где-нибудь поблизости, то оба наперебой дразнили сестру «серой мышкой». Джо действительно не была высокой, как Бен, или крупной, как Крис, да и вообще, по мнению братьев, ничем особо не выделялась. После этих обидных насмешек, стараясь утешить дочь, мать частенько прижимала девочку к себе, повторяя с улыбкой: «Спасибо Господу за мою серую мышку».

Настоящая «серая мышка»: не высокая и не низенькая, не стройная и не толстая, и волосы у нее не поймешь какие, и не светлые, и не темные. В школе Джо училась довольно хорошо – не в первых рядах, но и не в отстающих. В университете за диплом получила средний балл по специальности «Социально-экономическая география». С полицией никогда не связывалась, о том, чтобы совершить что-нибудь экстраординарное или впутаться в какую-нибудь авантюрную историю, никогда не мечтала. Закончив университет, какое-то время путешествовала по свету, посещая лишь известные, безопасные места. Потом устроилась в банк, где работала с базами данных. Собиралась выйти замуж за человека, с которым до того долго встречалась, и завести с ним парочку детей.

Теперь же Джо поняла, что всегда завидовала тем женщинам, у которых вся жизнь была распланирована на годы вперед, которые твердо держали в руках бразды своей судьбы. И даже таким, как Люси, у которой вообще никакого плана не было, которая шагала по жизни, нарядившись в одежды прошедших эпох, и жила исключительно сегодняшним днем.

Джо как раз обо всем этом раздумывала – а также о том, стоит ли позвонить Люси по поводу кое-какой фотографии из «Инстаграма»[6], – по дороге к родителям. Она навещала их каждую неделю, но в этот раз, приехав в гости, застала мать сидящей на полу между стенкой и кухонным столом, всю в слезах. А рядом с ней, уткнувшись носом в сгиб ее руки, сидела их собака.

Джо тут же упала рядом с матерью на колени, подняла несчастную с пола и довела до кресла возле плиты. Рука Джо непроизвольно потянулась к чайнику.

– Мама, что случилось? – с тревогой спросила она.

Плачущей свою мать Джо видела всего два раза в жизни. Один раз – на похоронах бабушки, и еще раз – когда, помогая передвигать загон для овец, мать упала и сломала лодыжку. Во втором случае отец (маленький, как Крис, и худенький, как Бен) бегом пересек поле, поднял жену на руки (а мать ее была женщиной довольно крупной – именно от нее сыновья и получили свой рост и полноту), словно та ничего не весила, и отнес ее в дом. Джо до сих пор считает этот эпизод самым романтичным из всех, которые ей приходилось видеть.

Мама тихонько плакала в кресле на кухне, а в голове Джо проносились невеселые мысли по поводу причины ее слез: уж не рак ли (только вот у кого, у матери или у отца?) или, возможно, смерть дяди Уилбура?

Оказалось, действительно, все дело было в дяде Уилбуре.

Он больше не способен заниматься своим магазином.

Дядя упал, причем весьма неудачно.

И пока он не сможет снова встать на ноги – за ним необходим надлежащий уход.

А сама она споткнулась о собаку.

Чертова собака.

Нет-нет, Уинстон, она совсем не то хотела сказать.

Она просто очень переживает.

Уилбур отказался переехать к родителям Джо (вот же упрямый дурак!), но мама надеется пристроить его в приличный дом престарелых где-нибудь поблизости. Можно будет уговорить его пожить какое-то время на Севере… но что делать с магазином и квартирой? Он очень не хочет, чтобы они пустовали.

Вот если бы кто-нибудь…

– Я согласна, – тут же отозвалась Джо.

А разве можно по-другому ответить женщине, которая так тебя любит и просит о такой малости?

Уже потом Джо понимает, что на любую просьбу матери она готова ответить «да». Но в этот раз решение далось ей особенно легко, поскольку только на днях она увидела в «Инстаграме» совместное фото Джеймса и этой его Ники. Во всяком случае, в Лондоне у нее точно не будет возможности случайно столкнуться с этой новоиспеченной, счастливо улыбающейся парочкой.

Глава 8
Дорогая Джиана

Снова в магазине появляется викинг. На этот раз, объясняя, что ему нужно, он не рисует в воздухе прямоугольников, а щелкает пальцами рук, словно клювами голодных птиц.

– Понимаете, такая большая штуковина, типа… чтобы скреплять вещи друг с другом. Что-то вроде скрепки…

Джо отлично понимает, что ему нужно, – в магазине есть отличный выбор зажимов для бумаг, – но женщину умиляют эти пантомимы. Она картинно сдвигает брови:

– Нет, простите… не совсем вас понимаю…

Теперь эти два клюва принимаются отчаянно жевать.

– Такая скрепка, понимаете? Но не для бумаги.

Эрик-викинг отчаянно вертит головой в поисках чего-то похожего на его запрос.

Джо усталым взглядом обводит магазин, будто тоже ищет на его стенах или в самом его воздухе нечто, подходящее под описание.

– Больше обычного зажима для бумаги. И такой… металлический.

Клювы птиц превращаются в кастаньеты.

Сжалившись наконец над покупателем, Джо достает из-под прилавка толстую пачку бумаг, скрепленных ярко-желтым зажимом.

– Что-то вроде этого? – просто спрашивает она.

Эрик-викинг смотрит на Джо с подозрением.

– Ну да, – отвечает он. – Именно такая штука мне и нужна.

– Только один зажим? – невинным голосом спрашивает женщина.

Молодой человек продолжает наблюдать за ней.

– Только один, – медленно повторяет он.

Джо вручает ему зажим.

– За счет заведения, – смеется она. – Вы честно его заслужили.

– Хм. – Эрик-викинг берет зажим и расплывается в улыбке. Затем поворачивается и уходит.

Джо снова принимается подметать пол – за этим занятием и застал ее Эрик. Женщину все еще одолевает беспокойство по поводу дяди Уилбура (как приятно было увидеть его вчера); но также она пытается привести в порядок свои мысли о Джеймсе.

* * *

Звенит дверной колокольчик, Джо поднимает голову и видит чью-то тут же исчезающую в первом проходе фигуру. Этот дождевик трудно с чем-нибудь спутать. Сомнений нет: к ней снова пожаловала Беглянка-викарий. Прошло уже две недели с ее прошлого визита, который закончился покупкой конвертов и разговорами о Боге. Джо практически ежедневно думала о новой встрече с викарием, но с тех пор больше ни разу ее не видела. Малкольм заходил уже несколько раз… и вдруг Джо понимает, что он стал захаживать в магазин чаще обычного. Может, Малкольм приглядывает за ней после того разговора о дружбе и о Джеймсе?

Женщина принимается тайком изучать профиль преподобной Руфи Гамильтон, который оказывается частично скрыт полкой с конвертами. Кажется, эта женщина-викарий сделала что-то со своими рыжеватыми волосами. Они уложены в удлиненное каре, которое как-то странно топорщится на затылке. И вдруг Джо осеняет: это парик!

Она уже собирается спросить викария, не нужна ли той помощь, как внезапно дверь магазина распахивается вновь и внутрь впархивает женщина лет тридцати в ярко-желтом пальто.

– Какой прекрасный сегодня денек, – говорит она, весело кивая в сторону ярко-голубого клочка неба, который отлично виден с табурета Джо. – Обожаю осень, – добавляет незнакомка.

Джо несколько секунд смотрит на свой клочок, затем поворачивается к прилавку.

– Да, это и мое любимое время года тоже, – отзывается она, и снова в голове у нее всплывают приятные воспоминания, связанные с пеналами, цветными мелками и новыми прописями.

Новая посетительница встряхивает головой, чтобы освободить запутавшиеся в шарфике кудри. Волосы у нее длинные, цвета карамельных ирисок. Она подходит поближе к прилавку.

– Ого, это настоящие ручки? – спрашивает она, замечая перьевые ручки в витрине.

Джо приятен интерес посетительницы, и в то же время она переживает, как бы Беглянка-викарий не сбежала прежде, чем она, Джо, сможет… в общем… она и сама не знает, что именно она сможет.

– Вот это да! Я уже тысячу лет не писала такой ручкой.

– Хотите попробовать?

– А можно?

Молодая женщина смотрит на Джо так, будто та предложила ей попробовать какое-то изысканное лакомство. Посетительница излучает такую открытую доброжелательность, что Джо тут же перестает переживать по поводу викария. И вместо этого начинает бояться, что всепроникающая теплота незнакомки способна добраться до самых глубин ее души. До сей минуты Джо и не подозревала о том, насколько она одинока. Женщина вдруг ловит себя на мысли, что хотела бы подружиться с этой улыбчивой веснушчатой незнакомкой.

Внезапно на Джо накатывает волна тоски по Люси, и она пытается занять себя бесполезной суетой. Вот почему она расправляет на прилавке лист бумаги, чтобы покупательница могла опробовать на нем перьевую ручку. После слов Эрика-викинга о том, что перьевыми ручками надо пользоваться, иначе они заскучают, Джо стала держать наготове несколько ручек, чтобы люди могли сами оценить, как приятно ими писать.

– Выбирайте, – говорит Джо и с облегчением понимает, что в голосе нет дрожи. Она рада, что неприятный момент миновал.

Карамельно-ирисковые кудри наклоняются над прилавком.

– Они выглядят очень по-взрослому. – Молодая женщина наклоняет голову набок. – Может быть, вот эту.

Она выбирает простую, серого цвета ручку с серебристой полоской, опоясывающей середину корпуса.

А Джо тем временем мысленно соглашается с покупательницей. Все ее перьевые ручки выглядят очень солидно. Словно дядя их выбирал сам. Возможно, существуют более яркие, более современные перьевые ручки, которые можно было бы выставить на продажу. Странно, что ей до сих пор такие не встречались. Впрочем, Джо даже в соцсетях не натыкалась на таких же фанатов перьевых ручек, как она сама, а Джеймс вечно посмеивался над ее «любовью к канцелярщине». Считая это чистой воды ребячеством, Джо старалась избавиться от этой тяги к мелочовке, пока жила с Джеймсом.

– И зачем только я это делала?

– Что, простите? – недоуменно спрашивает обладательница карамельно-ирисковых кудрей.

Джо не сразу поняла, что сказала это вслух.

– Простите… Нет, ничего, это я так… – тут же забормотала она.

– Что бы такое написать? – задумчиво спрашивает девушка.

– Что хотите.

Девушка принимается размышлять, глядя куда-то в пространство, а Джо тем временем бросает быстрый взгляд в заднюю часть магазина. Туда, где по-прежнему стоит Беглянка-викарий, изучая товары на полках.

Кудрявая головка наклоняется над прилавком, желтые в горошек митенки лежат рядом с кучкой перьевых ручек.

– Ох, я как будто в прошлое перенеслась, – бормочет молодая женщина над бумагой.

Она выпрямляется, и Джо видит два слова: «Дорогая Джиана», за которыми следуют две строки текста на каком-то иностранном языке. Почерк молодой женщины изобилует петлями и завитками, так похожими на ее кудри.

– Вы итальянка? – пытается угадать Джо.

– Нет, но когда-то у меня была подруга по переписке из Италии. Мы с ней много лет переписывались. Я до сих пор храню все ее письма, они лежат у меня в сундучке под кроватью.

Молодая женщина проводит кончиком своего пальца по имени своей подруги.

– Ой, размазалось! – с отчаянием разочарованного ребенка восклицает покупательница.

Джо спешит успокоить ее.

– Вы с ней до сих пор переписываетесь? – спрашивает она.

– Нет, – отвечает молодая женщина, не отрывая взгляда от смазанного имени. – Иногда мы пишем друг другу сообщения. Прежде я обожала получать от Джианы письма, – нежно добавляет она.

– Вам стоит написать ей письмо.

Отвечает не Джо, а низенькая женщина с сияющими глазами и в парике, которая незаметно подошла и встала рядом с молодой покупательницей. У Джо невольно возникает ощущение, будто на ее прилавке примостился крапивник.

Девушка в желтом пальто с улыбкой бросает взгляд на викария:

– Можно и написать.

– Мне кажется прекрасным время от времени напоминать нашим друзьям, как они нам дороги, – говорит Беглянка-викарий и трогает пальцами бумагу прямо над смазанными словами «Дорогая Джиана». Джо сразу бросается в глаза нежность и изящество ее руки. – А что самое замечательное в письмах – это редкая возможность назвать наших друзей «дорогими».

Она поднимает глаза на Джо.

– Можно и мне попробовать? – спрашивает викарий, указывая на перьевую ручку на прилавке.

Джо в первый раз подмечает ее едва заметный шотландский акцент. Наверное, с тех пор, как викарий покинула родные места, прошло немало времени.

– Конечно, – отвечает Джо.

Беглянка-викарий смеряет ее долгим внимательным взглядом. Глаза у нее карие, шоколадного оттенка, с золотистыми искорками… у Джо создается впечатление, что викарий пытается намекнуть ей на что-то.

Теперь над бумагой склоняется рыжеватый парик. О чем писать, Беглянка-викарий долго не думает.

– О, это чудесно, – говорит молодая женщина, первой прочитавшая написанное. Она поворачивает листок бумаги так, чтобы Джо тоже смогла прочитать.

Почерк ровный, размеренный. Только буквы «S» слегка приплясывают, словно пытаются пойти наперекор остальным буквам, выстроившимся в благопристойном порядке.

Я постиг молчание звезд и моря,
И молчание города в тихий час…[7]

Джо не знает, что сказать. Это какой-то намек? Ей велят хранить молчание? Безмолвствовать?

– Это отрывок из какого-то стихотворения? – спрашивает обладательница карамельно-ирисковых кудрей.

– Да, только я забыла, кто его написал. Но мне оно кажется подходящим. Такое чувство, будто здесь, в этом магазине, город замер. Сама жизнь замерла и безмолвствует.

Джо не знает, что на это ответить, – похоже, эта женщина видит ее здесь как бы застывшей во времени. Зависшей в лимбе между адом и раем.

– А вы пишете перьевыми ручками? – спрашивает Джо, не в силах придумать ничего лучшего.

– Пишу. Когда-то давно я подписывала ими бумаги, которые должны храниться сотни лет. Мы использовали особые чернила, которые темнели со временем. Мне нравилось думать, что имена не поблекнут, а, напротив, станут еще ярче. И продолжат жить дальше.

– А что за бумаги? Какие-то официальные документы? – спрашивает обладательница карамельно-ирисковых кудрей.

Наверное, свидетельства о браке, предполагает Джо, но вслух не говорит ни слова.

– Да, – отвечает викарий, поворачиваясь к стоящей рядом молодой женщине. – Советую вам купить эту ручку. – И потом, словно застеснявшись, добавляет уже не столь уверенным голосом: – Простите меня за мой резковатый тон. Просто мне кажется, Джиане будет очень приятно получить от вас письмо.

– Нет-нет, не волнуйтесь, я думаю, вы правы, – говорит молодая женщина и берет ручку. – Я, вообще-то, пришла за стикерами «Post-it». И понятия не имела, что вдруг стану покупать перьевую ручку.

Беглянка-викарий терпеливо ждет, пока обладательница карамельно-ирисковых кудрей выбирает одну из двух ручек, а затем покупает к ней картриджи с чернилами. Стикеры Джо отдает ей в придачу бесплатно.

Весело попрощавшись, молодая женщина исчезает за дверью, и в магазине повисает тишина. «Молчание города в тихий час».

Беглянка-викарий не смотрит на Джо. Наклонив голову, она роется в своей сумочке в поисках кредитки, чтобы заплатить за выбранный ею небольшой блокнот. Джо хочется что-нибудь сказать этой женщине. Но вот что?

В конце концов Беглянка-викарий молча протягивает дебетовую карту для оплаты.

Женщины обмениваются долгим взглядом.

– Благодарю вас, – говорит Джо и добавляет: – Руфь.

– Ах! – тихонько выдыхает Руфь.

Рука ее тянется к шее, где когда-то, по-видимому, она носила колоратку[8]. Затем викарий с улыбкой смотрит Джо прямо в глаза. Но это лишь тень той улыбки с газетных фотографий. Кажется, Руфь хочет сказать что-то еще, но в эту минуту в стекло витрины кто-то негромко стучит.

Мимо магазина с беззаботным видом медленно проходит Эрик-викинг. Он не смотрит на женщин, но Джо догадывается, что мужчина наблюдает за ними краем глаза. Лицо его серьезно, если не считать небольшой ямочки в уголке рта.

Джо делает шаг назад, чтобы получше рассмотреть своего викинга. На голове у него металлический шлем (возможно, это просто фольга) с большими рогами. На плечах нечто вроде коврика из овчины. Такой коврик лежал в родительской гостиной, Эрик же скрепил его на груди ярко-желтым зажимом для бумаг. Дойдя до края витрины, викинг медленно поворачивает голову; лицо его совершенно бесстрастно. В знак приветствия он быстро вскидывает руку.

– Добрый день! – кричит викинг и исчезает.

Преподобная Руфь разражается таким хохотом, что парик на ее голове трясется и грозит съехать на сторону.

– Кто это… был? – спрашивает она сквозь хохот.

– Эрик-викинг, – широко улыбаясь, отвечает ей Джо.

– Ну конечно, кто же еще, – говорит Руфь и, продолжая хихикать, направляется к двери. Надтреснутый колокольчик на этот раз не звенит ей на прощание.

Все еще улыбаясь, Джо пришпиливает к доске для заметок листок со словами «Дорогая Джиана» и несколькими строчками на итальянском.

И тут вдруг ее озаряет.

Надо написать письмо Люси.

Глава 9
Дорогая Люси

На следующее утро, едва проснувшись, Джо не сразу понимает, где находится. Дело в том, что уже через пару недель после приезда Джо решила все же перебраться из крохотной каморки в спальню дяди Уилбура. Односпальная кровать показалась ей узковатой. Женщина купила новое постельное белье для двуспальной кровати дяди, а также покрывало с тюльпанами. Сам дядя вряд ли выбрал бы такую расцветку, но, разбавив таким образом по-спартански строгую мужскую обстановку спальни, Джо надеялась внести в ее интерьер хотя бы частичку собственной души.

Тем не менее порой Джо просыпается среди ночи, воображая, что в комнату входит дядя. Что бы она ни делала с этой спальней – открывала окна, зажигала ароматические свечи, распыляла освежители воздуха, – в комнате все равно пахло старостью. Не то чтобы запах был неприятен или слишком крепок, но избавиться от него никак не выходило.

Последние несколько недель, перед тем как выключить на ночь свет, Джо стала вслух желать дяде «доброй ночи», и, как ни странно, это помогло: спать она стала гораздо крепче. После того видеочата с дядей Джо поговорила с его сиделкой Элейн и последовала ее совету присылать вместе с письмами фотографии. А памятуя сетования дяди Уилбура на то, что за окном не видно моря, Джо стала класть в конверт ракушки и песок, который стащила с детской площадки. Как-то в телефонном разговоре с Джо ее мама упомянула, что Уилбуру было очень приятно получить это послание, хотя по тону матери женщина поняла, что та по-прежнему очень переживает за брата.

Этим утром Джо решает пожелать дяде Уилбуру и доброго утра тоже, поскольку душа ее по-прежнему не на месте, – впрочем, как только она произносит эти слова, сразу понимает, что к дяде ее беспокойство не имеет никакого отношения. До Джо вдруг доходит, что причина его кроется совсем в другом. И она (на этот раз) никак не связана с Джеймсом. Или с переездом. Или с тем подвешенным состоянием, в котором находится Джо: что делать со своей жизнью, женщина по-прежнему не знает. Или с желанием родить ребенка, которое отдает внутри ее постоянной болью.

Все дело в Люси.

Вот где кроется причина этого постоянного беспокойства, корень ее неизбывной грусти. Джо даже кажется, будто она заразилась каким-то вирусом и никак не может от него избавиться: ей вечно не по себе, краски мира поблекли, ее мучает непонятная тревога, и она нигде не находит покоя. Можно ли «заболеть» оттого, что дружба с близким человеком дала трещину? Теперь Джо уверена, что можно.

Женщина лежит на кровати, уставившись в потолок. Что же ей написать Люси?

Но вместо того, чтобы искать ответ на этот вопрос, Джо вдруг вспоминает тот момент, когда Джеймс сообщил ей, что хочет съехать. Это случилось сразу после инцидента в конференц-зале.

– Так уж необходимо было реветь у всех на виду?

И потом уже, чуть позже:

– Дело не во мне, а в тебе. – Впрочем, Джеймс тут же извиняется: – Прости, я хотел сказать, что дело не в тебе, а во мне.

Даже будучи в полном отчаянии (сопряженном с чувством, очень похожим на панику) от этих слов, Джо тогда еще подумала: «Ты шутишь? И у тебя еще хватает наглости объяснить происходящее этой избитой фразой. Ведь в первый раз ты сказал именно то, что хотел, не так ли?»

– Я это не к тому, что у меня кто-то появился, – прибавил тогда Джеймс.

А ведь Джо не спрашивала об этом.

Зато подумала следующее: «С чего ты взял, что от этого мне станет легче? Ты же прямо говоришь, что я тебя больше не устраиваю».

Со временем она сумела убедить себя в том, что отсутствие соперницы – это, в общем-то, хорошо. Можно держаться за то, что у них с Джеймсом было в прошлом. Вспоминать времена, когда они были счастливы.

Раньше это было легко. Но вот в последние несколько недель…

Джеймс так быстро оправился после разрыва. Подцепил на работе эту свою практикантку Ники, которая была на десять лет моложе Джо. Да, но ведь и Джеймс на пять лет моложе Джо. Эта мысль, словно звук ногтя по школьной доске, до сих пор заставляет женщину нервно вздрагивать. Сначала Джеймсу даже нравилась их с Джо разница в возрасте. Когда они познакомились, ему было двадцать восемь лет, а ей – тридцать три. Но вот потом…

Джо не хочет вспоминать о том, что было «потом», и снова переключает мысли на Люси.

Когда они с Джеймсом разбежались, Люси, конечно, очень поддержала ее. Джо крепко вцепилась в этот спасательный круг, брошенный ей лучшей подругой. Он держал ее на плаву, как, впрочем, и должно было быть, несмотря на все их… назвать ли это разногласиями? Джо считала, что за полтора года, которые Люси с Сандживом провели в Амстердаме, в ее с подругой отношениях ничего не поменялось, они остались прежними. Но вот было ли это так на самом деле? Ведь Джеймс так в ней нуждался, особенно после того, как умер его отец.

Но, несмотря ни на что, Люси, несомненно, заботилась о Джо, когда Джеймс ушел. Не выгоняла ее из дома, позволяя ночевать несколько дней кряду, и в конце концов позволила на время переехать к ней с Сандживом. Люси утешала ее, как могла, крепко прижимала к себе. А после бокала вина в шутку заверяла Джо, что та умрет в окружении одних лишь кошек. Между ними будто бы все было по-старому. Люси всегда умела рассмешить Джо.

И только гораздо позже, когда Джо сквозь слезы призналась подруге в страстном желании завести семью, Люси спросила: а разве они с Джеймсом никогда не заводили разговора о будущем, не обсуждали всю эту чушь про «жили долго и счастливо»? Вот тогда-то Джо и сделала еще одно открытие.

Прежде она думала, что их с Джеймсом отношения основаны на равноправии, – Джеймс никогда не заставлял ее что-либо делать или говорить. Но теперь Джо вдруг поняла, что всегда находилась под обаянием его красноречия, благодаря которому ему всегда каким-то непостижимым образом удавалось избегать разговоров об их совместном будущем.

Оглядываясь назад, Джо понимает, что, возможно, просто ждала, когда Джеймс наконец дорастет до этого. В двадцать восемь, когда только они познакомились, семейная жизнь его мало интересовала, но время шло вперед, а Джеймс, похоже, топтался на месте.

Джо проводила с Люси все больше времени, и постепенно подруга становилась все более откровенной и уже почти не скрывала своего отношения к Джеймсу. Оказалось, что она о нем не самого лучшего мнения: «придурок», «эгоист», «мерзавец» – такие эпитеты Люси употребляла все чаще. Но свою самую сильную отповедь она, похоже, приберегла на вечер накануне отъезда Джо в Лондон:

– Я всегда считала, что ты слишком хороша для этого идиота-манипулятора. Черт побери, разве нормальный мужик станет дарить своей девушке на Рождество долбаные сережки в коробочке для обручального кольца?

На этот раз Джо не стала защищать Джеймса. Она испытала знакомое чувство, будто ее заставляют выбирать между ним и лучшей подругой. В свой последний вечер у Люси Джо хотела обсуждать совсем не это. Вся ситуация казалась ей крайне несправедливой. Что ей оставалось делать, когда Люси уехала в Амстердам? Жить дальше своей жизнью, других вариантов не было. И если Люси считает, что Джеймс манипулировал Джо, что подруга тогда думает о ней самой? Считает ее круглой дурой? Которая легко поддается чужому влиянию? Наверняка Люси теперь о ней не самого лучшего мнения.

И только тогда Джо вдруг обратила внимание на то, что Люси налила вино только в один бокал. Она сказала об этом вслух, и Люси, слегка смущаясь, призналась, что они с Сандживом ждут ребенка. Все обиды Джо на подругу как волной смыло, с души словно камень свалился. Она вскочила на ноги и бросилась обнимать Люси, – казалось, сердце ее сейчас разорвется от счастья. Свою собственную боль Джо постаралась спрятать как можно дальше, чтобы даже Люси не смогла до нее добраться. А вместе со всеми обидами и болью она постаралась скрыть кое-что еще, о чем никогда своей лучшей подруге не рассказывала. Раньше она думала, что может делиться с Люси всем на свете. Теперь же Джо не могла похвастаться тем же.

И вот она решила написать Люси письмо. Но что она может в нем сказать такого, что наконец распутает этот клубок?

* * *

Джо сидит в магазине и смотрит на чистый лист бумаги перед собой. Она уже много раз начинала писать письмо Люси, но результаты всех ее попыток теперь лежат в корзине для мусора или валяются на полу. Мысли ее в который раз уже возвращаются к тому вечеру накануне отъезда. И от одной из этих мыслей, самой назойливой, Джо никак не может избавиться. Люси, конечно, очень злилась на Джеймса, сомневаться в этом не приходится, но в ней чувствовался еще какой-то затаенный гнев. Вот это и тревожит Джо, поскольку она никак не может отделаться от ощущения, что эта едва сдерживаемая ярость имеет отношение лично к ней.

Звякает надтреснутый колокольчик над дверью, и в магазин входит Эрик-викинг (только теперь без шлема из фольги).

– Доброе утро! Мне нужны чернила. – Молодой человек одобрительно кивает на тестеры перьевых ручек. – Вот, я же говорил, что им очень нравится быть у всех на виду.

Джо достает чернильные картриджи, которые, она уверена, подойдут к перьевой ручке Эрика.

– Черный или синий? – спрашивает она и, не дожидаясь ответа, добавляет: – А то у нас есть и другие цвета.

– Спасибо, черный подойдет, – отвечает молодой человек.

– Согласна… думаю, главное – избегать зеленого. Сегодня утром сюда заходил один член парламента, так вот он сказал, что самые неприличные жалобы всегда почему-то пишут зелеными чернилами. А потом ни с того ни с сего вдруг стал рассказывать про любовные письма, которые он когда-то писал своей жене, и про то, как он ее любит. Кстати, я очень рада, что выставила напоказ эти ручки… – кивает Джо.

– «И все благодаря вам, Эрик-викинг», – тихонько подсказывает он.

Джо улыбается, но ничего на это не отвечает.

– Это просто поразительно, о чем только люди мне не рассказывают, когда пробуют писать перьевыми ручками, – говорит она вместо этого.

– И о чем же? – спрашивает Эрик, принимая от нее коробочку с черными картриджами для перьевых ручек.

– Ну, вот тот же самый член парламента рассказал, что адмиралы тоже всегда пишут зелеными чернилами.

– Интересно, правда ли это. – Молодой человек, похоже, искренне заинтригован.

– Понятия не имею. Еще заходила одна старушка и стала рассказывать про соревнования по чистописанию, где она заняла первое место, когда ей было девять лет. А когда ей было уже за двадцать, курат ее отца написал ей письмо, а после поездки на юг Франции привез в подарок флакончик духов с ароматом мимозы. Но отец не позволил ей выйти за него замуж. Однако даже теперь, шестьдесят лет спустя, она порой покупает себе мимозы…

Слушая рассказ Джо, Эрик-викинг наклоняется и собирает разбросанную вокруг корзины для мусора бумагу. Потом рассеянно расправляет на прилавке один из смятых листов.

Джо смотрит на его руки. Пальцы толстые, но при этом довольно изящные, с аккуратно подстриженными ногтями. Ей кажется, если дотронуться до руки молодого человека, она будет теплой на ощупь. Их пальцы сплетутся, и ее пальцам будет очень приятно. Джо живо представила, как большой палец Эрика поглаживает ее мизинец.

Как завороженная, Джо поднимает на него взгляд.

Эрик же продолжает стоять, склонив голову над прилавком.

Тем не менее у Джо возникает чувство, будто ее уличили в чем-то нехорошем. Ее сердце бешено колотится.

– Простите меня, – говорит Эрик, поднимая голову и протягивая ей лист бумаги. – Я не сразу понял, что это письмо. Я не хотел совать нос не в свое дело.

Джо опускает глаза и видит на листке всего два слова: «Дорогая Люси».

– Ничего страшного… тут особо нечего читать, – говорит она, все еще ощущая легкое головокружение. – Это я пыталась написать письмо своей лучшей подруге.

– Никак не выходит? – интересуется молодой человек.

– И не говорите, – признается женщина в попытке окончательно овладеть собой. – С чего бы, казалось? Мы с ней дружим с первого класса, правда сейчас мало общаемся. Каждая занята своей жизнью, – улыбается она. – Но даже не в этом дело, – вздыхает Джо. – Просто впервые в жизни я ума не приложу, что ей написать.

Не то же ли самое испытывала Джо, когда Люси была в Амстердаме? В общем-то нет, тогда было другое. Они постоянно писали друг другу сообщения, да и в гости к ней Джо выбиралась каждые несколько месяцев. И чаще всего без Джеймса. А вот возвращение подруги домой, подозревает Джо, прошло не совсем так, как им обеим представлялось. Джеймс тогда все время был рядом с ней.

– Слово «дорогая» – отличное начало, – заверяет женщину Эрик-викинг, прерывая поток ее воспоминаний.

Он снова смотрит на написанное, а Джо приходят на ум слова Беглянки-викария: «Мне кажется прекрасным время от времени напоминать нашим друзьям, как они нам дороги».

– Расскажите ей обо всем этом, – продолжает Эрик-викинг.

Вздрогнув, Джо принимается гадать: что он имеет в виду? Заметил ли молодой человек, как она пялилась на его руки? Ох, кажется, щеки ее покрываются краской. Нет никакого «этого». Или есть? Теперь уже и уши ее пылают. Но тут она видит, что Эрик-викинг обводит взглядом помещение.

– Вы имеете в виду магазин? – спрашивает Джо и словно со стороны слышит в своем голосе огромное облегчение.

Кажется, Эрик-викинг тоже его услышал.

– Ну да, а вы о чем подумали? – с улыбкой отвечает он, и Джо продолжает заливаться краской. – Ну, может, описывать интерьеры не обязательно, – продолжает Эрик, быстро проговаривая слова, и Джо замечает, как и он начинает краснеть. – Разве что чуть-чуть, много места это не займет. – Он улыбается, бросая быстрый взгляд в один из узеньких проходов. – Лучше подробнее описать ей людей, которые к вам заходят. Про то, что вы мне, например, рассказывали.

– Да, пожалуй, это можно было бы… – соглашается Джо, с радостью вновь ощущая твердую землю под ногами.

Да, пожалуй, с этого можно начать. Ведь именно это ей и нужно – как бы заново выстроить отношения с Люси.

«Всему свое место, и все на своем месте».

Дорогая Люси,

я очень скучаю по тебе. Писать друг другу сообщения в телефоне, конечно, здорово, но я подумала: напишу-ка я тебе настоящее письмо и расскажу про людей, которые заглядывают ко мне в магазин. Идею мне подсказал Эрик-викинг. Так что, если письмо покажется тебе странным или скучным, ты знаешь, кого винить.

Мой самый любимый на данный момент клиент – это солидный и крупный мужчина, полицейский (выглядит, кстати, до смешного молодо – я себя рядом с ним чувствую настоящей старухой!). Он очень долго разглядывал у меня на витрине перьевые ручки, но так ни к одной из них и не прикоснулся. Я сказала, что можно попробовать пописать любой из них и покупать ее при этом не обязательно, но он все равно отказался. Хотя я видела, что ему до смерти хочется попробовать. В конце концов он признался, что стыдится своего почерка. Я попыталась его утешить, но он расстроился еще сильнее и признался, что всегда считал, будто почерк человека многое говорит о его характере. Эта мысль показалась мне интересной.

В следующий раз я расскажу тебе про Беглянку-викария. Некоторые буквы она пишет так, будто им хочется вырваться за пределы строки и сбежать. Почти как сама викарий!

В общем, в итоге я сказала полицейскому, что поищу для него в библиотеке какие-нибудь книжки по чистописанию. Я велела ему заглянуть ко мне в магазин еще раз, а я тем временем постараюсь разобраться в том, что нужно делать для исправления почерка.

Поэтому теперь по вечерам я занимаюсь чистописанием. У дяди Уилбура в шкафу я нашла старые прописи. Такие, как были у нас в школе, помнишь? Со специальной линовкой, чтобы все буковки получались ровными и красивыми. Было так здорово открыть первую страницу тетради, разгладить обложку и написать свое имя на верхней строке. Потом уже я прочитала несколько книжек по чистописанию, посмотрела несколько роликов на «Ютьюбе» – в одном из них энергичная американка рассказывала, что существует несколько простых правил, чтобы исправить свой почерк. И вот для этого полицейского я составляю их список (при этом стараюсь писать как можно красивее).

Позже я дам тебе знать, насколько я продвинулась в своих штудиях.

Обнимаю тебя, Санджива и твой животик.

С любовью,

Джо

Глава 10
Список благих намерений

Джо наливает бокал вина, берет горсть орехов и усаживается в кресло дяди Уилбура. Это был ужасно длинный день. В комнате стоит полная тишина, и Джо кажется, что, кроме нее, во всем городе никого больше нет. Интересно, где сейчас Беглянка-викарий? Тоже устроилась где-нибудь поудобнее с вином и закусками? Одна-одинешенька, как и сама Джо? Или она сбежала к кому-то конкретному? Интересно, а Малкольм сейчас тоже один? Ей почему-то кажется, что так оно и есть.

Ее блуждающий взгляд останавливается на открытке, стоящей на полке над газовым камином. На ней изображена молодая женщина с большим букетом цветов. Это открытка от мамы. Время от времени они появляются у нее в почтовом ящике. Мама надеется, что у Джо все хорошо, и заверяет, что очень любит свою дочь.

Когда же мама уже поймет, что дядя Уилбур больше никогда не вернется домой? Интересно, он в самом деле считает этот магазин своим домом? Разве дядя Уилбур в свое время тоже откуда-то не сбежал? В его случае – из деревни в город.

Впрочем, все было гораздо сложнее. Когда дядя Уилбур оказался в доме престарелых, мама стала больше рассказывать дочери о своем брате. Покинув ферму своих родителей в Озерном крае, дядя Уилбур пошел служить в армию, а после армии переехал в Лондон. Он работал продавцом, а потом, когда понял, что совершенно не способен уговаривать молодые парочки покупать страховые полисы, которые им совсем ни к чему или не по карману, устроился разнорабочим. С раннего детства он работал на ферме, много чему научился в смысле практических навыков, но любви к крестьянскому труду в себе так и не обнаружил. Мама даже призналась: Уилбур уехал и больше не возвращался только потому, что не смог вынести выражения разочарования на лицах их родителей.

Джо поднимает бокал и пристально смотрит на рубиновую жидкость. Она такая же беглянка, как и ее дядя? Ну да, конечно, кто же еще? Джо вспоминает о Джеймсе. После утреннего визита Эрика-викинга женщина пыталась вспомнить время, когда была счастлива со своим возлюбленным. Ей хочется оживить крохотную надежду на то, что они с ним снова будут вместе, убедить себя в том, что роман с этой его Ники долго не протянется.

Но ничего не выходит. Вместо Джеймса в памяти всплывает образ руки Эрика-викинга, разглаживающей скомканный лист бумаги. И это беспокоит Джо.

Внезапно ей в голову приходит неожиданная мысль: а что бы случилось, если бы папа Джеймса не умер? (О, как в то время Джеймс в ней нуждался!) А чей-то упрямый голос в голове добавляет: или если бы ты тогда забеременела? И тут же в голове рождается мысль, которую хочется отбросить еще до того, как она окончательно оформилась в слова: а не пытаешься ли ты убежать от ребенка, которого ждет Люси?

Пожалуйста, нет! Только не это!

Джо напоминает себе, что с нетерпением ждет появления на свет первого ребенка своей лучшей подруги. И тут же начинает переживать, что напоминать себе об этом не стоило.

Джо устраивается в кресле поудобнее. Почему, когда она думает о Джеймсе, ей кажется, что вся ее прошлая жизнь покрыта, словно пылью, толстым слоем какого-то сумбура? Неужели Джеймс и в самом деле был «идиотом-манипулятором»? В голове Джо возникает новый образ: Люси, Джемайма и дядя Уилбур, руки скрещены на груди, губы плотно сжаты, они кивают друг другу и ей тоже. Джо не знает, смеяться ей или плакать.

Но вскоре женщине становится совсем не до смеха. Если они правы, то чем она занималась последние шесть лет? Ей очень не хочется думать, что она потратила их впустую. Нет, она никак не может смириться с собственной глупостью.

Джо встает и отправляется на кухню в поисках еды. В холодильнике пусто. Впрочем, есть остатки вчерашней пиццы, и этого ей, пожалуй, хватит. Она кладет еду разогреваться в духовку, подходит к окну и смотрит вниз, в переулок. Он совершенно пуст. Окно находится над тротуаром так высоко, что кажется, будто Джо зависла во времени.

Да, ей кажется, что она застряла где-то в лимбе, между адом и раем. И ей очень хотелось бы двинуться дальше. Но куда?

* * *

Чуть позже, покончив со скудным ужином и вернувшись обратно в дядино кресло с чашечкой кофе, Джо останавливает взгляд на открытке, которую она так и не успела отправить дяде Уилбуру. На ней изображен этот же переулок (и дядин магазин), каким он был в шестидесятые годы прошлого века. Женщина наткнулась на эту открытку в лавке старьевщика. За стеклом витрины магазина угадывается размытая фигура человека, и Джо почти уверена, что это фигура ее дяди. Жаль, что фотография не очень четкая. Она наводит Джо на мысль, что ее дядя, как и его изображение на открытке, постепенно исчезает.

Рядом с открыткой лежит ее письмо Люси. Джо прекрасно понимает, что это письмо – своего рода попытка искупления за проступок, о котором сама Люси понятия не имеет. Есть еще одна вещь, о которой Джо не обмолвилась своей лучшей подруге. Список становится все длиннее. Женщина вспоминает, как сдерживала свой гнев Люси. Неужели уже тогда ее подруга знала о том, что Джо от нее скрыла? Женщина не отрываясь смотрит на письмо, словно оно даст ей ответ на этот важнейший из всех вопрос: знает ли Люси про Финна? Не поэтому ли она так расстроилась? Беда в том, что Джо не хватает смелости задать ей этот вопрос.

Письмо молчит, но чем больше женщина на него смотрит, тем больше ей кажется, что бумага, на которой оно написано, совсем не та, что была бы сейчас уместна. Она взяла в магазине какую-то старомодную почтовую бумагу. Для письма женщине, которая так смело и легко шагает по жизни, Джо выбрала слишком маленький, слишком бледный лист писчей бумаги.

Джо мысленно поднимает глаза к небу. У нее, у женщины, управляющей канцелярским магазином, нет нормальной почтовой бумаги. Она вспоминает молодую маму, не умеющую управлять детской коляской, и ее вопрос о том, нет ли у нее в продаже бланков пригласительных на крестины. Ответ напрашивается сам собой: надо заказать в магазин еще товар. Можно закупить такие канцелярские принадлежности и материалы, которые нравятся самой Джо. И дяде это не будет стоить ни пенни: она потратит на закупку часть своего выходного пособия. И как это раньше ей не пришло в голову?

Быстрым движением Джо вскакивает на ноги. Надо срочно этим заняться (по крайней мере, хоть на время она перестанет думать о Люси).

Джо ставит чашку с кофе на стол и идет искать свой ноутбук и блокнот. Женщина улыбается и качает головой, настроение сразу поднимается. Как у ребенка, который вдруг понимает, что ключ от шкафа со сладостями все время лежал у него в кармане.

* * *

Следующий день – суббота, в магазине тихо, и у Джо есть свободная минутка, чтобы продолжить заказывать в магазин новый ассортимент канцелярских товаров. Помимо этого Джо рассылает сообщения таким же любителям канцелярских товаров, как она сама, с просьбами поделиться своими соображениями о том, что еще не мешало бы ей приобрести.

Джо успела уже заказать следующее: пустые бланки под открытки, разного рода приглашения, пустые бланки для заметок, блокноты для записей и, самое главное, современные модели перьевых ручек. Она решила, что они удачно дополнят набор классических перьевых ручек, что так нравятся дяде Уилбуру.

И вот уже рекой текут сообщения с советами от других фанатов канцелярщины, и все, что приходится Джо по вкусу, она вносит в свой список, прикрепленный к доске для заметок. А одна девушка советует Джо обратить внимание на журнал под названием «Письма, которые я писал бы самому себе».

Что бы Джо написала самой себе? «Не трать время попусту, предаваясь мечтам о Джеймсе»?

Джо глубоко вздыхает. Она очень старается жить дальше. До сих пор Джо успешно боролась с желанием отправить ему сообщение и лишь изредка давала слабину, заглядывая в его «Инстаграм». Но женщина вполне отдает себе отчет в том, что каждый раз, слыша звук уведомления на телефоне, она надеется, что это сообщение от Джеймса. Он пишет, что совершил ужасную ошибку, теперь раскаивается и каждую минуту думает только о ней.

Но что-то все-таки изменилось. Душевная боль, кажется, притупилась. Может быть, дело тут вовсе не в Джеймсе, может быть, она поняла, что мечты о совместной жизни, что не давали ей спать по ночам, ушли навсегда? Может, Джо скучает не по Джеймсу, а по мечте о семье, которую они могли создать с ним вдвоем? Но вот этот третий лишний, словно заноза, всегда торчит где-то в глубинах ее сознания, и, кажется, стоит лишь быстро повернуть голову, Джо увидит своего Джеймса с его новой пассией.

Совсем скоро Джо будет сорок, всем своим существом она ощущает силу этого гравитационного поля. Джо пытается ему сопротивляться, говорит себе, что многие женщины вообще не могут иметь детей или осознанно выбирают бездетную жизнь; она понимает, что не должна допустить, чтобы этот чисто биологический акт определял ее как человека. В холодном свете дня Джо еще может подавить в себе эти чувства, но вот когда она вдруг просыпается посреди ночи… В такие минуты она ощущает этот жуткий, липкий страх от осознания того, что ее время на исходе. А разве Джеймс не напоминал ей частенько о том, что она неумолимо стареет?

Джо обрывает поток невеселых мыслей. У нее нет абсолютно никакого желания копаться во всем этом, снова и снова перебирая подробности собственных страданий. Лучше уж оставить их там, погребенными в глубинах ее души, а самой хорошенько подумать над словами Беглянки-викария, а также Эрика-викинга о том, что наши друзья дороги нам. Она обязательно станет писать и говорить самой себе, что надо не лениться и больше общаться со своими друзьями (что бы там ни говорил Джеймс).

Раздается негромкий стук в окно, и неожиданно Джо ловит себя на мысли о том, что надеется увидеть Эрика-викинга. Но нет, это Малкольм. На голове его – мягкая фетровая шляпа, которую он с поклоном снимает перед Джо, а затем спокойно продолжает свой путь вниз по переулку. Джо успевает помахать рукой ему вслед и велит себе немедленно прекратить гадать, что об этом подумал бы Джеймс. Включает погромче радио и принимается за уборку.

Заканчивает она уже далеко за полдень, но результатами уборки остается довольна. Полки, где хранятся канцелярские товары, приведены в полный порядок, так чтобы образовалось свободное место для новинок, доставку которых Джо ждет с таким нетерпением. («Всему свое место, и все на своем месте».) Вдобавок в магазине отчетливо пахнет свежестью.

Желая вплотную заняться дубовым прилавком со стеклянной витриной, Джо призадумывается: куда же девать весь хранящийся в нем инструмент? В конце концов женщина берет четыре глубоких тазика, доверху наполняет их инструментом с фурнитурой и выносит в переулок. Прислоняет тазики к стенке магазина и приделывает к ним табличку с надписью: «Бесплатно в хорошие руки».

Она вспоминает про дядю Уилбура и хмурится. А вдруг он был бы против такого самоуправства? Но в памяти Джо всплывает образ человека, который дарил ей «подпорченный товар» в коричневом бумажном пакете, и она уже не сомневается в том, что он бы понял ее и простил.

Успокоившись, Джо принимается наводить порядок на этом старом прилавке, стараясь придать ему новый лоск.

* * *

Уже ближе к вечеру, заканчивая свою уборку и вновь подметая пол, она вдруг замечает, что под прилавком что-то лежит. Джо наклоняется и, слегка нахмурившись, поднимает с пола тетрадь – одну из тех, что продаются в ее магазине. Однако эта тетрадь уже далеко не новая: обложка мятая и один из уголков оторван. На секунду в ее голове вновь всплывает образ дяди Уилбура с его «подпорченным товаром».

Но в следующее мгновение до Джо доходит, что в руках она держит… ну конечно, одну из тетрадей Малкольма! Именно ее он держал в руках вчера, когда заходил к ней в магазин. Наверное, обронил. Джо машинально открывает тетрадь на первой странице, одновременно думая о том, что надо ее непременно вернуть хозяину. Грудь женщины переполняется детской радостью: сейчас она наконец узнает, о чем же он там пишет. На внутренней стороне обложки стоит имя: «Малкольм Басвелл». Первая страница исписана изящным, каллиграфическим почерком, сверху еще одно имя: «Уильям Фойл». Джо это имя ни о чем не говорит.

Внезапно раздается стук в витринное окно, от которого женщина едва не подпрыгивает. Боясь увидеть Малкольма, Джо с виноватым видом поднимает голову – не хочется, чтобы он застукал ее за чтением своих записей. Но в приоткрывшейся двери появляется голова Эрика-викинга.

– Простите, Джо… я не хотел вас напугать.

На нем толстый, мохнатый свитер (очень даже нордического типа), в руке – черный футляр для дрели.

– Что-то мастерите? – спрашивает Джо и тут же ругает себя за банальность.

– Ага… Только что переехал в собственную квартиру. И забыл, что дрель оставил в магазине.

Джо отмечает про себя местоимение единственного числа: «я», но не «мы».

– Эрик, а сколько вам лет? – срывается с ее языка вопрос.

– Тридцать три, – отвечает молодой человек слегка недоуменно. Не дождавшись, как на это отреагирует Джо, он продолжает, качая головой: – Знаю-знаю, что вы сейчас думаете… Ему давно было пора обзавестись своим жильем и перестать скитаться, как какой-то студент.

Джо думает вовсе не об этом. А о разнице в шесть лет. Она на шесть лет старше этого человека. Джеймса она была старше на пять лет, и ей мучительно думать, к чему это все привело.

Женщина спохватывается и напоминает себе, что все это чепуха. Они с Эриком просто друзья, да и вообще едва знакомы. Ей становится неловко оттого, что она вообще думает об их возрасте.

Повисает неловкое молчание. Слышен шум машин вдалеке. Первым заговаривает Эрик.

– Впрочем, это не важно… я рад, что застал вас. Хотел спросить, у вас найдется время как-нибудь со мной поужинать… – торопясь, выпаливает он, и Джо замечает, как на его щеках проявляется румянец. Впрочем, она сама тоже начинает краснеть. – В смысле, мы с Ландо хотели бы куда-нибудь вас сводить. Чтобы извиниться и угостить чем-нибудь вкусненьким, – смущенно продолжает он. – Понимаете, мне очень жаль, что мы все это время были такими никчемными соседями… – Молодой человек умолкает, но, не дождавшись от нее немедленного ответа, добавляет: – Ну как, что скажете?

Джо думает про воображаемое письмо, которое она пишет сама себе. Разве не это она советовала сама себе? Быть хорошим другом, заводить новых друзей. Почему же она сейчас так разволновалась, даже рта раскрыть не может? Ведь она прекрасно понимает, что надо сказать «да» и пойти с ними. Но в голову лезет фраза: «Нет, я не могу». Ее почти физически тянет назад, к той Джо, что сидит на высоком табурете, тоскуя по Джеймсу. Да, на этой табуретке она чувствует себя несчастной, зато ничто ей не угрожает.

Эрик, похоже, чувствует беспокойство Джо (а возможно, догадывается и о причине).

– Послушайте, – говорит он уже более мягко, перекладывая чемоданчик с дрелью из одной руки в другую, – будет весело, обещаю, ничего особенного… Вам же надо время от времени что-то есть. – Он улыбается и явно хочет ее ободрить.

– Это правда, – отзывается Джо, изо всех сил пытаясь придать легкость своему голосу и поддержать игру.

– Ну вот и я о том же… Куда бы вы хотели сходить?

– Да я не так уж много мест знаю поблизости, – признается она, а сама думает, что с таким же успехом могла сказать, что вообще не знает поблизости ни одного заведения.

– Ладно. – Лицо Эрика светлеет. – Мы с Ландо вам легко с этим поможем. А какую еду вы любите?

В памяти Джо мелькают самые новые, модные, отмеченные наградами рестораны и прочие подобные заведения, в которых они бывали с Джеймсом. Женщине не хочется, чтобы Эрик заметил ее беспомощность, надо хоть как-то продемонстрировать ему, что в еде она разбирается. Поэтому, собравшись с духом, Джо уверенно заявляет:

– Когда-то я работала в Ньюкасле, так вот там были потрясающие ресторанчики… новые технологии приготовления еды в сочетании с экологическим подходом. Все ингредиенты они собирали сами в девственных лесах.

Джо понимает, что несет какую-то чушь, – откуда только взялись вдруг в голове излюбленные обороты Джеймса, словно это он сам изрекает их с видом претенциозного ресторанного критика.

В ответ на тираду Джо раздается знакомый смех, чем-то напоминающий хрипы моржа.

– Господи, Джо, я понимаю, конечно, что я викинг, но не пойдем же мы ползать по Хэмпстедской Пустоши и собирать лишайник?

– Вообще-то, я очень люблю итальянскую кухню, – неожиданно от чистого сердца признается женщина.

Молодой человек торжествующе поднимает палец:

– Так-то лучше! Недалеко от моей новой квартиры есть шикарный итальянский ресторан. В четверг вечером устроит?

Джо молча кивает, чтобы, открыв рот, снова не ляпнуть чего-нибудь невпопад.

Глава 11
На случай чрезвычайной ситуации

– Какая прелесть! Это итальянская бумага?

Джо удивленно поднимает голову. Прямо перед ней стоит Беглянка-викарий – но уже без парика. Мышиного цвета свежевымытые волосы уложены в короткое каре, едва прикрывающее уши. Сегодня на ней нет привычного дождевика, и Джо снова кажется, что эта женщина очень похожа на маленькую птичку-крапивника.

– Руфь, – говорит она, не столько обращаясь к стоящей перед ней особе, сколько к самой себе, как бы в упрек, что, мол, хватит думать о ней в выражениях заголовков желтой прессы.

– Да, это я, – отзывается Руфь. Ее явно забавляет эта ситуация, и викарий надеется на продолжение.

– А меня зовут Джо, – говорит Джо и протягивает руку.

Секунду помедлив, Руфь своей узенькой ладошкой пожимает пальцы Джо.

Физический контакт поражает Джо, как удар электрического тока. До сих пор Руфь существовала по большей части лишь в ее голове. Одно дело – добывать о ней информацию в Интернете, обдумывать причины побега, сочинять разные сценарии дальнейшего развития событий, и совсем другое – держать в своей руке эту маленькую, теплую, крепкую ладошку. Джо внезапно чувствует всю человечность этой маленькой руки.

– Приятно с вами познакомиться, Джо, – говорит Руфь, отпуская ее руку. – Так бумага итальянская? – повторяет она вопрос, кивая на стоящую на прилавке коробку, которую Джо только что вскрыла.

– Нет, думаю, компания американская, но я понимаю, что вы хотите сказать. Нечто подобное я видела в одном флорентийском магазине канцтоваров.

Джо протягивает пачку Руфи, чтоб та получше рассмотрела новинку. В коробке с прозрачной крышкой лежат чистые бланки для открыток светло-кремового цвета. В верхней части каждого бланка имеется рисунок ракушки, выполненный в красных и фиолетовых тонах. А по краю каждого бланка проходит тоненькая золотистая линия.

Несколько выбитая из колеи рукопожатием, Джо продолжает говорить, доставая из коричневой картонной коробки все новые пустые бланки для открыток:

– Мне пришло в голову пополнить запасы товара и заодно заказать что-нибудь новенькое. Мой дядя…

На секунду Джо кажется, что говорить о личных делах своего дяди несколько неприлично. Но потом она вспоминает, что перед ней викарий. И в голову тут же приходят слова Флотсама из воскресной школы: «Викарию всегда следует говорить только правду».

– Вообще-то, магазин не мой, а моего дяди Уилбура, – честно признается Джо. – Он стал спотыкаться и падать, и мы сначала думали, что ему просто надо отдохнуть. Но потом стало ясно, что это лишь вершина айсберга. Обнаружилась прогрессирующая деменция.

– С моей матерью было то же самое, – кивает Руфь. – Это все ужасно. И что же теперь будет с магазином?

Джо испытывает огромное облегчение: не надо притворяться и говорить, что все будет хорошо. Но на вопрос викария Джо отвечает своим вопросом:

– И вашу мать поместили в дом престарелых?

– Да, уже перед самым концом.

Руфь берет еще одну пачку пустых бланков и, не торопясь, вертит ее в руках. Эти бланки уже серо-голубого оттенка. В верхней части карточек имеется рисунок шмеля, а в нижней – бледный рисунок трех ульев.

– Очень симпатичные, – вполголоса говорит викарий.

– Дядя Уилбур сейчас тоже в доме престарелых, совсем неподалеку от дома моих родителей в Северном Йоркшире. В свое время нам, наверное, придется подумать о том, что же делать с магазином. А пока моя мама…

– Ей сейчас не до этого? – Викарий поднимает глаза на свою собеседницу.

Джо молчит, и Руфь понимающе кивает. И тут Джо сознает, что она вот уже несколько месяцев так ни с кем не разговаривала. То есть не говорила серьезно о том, что происходит в ее жизни.

– Ваш дядя держит этот магазин довольно давно? – озираясь, спрашивает Руфь.

– Больше пятидесяти лет. Я приезжала к нему в гости, когда еще была совсем маленькой.

– А живет он здесь же? – Руфь бросает взгляд на потолок.

– Да. Сейчас в комнатах наверху гощу я.

– Есть над чем подумать, – замечает Руфь. – Интересно, насколько кардинальными будут перемены, когда магазин в конце концов перейдет в другие руки. Если, конечно, вы не захотите остаться.

– Нет-нет, я планирую вернуться обратно, на Север.

– А-а, значит, магазин придется продать.

– Думаю, да. А вы хотели бы когда-нибудь вернуться в Шотландию? Вы ведь родом из Шотландии, так?

– Да, из Глазго. И нет, не хотела бы. Ни за что, – отвечает Руфь с такой категоричностью, что Джо невольно задается вопросом, насколько счастливым было детство викария.

Руфь снова принимается внимательно изучать магазин.

– Сразу видно, у этого магазина есть своя история, – с улыбкой говорит она. – Вы уж простите меня за эти слова, но мне почему-то кажется, что вы смотритесь здесь весьма органично.

– Да, мой папа всегда называл меня старомодной, – говорит Джо, отвечая улыбкой на улыбку.

– Возможно, поэтому ваш магазин мне кажется таким… – Руфь не заканчивает начатой фразы. – Надеюсь, вы не против, если я стану иногда к вам заглядывать, – говорит она, глядя Джо прямо в глаза. – Мне кажется, это место помогает…

Тут вдруг дверь магазина с грохотом распахивается, чуть не срываясь с петель, металлическая ручка врезается в стену. Джо кажется, что вот-вот послышится звон разбившегося стекла. Хрустит штукатурка, в которую врезался металл, но стекло лишь зловеще дребезжит, оставаясь на месте.

На пороге возникает высокая фигура Малкольма; со лба над его правым глазом сочится кровь. Часто моргая, мужчина безуспешно пытается сфокусировать взгляд в одной точке. Одной рукой он держится за дверную коробку, другая – безвольно висит вдоль туловища.

Джо не успевает и шага сделать в его сторону, как к Малкольму с быстротой молнии бросается Руфь; она шустро просовывает свою маленькую птичью головку ему под руку и обнимает его за талию, словно прячась под его крылом. Тело Малкольма начинает заваливаться в сторону, Руфь мгновенно перестраивается, наваливаясь на него всем телом. Кряхтя, она помогает мужчине сохранить вертикальное положение.

Одной рукой придержав табурет, Джо срывается с места и, обогнув прилавок, пулей несется к Малкольму с Руфью. Вдвоем женщины подтаскивают мужчину к табурету.

Малкольм тяжело опускается на него и, чтобы не опрокинуться на пол, хватается обеими руками за прилавок. Джо тут же подбегает к входной двери, закрывает ее и запирает на ключ, предварительно повесив табличку «Закрыто». И только после этого вновь поворачивается к опустившей плечи фигуре на табурете.

– Малкольм! – восклицает она. – Что случилось?!

– Простите… Простите меня, Джоанна… у меня сильно кружится голова, я чуть не потерял сознание и видел перед собой только ваш магазин.

Приняв сидячее положение, Малкольм, похоже, немного приходит в себя. Кажется, он понимает, где находится, хотя по лицу его продолжает течь кровь, которая капает на прилавок и на пачки пустых бланков для открыток. Руфь наклоняется к прилавку, берет пачки бланков и перекладывает на полку у себя за спиной.

– Я увидел ваш магазин и направился к нему, словно к маяку во время шторма.

Услышав, что голос Малкольма вновь обрел присущий ему музыкальный размеренный ритм, Джо облегченно вздыхает.

– Ну что ж, давайте-ка посмотрим, что у вас там, – бодрым голосом говорит Руфь, подходя к Малкольму ближе, но пока не касаясь его раны. – Вы позволите, я осмотрю вас?

– А вы, мадам, врач? – Малкольм смотрит на Руфь так, будто видит ее первый раз в жизни.

– Нет, я священнослужитель.

– Даже так? – Малкольм медленно и с сожалением покачивает головой.

Руфь улыбается ему такой ослепительной улыбкой, что кажется, во всем магазине становится светлее.

– Джо, будьте добры, принесите тазик с теплой водой, полотенце и, если найдется, вату, кусок какой-нибудь ткани, бинт и ножницы, – спокойным, уверенным тоном просит Руфь.

«Всему свое место, и все на своем месте». Джо почему-то сразу же догадывается, где дядя Уилбур может хранить аптечку. Она бросается в заднюю часть магазина и уже через несколько секунд возвращается, неся в руках все то, о чем ее просила Руфь.

– …И в итоге вы тоже с удовольствием захаживаете в этот магазин? – говорит Малкольм, несколько приподняв голову и подставив лицо Руфи, которая вытирает кровь с его лица большим белоснежным носовым платком. Джо догадывается, что платок принадлежит самому Малкольму.

– Мм… – бормочет Руфь, макает носовой платок в теплую воду, что принесла Джо, и продолжает свою работу.

Становится понятно, что раненый в надежных руках, и Джо решает не вызывать «скорую».

– Сразу видно, что вы уже не в первый раз этим занимаетесь, мадам, – роняет Малкольм и с готовностью наклоняет голову, чтобы Руфи было удобнее делать свое дело.

– Таков уж удел викария. Кровь, кал и рвота – вот с чем нам приходится иметь дело.

– Надеюсь, не со всем сразу. А то получается совсем не святая троица, – замечает Малкольм. Не отрываясь от работы, Руфь издает негромкий смешок. – Вы должны немедленно нас познакомить, Джоанна… не могу же я все время называть эту добрейшую леди словом «мадам».

– Это Руфь, – говорит Джо, мысленно вновь наказывая себе позабыть о прозвище Беглянка-викарий. И тут она вспоминает текст той газетной статьи. – Руфь Гамильтон, – добавляет она. – Руфь родилась и выросла в Глазго.

И только потом Джо пронзает мысль, что, возможно, раскрывать полное имя викария и не стоило.

Но Руфь и бровью не ведет. Она спокойно продолжает обрабатывать рану на голове Малкольма.

– А меня зовут Малкольм Басвелл, – чопорно представляется раненый. – Мне очень приятно познакомиться с вами, ваше преподобие.

– Прошу вас, зовите меня просто Руфь. – Она бросает быстрый взгляд на Джо. – Не волнуйтесь, Джо, все не так страшно, как кажется на первый взгляд. Кровотечение почти прекратилось, сейчас только перебинтуем рану, и все будет в полном порядке.

– Люди на улице предлагали вызвать «скорую», – говорит Малкольм, – но я посчитал, что это всего лишь царапина. Кровь полилась, как только я поднялся на ноги.

– Так что же там с вами случилось, Малкольм? – уже во второй раз спрашивает Джо.

Но Малкольм продолжает изучать взглядом какую-то точку над головой Руфи. Видно, что мысли его витают где-то далеко.

Викарий опускает глаза и заглядывает в лицо раненому, будто хочет на нем что-то прочесть.

– Рана у вас в непростом месте, Малкольм. Повязку придется закрепить под подбородком, – с улыбкой продолжает она. – Боюсь, получится не слишком красиво, зато будет держаться.

– О, ничего страшного, ваше преподобие Руфь. Еще никто и никогда не обвинял меня в том, что я писаный красавец.

– Всякая тварь Божья красива, Малкольм.

Сила и искренность этих слов поражают Джо, как и собственное смущение. Она и представить себе не может, чтобы кто-нибудь из ее знакомых говорил что-либо подобное. На память приходит еще одна фраза викария: «Никто сегодня больше не верит в Бога».

– И вы в это по-настоящему верите? – подает голос совершенно озадаченный Малкольм.

Руфь какое-то время молчит.

– Верю, – отвечает она наконец и потом усмехается. – Такая уж у меня работа. Очень тесно связанная с этой несвятой троицей крови, кала и рвоты, – добавляет она вполголоса, занимаясь повязкой.

Малкольм улыбается.

Руфь надежно закрепляет повязку, и Джо с восхищением смотрит на ее работу.

– Сразу видно, что вам не раз приходилось делать нечто подобное, – говорит она.

– О да. Я прошла полный курс оказания первой помощи.

Малкольм, которому теперь уже не нужна опора в виде прилавка, обеими руками изображает дефибриллятор.

– Как, даже командовали «Разряд!»? – рокочет он.

Джо улыбается, а Руфь смеется:

– О да, один раз пришлось, на кустах.

Джо вскрикивает от изумления. Картина, которая при этих словах вспыхивает у нее в голове, обескураживает.

– Но как?! – восклицает она.

– Ну, это было не очень трудно, – отвечает Руфь.

– Но зачем понадобился дефибриллятор кусту?

Руфь и Малкольм одновременно с изумлением поворачиваются к Джо. И через мгновение магазин сотрясается от их дружного хохота.

– Я сказала, что делала это на курсах, – повторяет Руфь в перерывах между приступами хохота.

Джо заливается таким диким смехом, что почти задыхается.

Когда общий хохот наконец стихает, что-то в обстановке меняется. Тишина вдруг исполняется какого-то глубокого чувства. Джо бы даже назвала его предчувствием.

– Чаю! – решительно объявляет она.

Джо направляется в маленькую кухоньку и слышит за спиной голоса Руфи и Малкольма; они о чем-то разговаривают. Она с облегчением вздыхает.

Но почему на душе становится легче, она и сама еще толком не понимает.

* * *

Лишь поздно вечером, закрывая магазин на ночь, Джо понимает, что совсем забыла про табличку «Закрыто» на двери. Так вот почему в магазине весь день не было покупателей. Впрочем, она не жалеет об этом. Джо прекрасно провела несколько часов в компании Малкольма и Руфи за чаем и разговорами. Чувство облегчения, охватившее ее при виде весело болтающих возле прилавка пожилых людей, не покидает Джо. Ей кажется, что это чувство пронизывает все ее существо, помогая не думать ни о Джеймсе, ни о Люси, ни об Эрике-викинге. К ним добавляется еще одно имя: Финн. Да-да, ей ни разу за это время не пришлось вспомнить ни о ком из них.

И вот, наконец убрав аптечку на место, избавившись от окровавленных тряпок, женщины уговаривают Малкольма пойти домой. Руфь не то чтобы настаивает на своей компании, но как-то сумбурно поясняет, что им по пути, хотя Джо уверена: Руфь понятия не имеет, где живет Малкольм. Это заставляет Джо задуматься: а где, интересно, живет сама Руфь? Куда или даже к кому она, в конце-то концов, сбежала?

Оставшись в магазине одна, Джо предается раздумьям об этих двух людях, которые так неожиданно появились в ее жизни. О чем они разговаривали за чаем с печеньем из белого шоколада с лимонной начинкой, которое Джо принесла вместе с еще двумя табуретами из квартиры наверху, она уже и не помнила. О Хэмпстедской Пустоши? О магазине? О смене сезонов?

Перед тем как Малкольм отправился к себе, Джо вернула ему тетрадь, что мужчина обронил возле полок. Она чуть было не призналась ему, что успела прочитать его заметки об Уильяме Фойле, который, как Джо выяснила, открыл сеть книжных магазинов под общим названием «Фойлз». Она собиралась порасспросить Малкольма (в который раз), о чем, собственно, его книга, но тот быстро переменил тему разговора. Создается впечатление, что он вовсе не намерен рассказывать о своей работе. Джо также уверена в том, что и Руфь неохотно отвечала на осторожные вопросы Малкольма о ее приходе.

Зато за чаем Малкольм все-таки рассказал им о том, каким образом он заработал рану на голове. Причиной ее был вовсе не удар, заверил он викария, которая хотела уже отправить раненого в больницу из-за подозрений на сотрясение мозга. Это была просто царапина. Малкольм поскользнулся на краю тротуара и чуть не попал под колеса автобуса. Спас же его какой-то курьер, ехавший мимо на велосипеде: развернувшись, он протянул Малкольму спасительную руку. И как раз при развороте и задел Малкольма своей курьерской сумкой – отсюда и царапина.

Джо прикрепляет инструкцию по оказанию первой помощи из аптечки к доске для заметок (на случай чрезвычайной ситуации), как вдруг ей вспоминаются слова Малкольма, произнесенные вполголоса: «И я очень ему благодарен, потому что мне совсем не хотелось умирать».

Что Малкольм имел в виду? Какое-то время женщина смотрит на доску с пришпиленными календарем, началом письма «дорогой Джиане» и инструкцией. Четверть доски уже занята. Из головы Джо все никак не выходят эти слова: «Мне совсем не хотелось умирать».

Задел ее вовсе не смысл этих слов, а скорее интонация, с какой они были сказаны. Когда Малкольм говорил это, он был… как бы… удивлен, что ли.

Тут сам собой напрашивается еще один вопрос: а что, было такое время, когда Малкольм хотел умереть? Джо вспоминает, что, услышав слова Малкольма о смерти, Беглянка-викарий едва заметно покачала головой. Неужели она тогда подумала о том же самом?

Глава 12
«Ла Библиотека»

Спустя несколько дней, готовясь к ужину с Ландо и Эриком-викингом, Джо продолжает раздумывать над словами Малкольма. Кроме того, в эти последние несколько дней ее мучает еще одна мысль: внушив себе, будто без Джеймса ей нет никакой жизни, не преисполнилась ли Джо к самой себе унизительной жалостью?

Может быть, она просто устала упиваться собственными страданиями (и поняла, что это тяжкий труд), но ее пульс учащается в тот момент, когда рука касается плотно облегающего фигуру платья изумрудно-зеленого цвета. Джо испытывает нарастающее возбуждение от мысли о предстоящем вечере. Не исключено, конечно, что возбуждение связано с возможностью снять наконец джинсовый комбинезон. Кстати, Джеймсу это платье почему-то никогда не нравилось. Джо добавляет последний штрих – красит губы ярко-розовой помадой. Она тоже никогда не нравилась Джеймсу.

До итальянского ресторана, куда ее пригласили Ландо с Эриком, можно дойти пешком, но он расположен в том районе Лондона, где Джо прежде никогда не бывала. По пути к нему Джо понимает, что совсем еще не видела города.

В одно из первых своих воскресений на новом месте женщина набралась смелости, села в автобус и прокатилась до самого центра города. В первые минуты своего путешествия на двухэтажном автобусе Джо испытала радостное возбуждение при виде городских улиц. Но затем оно сменилось осознанием своего одиночества и бесцельности бытия в толпе лондонцев и внимательных, серьезных туристов. Чуть позже, не найдя обратный автобус, Джо решила попробовать добраться на подземке и в результате совсем заблудилась, не зная, на какую ветку Северной линии ей надо сесть. Она стояла на платформе, пытаясь разобраться в указателях, и боролась с нарастающей паникой, которая сделала из нее круглую дуру и начисто лишила смелости попросить у кого-нибудь помощи.

Это воспоминание снова лишает ее присутствия духа и уверенности в себе, которые Джо ощутила было, надев зеленое платье. Она не может выдавить из себя ни слова и молча идет рядом с двумя мужчинами: стройным и подтянутым Ландо и шагающим враскачку, словно корабль на волнах, Эриком-викингом. Неожиданно ее телефон издает звук уведомления. Чтобы выиграть немного времени, Джо смотрит на экран. Сообщение от Люси: «Очень понравилась твоя идея научить полицейского писать. Жду продолжения рассказа. Целую, Люси».

Значит, письмо благополучно дошло до адресата. На душе становится легче.

Джо размышляет об удивительных коммуникативных способностях Люси. Она легко может завязать разговор с любым встречным-поперечным, не говоря уже о том, чтобы задать вопрос незнакомому человеку, – для нее это раз плюнуть. Джо вспоминает, как прежде она пробовала подражать своей лучшей подруге (как и в случае с комбинезоном), особенно когда попадала в неловкие ситуации. И всегда думала: а что бы сказала на это Люси?

Сейчас канун Ночи Гая Фокса[9]. Над стоящим перед ними зданием в холодном ноябрьском небе взрывается фейерверк, и Джо наконец решается задать своим спутникам вопрос:

– Какие три вещи в жизни кажутся вам переоцененными?

Мужчины с радостью подхватывают предложенную тему. И когда все трое добираются до ресторана, вопрос оказывается проработан вдоль и поперек.

Ответ Ландо: фейерверки, завтрак в постель (в этом пункте Эрик с ним решительно не согласен) и Бог.

У преподобной Руфи, по мнению Джо, явно было бы что на это сказать, зато вот Малкольм наверняка радостно похлопал бы Ландо по спине (если, конечно, представить, что Малкольм на это способен).

Ответ Эрика-викинга: икра, походы по магазинам и эмодзи.

И прежде, чем Джо успевает ее осознать, в голове проносится мысль: с этим вполне можно жить.

Она предлагает свой вариант: макаруны[10] (что, с точки зрения Ландо, далеко не бесспорно), индейка (что, с точки зрения Эрика, также далеко не бесспорно) и футбол (что далеко не бесспорно, с точки зрения обоих мужчин).

Вероятно, прежде в здании ресторана располагалась библиотека – все стены до сих пор уставлены книгами в толстых прозрачных пластиковых обложках. Джо подозревает, что название ресторана – «Ла Библиотека» – отнюдь не случайно. Сидя за столиком, Джо с досадой оглядывает интерьер ресторана: увы, книги в этой библиотеке никто никогда не прочтет. Впрочем, досада быстро улетучивается. С унылой физиономией сидеть между Ландо и Эриком просто невозможно.

С первого взгляда видно, что они давно знают друг друга и теперь то язвительно подначивают один другого, то превозносят достоинства друг друга чуть ли не до небес. Ландо рассказывает Джо про свои путешествия, которые помогли ему вырасти как мастеру татуировок (именно тогда он познакомился со своей женой, болгаркой по имени Саша). В этот момент Эрик просит Ландо показать в телефоне фотографии набитых им татуировок.

Это настоящие произведения искусства.

Каждый знаменитый художник, продолжает Эрик, становится известен благодаря своему неповторимому стилю, причем одни берут своеобразным колоритом, другие – реалистичной манерой, третьи черпают вдохновение в той или иной тематике. Например, в аниме или в символике маори, в пиратах или в диснеевских мультиках. Ландо работает в основном с черными чернилами, но иногда любит добавить цвет.

– Напоминает работы Бэнкси[11], – замечает Джо.

– Вот так-то, понял, приятель? – восклицает Эрик и хлопает Ландо по плечу.

Потом за дело берется Ландо, подвергая безжалостной критике все, что имеет отношение к Эрику: начиная с размеров и стиля его одежды и кончая его неспособностью вовремя открывать свой магазин. И вдруг тут же, не переводя дыхания, сообщает Джо, что, случись с ним беда, он первым же делом обратится именно к Эрику и что Эрик в канун Рождества всегда работает в благотворительной организации «Кризис», бесплатно проверяя зрение бездомных и изготавливая им очки.

Здесь Эрик перебивает своего друга, обзывая его эспаньолку козлиной бородой, и настаивает, чтобы тот наконец отпустил нормальную бороду.

И в эту минуту – все уже успели осушить по нескольку бокалов вина – Джо вдруг восклицает:

– Но я же вас видела!

Оба собеседника, изумленно уставившись на нее, умолкают.

– Я вас видела, – повторяет она, глядя на Ландо, – в оптике. Вот почему я подумала, что вы и есть хозяин магазина.

– Этому бедняге тоже нужна моя помощь, – говорит Эрик, качая лохматой головой. – Он же у нас слепой как крот.

– А тебе нужна помощь опытного парикмахера, – парирует Ландо. – Эрик и сам носит контактные линзы. А лично я не тщеславен и плохого зрения не скрываю: когда работаю, надеваю очки.

– Я не могу без контактных линз. Я ведь занимаюсь спортом, – сообщает Эрик серьезным тоном.

– Правда? И каким же? – интересуется Джо.

В ответ оба громко хохочут, и женщина чувствует себя полной дурой, а потому не настаивает на ответе.

– И он всегда покупает цветные линзы, – сообщает Ландо, наклонившись к ней поближе. – Вы же не думаете, что у него и впрямь голубые глаза, верно?

Джо не хочет во второй раз оказаться в дурах, но, заглядывая в пронзительно-голубые глаза Эрика-викинга, она вдруг густо краснеет, чувствуя, что ее опять одурачили.

* * *

Покидая ресторан, Джо берет на ресепшене визитку ресторана.

– Для доски для заметок? – спрашивает Эрик, замечая визитку в руках женщины.

Джо кивает, едва скрывая свое удивление. Оказывается, он заметил, что она там на доске что-то выстраивает… Но что? Новую жизнь? Визитку же она взяла на всякий случай: вдруг ей захочется сводить сюда Руфь с Малкольмом?

– Вы прямо как сорока, все в дом тащите, – шутит Эрик.

Пожалуй, не так уж он и не прав: весь этот хлам, что она собирает, дорог ей – особенно те слова, которые ей пишут покупатели, когда пробуют перьевые ручки. Может быть, и друзей Джо тоже стала коллекционировать? Завести дружбу с Эриком-викингом оказалось легче, чем она ожидала. «Он просто друг, – повторяет себе Джо, – друг и сосед». Вроде пока это работает. Правда, только до тех пор, пока женщина не смотрит на его руки.

– Моя жена Саша – вот кто настоящая сорока, – заявляет Ландо.

– Серьезно? – Джо рада смене темы.

– Ну да, только не в том смысле, в каком вы подумали, – говорит он, открывая перед Джо дверь. – Саша собирает все, что ей рассказывают другие. Эта женщина – настоящий кладезь всякой бесполезной… – тут Ландо задумывается, – впрочем, иногда и очень полезной информации. Я не понимаю, как ей удается все запоминать. Она способна найти общий язык с кем угодно.

Ну, прямо как Люси.

И тут телефон Джо вновь издает звук уведомления. Словно лучшая подруга догадалась, что Джо сейчас думает о ней. Так случалось и раньше. Только они начинают думать друг о друге, как почти одновременно получают сообщение или слышат звонок.

Джо смотрит на экран и тут же жалеет об этом. Сообщение действительно от Люси: «Финн приезжает в Лондон. Я дала ему твой адрес. Он сказал, что заскочит в ближайшее время. Целую, Люси».

Конечно, нет никаких причин скрывать от Финна ее адрес.

Люси, наверное, недоумевает, почему Финн сам не написал Джо. Но ведь они с Финном не настолько близки.

Или все же настолько?

Глава 13
Что тянут в дом сороки

Составлять список сейчас нет времени. Как ни рада Джо покою, что поселяется в ее душе, когда по вечерам она составляет список предстоящих дел и приводит в порядок свои мысли, сейчас для этого явно не время.

Во-первых, надо лечь на кровать и свить себе гнездышко из подушек и стеганого одеяла. Во-вторых, она немножко пьяна. А в-третьих, ей совсем не хочется заносить в свой список все то, что вертится сейчас у нее в голове. Куда труднее будет смеяться над своими полуночными бредовыми мыслями, если оформить их в слова и записать чернилами на бумаге.

На самом деле ей сейчас хочется одного – поскорее забыться сном, хотя женщина и понимает, что до этого ей так же далеко, как до Нортумберленда. Поэтому Джо пытается сосредоточить мысли на чем-то одном. Она думает о том, что говорил Ландо про свою жену Сашу, назвав ее «сорокой». Не занимается ли Джо тем же самым? Берет понемножку у каждого из своих друзей. Кое-что она взяла от Люси. Не только ее одежду, но и способность выходить из положения в минуты стеснения и робости. Ведь так и есть!

Джо вспоминает о тетради Малкольма и его заметках, посвященных Уильяму Фойлу. Такое ощущение, будто их она тоже позаимствовала у друга. Фойл был родом из Ист-Энда. Он пытался поступить на государственную службу, но провалил экзамен и остался с кучей ненужных больше учебников. И тогда Уильям обнаружил, что на свете есть люди, которым нужны подержанные книги, причем по самой разной тематике. Вот так его провал превратился в процветающий книжный бизнес. Вглядываясь в темноту, Джо хмурится. Можно ли назвать ее поступок «заимствованием»? Ведь читать тетрадь Малкольма ей никто не предлагал.

Но ведь сороки и подворовывают иногда?

Мысли Джо несутся дальше. Есть и другие воспоминания – о том, что ей когда-то говорили друзья, и потом эти слова навсегда остались в ее сердце. Слова ценнейшие, в которых отражается образ друга, который их ей подарил. Такие подарки стоит хранить, даже если что-то в них кажется странным или незначительным.

«Сезанн оказал на других художников огромное влияние, и его работы положили начало кубизму» – слова кузины Элис, которая сейчас работает в Нью-Йорке.

«Шокирующий розовый цвет впервые был популяризирован в тридцатые годы итальянским дизайнером Эльзой Скиапарелли» – слова Люси.

«Урожай бобов лучше всего собирать в не слишком сухую погоду; иначе они обретают свойство отскакивать от всего на свете, и собирать их становится очень трудно» – слова Адама, ее первой любви, из Школы молодых фермеров.

«Пыльца лилий для кошек ядовита» – слова Джорджии из университета, которая, получив диплом, наплевала на математику и занялась цветоводством. С ней Джо в конечном итоге потеряла связь.

«„Фестив-500“ – это пятисоткилометровый велопробег, который стартует на Рождество, а финиширует в Новый год» – слова Финна.

И снова мысли ее возвращаются к Финну.

Джо пытается их отогнать, но в ответ получает бурный поток новых мыслей, заливающих ее сознание: «Эрик-викинг… какой все-таки странный человек. И неаккуратный. Но ест он довольно опрятно и беззвучно, и это очень даже неплохо. Готова поклясться, что он храпит. Почти наверняка. Глаза у него поразительные. Да и фигура тоже ничего. Я не особо обижаюсь, когда меня поддразнивают. Нет, я совсем не люблю, когда меня поддразнивают. Чувствую себя дурой. Ландо любит его. Ландо мне очень нравится. Интересно, мама была бы против татуировок? Люси татуировки нравятся… и он бы ей тоже понравился. Его руки… Забудь. Он для тебя слишком молод». Потом продолжает уже шепотом: «Не хочу жить в Лондоне. Он ведь оптик и мог бы работать где угодно. Станем ли мы рассказывать о сегодняшнем вечере нашим детям?»

Джо гонит все эти мысли прочь. От них она впадает в отчаяние и будто бы теряет контроль над собой. Прямо как от мыслей о том, чтобы завести семью.

Охваченная смятением и тревогой, Джо лежит, окруженная мраком, но в этом мраке все же есть просвет. Искорка.

Джо закрывает глаза и пытается ее удержать.

И тут до нее вдруг доходит.

В это мгновение она верит в то, что сможет возненавидеть Джеймса.

Ведь он был во всем не прав. Еще задолго до своих слов: «Дело не во мне, дело в тебе». И она не была безрассудной, когда убеждала себя, что это все мелочи, что не стоит поднимать шум из-за таких пустяков, – думать так было неправильно.

Джо матерится, очень громко, нарушая тишину комнаты.

И только когда она уже почти засыпает, пожелав дяде Уилбуру доброй ночи (и извинившись за мат), в голове мелькает окрашенная первыми сполохами сна шальная мысль. А разве сама она не бежит и от Финна тоже?

От Финна, младшего брата Люси.

Глава 14
Финн прибывает в город

Дорогая Люси,

раз уж тебе понравился мой рассказ о полицейском, мне захотелось поведать тебе еще об одном своем покупателе. Это мальчик лет тринадцати, иногда по пути из школы домой он заглядывает ко мне в магазин. Он всегда один, и поначалу мне казалось, что он стесняется признаться мне в своей любви к перьевым ручкам. Но после нескольких визитов он понемногу со мной разговорился. И признался, что у него собралась целая коллекция из четырнадцати ручек.

Однажды вместе с ним в магазине случайно оказалось еще два человека – товарищи дяди Уилбура по шахматному клубу, – и я сделала очень важное открытие. Один из товарищей Уилбура случайно обронил какое-то замечание, и тут выяснилось, что Ранбир – так зовут этого мальчика – не меньше, чем коллекционировать ручки, любит играть в шахматы. Но беда в том, что у него нет друзей, с которыми он мог бы играть. Ну да, смущенно пробормотал паренек, друзей у меня совсем мало, и хватит об этом.

А потом Ранбир и эти двое взрослых мужчин принялись обсуждать проблемы сицилианской защиты, а также испанский дебют и защиту Руи Лопеса. В итоге мужчины пригласили Ранбира в шахматный клуб, который собирается каждый четверг.

Это было неделю назад. А сегодня Ранбир зашел ко мне в магазин поведать об этом приглашении и принес свою коллекцию перьевых ручек. Он хранит их в специальном сворачивающемся пенале, который сшила для него мама. Парень выглядел таким счастливым – намного счастливее, чем прежде, – что мне захотелось плакать.

С любовью,

Джо

Написать письмо Люси – это все, что Джо может сейчас сделать. После сообщения о приезде Финна на душу ее камнем легло чувство огромной вины перед подругой. Уже не в первый раз, когда она пишет ей письмо, Джо охватывает чувство, будто она совершает некий тайный акт искупления. И в голову снова приходит мысль, что список всего, что она скрывает от Люси, становится уже порядочно длинным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Курат – католический священник, которому епископом дано полномочие исповеди и вообще попечения о душах паствы.

Вернуться

2

Забег на трех ногах – забег, в котором участвуют пары, при этом нога одного бегуна привязана к ноге другого. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

3

Кнуд Великий (994–1035) – благочестивый король Дании, Англии и Норвегии. По легенде, знакомой каждому английскому школьнику, чтобы опровергнуть мнение своих льстивых придворных о всемогуществе королевской (светской) власти, поставил свой трон на берегу моря и велел приливу остановиться, однако в итоге замочил ноги.

Вернуться

4

Угги – теплая обувь на меху, просто ассоциирующаяся со Скандинавскими странами, хотя появилась, предположительно, в Австралии или Новой Зеландии.

Вернуться

5

«Мария Целеста» – название парусного судна (бригантины), покинутого экипажем по неизвестной причине и найденного 4 декабря 1872 года в 400 милях от Гибралтара. Считается хрестоматийным примером корабля-призрака.

Вернуться

6

«Инстаграм» – признан экстремистской организацией и запрещен на территории РФ.

Вернуться

7

Первые строки стихотворения американского писателя Эдгара Ли Мастерса (1868–1950) «Молчание». Перевод Анны Ждановой.

Вернуться

8

Колоратка, или римский воротник, – элемент облачения священнослужителей на Западе. Представляет собой жесткий белый воротничок с подшитой манишкой или белую вставку в воротничок-стойку обычной рубашки.

Вернуться

9

Ночь Гая Фокса приходится на 5 ноября, потому что в 1605 году в этот день знаменитый заговорщик Гай Фокс и группа английских аристократов-католиков безуспешно пытались взорвать здание палаты лордов, где проходила тронная речь протестантского короля Якова I перед двумя палатами парламента. Обрадованные неудачей Порохового заговора (так покушение окрестили в народе), лондонцы всю ночь ликовали и жгли костры. Традиция отмечать этот день сохранилась и обросла новыми обычаями: сжигать чучело Гая Фокса и запускать фейерверки.

Вернуться

10

Макарун – бисквитное печенье, обычно с большим содержанием миндаля.

Вернуться

11

Бэнкси – псевдоним английского художника стрит-арта, работающего с 1990-х годов. Кто скрывается за этим псевдонимом, пока никто не знает. Бэнкси известен благодаря своему отличительному стилю – сочетание рисунка с техникой трафаретной печати. Его работы, как правило, посвящены острым политическим и социальным вопросам современного общества.

Вернуться