Часть 1

Капроновое касание

«Только бы не повалилось там всё к чертям собачьим», – иду я по тёмным закоулкам окраины города и только об этом думаю. Херовый из меня инженер-геодезист, сам понимаю. Ну а как? Деньги нужны были позарез – вот и пошёл в это дело наёмным самоучкой. Да только задолбало всё, думал, возьму этот последний заказ и в увольнение – отпуск себе годовой устрою, спортом займусь, от жирка избавлюсь, найду себе кормилицу. Ан нет, удалось оплошать напоследок с установкой металлоконструкции над лысой головой Юрьевича в его кабинете. Захотел красивый сложноустроенный навесной потолок. Вроде большая шишка, как-то с нефтепромышленностью связан, а жлоб ещё тот. Таким образом он и вышел на моё скромное, с небольшим денежным запросом (по сравнению с другими специалистами этой области), резюме. Свои деньги-то я получил, да только поздно понял, что в исполнительной схеме накосячил, а рабочие уже всё установили. Ладно, у нас всегда так: стоит – значит всё в порядке; не буду лишний раз отравлять себе настроение, тем более сейчас.

От предвкушения член всей своей длиной упирается в ширинку джинсов, и даже запах перегара, откуда-то веющий, и все эти захолустья не способны это испортить. Сладкое ощущение скорого секса с падшей женщиной щекочет яйца, а мысль о ещё одном трофее почти стимулирует простату. Понимаете, секс – это, конечно же, хорошо, но он имеет свойство заканчиваться, иссякать, остывать, как и люди. Все мы изменчивы, а значит, смертны, но вещи. О, друзья мои, вещи вечны (при должном уходе, естественно)! Почему-то повелось, что их можно выкидывать, а людей нет, вот только портятся люди, а не вещи. Они стареют, глупеют, заболевают, ну, или просто предают, однако то, что они после себя могут оставить через контакт с материалом, перманентно, как губка, которая вбирает и сохраняет всю энергию. Сами посудите, сегодня ваша прекрасная пассия хороша собой, горяча, вы хотите её, но проходит день-два, появляются месячные и плохое настроение, через неделю бедняжка устала на работе, а через месяц понимает, что ты не такой уж интересный и перспективный парень, а потом и вовсе уходит. Кажется, будто ты всё потерял. Конечно, ведь ты сидишь один и растираешь холодную ладонь об замызганные домашние шорты, представляя, что это всё ещё делает она. Вот только это ни хрена не так! Пасечнику важен мёд, а не пчёлы, понимаете, о чём я толкую? Всё лучшее, что она могла дать, она отдала не только тебе, но и своему нижнему белью, считай, поставила на них печать о своей когда-то в тебе заинтересованности. Только твои ощущения уже давно выветрились, а её трусики могут благоухать, как в самый первый раз. А всё, что тебе нужно, это только раздобыть их и обращаться с ними так бережно, как не обращался ни с одной девушкой. Желательно хранить в отдельных пакетах, лучше в вакууме, и дело сделано: в твоих руках долговечный генератор оргазмов. Иногда, правда, можешь запачкать в собственных выделениях, но порой это даже добавляет какую-то изюминку в запахе.

Так, вот и нужный мне подъезд. Какой она номер квартиры мне сказала? Сорок два, что ли? Ещё и ни черта не видно домофон. Однако он мне и не понадобиться, потому что дверь открывается благодаря выходящей нетрезвой весёлой компании, а я забегаю внутрь. Этаж, по-моему, назвала четвёртый. Оп, переступаем ступень с явно очерченным свежим плевком и идём дальше. В общем, о чём я? – вспомнил, о белье, за которым иду. Когда берёшь исподнее у своей девушки («своя/моя/твоя» – слова, насчёт которых со своими друзьями я могу спорить часами, но здесь не будем об этом), всё понятно, но как же раздобыть его у проститутки, для которой расстаться с кровным имуществом, сто́ящим не менее получаса работы, не так-то просто? У меня есть пару схем: А) как заполучить трусики, в самом начале, как только разделся и сел на кровать, нужно самому начать снимать с неё нижнее бельё таким образом, чтобы, когда оно окажется у тебя в руках, ты бы смог закинуть его в горку к своим вещам (работницы на это не обращают внимание, главное, чтобы не видели, в какую сторону ты их вообще кидаешь) или в другое неприметное место возле своей одежды. С чулками поступаешь также, но уже в самом процессе, просто делай вид, что тебя намного больше возбуждают её обнажённые ножки. Когда всё закончится, не тяни время, иди одеваться и попутно рассовывай трофеи по карманам. Если спросит, где её добро, скажи, что случайно закинул за шкаф или вообще не помнишь, куда швырнул. Лишний раз не нужно жадничать, поэтому лучше урывать что-то одно: трусики или чулок (кому как, но бюстгальтеры меня не вставляют). Беги подмывайся и вали из квартиры. Б) Если по какой-то причине план «А» не сработал, то всегда есть запасной, старый и проверенный выход – это деньги. Лучше всегда иметь определённую сумму для подстраховки. Выше я говорил, что имущество платной девочки стоит не менее получаса работы, но это всё бельё в сумме, и поскольку мне нужны только трусики или чулки, я предлагаю ей четверть от часа её работы, если упрямится – поднимаю до трети от часа. Могу поднять до половины, если, действительно, зацепила, но это скорее исключение. Было у меня так только один раз, когда девочка попалась «сочная», во всех смыслах этого слова. Вся её внешность, от влажных губ до влажных губ, была какая-то текучая, переливная. А какой был запах! Пальцы благоухали после пятого мытья рук. Она оставляла, подобно улитке, повсюду свой влажный блядский след, от которого у мёртвого бы случился стояк.

Я на четвёртом этаже. Мне можно закрыть глаза, и я без проблем найду нужную дверь. Опять же, благодаря обонянию. Я могу за метр от двери унюхать логово проституток. Эту смесь из специфической кислости вагинальных выделений и пота вперемежку с приторной сладостью всевозможных смазок и недорогих парфюмов я не перепутаю ни с чем. Тёплый, немного спёртый, воздух дует из щелей двери, пока я долблю кнопку звонка. Они всегда открывают не сразу, будто бы нарочно хотят, чтобы ты немного подождал, – думаю, это какая-то чисто женская черта. В этот раз дольше обычного, хотя я, кажется, слышал чьи-то негромкие шаги. Волнуется, может, новенькая, или не успела навести марафет после прошлых гостей. Как я понял, девочек несколько в квартире. Оператор сказала подойти на полчаса попозже, значит точно кто-то был передо мной и, скорее всего, не один. На мой пятый звонок раздаётся щелчок замка, и я торопливо захожу в тёплое гнездо разврата.

Если честно, девочка, которая меня встречает, не очень на лицо (по нему видно, что главный её сношатель – это сама жизнь, а не какой-нибудь постоянный клиент), чуть младше меня, к тому же бюстгальтер телесного цвета не сочетается с более бледной кожей. Но я опускаю взгляд ниже, на плавный переход от талии к бёдрам, на аккуратные ножки в чулочках, и понимаю, что уже не уйду. Если поднести к лицу алкоголика в завязке стакан с дешёвым пойлом, на которое в лучшие годы он бы и не посмотрел, то увидите, как гримаса отвращения сменяется наслаждением под действием спиртового запаха, – здесь то же самое. Девушка пристально заглядывает мне в глаза, молчит, когда я говорю какое-то дурацкое приветствие, и спрашивает, останусь ли я. Моё внимание переключается на закрытую комнату, из которой доносится музыка. Я киваю, снимаю куртку и разуваюсь рядом с двумя парами кожаных мужских туфель, рядом с которыми мои побитые кроссовки выглядят ещё плачевнее. А это значит – клиенты не ушли, ими занимаются другие девочки, скорее всего, там, откуда идёт музыка. В квадратной прихожей, помимо входной, имеется четыре двери: три ведут в разные комнаты, четвёртая, полуоткрытая, в туалет. Девушка спиной (скорее, попой) почти упирается в дверь с музыкой и указывает мне на самую левую от меня комнату. У них обычно с этим строго: нельзя, чтобы клиенты пересекались – конфиденциальность. Я захожу в это небольшое помещение, где две трети занимает кровать, спрашиваю, сколько их здесь работает, отвечает, что трое. Приглядываюсь и понимаю, что, кроме одного стула, вещи свои скинуть некуда, стало быть, чулочек придётся кинуть под него, – решаю в этот раз поживиться капроновым трофеем. Расстёгиваю рубашку и представляю, как буду надевать на руку трофей, когда окажусь дома, буду поглаживать им себя по лицу, вдыхать его запах, сохранивший, надеюсь, пот от ножек, и опускаться к набухшему органу, требующему соприкоснуться с материей. От этих фантазий стоит сильнее, чем от само́й девочки, которая трёт указательным пальцем мешок под глазом и настойчиво мне предлагает что-нибудь выпить. Соглашаюсь на бокал белого вина, потому что это было первое из перечисленного, а сам обдумываю, в каких бы лучше нам положениях и позах находиться, чтобы я смог совершить манёвр. Девушка спрашивает про мой вес, продолжая тереть покрасневшее веко, затем с милой улыбкой и извиняющимся тоном говорит про сломанную кровать; я втягиваю свой живот под белой майкой и говорю, что семьдесят пять. Она уходит и прикрывает дверь, виляя сексуальной попой. Кровать вроде как выглядит целой, проверять, конечно же, я не буду, хотя желание запрыгнуть и доломать меня посетило. Торопливо возвращается и протягивает мне полупрозрачный бокал. Я беру стеклянный цилиндрик и шучу что-то про сломанную койку и пьяных мартышек, по кривоватой улыбке понимаю, что шутка скорее её оскорбила, от этого мне становится ещё смешнее, а она так же заглядывает в глаза и не подаёт виду.

Девочка, действительно, странноватая, неопытной её не назовёшь, может, боится чего или влюбилась, – с такими размышлениями я отливал в унитаз и крутил на одной руке розовое махровое полотенце, которое она дала, на мысли о «влюблённости» поперхнулся от смешка на первом глотке вина и сплюнул его туда же, то есть в унитаз. Ну и дрянь. Я же вообще пить бросил, в компании моих друзей алкоголь почти под запретом по соображениям, которые долго объяснять. Содержимое бокала с последними каплями смывается в канализацию, а я, не убирая агрегата, включаю тёплую водичку в ванне. Фразу «сходи в душ» от девочек не нужно принимать буквально; нам не важна вся форма, нам важны лишь точки, на которые будет распределяться давление, как говорил мой несчастный инженер-наставник, недавно умерший от гипертонии. Пока возвращаюсь, меня не покидает ощущение невидимых следящих глаз из других комнат, особенно оттуда, где играет музыка, но почти не слышно голосов. Немного нагнувшись, моя девочка поправляет чулочки, в таком положении соприкоснувшиеся груди слишком привлекательны, а проглядывающиеся через капрон коленочки заставляют забыть про всё остальное. Ставлю на комод возле неё пустой бокал и стягиваю свою оставшуюся одежду.

Дальше всё действие происходит по обыденному сценарию, разве что как-то нерасторопно с её стороны; на трусики почти не обращаю внимания, поскольку нацелился на чулок. Для манёвра нужно быть сверху и закинуть ноги партнёрши себе на плечи, а там уже всё будет просто, главное, не кончить до этого момента. Я сверху; в ней; с некоторым неудобством удалось поднять ножки к своей голове и неловкостью, во-первых, потому, что скрипит сучья кровать, во-вторых, потому, что баба смотрит мне прямо в глаза. Стараюсь не замечать её лица в приглушённом свете и приступаю к снятию чулка: по чуть-чуть, понизив темп движений бедра, оголяю одну ножку, для полного соответствия своим действиям, чтобы всё выглядело естественно и незаметно, целую икры и колени. Со скрипами под нами бросаю трофей к стопке вещей. Тут уже мне пришлось посмотреть на неё, чтобы понять, увидела ли траекторию. Девочка повела глазами и снова уставилась на меня – значит видела. Плохо. Но ещё не всё потеряно. Можно, нет, нужно наслаждаться моментом, вот только это не совсем получается, во-первых, потому, что скрип усилился, во-вторых, она так же пристально смотрит, в-третьих, я слышал шаги возле нашей двери, что вкупе со всем стало меня заметно напрягать. Неужели она знает о моём фетише? Коллега рассказала о пропаже тряпья, описала мою внешность и… Не, слишком маловероятно, хотя возможно. Не думаю, что мы встречались раньше. Теперь даже мысль о влюблённости не кажется такой смешной. В идеале нужно снять другой, чтобы выиграть больше времени, и кинуть на видное место. Украдкой облизнув неснятый чулок, я пропихиваю под него пальцы, но встречаю немое сопротивление. Я не стал настаивать, и, вообще, мне хочется поскорей убраться отсюда. Поэтому прижимаюсь к её шее, чтобы укрыться от назойливых глаз и быстрее закончить. Как пытаться оживить убитое бревно. Хоть бы постонала для приличия; пока что здесь стонут только доски под матрасом и второсортный певец поп-музыки прошлого десятилетия. Устал. Тело начинает изнывать, как после марафона, вернувшегося из далёкого прошлого, но это не самое неприятное. Я совру, если назову себя обладателем стойкой потенции, порой достоинство подводит, зачастую с незнакомками. Так и сейчас, появляется вялость, все вышеперечисленные обстоятельства только усиливают её, а мысли об этом окончательно добивают, и вот мой недееспособный орган оказывается вовне и немощно повисает. От неё по-прежнему ни звука, от меня тоже, если не считать слабой одышки. Уже просто лежу на ней и думаю, как бы быстрей свалить отсюда с трофеем, нормально кончу дома, вот только вставать сразу лень. Сказать ей что-нибудь про мою случившуюся импотенцию или начать одеваться без лишних слов? Оправдываться в таких случаях никогда не стоит, лучше отшутиться, но в голову ничего не приходит. Со стороны девочки появилась первая активность: пока я лежу, уткнувшись в её плечо и шею, она поглаживает мой затылок и часть лица. Можно даже подумать, что ты в объятиях любящей тебя женщины, разве только движения немного размашисты и резковаты. Однако эти странные нежности вызывают у меня ещё большее раздражение, потому что, если это жалость, напоминают жалкое утешение. Но проблема не во мне, а в этой уродливой проститутке, в ублюдской квартирке, находящейся в жопе города, со всеми её обитателями, во всём прокля́том женском роде, который… И тут произошло то, чего я совсем не мог ожидать. Пока я лежал на ней (не всем весом, конечно, – немного упирался локтями в кровать), никого не трогал, молча, с закрытыми глазами, проклинал все и вся, как мне прилетает удар ладонью по уху. Я вскакиваю вне себя от бешенства, а эта потаскуха с якобы удивлённой миной съёживается, начинает тараторить и невнятно извиняться. Не хочу слышать ничего от этой невменяемой. Хватит с меня! Забираю свой трофей и проваливаю отсюда. Не сняв презерватива, я почти спрыгиваю с кровати к своей одежде. Деньги?! Она вякает про деньги, которые я ей должен, – а я и забыл про это. Обычно они берут их в самом начале. По-хорошему наглая потаскуха их не заслуживает, но я справедлив – заплачу с учётом, что чулок теперь мой. Молча надеваю штаны; всё ещё злой. От эмоций теряется бдительность и аккуратность – слишком заметно я засовываю конец чулка в карман, а эта уже тут как тут, прямо за спиной, и видит, как её собственность рывками пропадает в моих штанах. Неадекватная стерва выхватывает другой конец и начинает его забирать у меня. И вот мы стоим в маленькой комнате и тянем за разные концы капроновый чулок. Даже про деньги ничего слушать не хочет – вцепилась и мотает башкой в разные стороны. И это я «больной на голову»? После таких слов с её стороны злость во мне усиливается. Теперь это уже дело принципа. Я даже готов ударить её, лишь бы не отступить. Кажется, что жадная проститутка вот-вот накинется на меня, но я нарочно ослабеваю хват, чтобы она стала тянуть сильнее, – клюнула, схватилась обеими руками, а в этот момент я быстрым движением проворачиваю чулок вокруг ладони и со всей силы выдёргиваю из её рук. По инерции она заваливается назад, поскальзывается, падает на пол и с глухим хрустом ударяется затылком об угол массивного комода. Мой бокал, стоя́щий на самом краю, падает и разбивается вдребезги рядом с проституткой. Лежит и не двигается, и я стою как вкопанный, только следы крови на углу комода заставили меня прийти в себя и начать что-то делать. Я легонько пинаю её по животу – ноль реакции. Дело плохо. Очень плохо. Главное – не паниковать. Первое моё импульсивное действие – это вытирание крови чулком, который до сих пор крепко сжимаю в руке. Растираю кровавые следы, плюю на чулок и тру снова, чтобы не оставалось разводов. Что я делаю, там же моя ДНК? Теперь снова лихорадочно тру уже сухим местом. В коридоре слышны шаги. Только не это. Подскакиваю к двери и мёртвой хваткой цепляюсь за ручку. Сердце колошматит невероятно; от волнения стоит ком в горле и подташнивает. Шаги затихают возле само́й двери. Появляется первая слабая попытка войти, за ней вторая, более настойчивая. После неудавшихся попыток последовали стуки. Два женских голоса о чём-то пошептались. Дальше молчание, и моё громкое сердцебиение. В эту минуту ко мне приходит странная и навязчивая мысль: возбудит ли меня наличие крови на чулке, который, кстати, до сих пор обмотан вокруг моей кисти? Не успел я определиться с ответом, как снова раздаются стуки, но уже сильнее, и говорит приглушённо одна из девушек:

– Алёна, ты чего так долго? Нам уже уходить пора.

Пинок по двери и тот же голос громче:

– Алёна, ты его усыпила? Надо сваливать, пока те мужики не проснулись.

Что за… Да нет, быть такого не может! Я думал, что клофелинщицы – это байки и мифы из девяностых. Так, нужно собраться! Можно до последнего не открывать дверь, подождать, пока не уйдут, но это будет слишком подозрительно. Оставаться здесь с обокраденными клиентами, которые могут в любой момент очухаться, и, возможно, мёртвой проституткой совсем не вариант. Нужно уходить как можно быстрее – я готов выпрыгнуть из окна, лишь бы не продолжать следующую секунду находиться в этом положении. А там, может, повесят её труп на этих мужиков. Мне в тюрьму нельзя – у меня у самого́ полуживая матушка да полумёртвый отец, для которых это может стать непоправимым ударом. Делаю глубокий вдох, убираю чулок в карман и открываю дверь.

Передо мной две девушки: одной под тридцать, другой как будто только-только восемнадцать стукнуло, – обе вытаращили глаза и молчат. Только сейчас понял, что из одежды на мне только штаны. Первый прерываю молчание:

– Я знаю, чем вы промышляете… Сразу об этом догадался… Я подменил бокал в целях самозащиты, конечно, и ваша соучастница выпила это снотворное.

Про самозащиту зря сказал, да и второго бокала вроде бы не было. Они так же растерянно хлопают на меня глазами, и я продолжаю:

– Мне проблемы с полицией не нужны, и сажать вас, быть свидетелем или потерпевшим у меня нет ни малейшего желания, – после такой уверенной речи я продолжаю с бо́льшим убеждением, – поэтому я предлагаю сейчас же всем нам свалить.

У той, что помладше, затряслась нижняя губа и она хочет сказать, но я, предопределив её мысли, говорю:

– Её придётся оставить здесь. Либо она, либо вы все трое.

– Мы её бросать не собираемся, – дерзко отвечает мне старшая. Видно, что не доверяет мне.

– Сами же говорили, что пора уходить. Как хотите, а я ухожу, – это лучшее, что я мог сделать в данной ситуации. Спорить и конфликтовать совсем не вариант.

Они отходят к входной двери и о чём-то переговариваются между собой. Я набрасываю на себя свои шмотки, попутно растирая рукавом места, которых мог коснуться. Сдерживаюсь, чтобы не пощупать пульс у полуобнажённого тела, тем более те могут заметить. Они так и не уходят, обсуждают что-то и попутно косятся на меня.

– Решили здесь остаться? – говорю с лёгкой издёвкой и специально медленно шнурую обувь. Понимаю, что нужно уходить, но боюсь, что обнаружат кровь на её затылке или, совсем плохой вариант, отсутствие пульса.

– Она сдаст нас. Нужно забрать её с собой, – как отрезает, говорит старшая.

«Не сдаст – нема, как труп», – хочется пошутить, а сам всем существом надеюсь, что это только шутка.

– Может, не надо? – вякает себе под нос младшая.

Но её напарница настроена решительно и направляется в ту самую комнату. Здесь уже я начинаю заметно нервничать; не нахожу, что можно сказать, сделать, чтобы остановить её. Старшая уже касается плеча и шеи той проститутки. Я предпринимаю попытки отхода, но у меня не получается сразу открыть замок. И тут-то раздаётся испуганный визг младшей. По моему лбу пробегает увесистая капля холодного пота. Я поворачиваюсь и сам издаю подобие визга.

Из той комнаты, где играла музыка, из приоткрытой двери на четвереньках выползает существо мужского пола. По блестящей лысине и седой щётке усов между красными щеками я узнаю в нём Юрьевича, что и вызвало во мне такую реакцию. Приглядевшись, я понимаю – к лучшему или худшему, – что обознался. Мужик похож на лунатика, как в полусне, глаза вот-вот закатятся под лоб, и производит неразборчивые звуки, похожие на кашу из стонов, рыков и брани. Старшая, к счастью, не успев тщательно осмотреть тело проститутки, бросилась к нам; я открыл дверь, и мы втроём выскочили в подъезд.

Чем это они его накачали? Это отходники такие? А на его месте мог быть и я, но убегаю вниз по лестницам вместе с преступницами, как соучастник. Если бы только как соучастник. Надеюсь, что всё обойдётся. Знаете, а у девочки впереди меня, той, что помладше, красивые оголённые ножки. Сейчас меня должно волновать только то, как быстрее покинуть эти места и замести следы, но почему бы не воспользоваться моментом? Я хватаю её за локоть, останавливаю на первом этаже и говорю:

– Сними сейчас свои трусики и отдай мне!

Она смотрит на меня пустым и непонимающим взглядом. Скорее всего, не отошла от всего увиденного и пережитого.

– Снимай трусики и отдавай мне, иначе я закричу на весь подъезд и сдам тебя, – повторяю я.

Та же реакция: как баран на новые ворота.

– Сними трусы и отдай этому больному извращенцу! – кричит ей старшая, которая уже стоит на улице и держит дверь. До младшей, наконец, доходит, она засовывает руки под юбочку и шустро исполняет приказание.

Можно было попробовать и со старшей что-нибудь получить, но она без лифчика и в джинсах, – я же не совсем изверг. Забирать было нечего, и вот бабочки покидают подъезд, а я вдыхаю ещё один трофей.

На улице уже их след простыл – растворились в ночи. Я бреду, огибая случайные фонари, по тёмным дворам. Постараюсь добраться до центра пешком по закоулкам. Немножко потряхивает – напоминает предлихорадочное состояние, но я поглаживаю в кармане женское бельё, и становится как-то спокойней. Оно и такое свойство имеет, знаете ли.

Глава 1

Что мне осталось, кроме глубокой,

Кроме бездонной печали?

Ветер, о, Ветер, как я, одинокий,

Все мы с тобою встречали.

Что полюбить мне, кроме безбрежной,

Вглубь ускользающей дали?

Ветер, о, Ветер, как я, безнадежный,

Быстро мы все увидали.

Что же мы ищем в безднах неверных,

Те же в конце, как в начале?

Все мы постигли в пространствах безмерных,

Только себя не узнали.

Бальмонт К. Д.

Пустая банка из-под консервированного личи в сиропе пролетает метр, ударяется об грязно-бежевые обои и точно попадает в мусорный пакет. Он даже не смотрит в ту сторону – уверен, что попал. Его внимание занимают ветви с ещё не распустившимися почками за окном. Колышутся в такт волнообразным перекатам сеточной занавески. По оголённым стопам проходит сквозняк. Во рту сладкое послевкусие экзотического фрукта. Он уже забыл, для чего посмотрел в окно. Слежение за кончиком дерева не даёт сконцентрироваться ни на чём другом, и только телефонный звонок через некоторое время выводит из подобия гипноза.

– Алло, Макс, ты подошёл?

– Нет ещё, одеваюсь.

– Ты не вышел?

– Выхожу.

– Ладно, я тогда пока сам с ней встречусь, – в интонации слышится подготовленность, потому что это отточенное копирование манеры поведения ненуждающегося человека, о чём оба прекрасно понимают. – Наберёшь, когда будешь подходить.

– Стой, я по срочным делам задержался, – со смехом врёт Максим, – иди ко мне навстречу, я уже выхожу.

– Ты снова опаздываешь, а я мог бы по своим делам в офис заскочить, – ещё одна ложь. Максим знает, что в месте, именуемом «офис», где собираются на мягких диванчиках разного рода фрилансеры, его не особо жалуют, если, конечно, он не нашёл новое.

– Мы давно не виделись, я хотел бы поговорить наедине.

– Три дня – это давно?

– Конечно, – кокетство – лучший способ оправдания.

– Ладно, давай только быстрее.

– Будет исполнено, мой альфа-господин!

– Ха-ха, давай-давай.

Максим жил в съёмной комнате коммунальной квартиры. Помещение небольшое, старый ремонт, порой пробегают тараканы, зато недорогая плата, рядом с центром города, есть удобный диван. Год назад он был отчислен с последнего курса университета за неуспеваемость. О слове архивариус и его значении узнал, можно сказать, сразу перед тем, как поступить на специальность «документоведение и архивоведение», сонный после трёх дней в шумном плацкарте, удивлённый местной летней прохладой.

– О, Макс, здорова! – стоило выйти из комнаты, и раздаётся скрипучий голос.

– Привет, Вовчик.

– Куда снова побежал? – всегда один и тот же вопрос.

– Да по делам, – всегда один и тот же ответ.

– А, по девчонкам? – та же любознательность, которая в Максиме постоянно вызывает какую-то стыдливость, не за себя, а за Вовчика.

– Как пойдёт.

– Как тебе сценарий?

– Какой сценарий?

– Который я дал тебе почитать.

– А, да, то есть, нет, ещё не прочёл. Думаю, сегодня этим займусь.

– Глянь, Максим, мне кажется, на этот раз у меня удалась интересная вещь.

– Хорошо.

– Вот что ты знаешь про метемпсихоз?

– Я опаздываю, давай потом обсудим, – если нет времени, Вовчика нужно сразу останавливать или избегать, иначе точно опоздаешь.

Вовчик – один из соседей по квартире. По невысокому, худощавому телосложению и гладкому лицу с редкими волосиками над губой и редкими зубами под ней не скажешь, что он старше Максима, пускай даже на год. Он тоже бывший студент, но всё-таки с дипломом. Максим, послушав изрядное количество рассказов Вовчика про своё студенчество, немало удивлялся тому, что сосед смог окончить обучение, кажется, не меньше удивлялся и сам Вовчик. Если Максим съезжал со студенческого общежития с возбуждающим трепетом перед будущей неизвестностью, то дипломированный журналист с большой неохотой, хотя в его жизни мало что поменялось с тех пор, разве что появились рабочие смены билетёром в кинотеатре. Псевдоинтеллектуальные интересы, разбросанные крышки от бутылок пива, лёгкие наркотики, любовь к кинематографу и всепоглощающая прокрастинация.

Максим обошёл дом и направился вдоль улицы. Внизу, на тёмном силуэте чёрных кед виднелось коричневое пятнышко грязи, которое он не заметил при выходе, и которое теперь не давало покоя. Платочка или салфетки с собой не имелось, руками – не вариант, к чистоте рук он относился с маниакальной серьёзностью, ощущение, что они грязные, липкие или плохо пахнущие, могло вызвать навязчивый дискомфорт и даже лёгкую панику. Внимание Максима переключилось на приближающуюся фигуру со своеобразной походкой, которую он бы не спутал ни с какой другой: заметное движение бёдер вбок при каждом шаге, выпяченная грудь и торчащие из карманов джинсов большие пальцы.

– Артур, у тебя есть платочек?

После того как Максим вынужден был съехать с общежития, он заселился в хостел. На большее денег не хватало: постоянного заработка не было, только разные подработки; одинокую мать, которой ещё предстояло узнать ужасную для себя новость, в финансовом плане беспокоить не хотелось, только если совсем деваться будет некуда. Когда Максим оказался на пороге хостела с двумя сумками наперевес, былое предвкушение будущей свободной жизни улетучилось, и он почувствовал что-то похожее на страх. Дверной колокольчик и механистическая улыбка девушки-администратора ознаменовали для него переход на новый уровень ответственности и самостоятельности. Однако адаптация произошла незаметно, он быстро привык к разношёрстной массе из проживающих: от явных маргиналов до интересных личностей с богатым жизненным опытом, – помогала ему в этом, как называл про себя, «особенность характера». Заключалась она в способности по желанию абстрагироваться от происходящего вокруг, людей в том числе, путём воспроизведения в воображении одного воспоминания.

– Макс, смотри какая на остановке стоит, да вон там, бледненькая в чёрной мантии. Подожди здесь, я подойду к ней.

Сто́ит Максиму только разрыхлить почву памяти, как помещения хостела или любое другое место теряют свои очертания, превращаясь в застывший пейзаж. От линии начинающегося леса пролегает по пляжному песку длинный ствол поваленного дерева, его верхушка свисает над небольшим песчаным обрывом и отражается в зеркально-гладком отражении водной поверхности. Дальше водная гладь сливается с серым утренним туманом. Холодное небо готовится к появлению солнца и разрезается тонкой струйкой дыма от потухшего костра. Когда-то в этом месте время для него застыло. Порой жизнь кажется миражом, сто́ит моргнуть – и вечность, живее всего остального, будто вчерашнего дня не было вовсе, завтрашнего не будет; паники нет, эмоции давно позади, только скребущее ожидание без цели и смысла, потому что всё прочее забылось, забылось и тепло, и тяжесть, которые материализуются в ладонь, как иной мир, упавший на плечо.

– Долго ждал?

Одно время за неимением другого заработка Максим выходил работать ночными сменами администратором в этом же хостеле. Сменял его Артур, парень годом младше, проживающий здесь же. Поначалу они держались друг от друга на расстоянии, – Максима раздражала какая-то неприкрытая наглость и сокрытое желание Артура из любой ситуации извлекать для себя выгоду при минимальных собственных затратах, того же, в свою очередь, отталкивала нелюдимость Максима, которую сам Артур и некоторые жильцы списывали на неуместное высокомерие. Вскоре оказалось, что у них много общего: оба с провинциальных городов, оба не из лучших условий, оба с раннего возраста привыкли надеяться только на себя. Но это не главные связующие, – мало ли подобных людей в России и мире? Их объединяли похожие комплексы, как скрытые незаживающие раны, и какое-то глубинное недоверие к миру. Окончательно сошлись они на общем чрезмерном увлечении девушками, точнее, теми эмоциями, которые они могли получать через их соблазнение, начиная от преодоления страха подхода к незнакомке, заканчивая получением быстрого секса и даже материальных благ. Всё, что до этого вызывало взаимную антипатию, стало понятным и в какой-то мере зеркальным.

– Так, сейчас забью её номерок… На чём я остановился?

– На авантюре, которая обогатит нас, и мы сможем перебраться в столицу.

– Точно. Помнишь, я звал тебя в бар, где по выходным собираются комики-любители?

– Может быть, – Максим терпеть не мог подобные мероприятия.

– Ты тогда даже до конца не дослушал.

– И?

– Я пошёл туда один и познакомился с одной девочкой, которая выступала, пообщался, взял контакты…

– Мне тебя поздравить?

– Дальше слушай. Опасаясь миловидной внешности, я сразу поинтересовался возрастом – она оказалась несовершеннолетней, семнадцать лет, хотя можно дать и меньше. Мы разговорились. Она легко переходила на откровенные темы, которые я не мог обойти стороной, и узнал интересную информацию. Она потеряла девственность два года назад, а соблазнил её один влиятельный сорокалетний хер, предварительно накачав алкоголем и наркотой. Сначала я думал, это шутка какая-то, но она не шутила.

– Разве слово «соблазнение» применимо к такому возрасту и таким подручным средствам?

– Вот, к этому я и веду. Мужик подсадил несовершеннолетнюю на наркотики, изнасиловал, откупился дорогими побрякушками и живёт себе дальше. Ещё я узнал, что год назад она пролежала в реанимации из-за передозировки какой-то синтетической дрянью.

– И что ты предлагаешь? – Максим задумчивым и догадывающимся взглядом посмотрел на Артура.

– Былого не вернуть, девственную плеву и психику мы ей не залатаем, но можем заработать, – он лукаво сощурился, – а небольшой процент отвалим ей, так сказать, за сотрудничество и молчание.

– Шантаж?

– Ага.

От щекочущего азарта на их лицах образовались скалящиеся ухмылки.

– Это будет рискованно и опасно – нужно узнать больше информации и всё обдумать.

– Какой ты догадливый, Макс. Для этого мы и идём с ней по-дружески прогуляться, ненавязчиво поговорить о жизни. Ещё у меня есть выходы на источники, где можно получше узнать обо всём этом; также у меня осталась парочка одноразовых сим-карт с прошлой попытки заработать, а купить где-нибудь на рынке деревяшку труда не составит.

– Хорошо, только вести разговор в основном буду я, чтобы её не спугнула и не насторожила твоя манера общения.

– Как скажешь.

Артур заглядывается на двух девушек, сидящих на лавочке.

– Как думаешь, нам действительно её жалко? – произнёс Максим со сходящей ухмылкой.

– А? Ну, мне жаль, но от этой жалости никому ни горячо, ни холодно, а так хоть проучим старого мудака, может, ей приятное сделаем, – останавливается и указывает на девушек, – подойдёшь?

Максим хочет что-то сказать, но сбивается с мысли и переводит внимание на одну из лавочек в середине пешеходной улицы:

– Без проблем.

Одна из них, действительно, ничего. Обеим лет двадцать; общаются непринуждённо, смеются; расслаблены. Максим приближается и только созерцает, – никаких мыслей, любое размышление только приведёт к взвешиванию, по большей части, несуществующих рисков, а дальше будет страх, преодолеть который станет в разы сложнее. Опыт знакомств научил его быть здесь и сейчас. Он пуст и прозрачен; свет, звуки, запахи – всё проходит через него со скоростью расслабленной походки, как через сито, ход вещей протекает через его существо, не задевая холодного разума.

– Привет, – неторопливо, но отчётливо. Улыбка – обязательный элемент.

Они смотрят на него с ожиданием и интересом, что уже хорошо. Отсюда он может детально рассмотреть их внешность и реакцию и определиться с моделью своего дальнейшего поведения.

– Знаете почему я к вам подошёл? – не дожидаясь ответа, Максим продолжает, – одна из вас мне понравилась, – он решил играть на конкуренции. Та, что менее привлекательна и более закрыто держится, не похожа на лидирующую подругу, поэтому Максим решает заходить так, с учётом, что невербально будет отдавать предпочтение именно ей. Если среди девушек есть значительный перевес во внешней привлекательности или выявляется недружелюбно настроенная альфа-самка, то такая явная провокация на конкуренцию будет заведомо провалена.

– Да? И кто же? – более симпатичная спрашивает с улыбкой, ощущая здесь своё преимущество, и даёт понять, что первый крючок срабатывает.

– Та, у которой глаза более добрые, – Максим с улыбкой держит зрительный контакт, намеренно игнорируя красивую подругу. Здесь его задача – заставить нужную цель «продать себя», а вторую сделать своим сообщником. Если не обращать внимания на вторую, то будет велик шанс, что она станет «защищать» свою подругу от Максима по самым разным причинам.

Они обе смеются – значит, всё идёт как надо.

– И у кого добрее? – снова она спрашивает.

– Знаешь, я сейчас пригляделся, и появилось сомнение, – возможностью сомневаться он позиционирует себя как независимая сторона и поднимает свою ценность. – Вот ты, как тебя зовут? – Максим протягивает руку молчаливой девушке.

Она называет своё имя и с неуверенностью протягивает аккуратную ручку.

– Очень приятно, – мягко пожимает ладонь, – Мне почему-то кажется, что могу тебе доверять, ты похожа на одну мою хорошую знакомую. Видишь ли, мне чем-то приглянулась твоя подружка, как думаешь, стоит ли взять её номерок?

Их реакция положительная – смех. Главное, чтобы общение было лёгкое и игривое. Никакой серьёзности, всё это игра; нужно лишь, чтобы они приняли правила этой игры, заложенные самой природой, а дальше будет проще простого.

Перед тем как ответить, она смотрит на подругу – значит Максим правильно определил их роли.

– Пусть сама решает.

– Нет, скажи ты. Как скажешь – так и будет.

– Тогда не стоит.

– Это похоже на вызов. Теперь я тем более обязан это сделать.

Максиму удаётся снова рассмешить их и расположить к себе сильнее. В такие моменты он уже автоматически посматривает на наручные часы и начинает семенить, чтобы создать иллюзию своего ограниченного времени.

– Так, я начинаю задерживаться. Девушка, имеющая такую подругу, не может быть плохим человеком, поэтому давай я возьму твой номерок – пообщаемся как-нибудь, посидим, кофеёк попьём.

– У меня парень есть.

Максим с ходу определяет, что она врёт. Он давно привык пропускать мимо ушей такого рода проверки на то, хватит ли у него уверенности не остановиться, если чувствует, что девушка готова продолжить общение. А если бы и врала, то его это навряд ли остановило, поскольку в таком случае для самооценки награда в разы слаще.

– Я не предлагаю тебе свататься за меня или что-либо пошлое, для такого я тебя совсем не знаю, – теперь самое лучшее время для мягкой настойчивости, – диктуй, а там спишемся, созвонимся, пообщаемся, может, решим что-нибудь.

– Ну, не знаю…

– Всё, записываю.

– Ха-ха, ладно, восемь…

Цифры календарей и номера комнат, куда Максим провожал полуночных путников, проносились перед глазами и безвозвратно летели в сетчатую мусорку. Нужно было что-то менять. В целом, жизнь в хостеле нравилась, он привык к ней, но это-то и пугало. Спустя время, прогуливаясь возле замёрзшего городского пруда, Максим заметил на заборе за голыми ветвями вывеску книжной лавки. Он не был фанатом художественной литературы и чтения по возможности старался избегать, однако «потерянные» университетские годы неожиданно раскрыли в нём любовь к форме, структуре и культуре хранения книг, как интересуются животными не зоолог, но таксидермист или музейщик. Неприметная дверь, спуск в подвальное помещение, и его приветствовали благородные запахи старых книг, потрёпанных обложек и пожелтевших листов, перелистываемых короткими, пожелтевшими от сигарет, пальцами. Так, он познакомился с Игорем Марковичем, владельцем и по совместительству продавцом подвального книжного магазина. Игорь Маркович через полузатемнённые очки с пристальным взглядом, как ему это свойственно, выслушал спонтанное предложение Максима, провёл ладонью по причёске «ёжику» с проседью и своим электрическим голосом назвал время, к которому завтра будет ждать своего нового продавца.

– И снова на высоте! Узнаю короля невербального общения со своим этим грудным голосом.

– Ты слышал, о чём я с ними разговаривал?

– Когда мимо проходил, остановился. Вызвонишь её потом?

– Не знаю, если желание будет.

– Понятно. Ты как всегда.

– А куда эта девочка должна подойти? И, кстати, как её зовут?

– За следующим подземным переходом. Имя Настя.

– Постараюсь не забыть. Как там в хостеле?

– Потихоньку-помаленьку. Русланчика-чекушку недавно в наркологичку забрали с белой горячкой. Допился всё-таки, нашли бредящего под лавочкой рядом с хостелом. А помнишь, как мы к нему с бодуна протащили кошку и делали вид, что только он её видит?

– Ха-ха, да. Там ещё была питерская автостопщица, которая называла нас абьюзерами.

– Не абьюзерами. По-другому. Газлайтерами.

– Что это?

– Ну, типа когда один пытается убедить другого, что у него не всё в порядке с головой и восприятием реальности.

– Чего только не придумают.

Возле фонарного столба стоит миниатюрная фигура в большеватом, не по размеру, сером пальто. Ещё как будто совсем детское личико скрывается за каре со светлыми волосами. И только в кремово-карих глазах выдаётся холодное спокойствие, несвойственное такому возрасту. Максиму приходит мысль, что, наверное, для любого отца нет более пугающего момента в жизни, чем заметить подобный взгляд у своей дочери.

– Вылитые братья волки. Только Артур белый, а его более симпатичный друг – серый.

– Ты не первая, кто говорит, что мы похожи, только вот я симпатичнее.

Они, действительно, имели внешние сходства: худощавые телосложения ростом чуть выше среднего, сухие вытянутые, с правильными чертами, лица, обрамлённые мягкой щетиной на подбородках, – в целом, черты привлекательные, но «привлекательность» не ограничивается одной лишь правильностью форм и общим состоянием здоровья; в мимике, жестах, взглядах проявлялись эгоцентризм, наигранность, а более проницательный наблюдатель мог заметить намерение унизить другого человека, чем тоньше и незаметнее, тем лучше, что бессознательно и беспричинно отталкивало немногих людей. Когда у Максима появилась новая постоянная работа – появились средства для переселения с хостела. В день переезда тот самый Русланчик-чакушка помогал ему стаскивать сумки в такси, пока Артур где-то в парке прогуливался с новой работницей хостела, которая чем-то приглянулась Русланчику, что с неудачливым алкоголиком случалось нечасто. Убрав рукавом каплю пота с морщинистого лба, он сказал Максиму: «Никогда не понимал, почему девицам нравятся такие, как вы, по лицу же видно: уйдёт и не оглянется». Максим хотел ответить: «Так, может, поэтому и нравятся», – но вместо этого поблагодарил за помощь и сел в автомобиль.

– Неплохо, только я как будто это уже где-то слышал.

– А я вообще не понял.

– Это старая шутка. Вы оба вообще телевизор не смотрите.

– Нет, а зачем?

– Вот, Макс, половина её выступления проходила в подобной манере. Все чего-то смеются, а я, как сейчас, стою-моргаю, но сто́ит отдать должное её подаче: она какая-то необычная и притягательная.

– Согласен, есть что-то.

– Ладно-ладно, расхвалили.

– У меня есть лучше анекдот, который Максу как-то рассказывал.

– Может, не стоит?

– В общем, идёт педофил с мальчиком вглубь леса, и начинает темнеть. Мальчик говорит извращенцу: «Дяденька, мне страшно». А педофил ему отвечает: «Это тебе-то страшно? А мне назад ещё одному идти».

Максим, идя по левую руку от Насти, всеми возможностями мимики пытается остановить Артура, который идёт от неё по правую, но безуспешно. Артур договаривает, смотрит на Максима и понимает, что сделал это зря. Оба настороженно переводят внимание на Настю. Она же, к общему облегчению, разражается звонким смехом.

– Слушай, – Артур решает воспользоваться подходящим моментом, – помнишь, ты рассказывала про свой первый раз?

Появившаяся неловкость для Максима сглаживается абсолютно невозмутимой реакцией Насти.

– Помню.

– Не хочешь ли заработать с этого…

– Стой, – не выдерживает Максим, – не слушай его, он не то имеет в виду. Артур вкратце пересказал мне твою историю, прости, что вообще ворошим прошлое, но, как я услышал, мне просто по-человечески стало это интересно, как и твоя личность. Если тебя не затруднит, расскажи об этом случае поподробнее.

– Мне нетрудно, – ответила она с небольшой задержкой. – На самом деле, я многое уже позабыла, что-то своими усилиями выкидывала из головы, что-то само забылось.

Они проходили возле большого пруда с серо-зелёной водой, откуда доносилось кряканье уток. Настя отвлеклась на птиц, подкармливаемых стариками на лавочках и бегающими детьми.

– Правда, утки смешные создания?

– Обхохочешься, – съязвил Артур.

– Да, есть что-то. Я, кстати, здесь недалеко в книжном магазине работаю. Забегай как-нибудь.

– Забегу, а с тебя будет интересная книжка.

– А ты ему что?

– Хорошее настроение.

– Я согласен на хорошее настроение.

– Значит, по рукам? – протягивает она Максиму свою маленькую белую ручку.

– По рукам.

Все трое остановились у перил, ограждающих от трёхметрового падения в воду.

– Но для начала хотелось бы услышать твою историю.

– История… Мне пятнадцать. Трёмся с моей четырнадцатилетней подружкой возле продуктового, передаём друг другу смятую купюру и решаем, кому просить у случайных прохожих купить нам пачку сигарет. Решаюсь это сделать я. К магазину подъезжает дорогая машина, из которой выходит взрослый солидный мужчина. Я с краской на лице останавливаю его, мямлю что-то и сую в руки деньги. Он молча берёт их и через минут десять возвращает вместе с сигаретами. Не уверена, что могла бы почувствовать в том возрасте что-то серьёзное, тем более к человеку, который годится в отцы, но, может, это меня и расположило к нему. Мне хотелось верить этому почтенному мужчине. Он казался таким добрым и заботливым, ласково спросил мой номер телефона, и я сказала, потому что вспомнила дом, скандалы, вспомнила, что сегодня мне туда возвращаться. «Наверное, кому-то повезло больше», – думала я, когда он положил руку мне на плечо, прежде чем сесть в машину и уехать.

– Старый мудак опытным оказался, они таких за километр чувствуют, – проговорил Артур, но на его слова никто не обратил внимания.

– А дальше?

– Дальше всё как в тумане. Он позвонил – мы встретились. Водил меня по дорогим ресторанам, покупал всякое. На нашу третью встречу пригласил к себе домой. Большая шикарная квартира, и мне неловко, кажется, ему было тоже, ещё он будто бы боялся.

– Чего боялся?

– Что застукают?

– Нет. Как будто меня боялся, или себя, или своих желаний. Мы выпили вина; я в первый раз попробовала траву, расслабилась, а он как будто бы озверел, стал сильным. Я испугалась и поддалась. Не сопротивлялась.

Максим внимательно следил за ней, его удивляло это невозмутимое спокойствие. Однако они с Артуром чувствовали, что есть ниточки, за которые сто́ит потянуть, и рана откроется.

Вдоль набережной широкого пруда, через землю с только что оттаявшим снегом, на которой скоро зацветёт зелёный газон, они прошли к скамейке-лавочке с видом на люксовый отель, торговый центр и здание театра. Парни перевели разговор на нейтральные темы – не хотелось её перегружать, хоть она и не показывала этого. Поначалу Настя держалась сдержанно, но по ходу разговоров стала активнее, смешливее с присущей ей открытостью и самоиронией.

Блеск купола церкви на поверхности пруда пропал – темнело. Максим только сейчас обратил на это внимание; нужно было торопиться: завтра рано вставать на работу, а у Артура сегодня ночная, о чём тот вспомнил, лишь когда Максим с серого неба посмотрел на свои старые наручные часы с хоккеистом на циферблате. Девочка оказалась смышлёнее и интересней, чем оба того ожидали; почти за час общения на лавочке Максим всего один раз вспомнил, ради чего они действительно с ней сейчас общаются, и тут же забыл об этом, отвлёкшись на разговор. За стрелкой часов, добравшейся до цифры девять, следом зазвонил телефон.

– Алло. Да. Привет. В центре с Артуром и… и нашей общей знакомой. Ага, хорошо, мы подойдём, но ненадолго. Да. У меня завтра утром, а у Артура через пару часов. Хорошо, тогда там и встретимся.

– Кто это? Женя?

– Он самый.

– Это тот, что по вашим рассказам голый по улицам пробежался?

– Нет, тот, которого застукали прятавшегося в женских раздевалках.

– Прошу прощения, не всех ещё запомнила.

– У тебя будет время познакомиться. Пройдёшься с нами до него? Поболтаем ещё немного, а потом тебя до остановки проводим.

– Не смогу себе отказать познакомиться с ним, услышать, как он заикается и притворяется слепым.

– Ха-ха, только Жене об этом не говори – среди нас он самый чувствительный, и, кстати, уже не заикается.

Артур без слов поймал взгляд Максима над головой Насти. «Если не начнёшь ты, то начну я», – были его мысли, которые так быстро и безошибочно мог прочитать только один Максим.

– Знаешь, Настя, я понял, кого ты мне напоминаешь.

– Кого?

– Мою первую школьную любовь. Мы проходим сейчас с тобой мимо ещё голых деревьев, как было тогда в парке после школы. Как раз в это время года я осмелился подойти к ней и заговорить. Перед летними каникулами и выпуском из девятого класса. Во время прогулок она раскрылась для меня с другой стороны, как и я для неё. Между нами образовалась, видимая только для нас, связующая нить. Мы любили друг друга. Я был её первым, как и она для меня, тогда и понял, насколько важна искренность чувств. Смотрю сейчас на тебя и безумно радуюсь, что когда-то мы с ней нашли друг друга и стали взаимными проводниками в новый удивительный мир эмоций. Ведь всё зависит от первого шага.

Сначала Артур недоумевающе слушал Максима, а потом всё понял и в очередной раз удивился его умению «красиво заходить издалека». Артур знал, что первый опыт Максима был с привокзальной проституткой: «которая всё делала сама, и у которой изо рта пахло ментоловой жвачкой и хроническим тонзиллитом».

– И чем я похожа?

– Внешностью и поведением вылитая любовь моей юности. Возраст такой же, каким он сохранился в моей памяти, но стоит мне заглянуть в твои глаза, и я понимаю, что между вами пропасть, как между девственным дитя и прожжённой путаной.

Настя потупила взгляд. Рукав пальто, закрывающий всю ладонь, кроме пальцев, почесал кончик носа и стёр очертания былой улыбки.

– Прости, если задел тебя, – Максим почувствовал, что перегнул, и испытал к ней жалость.

– Меня трудно задеть.

«Ах так!», – и вот от только что появившейся жалости не осталось и следа, как снисхождение к бездомному щенку, укусившему протянутую для поглаживания руку, которое обернётся ударом.

– Как бы то ни было, дело не в тебе, а в человеке, воспользовавшимся тобой, как вре́менной игрушкой.

– Я бы его и человеком-то не назвал, – подключился Артур в предчувствии первой крови.

– Знаешь, если бы у меня была младшая сестра или дочь, и если бы с ней случилось что-либо подобное, то я, вне всякого сомнения, обезумел от гнева, зная, что эта скотина спокойно живёт свою жизнь, спит, вкусно ест, забирает детей из школы. Неужели у тебя не нашлось ни одного такого человека?

– Я бы даже ради незнакомой девочки, попавшей в такую ситуацию, расшибся в лепёшку.

– Не пойми неправильно, мы не хотим тебя обидеть. Я и Артур не святые, но для нас всё это дико.

– Абсолютно неприемлемо.

– Вижу, что ты хороший и открытый человек, но неужто у тебя никогда не было мысли отомстить ему?

Глаза девочки намеренно прятались за шторами светлых волос, свисающих к лицу из-за склонённой головы.

– Я старалась не думать об этом…

– Солнце, от себя не уйдёшь.

– Максим прав. Стереть память не получится, но из любой ситуации нужно стараться выжимать максимум выгоды.

– А что я могла сделать? Сказать родителям боялась, пойти в полицию ещё страшнее. Он очень влиятельный человек – какой-то там заместитель социал-демократической партии «Свободная и общенародная Россия» и близко связан с правоохранительными органами, вроде бы раньше там работал.

– СИОР. Помнишь, Макс, в прошлом году у нас в хостеле листовки раздавали, второе место по количеству голосов в итоге заняли.

– Мне бы никто не поверил, а он наверняка это просто так не оставил, – Настя становилась эмоциональнее, что играло парням на руку.

– Так бы оно, скорее всего, и произошло.

– Мы не осуждаем тебя и не имеем на это никаких прав.

Это напоминало передачу эстафеты, голоса, вызывающие сомнение, обиду, страх, боль, перескакивали шариком для пинг-понга от одного уха к другому. Однако разговор Настю приятно удивлял: неосознанное прошлое, которое из когда-то тайны превратилось в шутку, вновь становилось важным, и важным не только для неё. Агрессия Артура становилась её агрессией к растлителю, жалость Максима – жалостью к себе.

– Настя, – Максим продолжал, – мы хотим помочь тебе.

– Давя на моё прошлое, вы хотите помочь? – впервые юная женщина подняла голову с начала разговора на больную тему и не отвела глаз.

– У нас есть к тебе одно предложение: мы хотим проучить извращенца, но сделать это гуманно, без насилия и грязи.

– Максим дело говорит. Деньги – меньшее, что можно у него урвать, учитывая его положение.

– Не понимаю, о чём вы.

– Шантаж.

– На месте Артура я бы назвал это само собой вытекающей местью.

– Вы шутите?

– Нет.

– Абсолютно серьёзно.

– Но так же нельзя! Вы слышали, о чём я говорила? Если нас поймают… даже боюсь представить, что с нами будет.

– Не волнуйся, я участвовал в подобных делах, – Артур не совсем врал, один раз он снабжал «мутных дружков» сим-картами для каких-то чёрных схем, – у меня есть связи и нужные источники, которые помогут в этом.

– Настя, дело ведь не только в тебе одной, подумай о других его прошлых жертвах и потенциальных будущих. После нашего шантажа он десять раз задумается, прежде чем снова совершить подобное.

Шутки закончились, места для них не осталось, – доля правды всплывала наверх и жгла. Максим и Артур грамотно выполняли свою «работу». Это было самое обычное соблазнение с преподнесением своих лучших качеств, подмечанием таковых у соблазняемой, нахождением точек пересечения, построением эмоциональной связи и комфорта, только конечными целями являлись возмездие и жажда наживы.

– Можешь не волноваться, тебе ничего не нужно будет делать, только предоставлять нам информацию, а всё остальное мы с Артуром берём на себя.

– И треть от полученной суммы тебе гарантирована, как полноценному участнику.

– Хорошо, думаю, я согласна, – задумавшись, она прикусила нижнюю губу.

– Эй, не грузи себя, мы тебя в обиду не дадим, – с ласковым голосом Максим коснулся руки Насти и увидел слегка прищуренную улыбку в нежно-кремовых глазах.

Через площадь, мост, дороги со светофорами и без, проходили сумерки, наступали на местами влажный асфальт три пары подошв со скрипами и разговорами. Теперь уже Настя не сдерживала себя, без иронии, сарказма и стыда рассказывала всё, что помнила. Что не удалось забыть.

– А номер квартиры помнишь?

– Говорю же, только дом, подъезд и этаж.

– А одного его номера телефона нам мало будет?

– Макс, не тупи! Нам нужно как можно больше информации о нём, любая мелочь в таком деле может сыграть как против нас, так и за, – Артур громко вдохнул и выдохнул. – Ладно, подытожим: Анатолий Владимирович Парфёнов, сорок пять или сорок шесть лет, рост около ста семидесяти, вес около семидесяти, шатен с сединой, глаза светло-серые; есть жена, дочка, которой сейчас примерно двенадцать лет, обе бо́льшую часть времени проживают не в городе, где именно – непонятно; является каким-то заместителем в социал-демократической партии, в прошлом связан с правоохранительными органами; точное название улицы и номер дома сам определю и проверю по Настиной наводке; номер телефона, будем надеяться, мудак не поменял с того времени. Есть ещё что добавить?

– Он иногда делал фотографии на полароид.

– У тебя они есть?

– Нету.

– Чьи-нибудь ещё фотографии видела?

– Нет.

– Помнишь, где он хранил фотографии или сам фотоаппарат? Давал ли кому?

– Не помню.

– Окей, ещё что?

– Кажется, есть ещё кое-что. Думаю, Толя боялся светиться со мной: уже не забирал на машине, мы не ходили по магазинам, как раньше, не сидели в ресторанах. С каждой встречей он становился раздражённее, подозрительнее, расспрашивал, не сболтнула ли я чего лишнего и всё такое. К одному из последних свиданий у него дома я добиралась сама, приехала раньше обговорённого времени. Он не сразу ответил и не сразу открыл калитку во двор. Выходя из лифта, я столкнулась с девушкой, не знаю, двадцати-двадцати пяти лет. Дверь квартиры, справа от лифта, была открыта и оттуда выбежал Толя. Он встретил меня выражением смятения на лице и спросил, не видела ли я выбежавшую рыжеволосую девушку. Боковым зрением я увидела, как та самая рыжеволосая быстро нажимает кнопку лифта, а второй рукой прикладывает указательный палец к губам. Не знаю, о чём думала в тот момент, но я ответила, что она спустилась по лестнице, после чего двери лифта благополучно сомкнулись.

– И ты всё равно вошла?

– Я доверяла ему.

– То есть у нас есть ещё одна предполагаемая жертва?

– Артур, не перебивай!

– Не совсем так. Позже Толя будет называть её Варей, мол она приходится дальней племянницей, которая была вынуждена покинуть родной городок, потому что ей грозила опасность. Варей интересовалась полиция, о ней ходили дурные слухи, а кто-то даже напрямую угрожал. Якобы из-за неё умерло несколько парней, один же чудик прямо на её глазах распорол себе живот и искромсал пах. Варина алкоголичка-мать, можно сказать, отказалась от дочери и пристроила к единственным родственникам, с которыми ещё остались какие-то связи. На следующей нашей встрече я невзначай поинтересовалась о Варваре, на что Толя сказал, что она теперь избегает его, так как в тот самый день украла из квартиры деньги, но он не злится за это.

– Значит, и на нас не будет. А дурочку́ самоубийце я бы посоветовал засунуть голову в микроволновку – эффектнее бы вышло.

– Ты поверила ему? – Максим спрашивал с видимой заинтересованностью и участием, что ещё больше располагало Настю к нему.

– Тогда поверила. Сейчас – не знаю, уже не так уверена в этом. Я бы и не вспомнила об этом происшествии и Варе, если бы несколько недель назад случайно не встретилась с ней. Подруг как-то не осталось – всё чаще гуляю одна, но так даже лучше придумывается материал для выступлений. Так и гуляла я тогда по торговому центру, где увидела её, Варю. Она была в компании дорого одетого, но немного неряшливого, молодого человека. Варвара была в чёрных очках. Мне хватило мимолётной секунды, чтобы узнать и вспомнить её, как будто старого знакомого, единожды увиденного человека. Она прошла мимо без малейшего внимания, что было вполне естественно, учитывая все обстоятельства, однако вечером этого же дня мне на телефон с неизвестного номера приходит такое СМС: «Прости, что не поздоровалась и не поблагодарила». В тот день я больше никого не встречала, а в прошлые из дома не выходила. Не знаю, откуда у неё взялся мой номер и для чего, должно быть, через Толю. Если узнала, зачем вообще писать?

– Написала что-нибудь в ответ?

– Нет. Что я могла ответить? Вообще-то, это довольно странно, а отвечать на это – ещё страннее.

– Номер в телефоне остался?

– Должен быть, – Настя быстрыми пальчиками заколотила по кнопкам и с улыбкой, адресованной Максиму, протянула экранчик с выделенными цифрами. – Нашла.

– Отлично, пускай Макс перепишет, думаю, она нам ещё пригодится.

С противоположной стороны дорожного кольца шёл худощавый парень на вид не старше двадцати пяти (было ему двадцать восемь) с длинным орлиным носом и большими круглыми глазами, которые казались таковыми даже с прищуром, усиливающим впечатление чудаковатости на близком расстоянии из-за того, что одно веко опускалось ниже другого. Неординарную внешность подчёркивали пирсинг брови, партаки и тяга к широким шарфам.

Как только Артур заметил Женю, тут же сказал:

– Закрываем тему! Всё это должно быть только между нами тремя – больше никого не втягиваем.

– Мы-то с Артуром умеем хранить секреты, но можем ли мы надеяться на то же самое с твоей стороны?

– Теперь, как я понимаю, вступив в ваш тайный кружок, у меня другого выбора не остаётся.

– Верно понимаешь. И шутки на эту тему тоже постарайся на ближайшее время исключить из каких-либо выступлений и разговоров… – Максима перебил Артур и продолжил за него:

– Да, на любые вопросы по этой теме отвечай, что уже ничего не помнишь, и всё это в прошлом, про нас вообще ни слова.

– Да поняла я. Как говорится, первое правило…

– Смотри, этому дятлу не проговорись, – сквозь зубы прогудел Артур, когда увидел, меняющийся с левого на правый, профиль Жени через дорогу. Артур недолюбливал Женю и не упускал возможности лишний раз подколоть его, особенно в компании с другими людьми. Такое отношение к нему он объяснял личным нетерпением к «слабохарактерности и неформальности» и любил припоминать слова Максима, однажды высказанные про повадки Жени: «дебильная угловатость».

В так называемой тусовке, где зачастую присутствовало негласное равенство, Максима и Артура ценили довольно высоко, – оба умели выходить на передний план, имели успехи в соблазнении (что являлось главным связующим в данном кругу лиц), однако, когда они были вместе, находиться с ними становилось, мягко говоря, тяжело. Дело в том, что половина успеха в соблазнении держится на умениях непринуждённо знакомиться и производить заинтересовывающее первое впечатление (необязательно приятное, главное – вызвать эмоции), а для того, чтобы получать эти умения, нужно приобретать опыт. Опыт – это, в свою очередь, ошибки и отказы, а ошибки и отказы в программе размножения, являющейся одной из главных мерил нашей самоценности, – это значимые удары по самооценке, имеющие накопительный эффект, тем более для самца, другими словами, удары по мужскому эго. Поэтому первое, чему учатся новички в искусстве обольщения – работе над своим эго, технике его удержания между: «я лучше всех, я всё знаю», что будет останавливать любые проявления активности из-за страха отказа и потери «короны самомнения», и «я недостоин и в чём-то неполноценен», что будет вызывать неуверенность и бессмысленность любых начинаний. Оттого естественным образом в компании так называемых соблазнителей присутствует дух поддержки и усреднения, если же этого нет, то появляется элемент враждующей конкуренции, из-за чего, как ни странно, будет падать эффективность и возрастать уровень деструктивной агрессии и токсичности. Максим и Артур же, комбинируясь, нередко привносили разлад и отравляли атмосферу поддержки, даже если это им самим шло во вред, так как оба прекрасно понимали, что если превозносишь своё окружение, то превозносишь самого себя. Почему они это делали? – просто потому, что весело. Почему это весело? – может быть, своеобразное чувство юмора или же особая девиация, имеющая более глубокий и скрытый генезис. Правды ради, людей без психологических заскоков в их тусовке не было, и Женя не исключение.

– Здорова, парни, – вялое рукопожатие. – Привет, мы ещё не знакомы. Меня Женя зовут, – сказал он, предоставляя и Насти свою узкую и длинную ладонь. У многих из тусовки выработалась привычка подавать руку девушкам при знакомствах, как социально-приемлемый предлог для прикосновений, чтобы субъекты воздействия привыкали к телесной коммуникации и в дальнейшем с меньшим отторжением воспринимали прикосновения более интимного характера.

С са́мой что ни на есть дебильной угловатостью и претенциозностью Женя берёт руку Насти, еле сдерживающей улыбку, и пожимает ещё несколько секунд.

– Что у тебя с рукой и со лбом? – спрашивает Максим и кивает на перевязанные бинты, выглядывающие из левого рукава.

– Пустяки, случайно навернулся, – поправляет рукав, – давно с кем-нибудь из наших виделись?

– С Мишей недавно втроём выходили, а так сейчас работа – не всегда успеваем.

– Аналогичная ситуация. Позавчера с Никитой прогулялись – дёрганый он какой-то стал в последнее время, а так ничего нового. А ты, Настя, здесь какими судьбами?

– Гуляю.

– С Максимом и Артуром?

– Ну не с тобой же ей гулять! Что за тупой вопрос? – Артур только набирал обороты, зачастую под конец прогулок он доходил до прямых оскорблений, а Женя либо отмалчивался, либо неумело переводил тему разговора, либо вовсе соглашался, чем ещё больше раздражал и подначивал Артура.

– Действительно, странно сформулировал. Вы через поля познакомились?

– Какие поля?

– Он имеет в виду, что познакомились на улице, – Артур пояснил Насте, – нет, я ходил на комедийное выступление, там и заобщались. Настя начинающий комик.

– Вот как.

– Он преувеличивает, просто хобби.

– Просто хобби может привести к большим результатам, как, например, оно свело меня, Максима, Артура и ещё многих людей вместе, а от этого уже могут происходить кардинальные изменения в жизни.

– И какое у вас у всех хобби?

– Я бы сказал, социальные игры с элементами…

– Любовь – наше хобби, – перебивает Максима Артур и застёгивает до конца свою, только что обнаруженную, приоткрытую ширинку.

– А я бы объединил: игра в любовь – наше хобби, – подытоживает Женя.

– А, так вот оно что, вы профессиональные любовные фавориты, – не без иронии говорит Настя.

– Иногда мне кажется, что андердоги.

– Говори за себя, Женёк. У нас с Максом высокая конверсия.

– Я немного не то имел… – недоговаривает Женя, потому что снова перебивает Артур:

– Лучше расскажи, как у тебя дела с той милой стриптизёршей.

– Видимся, проводим вместе время, спим. Я стараюсь на неё не залипать, поскольку склонен к этому.

– Ещё бы, на неё тяжело не залипнуть.

– Не обижайся, Женёк, – негласная солидарность тусовки заставляет Артура сказать и такое, – но вы всё-таки на разных уровнях, рано или поздно она это прочувствует и уйдёт.

– А чтобы такого не произошло, тебе нужно самому уметь отдаляться и перенаправлять своё внимание и энергию на других девушек.

– Знаю, Макс. Сам чувствую, что привязываюсь к ней, и сегодня как раз думал об отдалении, после того как забегу к ней на работу.

– В смысле?

– Прошлой ночью у нас произошло недопонимание – хочу обговорить с ней это.

– Да ладно тебе, я же говорил по телефону, что мы ненадолго собрались, а ты снова хочешь свалить к ней?

– Мы тебя не собираемся снова дожидаться.

– Так это… вы и не дождались прошлый раз.

– А в этот раз тем более не будем! – всё сильнее раздражался Артур.

Как раз в этот момент все четверо оказались перед небольшой террасой, ступенями, обшитыми зелёным ковролином, массивной дверью из чёрного дерева и вывеской над ней: «Show Girls».

– Ребят, я совсем ненадолго, и пойдём дальше гулять.

– Да ты там на входе будешь минут двадцать только стоять, ждать, пока она спустится. Понимаю, если бы всё-таки договорился со своей стриптизёршей, чтобы нас всех бесплатно пропустили.

– Артур, я же говорил в прошлый раз, что там всё строго с этим.

– Всё в порядке, иди, если так важно, а мы здесь пока постоим-пообщаемся, – после этих слов Максима Женя, заикаясь, что происходило с его речью во время оправданий, скрылся за тяжёлой дверью.

Максим лениво зевнул и повернулся в противоположную сторону от стриптиз-клуба:

– Сразу уйдём или подождём немного?

– Вы что совсем его ждать не будете?

– Настя, он там зависнет на час, не меньше, мы-то его знаем. И вообще, он сам виноват – нас, можно сказать, подставил. Макс его предупредил, что мы недолго гулять ещё будем.

Максим лишь одобрительно кивнул.

– Хотя стойте, – Артур плутовато улыбнулся, – у меня есть идея: давай, Настя, ты туда зайдёшь к нему, он там сейчас будет на входе с охранниками и сисястой хостес ждать, пока его стрипуха спустится, и прямо при них скажешь Женьку: «Папа, я не хочу здесь работать».

Максим взрывается хохотом, следом за ним Артур и Настя. Максим, переводя дыхание, говорит:

– Не-не, Женёк молодо выглядит, скажи: «Дядя Женя, я не хочу здесь работать».

Все трое сходятся на версии Максима, и Настя заходит следом за ни о чём не подозревающим Женей. Через минуту выходит, и, ещё не отошедшие от смеха, парни расспрашивают её.

– Сказала – он покраснел, охранник и хостес стали дико таращиться на нас двоих, Женя что-то замямлил, а я говорю ему: «Ладно, может, ещё передумаю, но тебе не больше двадцати процентов», и ухожу.

Развеселевшая троица шла через островки фонарного света центрального парка. Парни проводили Настю до трамвайной остановки и по-дружески поочерёдно приобняли её, когда подъехал нужный вагон.

– Максим, – повернувшись на ступенях, почти окрикнула его Настя, хотя друзья ещё никуда не уходили, – а как вы расстались с той девушкой?

– Какой девушкой?

– С твоей первой любовью.

– Без слов разошлись на железнодорожном вокзале. Мне нужно было уезжать, а я не мог оторвать глаз от того, как она уходила, ни разу не обернувшись, пока не затерялась в толпе, спешащей на ночной рейс.

Максим и Артур дошли до места, где их пути расходились: хостел – налево, дом Максима – прямо.

– Ну всё, давай, братец, – долгое рукопожатие с обхватом через большой палец и, еле слышимая, картавость, которую Максим замечал только на слове «братец», – я тогда займусь сбором информации по нашему Анатолию, а ты постарайся как-нибудь выцепить эту незнакомку. Сам был бы не прочь приударить, но могу спугнуть, а ты наверняка справишься, да и должен же ты чем-то заниматься, пока я делаю основную работу. Всё-таки неплохо сегодня прогулялись, а?

Пожелав удачи, Максим остался наедине с собой. Дорога представлялась такой долгой и пустой, что проходящие люди и проезжающие машины походили на мошек, уносимых вихрем. Почему-то становилось страшно и одиноко; мысль о тёмной комнате с растрёпанным пыльным ковром, на который падает тусклый оконный свет, угнетала. Он зайдёт, включит грушевидную лампочку и инстинктивно, оторвав кусок от туалетной бумаги, находящейся на комоде возле входа вместе с мылом и зубной щёткой, начнёт давить тараканов, как будто обнаруженных на месте преступления, на полу, стенах, а те, что повыше и на потолке, будут уничтожены старой деревянной шваброй, отчего будут страдать обои, с прилипшими к ним, размазанными насекомыми и пенопластовые плитки на потолке, которые трескаются и опадают на пол. Идти невыносимо, прийти – ещё невыносимее. Кажется, он был бы рад, если бы его сейчас сбила машина, или остановил сомнительный незнакомец и предложил прогуляться до подозрительно тёмного места, или вдруг раздался телефонный звонок и… Максим вспоминает про номер той незнакомки, немного колеблется, но всё же достаёт телефон и нажимает кнопку вызова. Гудок, гудок, гудок-гудок. У него закрадываются сомнения о правильности содеянного, ведь отвечать неизвестному номеру поздним вечером для девушки не лучшая идея.

«Конечно, идиот. Поторопился. Надо было хотя бы с СМС начинать, – думает про себя Максим, – после этого я буду казаться ей навязчивым, соответственно, отталкивающим».

Вдруг очередной гудок прерывается, секундная тишина, и приятный, бархатистый и довольно глубокий голос произносит:

– Да?

– Привет, – произносит Максим и меняет, невидимое для собеседницы, выражение лица на весёлое и обаятельное, так как подобный приём напрямую влияет на то, что и как он будет говорить. Ведь поведение влияет на мышление не реже случаев противоположных.

Молчание в ответ.

«Нельзя её сейчас так потерять, – думает Максим и щёлкает пальцами, – давай, соображай».

– Не подумай, что я хочу нагнать какой-то таинственности, поскольку мы, можно так сказать, заочно знакомы. Я был в компании с одной, как позже оказалось, твоей знакомой в общественном месте, где мы и увиделись. Ты, вполне возможно, не помнишь, но мы встретились глазами, и, если честно, ты так посмотрела на меня, что мне даже немного стало неловко, – каждая отточенная неправда с вниманием к приукрашенным деталям выполняла свою функцию и, по опыту Максима, зачастую работала, – наша общая знакомая тоже заметила тебя, но ты уже пропала с поля зрения.

– Вот как?

– Она лестно отозвалась о тебе как об интересном человеке, и я всё-таки решил взять твой номер у неё.

– Можно мне узнать знакомую?

– Конечно, ведь это она во много настояла на том, чтобы я тебе позвонил и предложил встречу, вот только попросила не называть себя, потому что хочет устроить сюрприз, и, по правде, этого тебе говорить я не должен был, – в данный момент для Максима было приоритетной задачей: не спугнуть её и любыми способами вытащить на встречу, а там, при умении адаптироваться и находить нужный подход, он сможет выкрутиться почти из любой ситуации.

– Значит, у нас теперь есть общий секретик?

«Она принимает правила и подыгрывает. Интересно», – думает Максим и отвечает:

– Не знаю, почему, но чувствую, что завтра ты не подведёшь.

– А знакомая-то знает, что уже завтра?

«…или просто посмеётся и продинамит, что было бы ожидаемо, – в таких случаях шанс успеха равен удавшейся холодной телефонной продаже какого-нибудь барахла случайному абоненту», – приходят ему в голову неутешительные предположения, но Максим продолжает:

– Если ты так хочешь, то можем встретиться вдвоём, но для первого раза я бы предпочёл менее интимное общение, учитывая, что я уже с ней договорился.

– Я, конечно, эгоистка, но не настолько, чтобы перетягивать всё одеяло на себя, тем более когда идёт речь о такой хорошей знакомой.

– Не переживай, у меня ещё отопление не отключили.

Из трубки доносится приглушённый смешок, а далее диалог превращается в фехтование колкими сарказмами:

– Молодец, выкрутился.

– Я так рад, что ты это заметила и высказала, поскольку мне очень важно мнение других людей.

– Полагаю, такому обаятельному молодому человеку не привыкать выслушивать похвалу от противоположного пола.

– От такого проницательного противоположного пола ещё не доводилось.

В динамике телефона слышится неразборчивая речь, безусловно, мужского голоса, следом самой девушки, такая же невнятная из-за отдаления от телефона или его прикрытия ладонью.

– Слушай, – снова отчётливый женский, – так уж и быть, согласна завтра встретиться.

– Отлично. Я до восьми вечера буду работать, думаю, в полдевятого пересечёмся.

– Где?

– У меня место работы недалеко от площади девятисот пятого года – предлагаю на ней.

– Хорошо. Только ты не представился; меня тебе уже назвали, наверное, если всё так, как ты говоришь, но могу продублировать: Варвара Андреевна Вишневская.

– Приятно ещё раз познакомиться! Можно просто Максим.

– Очень приятно, просто Максим! Только не забудь завтра взять половинку яблока.

– А сейчас я как бы должен спросить у тебя: зачем, и почему только половинку?

– Ты много знаешь назначений яблока?

– Ладно, а почему не целое?

– Чтобы это не выглядело, как элемент жертвенности или подарок, чтобы мы были на равных – для тебя же стараюсь, – из телефона снова стали слышны другие голоса, на этот раз не только мужской.

– Не думаю, что…

– Извини, мне нужно бежать, увидимся.

Максим остался наедине с парой быстрых гудков и тем самым деревом, ветви которого видны из окна.

«Странно, в этот раз добрался быстрее», – подумал он.

Варвара Андреевна Вишневская

Как Луны сторона вечно темная –

Так и девы Нью-Йорка глаза:

Вечный вечер, загадочность томная,

Не прочтешь в них ни «против», ни «за».

Под огнями Бродвея бредет она,

Позади оставляя свой дом,

Но улыбка ее – беззаботная,

Так как сердце заковано в хром.

Ей плевать на бродягу бездомного

И на парня из Буффало, где

Подло бросил дурнушку он скромную

И теперь тихо плачет о ней.

Словно листья опавшие, мертвые,

Словно тишь на морской глубине,

Глаза девы Нью-Йорка увертливой

Никогда не заплачут по мне.

Никогда не заплачут по мне.

«V», Томас Пинчон, в переводе М. Немцова.

Ты наскоро надеваешь вязаный свитер, из-под которого, как несцепленное серебряное ожерелье, выглядывают тонкие ключицы. Куда тебе торопиться? От кого/чего бежать? Губы еле заметно подрагивают. Полотенце на межкомнатной двери с вмятиной на уровне колена пахнет хозяйственным мылом. Свет сквозь щели штор играет на красном стеклянном кружке, заполняет пространство ниже, создаёт лампу кровавого свечения. Выше свисает рука с сухой и трескающейся кожей от этого самого мыла; безымянный палец, который в былые времена, такие далёкие, что признать их реальность равносильно поверить выдумке, – украшало тонкое золотое кольцо, теперь же ровно повис над стеклянным. Ты смотришь на мужеподобную грудь, что рывком вздымается и плавно ниспадает. Что ты чувствуешь, злость, обиду, страх? Есть ли там любовь? – да, она в тебе ещё живёт, всегда жила. Если бы сегодня был последний день твоей жизни, ты бы позволила себе вцепиться ногтями и зубами в опухшее лицо и обстриженные волосы, а что будет дальше, тебе уже известно. Ты со слезами рухнешь на колени и начнёшь вымаливать прощение, ладонями по-детски закрывая глаза. Смотришь, и не верится, что внутри этого человека родственная кровь, не верится, что ты можешь быть такой же, чуждой и отстранённой. Твой первый осознанный страх – это холод, пробирающее до косточек, равнодушие. Сколько раз ты испуганно съёживалась перед этим человеком, столько же раз ты ощущала горькую сладость повиновения и самоуничижения, даже будучи совсем ребёнком, ко всему этому, вместе со страхом, в тебе было восхищение той безэмоциональностью, с которой одно живое существо делало больно другому. Родитель, поднимающий руку на своё дитя, мальчишка, роняющий на землю мальчика послабее, девчонка, прилюдно оскорбляющая другую девочку, стая собак, нещадно разрывающая выпавшего птенца, – все эти акторы насилия тайно завораживали тебя и вызывали скрытую зависть, но вопрос оставался без ответа: какую роль играешь ты? И вот, годы сменялись годами, люди – людьми, одни обстоятельства – другими; жизнь крутила тебя, как оторвавшийся сухой листик, закидывала на скользкие крыши, бросала на вязкий грунт, – и вот, стоишь ты теперь перед этим жалким подобием человека, которое через несколько часов проснётся от рвотных позывов и поползёт к унитазу, а после как ни в чём не бывало пойдёт заваривать отвратительно крепкий чёрный чай, стоишь, и страх в обличии безнадёжности подползает к груди и горлу. Царапаешь своими обкусанными, но всё равно красивыми, тонкими ногтями ключицу-ожерелье с болезненным осознанием того, что глубоко внутри вы с этим человеком схожи. Не один раз ты останавливалась у зеркала во всегда тёмной прихожей, потому что в еле заметном отражении видела холод её глаз, твоих глаз. А сейчас ты закрываешь одну сторону лица, лишь бы не столкнуться с мрачным близнецом в ореоле из двух серых курток, тянешься к нижней полке за обувью, где в дальнем углу под слоем пыли стоят кожаные башмачки с квадратными подошвами разной высоты, и почти выбегаешь прочь отсюда. Прочь, потому что воздуха здесь не хватает.

Отрывок записи диктофона №1

1*

Ау, слышно, ау, а то не слышно?² Я записываю свой звук на диктофоне³. Нет, то есть хочу сказать, чтобы мама и папа, и баба Лара не расстраивались⁴. Я их люблю и записываю это на диктофоне, чтобы потом был мой голос, потому что не боюсь, если это сделаю. Мама и папа ещё за городом⁵, а баба Лара уехала в поликлинику, а потом пойдёт в магазин просто-напросто. Ключи от дома у меня, и мне надо выйти [на протяжении 1 минуты и 6 секунд слышно бряканье, должно быть, связки ключей и шуршание от трения материала, похожего на ткань куртки⁶, следующие 20 секунд различимы шаги в помещении, вероятно, подъезда, после же отчётливо слышен звук ветра и шуршание листвы]. Мне нужно дойти до сопки со страшным обрывом⁷, чтобы остановить Варю⁸, и я взял нож⁹. Вчера я встретил Варю и был очень рад, потому что давно её не встречал. Я очень соскучился по ней, сильно её люблю, не так, как маму, папу или бабу Лару, хотя как будто бы и так, но немного не так. Когда мы были маленькие мама Вари называла меня «женихом»¹⁰, потому что мне нравилось дарить ей какие-нибудь вещи и помогать всячески. Было бы хорошо, если бы мы были женаты, я бы её всегда очень любил и никогда не обижал, и ещё всегда помогал. А вчера Варя сказала мне: Ванюша, завтра я пойду умирать на сопку, помнишь, возле которой наши родители отмечали мой день рождения, там ещё был каменистый обрыв, на который нам запрещали подниматься, прости мне всё, если есть на меня обиды, хотя я глупость говорю: откуда в тебе может быть злопамятность, но всё же, и, пожалуйста, не говори больше никому. Я помню, потому что хорошо тогда было, но потом Варя кричала, и мы пошли, а там уже не так хорошо было. Как только Варя со мной заговорила, я просто-напросто улыбался и ничего не говорил, когда она мне это сказала – я продолжал улыбаться и молчать, хотя мне стало страшно за неё, но я не сделал грустного лица, потому что боялся, что могу её расстроить. Она быстро ушла, и тогда я стал сильно расстраиваться и думать о ней. Ночью мне не спалось, и я чуть не проговорил бабе Ларе, что переживаю за Варю и готов сделать это за неё. Ей бы не понравилось, да, я знаю, бабушка и мама с папой отговаривали и запрещали мне видеться и общаться с Варей после тех двух смертей, из-за которых стали плохо говорить о Варе¹¹, а я знаю, что было не так, и Варя не виновата. А вот и мой балкон – мы живём на втором этаже, его можно сразу заметить, потому что только на нём решётки¹². Мне нравилось быть летом на балконе, как будто гулять, когда ещё был меньше, особенно нравилось. Мама и папа боялись, что могу выпасть, и сделали закрытый балкон. Мне нравится ходить туда-сюда, мне так думается лучше, и как будто гуляю. И вот я как-то ходил так днём, как будто гулял, и мне камень по голове чуть не прилетает, от решётки отскочил камень этот просто-напросто, я испугался даже, а это мальчишки со двора, Колька и Сашка – знаю их¹³. Дразнили что-то, «дебилом» называли, они и на улице меня, бывало, докапывали, а после камня я просто-напросто, если их видел с балкона, садился, чтобы видно не было, и сидел. Баба Лара спросит: чего сидишь-то? а я говорю: а посидеть хочу, про камень-то не говорю, вдруг бабе Ларе грустно станет, я её расстрою, и запретит мне по балкону ходить. Простудишься – говорит баба Лара, я горло руками закрываю, а она смеётся и говорит: почки простудишь, кому говорю, вставай лучше или дома сиди. И вот я вставал или домой заходил [звук проезжающих машин]. Ох, ещё бы до сопки дойти правильно и не запутаться, я как будто бы помню дорогу, нет, не саму дорогу, а картинки мест, за которыми находится сопка. Но ничего, если подняться на мост, который над поездами стоит, то с него можно будет уже увидеть сопку, помню ещё, что видно речку, сосновый бор, и уже за ними зелёные верхушки. Недалеко от вокзала школа, где Варя училась, я хорошо помню до туда дорогу, а вот скоро будет моя школа, в которой я впервые познакомился с Вариным братом¹⁴. Мы с ним были одногодки, Варя совсем тогда маленькая была, не помнит поди уже ничего, я тоже маленький был, но постарше. Маленький был, но помню хорошо некоторые моменты из жизни, помню даже слова, выражение лиц и напряжение, нет, даже тяжесть и лёгкость в воздухе в различных ситуациях и разговорах просто-напросто. В школе на уроках тяжело запоминалось, до сих пор путаюсь в числах, чтобы посчитать, приходится от одного считать до этого числа, а пока до него считаешь, проходит много времени, а это злит тех, кто спрашивает, начинаешь торопиться и сбиваешься, повторяешь заново, торопишься, чтобы не было тяжёлого воздуха между вами, и снова сбиваешься, поэтому лучше одному считать. А Варин брат, Богдан, вообще не считал, потому что плохо говорил. У него голос без слов был, хлюпал и хлюпал губами просто-напросто¹⁵. Мы были в разных классах, но я его часто видел на переменах, он меня узнавал – я по глазам сразу видел и говорил ему что-нибудь или считал. С ним легче говорилось и считалось, а он глазами слушал, они у него такие чёрные были, большие, и кожа белая-белая, даже белее моей. Я и помогал ехать его коляске, насколько сил хватало, только воспитательницы запрещали часто, хотя Богдан мне доверял больше и слушал меня больше других. Головой своей тёмной кивал мне и… Ох, там парни со школы Вари идут, надо обойти их, можно свернуть через дворы. Я помню одного из них, он был другом умершего одноклассника Вари¹⁶. Нужно свернуть, а то снова гадости начнут говорить или ещё что сделают [раздаётся свист, а после него неразборчивые голоса подростков]. Ох, нельзя к ним [слышится шуршание ветровки, частые удары подошв об землю и прерывистое дыхание Ивана].

Часть 2

Размалёванный ангел

Дорожный таблоид с одними и теми же рожами в пиджачках каждую ночь освещает мою комнату оранжевым светом. Пришлось купить тяжёлые, плотные шторы, которые этой ночью я не задвинул. Было не до этого, и сейчас тоже не до них. В моих объятиях другая причина бессонных ночей. Её плечико сотрясается в такт слабым рыданиям. Нежный пушок на её коже похож на недоразвитые ростки под апельсиновым солнцем, или на перья, сожжённые огненным небом. С каждым её всхлипом злость и раздражение во мне удваивается. Ничего не предвещало беды: созвонились, встретились, попили кофе на ночь глядя и, как обычно, такси до моего дома. Иные мужчины кидались в неё деньгами, на которые я мог бы жить целый год, ни в чём не отказывая, и не получали и половины того, что получаю я. Я! – который до двадцати лет с девушками боялся заговорить. Когда она сидит на мне, оголяя идеальную грудь, мне кажется, что сам Господь издевается над человеческим родом, даруя своё совершенное творение жалкому невидимке-вуайеристу. В этот раз она была горячее обычного, с бешеной страстью впивалась в меня своими длинными ногтями, готовая на всё, как наркоман, желающий долгожданную дозу, чтобы забыться, найти во мне утешение. А понял я это уже позже, когда всё закончилось: она отвернулась от меня, а через две выкуренные сигареты появился тихий плач. Поначалу я не трогал её; из-за низкой самооценки в голову приходили дурные мысли, что девушка, безусловно достойная большего, с горечью осознала, где и с кем находится. Неприятные домыслы были ошибочны, но всё же осадок из скрытой злобы оставили. Мне потребовалось легонько коснуться тёплого плеча, чтобы разгорячённое тело тут же хлынуло в мои объятия, будто только этого и ожидая. Моё умение (если быть точнее, неумение) успокаивать людей в лучшем случае годилось для вызывания смеха, но, кажется, ей было всё равно – не слушала меня, потому что нуждалась в том, чтобы выслушали её. И я выслушал, на первый взгляд, непримечательную историю о первой любви потерявшей голову девочки к молодому бойфренду, мягко говоря, неджентльменского склада ума; позже о близких отношениях, которые, естественно, «были не такие уж и плохие»; дальше полуслучайному/полупреднамеренному залёту, выкидыше на четвёртом месяце беременности и сверкающих пятках по направлению к «девочке посочнее», и как итог: одиночество, депрессия и самокопание, усугубляющее ситуацию. А сегодня ей приснился тот самый четырёхмесячный выкидыш, после чего весь день превратился в десятки бумажных платочков со слезами и соплями.

Я не знаю, что сказать, могу только продолжать машинально поглаживать её плечо. Меня сейчас больше занимает и удивляет появившееся ощущение неприязни и отвращения к человеку, которого совсем недавно я считал чудесным подарком недостойному получателю. Может быть, я являюсь недостойным получателем только потому, что думаю таким образом? Недостойным, потому что недоношенная ошибка природы, которую рисует моё воображение, вызывает во мне звериный гнев. Я понимаю, что это неправильно, но одного понимания недостаточно, чтобы совладать с эмоциями. Я всегда знал, что подглядывать за писающими девочками неправильно, но в школе, как только появлялась такая возможность, отпрашивался с урока и бежал в одну из кабинок женского туалета, а в начале следующего урока возвращался в класс и корил себя в этом. Я не мог справиться с соблазном похоти, не мог проучить и сдержать свой разум, поэтому наказывал тело: щипал, кусал, бил, пока не чувствовал, что искупил грех. Понимание проблемы без возможности её решения делает только хуже. И чего она вообще ревёт? Радоваться должна. Теперь мне даже лежать с ней рядом в тягость. Надоело слушать эти хныки, будто мне моих проблем в жизни мало.

Поднимаюсь с кровати и говорю, что хочу попить воды, она же продолжает крепко держать мою руку и, когда я уже стою на полу, нехотя отпускает. Теперь я полностью вижу её лицо: оно также красиво, только тушь растеклась, – как будто лик статуи ангела, размалёванный вандалами. Мне нужно какое-то время побыть одному. Смелости не хватит, попросить её уехать, к тому же боюсь, что позже мне может стать одиноко.

Благодаря таблоиду, свет можно не включать. Стакан холодной воды и тишина кухни помогают прийти в себя. Ну и ну. Что это вообще на неё нашло? Зачем мне знать всё это? Разве она не понимает, что мне неприятно слушать про бывших, тем более про страдания по ним? Вот так вот и разрушаются идеалы. Хочешь потерять интерес к какому-то человеку – подумай о том, что кому-то он успел изрядно надоесть. Наверняка тот бывший был полным куском говна, которому суждено сдохнуть в полном одиночестве. Она-то тоже хороша – жертва комплексов и низкой самооценки. Да, у меня самого́ проблемы с самооценкой, но я не компенсирую это тряской голого зада перед толстопузыми извращенцами, которые перед входом в стриптиз-клуб снимают кольца с безымянных пальцев в надежде на то, что какая-то из молоденьких танцовщиц клюнет на его «интересную личность», ведь он же такой успешный и уверенный в себе мужчина. Ну, конечно, не мне же судить, я ведь даже не могу себе позволить сводить девушку в ресторан с видом на весь город, не могу сказать одного прокля́того предложения, чтобы не заикнуться. Конечно, ведь мой удел подглядывать, держась одной рукой за промежность, пока ко мне не снизойдёт девушка с обложки журнала, чтобы в очередной раз напомнить, что я всего лишь наблюдатель. Ещё и этот ребёнок. Он как олицетворение всех моих неудач. Возвращение в лоно религии не позволяет мне поддерживать аборты, но здесь же само провидение вмешалось, чтобы не допустить рождения. Жалко лишь то, что этим проведением был не я, что не мои руки выступали руками Господа. Как бы я хотел обхватить эту тоненькую шейку и сжать до размеров тростинки, покуда головка с выпученными слепыми глазами не повиснет, как шарик на верёвке. Да, это жестоко, но я бы не смог уже остановиться – надоело быть просто зрителем. Все мои проблемы, неудачи, заточённые в этом нежизнеспособном тельце, я бы превратил в лужицу фарша. Вырвал бы с кожей живота пуповину и окунул недоноска в раковину с водой, пускай там булькает, насколько хватает кислорода, как в реке. Как я в свой самый тёплый день из воспоминаний после крещения. Только я тогда родился заново, а этот выкидыш заново умрёт. Выродок, выплюнутый утробой прекрасной женщины, словно выдавленный гной. Когда полости выкидыша наполнятся водой, можно приступить и к более интересному: положить на разделочную доску и начать делать отбивную. Деревянная поверхность имеет мало общего с трупиком, где вместо костей хрящики, поэтому для пущей убедительности я готов одолжить призраку выкидыша свой локоть. Пусть мой кулак перемалывает зачатки костей, органов, кожи в одно плоское месиво. Вот так, вот что значит страдание, вот что значит жизнь! Тебе суждено проспать четыре месяца в темноте и сгинуть в небытие, а мне вынырнуть навстречу к голубому небу и солнцу. Моя мама протянет мне спасительную руку и вытащит из сильного течения, а твоя отдаст тебя врачам в резиновых перчатках, чтобы те закинули уродливое тельце в целлофановый пакет. И никто никогда не придёт к тебе на помощь, а я буду продолжать безнаказанно расплющивать кулаком твой черепок. Больно? – да, я чувствую твою боль, она приносит невероятное удовольствие, но этого мало. Что? Тебе мало? Хорошо, а что насчёт вот этого: деревянная рукоятка, наточенное холодное лезвие. Посмотри, как кухонный нож блестит над твоей немощной плотью. На! И вот лезвие отсекло твою маленькую ручку. На! Животик с кишочками, как растопленное масло. За ножом выпрыгивает красная струйка. Ещё, на! Утони в реке собственной крови! На-на-на! Больно? Что-то не так? Больно! Почему так больно? Что-то, действительно, не так. Голова гудит. Бьют судороги. Боль пульсирует, растекается. О, нет! Весь стол мокрый и липкий. Рука словно горит праведным огнём. Голова кружится. Нет сил стоять на ногах, и я падаю на колени.

Что я наделал?! Искалечил себя. Нет, не себя – его. Кровоточит не моя рука, а это невинное дитя. Раны, кровь, боль. Моя плоть – его плоть. Я не ведал. Будто впал в бешенство, а на глазах пелена. Совсем рассудок потерял. Прости меня! Я ж не ведал, что творю. Теперь-то я вижу, вижу твоё превеликое милосердие, твой светлый лик на этом крохотном теле. Это я выброшенный мертвец, выкинутый на берег жизни. Четыре месяца. Вся моя жизнь – это четыре жалких месяца сна на твоей ладони. Прости мне, ибо я не ведаю, ибо глаза мне застилают слёзы. Бедное дитя, истекающее кровью, как помочь тебе? Всё, что я могу, это прижать тебя к своей впалой груди с редкими волосами, спрятать под нательным крестом. Мой холодный сосок не способен дать пищи. Кровотечение малыша не останавливается. По моему туловищу, трусам, бёдрам течёт кровь, образуя подо мной лужу. Как помочь, как обрести прощение? Вот бы вернуться навсегда в тот день, зайти после обряда крещения в прохладную воду, вынырнуть прыжком к лучам июньского солнца и увидеть недалеко от себя, по колено в воде, живую матушку, такую молодую, красивую, и ухватиться за её протянутую ладонь. А после всегда быть рядом, чтобы она избавила меня от вины и самобичевания, тогда и страх перед жизнью показался бы мимолётной выдумкой. Вот бы ещё предотвратить смерть невинного младенца. Господи, отдай же ему всю мою кровь, оставь мне только слёзы. Пусть моя кровь будет его молоком, а слёзы мои той рекой – моим утешением. Отдай мою жизнь ему, а если это не в твоей воле, то сохрани подле себя его безгрешную душу, а меня – раба своего, прости. И за меня попроси прощения у ребёнка заблудшей женщины. Большего мне не нужно, только дай знак, что простил, а покуда я буду бить челом об землю. Вот так! Пусть это будет моё мученическое испытание. Прямо в лужицу крови. Вот так! Пока кровь с расшибленного лба не соединится с кровью невинно убиенного, покуда не захлебнусь в ней. Вот так! Только дай знак, что простил. Дай знак, Боже! А покуда я буду…

Из темноты коридора, словно упавшая с неба, передо мной появляется Она. Я перестаю разбивать голову об пол и вытираю кровь, которая с бровей капает на ресницы. Вот он, знак в виде ангела, пусть и размалёванного вандалами, чья рука протягивается ко мне, чтобы помочь и спасти мою душу. Я всё понял. Спасибо, Боже! Я всё понял.

Глава 2

– Надя, Надя, Надя. Где же моя Надя? Неужто потерял и больше не найду? – словно стрекотал мужской старческий голос за стеллажами с разнообразными корешками книг.

– Что это с ним? – спросил молодой человек и положил на прилавок два детектива в выцветших обложках. – Мужчина уже несколько раз так зовёт кого-то. Может, узнать у него, что произошло? – обратился он к Максиму, который смотрел в одну точку и ни на кого не обращал внимания.

– Что? А, вы про него. Не сто́ит, он примерно каждый месяц приходит сюда и ищет роман французского писателя под названием «Надя».

– В других магазинах не найти?

– Он ищет книгу своей жены.

– Как это?

– Как вы знаете, здесь продаётся множество потерянных и перекупленных книг, вот он и надеется найти ту, что давно по ошибке продал за бесценок.

– Продешевил с редким экземпляром?

– Не совсем. У него была больная жена, прикованная к больничной койке, которой он когда-то купил случайную книгу просто потому, что название совпадало с её именем. Женщине становилось хуже. Когда начала отказывать верхняя часть тела, врачебный персонал попросил забрать вещи, в которых теперь не было надобности, в том числе и этот роман. Мужчина отдавал последние деньги, чтобы хоть как-то помочь жене, появились проблемы с финансами, вот он и дошёл до продажи собственных вещей, позже и того, что принадлежало любимой женщине. Так «Надя» ушла за три копейки случайному книжному любителю.

– А теперь он пытается вернуть то, что когда-то ей принадлежало.

– Да, но только этот роман. В последнюю их встречу женщина, не придавая большого значения своим словам, сказала, что нарисовала на форзаце книги «памятку» для мужа, которого оставляет. Мужчина не смог признаться, что продал книгу, а после жены не стало. Так он и помешался на одном-единственном экземпляре, а точнее, на рисунке, ставшем для него мучительной тайной.

– Всё-таки порой жизнь удивительнее любого романа.

– С вас семьсот девяносто восемь.

Эту правдивую историю Игорь Маркович рассказал Максиму, когда тот в стажировочные дни безуспешно копался в стеллажах с французской литературой двадцатого века. Максим не только запомнил её, но и любил приукрасить с добавлением ярких мелочей для увеличения трагичного романтизма, поскольку на некоторых девушек это производило неизгладимое впечатление.

– Максимка! – когда последний покупатель покинул магазин, из маленького лабиринта полок объявился и сам герой вышесказанной истории. – Не появилась ли моя книга с испорченной обложкой на внутренней стороне? – его тяжёлый взгляд из-под поседевших бровей плавно перешёл с череды разных корешков на флегматичное выражение Максима.

– Никак нет! Я бы дал вам знать.

Мужчина ещё раз с недоверием оглянул помещение, будто бы в последний раз убедился, что книга не появилась за его спиной, и поднялся по ступеням, ведущим на улицу.

Когда в магазине Максим остался один, он снова вернулся к мыслям о Варваре, которые посещали его весь день. Он прекрасно понимал, что чем больше думаешь о чём-то, тем бо́льшую ценность придаёшь предмету размышлений, соответственно, увеличиваешь волнение, что что-то может пойти не так. Даёшь простор для страха не понравиться – а это уже негативно скажется на непосредственном процессе, то есть свидании, на котором нужно быть расслабленным и незамороченным. Однако затуманенный силуэт с бархатистым голосом, как мифическая сирена, притягивал к себе всё внимания, побуждая заинтересованный разум дорисовывать загадочную наружность. Отвлечься на недочитанный роман не получалось, а стены из красного кирпича непонятным образом напоминали о медленно тянувшемся времени, отчего мысли снова возвращались к Варваре. До конца смены оставалось два часа.

Позже позвонил Миша из компании, которого Максим и Артур считали самым безбашенным и весёлым, но весёлым не самим по себе, а благодаря ситуациям, что он создавал. Только разговор был недолгим, убив не больше двух минут:

–…понятно, давай тогда завтра, а то давно уже вместе в поля не выходили.

– Давай, мы как раз с Артуром увидеться должны.

– Окей, ну, я тогда побежал. До завтра!

– Пока.

«Побежал холодильники с микроволновками людям впихивать», – подумал Максим и уткнулся в книгу с названием «Чёрная весна».

Когда уходил последний покупатель, на часах было без пяти восемь – время закрываться. Теперь уже Максим жалел, что назначил на полдевятого, так как дойти до места встречи заняло бы не более пяти минут, а ему не хотелось приходить вовремя, раньше – тем более.

«Наверняка, подойдёт позже назначенного времени, – рассуждал Максим, когда закрывал магазин. – Может быть, вообще не придёт, чему бы я не удивился. Вытащить на встречу незнакомую девушку с одного вызвона очень тяжело, а если свидание не в день звонка, то шансы стремительно катятся к нулю. Я ведь даже СМС сегодня не написал. Ладно, схожу пока перекушу».

«Да кто она вообще такая, чтобы я тут сидел и беспокоился о встрече, – думал Максим, пережёвывая китайскую лапшу и смотря на наручные часы, – у меня не было такого волнения, даже когда я в дырявых кроссовках шёл в апартаменты одного из лучших отелей города к дочери владельца этого са́мого отеля, недавно приехавшей из Милана. А тут какая-то непонятная деваха с мутной историей, ещё и эти голоса вчера на заднем фоне. В любом случае от неё нужна лишь информация. Понравиться, заполучить доверие (лучше соблазнить), и дело в шляпе, а если не получится, то просто развязать язык будет достаточно».

В двадцать минут Максим вышел из китайской забегаловки и неторопливым шагом направился к площади. Чтобы скоротать время и обсудить возможную модель поведения на свидании, позвонил Артуру, но тот оказался недоступен. Несколько минут, и Максим уже смирялся с тем, что его подошвы обивали брусчатку площади. Одинокой рыжеволосой девушки, оглядывающейся по сторонам, не оказалось, что было предсказуемо. Сигнальные гудки из пробок на дорогах, мельтешащие прохожие, толпящиеся на остановках, – всё это усиливало раздражение от ожидания, становящегося для Максима почти унизительным.

«Я делаю это не для неё, а для себя. Она лишь ресурс для приобретения билета в более успешную жизнь, ни больше ни меньше. Нужно только немного потерпеть», – бурчал себе под нос привлекательной наружности молодой человек, поправляя воротник чёрной джинсовой куртки, с которым встретилась глазами миловидная барышня из толпы. Прижимая к себе альбом и тетрадку, она прошла прямо вдоль тротуара, пока не скрылась за очередными прохожими. По-хорошему следовало бы подойти к кому-нибудь, чтобы «разогреться» перед встречей, но Максим с досадой вздохнул и посмотрел на часы: минутная стрелочка была уже на полпути к цифре 7. Терпение заканчивалось, и он позвонил на вчерашний номер, но за гудками ничего не последовало. Второй звонок расценивался бы как акт унизительной нуждаемости, поэтому Максим ещё раз оглянул площадь, поправил воротник и направился в сторону дома.

«К чёрту! Делать мне нечего, как стоять и ждать непонятно кого, словно Хатико. Пускай Артур сам вытаскивает из неё информацию, а я лучше за старым пошпионю», – с раздражением бурлили мысли. Давая, так сказать, «последний шанс», Максим уходил неспешно, однако на следующей улице отпустил всю ситуацию, как будто бы ничего не было, ни звонков, ни мыслей, и уже как ни в чём не бывало рассматривал приглянувшихся горожанок. Подобная резкая перемена не являлась чем-то удивительным, поскольку была выработанным бессознательным рефлексом, необходимым для сохранения результативности и защиты эго. Первое, чему следует учиться в любом деле – это принятию неудач.

Когда Максим решил позвонить Мише, чтобы сказать, что по пути домой зайдёт к нему на работу поболтать, на экране старенького телефона высветилось: «Варя 05.04 (жертва-воровка)», – числа эти обозначали дату записи абонента – привычка Максима, с помощью которой можно было легче определить с какой именно Машей, Ксюшей, Дашей и так далее, ведётся общение. Он подождал несколько секунд, чтобы не создавать впечатление наконец-то полученного звонка, и нажал зелёную кнопку.

– Алло, привет. Только сейчас увидела пропущенный. Я задержалась немножко, но уже подхожу. Извини, что не предупредила раньше.

– Да ничего. Я сам звонил предупредить, что задерживаюсь.

– Ты уже там?

– Ещё нет.

– Хорошо, тогда до встречи!

Недолго думая, Максим повернул на площадь. В этот раз, действительно, недалеко от высоких ступеней, ведущих к памятнику, на плешивой голове которого ютились голуби, – стояла одинокая рыжеволосая девушка. По ходу приближения к предполагаемой Варваре Максим внимательно изучал её внешность: средний рост, стройная фигура, насколько можно было судить по обтягивающим джинсам, шерстяному свитеру, свисающему почти до колен, как юбка, и укороченному пальто в клеточку. Волнистая прядь тёмно-рыжих волос была откинута тонкими пальцами с несколькими заусенцами; и они заметили друг друга.

– Ну, привет!

– Максим?

– Он самый.

Глаза красотки держали уверенный зрительный контакт и почему-то воображались Максиму как две ровно разрезанные половинки непринесённого фрукта, мякоть которых покрылась благородной серо-голубой плесенью с маленькими чёрными косточками по центру. Он в привычной манере подал свою руку ладонью вверх. Те же пальцы, что поправляли волосы, мягким касанием ответили на приветствие, а между тем игра в «кто кого переглядит» продолжалась. Когда с выдохом Варвара обнажила жемчужные зубки, внимание переключилось на них, объявив проигравшего в этой невербальной мини-игре.

– Я задержался на работе, но ты молодец, что позвонила и дождалась, – не без принижающей колкости произнёс Максим, реваншируя за своё ожидание и отведённый взгляд.

– Не хотела тебя поставить в неудобное положение.

– Ты начинаешь подкупать меня своей милой заботой.

– Тебя так легко купить? – съязвила Варвара в ответ и невинно засмеялась. – Извини, пожалуйста. У меня своеобразное чувство юмора.

– Лично для тебя делаю скидку.

– Очень признательна. А где же та, которой я обязана таким знакомством?

– За яблоками пошла.

Она снова рассмеялась, игриво прищуривая глаза, и спросила:

– Будем ждать её здесь или всё-таки прогуляемся куда-нибудь?

– Не люблю стоять на месте, поэтому предлагаю прогуляться.

В профиль, по правую руку от себя, Максим мог рассматривать лицо Варвары, поскольку теперь пристальный взгляд не забирал себе всё внимание. Ровный, довольно высокий лобик переходил на едва вогнутую переносицу, а та заканчивалась острым кончиком. Морщинки, идущие от крыльев носа к краешкам губ и несвойственные такой на вид нежной коже и молодому возрасту, – эти две чужеродные линии становились заметнее на каждом произнесённом слове.

– Так а всё-таки, где ты взял мой номер?

– А почему всё-таки яблоко?

– Я первая спросила!

– Ладно, тогда горькая правда или красивая ложь?

– Ложь, конечно, только если она действительно красивая.

– Интересно, но тогда ты не узнаешь правду.

– Оглянись, горькой правды и так хватает.

Максим посмотрел на стильный ресторанчик с окнами во всё помещение и тёплым светом, доходящим до скопления машин на широкой дороге, потом на старое здание, которое, по всей видимости, в позапрошлом веке являлось видной постройкой, а теперь стояло с грязными, потресканными окнами и разрисованными стенами, пожал плечами и сказал:

– Как скажешь, но тогда это будет красивая правда. На самом деле ты приходила мне во сне, прямо как сейчас, точь-в-точь. Ночная незнакомка полностью захватила мой разум, я уже не мог есть, пить, жить как раньше, только и делал, что думал о виде́нии, так сильно похожем на тебя. Окончательно разочаровавшись в безрезультатных поисках, я пал духом, совсем обезумел и всадил маленький нож прямо себе в живот. Наверное, я должен был умереть, но вместо вечной темноты мне явился шифр, который наизусть отложился в моём сознании. Мне удалось выжить и прийти в себя, а тот самый шифр удивительным образом и оказался твоим телефонным номером. Когда же решился позвонить на него, то услышал твой голос и сразу понял, что ты именно та, которую я так долго искал.

Варвара молчала. Максим почувствовал, что ему удалось задеть какую-то скрытую нить её души, хоть и внешнего повода так думать не было. Скорее всего, это было связано с упоминанием самоубийства от ножа, – подобным образом предполагал он и веселел от собственной прозорливости.

– Теперь моя очередь. Почему яблоко?

– А что ты хочешь услышать?

– Правду.

– Я люблю яблоки.

– И всё? Я не верю, что только поэтому.

– Дорого́й, – произносила она с такой нежностью, словно успокаивала непослушного ребёнка, – ты можешь верить чему угодно, но только не тому, что я тебя обманываю.

Незаметно одна улица сменялась другой, как декорации старых фильмов, поскольку весь интерес Максима был направлен на необычную спутницу, что случалось с ним крайне редко. Складывалось впечатление, что эта девушка способна была подарить своему собеседнику за короткий промежуток времени весь спектр эмоций. Взгляд, жест, голос, – каждое микродвижение являло собой универсальный метаинструмент, работающий по принципу кнута и пряника. Варвара отличалась от всех тех, с кем удавалось иметь дело, но разгадка этого отличия всё время ускользала от пытливого ума Максима. Если бы тогда она попросила сказать правду про приобретённый номер, то получила бы настоящий ответ, а там будь что будет, – авантюрист слепо верил своим навыкам, учитывая все риски (а именно то, как глупо так прямо открываться неизвестному, потенциально опасному человеку, когда каждая неосторожность может очень дорого стоить), затем сама авантюра отошла на второй план. Теперь же Максим искренне наслаждался общением и изучением данной особы, не торопясь раскрывать подлинные мотивы и оправдываясь тем, что было бы глупо так рано спугнуть её от себя и утратить сближающую атмосферу.

–…вот так несчастный вдовец помешался на последней и самой большой загадке, оставившей его, жены.

– И он до сих пор приходит в твой магазин?

– Да. А как бы ты поступила? Допустим, если бы на месте покойной жены был я, а на месте любопытного мужа – ты?

– Расстроилась от бесплодных попыток, приняла это и попыталась бы себя развеселить. Например, захаживала бы в местный книжный магазин и каждый раз спрашивала продавца об одной и той же книге до тех пор, пока не удастся свести его с ума.

Максим посмеялся вместе с Варварой и даже серьёзно задумался над вероятностью такого в действительности.

Пара, соприкасаясь локтями, вышла к красной дорожке сквера. Опыт, как дребезжание таймера, подсказывал, что необходимо начинать эмоциональную и ненавязчивую физическую эскалацию. Максим рылся в своей голове для нахождения нужной фишки, которую можно было бы применить в данных обстоятельствах, как заприметил в метрах десяти большую деревянную круглую лавочку, скорее похожую на низкий стол, а на ней трёх девушек, явно старшеклассниц. Он подхватил за предплечье Варвару и повёл к этой лавочке, чтобы исполнить одну из, часто применяемых на свиданиях, эмоциональных раскачек:

– Извините, что отвлекаем, но я хотел поинтересоваться: мы с ней хорошо смотримся вместе? Как думаете, мы подходим друг другу? – обычно подобная выходка вводит участниц свиданий в лёгкий шок, ставя их в неудобное положение, и демонстрирует раскрепощённую, уверенную в себе, позицию Максима, где выбирает он, а не его.

Две дальние из троицы, сидящие в позе лотоса у разных уголков ватманского листа, отреагировали смешками, а та, что сидела в противоположной от них стороне, вытащила из уха наушник и с некоторой задержкой и индифферентным лицом произнесла:

– Э-эм, да вроде норм.

Максим глянул на Варю, которая стояла как ни в чём не бывало и рассматривала рисунок на белом большом листе, и, привыкший видеть более живую реакцию с обеих сторон социальной манипуляции, стал неторопливо отходить со словами:

– Можете не отвлекаться, тем более по вашим хихиканьям я понял, должно быть, смотримся неплохо, разве что я чуть-чуть затмеваю мою милую спутницу.

– А что вы рисуете? – спросила Варя, будто и не слышала никого до этого.

– Это плакат в поддержку абортов, – ответила та же девушка.

Максим вспомнил, что недалеко от нынешнего сквера находится правительственное здание, возле которого последние несколько дней проходили пикеты против высказываний неких политиков по поводу запретов на аборты. На этот раз он внимательнее изучил плакат, на котором разглядел схематическую женскую матку (а не уродливого быка или корявую летающую тарелку, как подумал изначально), где вместо двух яичников были подобия кулачков с поднятыми средними пальцами.

– Можно посмотреть поближе?, – спросила Варвара и, не дожидаясь ответа, села возле девушки, которая уже собиралась заткнуть ухо наушником.

– Ага.

– Но разве это не противоестественно? – произнесла Варя тем же спокойным и размеренным тоном терпеливой воспитательницы.

– Что? В смысле противоестественно? – ответила та, вместе с тем металлический шарик на месте пирсинга над её бровью стал ближе к линии волос. Её подруги продолжали молчать, разве что одна презрительно сощурилась, а вторая беззвучно протянула букву «у».

– Убивать то, чему суждено появиться.

– Эм, вообще-то, это уже самой женщине решать: что противоестественно, а что нет. И женщинам решать, как поступать со своим телом, а не фашистам, для которых они всего лишь инкубатор. Им плевать, что плод может нанести не только физиологический вред, но и психологический, как самый настоящий паразит.

– Пока женщина является женщиной – она никогда не будет просто инкубатором. А паразита может явить только паразит.

– Что за дешёвая манипуляция? А если ты узнаешь, что твой ребёнок будет генетически больным, например, дауном, дэцэпэшником или аутистом? Ты просто эгоистично заставишь страдать недееспособного члена общества?

Глаза Варвары словно сверкнули нездоровым блеском, а губы сжались и скривились в подобии улыбки, и она произнесла с расстановкой своим глубоким голосом:

– Что значит здоровый и дееспособный член общества? Назови мне хоть один случай, чтобы даун, дэцэпэшник или аутист кого-то ограбили, убили, изнасиловали. И какое ты имеешь право брать на себя ответственность определять, кто счастлив, а кто нет? Не фашизм ли – клеймить людей, про которых ты не знаешь ничего?

Как человеку, которому после случайной связи аборт, можно сказать, спас жизнь (так называл это про себя Максим), точка зрения девушки с пирсингом, напряжённо подёргивающей проводок с наушником, казалась наиболее выгодной и удобной, а политика, права женщин и судьбы генетически больных откровенно не интересовали. Больше занимала универсальность ругательства «фашист», которое, по всей видимости, являлось самым сильным аргументом в любом споре. Также было интересно наблюдать за Варварой – за монашеским спокойствием, мгновенно сменяющимся воинствующей готовностью к отпору, и смелостью выражения собственного мнения. Однако обстановка продолжала накаляться, и, чтобы избежать неприятных последствий, Максим, не встретив сопротивления, взял свою спутницу под локоть и повёл подальше от лавочки. Напоследок глянув на школьниц, одна из которых крутила пальцем у виска, они вышли на голую аллею с зажжёнными фонарными столбами.

– Я думал, ты поддерживаешь современные тенденции.

– Я могу поддержать что угодно, если будет на то настроение.

– А что влияет на твоё настроение?

– Всё – обстоятельства, погода, сны. А что поддерживаешь ты?

– Думаю, я прагматик.

– Чистых прагматиков в природе не существует.

– А мне кажется, что наоборот.

– Ага, как скажешь, – Варвара достала из кармана пальто что-то продолговатое и кинула в руки Максима.

– Что это?

– Передача эстафеты, – сказала она и со смехом побежала вперёд.

Максим держал тканевый цилиндр с не до конца застёгнутой молнией и фломастерами внутри.

– Зачем ты стырила у них пенал?

– Было такое настроение.

– И что мне теперь с ним делать?

– Иди отдай им, если хочешь.

– Сама возвращай! – Максим быстрым шагом пошёл к ней, протягивая перед собой пенал. Варя же, как маленький ребёнок, подтрунивая над ним, побежала вдоль пустой аллеи.

Теперь уже версия Анатолия про кражу не казалась такой уж неправдоподобной. От плутовки можно было ожидать чего угодно – это манило и в то же время вызывало опасения. Максим задумался над тем, как бы лучше подвести разговор на тему её отношений с дядей, но быстро откинул грузящие мысли. Он побежал за ней – поддался ей, поддался ребёнку внутри себя. Волны её волос и юбка-свитер, казалось, поднимались и ниспадали в такт сердца. Если бы Максим в эту секунду ослеп, то по запаху бы определил путь до Вари, потому что спутать аромат с каким-то другим было невозможно, – эта была смесь терпкого парфюма, похожего на мужской, и детского шампуня.

«Зачем она всё это делает? Пытается смоделировать правила игры, где я предсказуемый второй номер, чтобы перенести это в реальность. Нужно набирать обороты», – думал догоняющий.

Варвара с аллеи выбежала на набережную и стала подниматься на мост; стоило ей сойти со ступеней, как за руку нежно схватили. Максим развернул её к себе, поравнялся и был вознаграждён красивой широкой улыбкой, попробовал поцеловать алые губы, но получилось лишь прильнуть к щёчке.

– Ты, конечно, ничего, но не так же быстро.

– В самом деле, что-то поторопился – пропустил этап задаривания, так что вот, это тебе, – протягивает пенал.

– Можешь себе оставить.

– Спасибо большое, но только боюсь, когда буду рисовать матку, совестно станет.

– А я и не знала, что ты такой совестливый.

– Если бы видела, как я рисую, самой бы стыдно стало.

Варвара посмеялась.

– Оставь здесь, может, девчонки будут проходить, подберут.

– Окей, – Максим положил пенал возле мостового ограждения, и они пошли гулять дальше.

– Всё хотел спросить: почему ты пошла со мной на встречу, в смысле, с незнакомым человеком?

– Твой голос показался знакомым.

– И этого оказалось достаточно?

– Чтобы просто прогуляться – да.

– Какая же ты всё-таки… Нет бы сказать: дать шанс сердцу влюбиться или что-то типа того.

Она задумчиво посмотрела на горизонт вдоль автострады, на краю которого медленно ползла холодная ночь.

– Хорошо, – продолжал Максим, – а что были за голоса вчера на заднем фоне?

– Ты слышал что-то?

– Как несколько человек разговаривало, но слов не разобрал. Показалось, как будто весёлая компания. Если это конфиденциально – я не настаиваю.

Варвара потупившись молчала, как будто ещё не отошла от резко навалившихся дум, отчего Максим решил, что ответа не получит, но вскоре собеседница заговорила:

– Тот период, когда я оказалась здесь, был очень тяжёлым для меня. Перед приездом сюда в родном городе у меня не осталось никого, я потеряла единственного близкого человека. Думала, – через натянутую улыбку Варвара глубоко вздохнула, – здесь получится отвлечься, перемениться, а в итоге из одного одиночества в другое. Удалось устроиться швеёй на работу к модельеру, сотрудничавшей с гигантами мод и вернувшейся из тёплой Италии на северную родину, удалось, потому что мать с детства таскала на швейную фабрику, где сама провела полжизни, и где лет с четырнадцати стала работать и я, тем самым набив к своим годам внушающий опыт. Но от себя не убежишь и одной дислокацией внутренний голос не заглушишь. В свободное время я бродила по неизвестным улицам, как в трансе, смеряла высоту крыш, скорость автомобилей, глубину прудов и рек, думала, что будет безболезнее, а потом думала снова: «нужно ли мне безоблезнее»? Готова была уйти в монастырь, при том что верующим человеком меня не назовёшь, да и ушла бы, наверное, если бы не успели доконать мысли или если бы однажды после смены девочка с работы не позвала посидеть в респектабельном лаундж-баре с её друзьями. Так я и нашла людей, с которыми смогла начать новую жизнь, смогла получать любовь и отдавать её в ответ. Правда, ненадолго; как я уже говорила: от себя не уйдёшь.

Максим был сбит с толку такой неожиданной откровенностью, и какое-то время они шли молча, сойдя с моста на противоположную набережную и почти сделав полукруг от сквера, из которого вышли. Появилась подходящая возможность подвести разговор к дяде Анатолию, но вопросов было много – Максим хотел задать все, соблюдая логический порядок, и начал с последнего:

– А почему ненадолго?

– Неважно, – она словно отмахнулась от невидимой мухи, – не хотелось бы сейчас об этом. Расскажи лучше, что тебя привело в этот город? Ты же, насколько я поняла, тоже нездешний.

– Приехал учиться – из более-менее хороших городов в университет по баллам прошёл на бюджетное место только здесь. Матушка всё хотела, чтобы уехал в перспективный мегаполис, получил высшее образование и «стал человеком». Учился без интереса, дошёл до последнего курса, а там на мне уже декан знатно оторвался и с визгом отчислил. Однако неприятнее всего было не то, что я не стал дипломированным архивариусом и документоведом, а то, что пришлось долго выслушивать материнский плач и негодование в телефонной трубке.

– Почему же обратно домой не вернулся?

– Решил себе доказать, что способен на большее, и если вернуться, то только обеспеченным и состоявшимся человеком.

– Ты уверен, что у тебя получится? Родители же не вечные, – произнесла она то ли с серьёзной обеспокоенностью, то ли с усмешкой.

– Солнце, я всегда в себе уверен, а от себя не убежишь, – ответил Максим с неприметной язвительностью из-за неоднозначного тона. – Слушай, давай зайдём в Центр-президентский, раз возле него. Мне, извиняюсь за подробности, надо отлить, а потом покажу тебе там одно интересное место, о котором почти никто не знает, – Максим на свиданиях особенно любил среди культурного, в общем смысле этого слова, диалога вставить какую-нибудь свою интимную нужду в грубой форме, как старому другу, поскольку это помогало психологически понизить важность девушки.

Варвара молча пожала плечами, и они поднялись по широким бетонным ступеням. Внутри небольшого торгового центра, редко имеющего высокую плотность посетителей, некоторые пустующие магазины начинали закрываться, то есть за час до закрытия самого́ комплекса.

– Я ненадолго. А потом продолжим разговор; кое-что ещё хотел узнать у тебя.

– Окей, – Варвара покосилась на большие настенные часы над входом.

«Она не так проста, – думал Максим, глядя в одну точку над писсуаром, – я бы даже сказал, удивительна в какой-то мере, но так ли эта Варя откровенна со мной? Где игра и манипуляция, а где правда? Впрочем, это неважно. Поднимемся до секретного места, разговоримся, и я подведу разговор к её дядюшке, а потом можно будет и попытаться подкатить понаглее, главное, не наоборот».

Когда Максим вышел в холл торгового центра, в пространстве белых плит, мрамора и стекла не было никого, кроме охранника в большом чёрном пиджаке и баристы, собирающего пустые кружки со столиков возле входа.

«Вот же ж су-у… так, погоди, может, отошла куда, – он дошёл до эскалатора, ведущего на нулевой этаж, но внизу находились только молодая парочка, играющая в настольный пинг-понг, – неужели пережестил? Да нет вроде, я и не такое бывало вытворял. Ну что ж, этого стоило ожидать от двинутой девчули. А всё-таки есть в ней что-то возбуждающее, и глаза такие красивые».

Максим собирался уже развернуться к выходу, как за линией витрин, уходящих вдаль, заметил мельтешение тонкой ладони. Он двинулся к неушедшей Варваре, разглядывающей одежду на вешалках и продолжающей помахивать из бутика, и испытал радостное облегчение от ошибочности преждевременных суждений. Но когда удалось лучше разглядеть сам магазин, то в горле возник противный ком. Это был именно тот самый шоу-рум, который он всегда старался быстро проскочить, особенно если водил девушек в секретное место. Быстро и с оглядкой Максим вошёл в первое помещение, где на кассе никого не было, и беззвучно прошептал: «Хоть бы не её сегодня смена».

– Смотри, я совсем недавно по такому же фасону шила, – Варвара подняла рукав блузки с изображением миндальной ветки на мятном фоне.

– Отличный вкус, – протараторил ей в ответ, – пойдём быстрее, у нас мало времени осталось.

Не успели они выйти за порог, как писклявый голос обратился к посетителям, а именно к одному из них:

– Максим?

Он выругался про себя и обернулся к той, с которой избегал встречи.

– А-а, привет, решили тут заскочить, но отвлекать не будем.

Как назло, Варя проигнорировала интенцию своего спутника и уставилась в ответ на, вышедшую из другого помещения, молоденькую продавщицу. Та же своими большими круглыми глазами напряжённо рассматривала зашедшую пару.

– Не звонишь, не пишешь, а тут заскочить решил ещё и с новой подружкой. Да вы проходите, а если стесняю – могу отойти, честно обещаю, что не потревожу романтику свидания, – издевательски резала она по ушам, приводя в неловкое замешательство и получая от этого садомазохистское удовольствие.

– Спасибо, Наташа, но мы уже уходим, тем более тебе скоро закрываться, – с внешне непоколебимой доброжелательностью парировал Максим.

Месяц назад, прогуливаясь среди магазинчиков с неоправданно высокими ценами и всякой бесполезной фигнёй для задротов (как они это называли между собой), Максим и Артур выбирали друг для друга случайные таргеты (женщин на глаз от 18 до 30 лет, лучше одиноких или в компании с другими девушками) и придумывали, каким образом начать коммуникацию. Когда снова подошла очередь Артура, тот указал на скучающую продавщицу за кассой и дал задание: встать на одно колено со словами: «выходи за меня!». Максим исполнил это, получил положительную реакцию и бонусом контакты девушки. Так и произошло знакомство с Наташей. На первом свидании, проникшись к остроумному красавчику, она показала место, которое впоследствии Максим стал называть своим секретным – это был выход на крышу торгового центра с предпоследнего, восьмого, этажа с маленьким коридором, ведущим в соседнее офисное здание. Сам выход на крышу осуществлялся через одно из панорамных окон, ручку от коего местная уборщица прятала на верхней полке открытого шкафчика с бытовой химией в общественном туалете на этом же этаже, куда в основном ходил только персонал. Через ещё несколько встреч они провели ночь у Наташи, наутро Максим взял в долг денег на такси до дома и утренний кофе, которые так и не вернул, а после всячески старался избегать какого-либо контакта с ней. Он сам так до конца и не понял, что именно отталкивало в Наташе – может быть, писклявый голос, навязчивость, отсутствие самоиронии, напоминание о тех пятистах рублях или большое полуовальное родимое пятно от лобка до пупка. В любом случае встретить её именно сейчас совсем не хотелось.

– Всего доброго! Надеюсь, что от неё ты не убежишь после первой ночи, – Наташа уставилась своими большими глазами на Варю, ожидая от соперницы резкой негативной реакции.

Одежда прилипла к спине Максима, хоть лицо и ничего не выдавало, однако в голове он метался между тем, чтобы просто выйти из магазина, а там будь что будет, и тем, чтобы как-то ответить Наташе и попытаться прямо сейчас выкрутиться из неприятной ситуации. Каждая секунда молчания отдаляла второй вариант, оставляя только первый, и когда мысли стали переходить на то, что говорить потом Варе, произошёл неожиданный эпизод. Громко и внезапно Варвара рассмеялась, приводя в замешательство Максима и Наташу, отчего те даже переглянулись между собой.

– Так это вы та девушка, про которую рассказывал мой брат? Встретились с ним сегодня, а он весь день мне про какую-то Наташу только и рассказывает влюблённо. Я просила его с вами познакомить – вот и получилось увидеться.

– Ой, я… – Наташа совсем растерялась, а лицо её стало заметно багроветь. – Из-извиняюсь, мне Максим не рассказывал про сестру.

– Варвара, – произнесла она своё имя с таким добродушием, что ей просто невозможно было в чём-либо не поверить.

Максим молчал и не пытался подыгрывать. В этот момент его больше занимала одна эмоция, которая подобно вспышке мелькнула на краю сознания, а эмоция эта была – страх. То, как она умело и правдоподобно вывернула ситуацию наизнанку, сгенерировало в памяти слова Насти про смерти парней, вспоротый живот, проблемы с полицией и кражу. Это миловидное личико с острыми кончиками густых бровей и морщинками у рта однозначно скрывало какую-то тайну. Впрочем, вспышка мгновенно исчезла, а на её место пришло облегчение.

– Так бы сразу и не подумала, что вы родственники, но сейчас замечаю схожие черты.

– Троюродные, – добавила Варя.

– Нам с сестрой всё-таки пора.

– Да, конечно. И ещё, я, если что, послезавтра не работаю.

До са́мого лифта они не обмолвились ни словом. Варвара не выказала ничего похожего на огорчение, раздражение или замкнутость, что ещё больше удивляло.

– Почему ты это сказала, ну, что ты моя сестра? – спросил он, когда дверцы сомкнулись.

– Хотела помочь тебе выкрутиться из неудобной ситуации.

– Лучший способ расположить к себе человека – это стать его сообщником, как говорил мне кто-то, главное, только не переусердствовать, а то можно привязаться.

– Поэтому смотри не привяжись.

– Эй, я, вообще-то, на тебя намекаю.

Дверцы лифта открылись, и они оказались в небольшом коридорчике с панорамными окнами, выходящими на крышу с видом на набережную, где вчера Максим сидел с Артуром и Настей, чуть поодаль можно было заметить здание с той самой книжной лавкой, сливавшееся с остальной невысокой исторической застройкой, а по другую сторону от городского пруда простирались высокие башни с кое-где светящимися помещениями за стеклом, похожими на соты.

– Так, сейчас я в туалет сбегаю.

– Ты же недавно ходил.

– Да погоди ты!

Максим свернул за угол коридора, похожего на букву «П», вернулся с ручкой и принялся вставлять её в одну из створок окна.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь попасть на крышу, то есть в секретное место.

– А камеры?

– Видеокамера есть только возле уборной, над переходом в офисное здание. Поэтому, как выйдем на крышу, находиться можно будет только на правой её стороне.

Ручка провернулась, и вместе с распахнутым окном подул прохладный воздух.

– Если боишься, то не пойдём.

– А если изнутри нас закроют?

– Ручка с двух сторон открывает и закрывает.

– Я не боюсь, но что будет, если нас поймают?

– Ничего хорошего.

Максим заметил, как на экранчике над лифтом, возрастая, стали сменяться цифры.

– Надо определиться прямо сейчас, потому что сюда едет лифт.

– Пойдём, – дала согласие Варвара, взяла своего проводника под локоть, и они перешагнули раму.

Он закрыл окно и повёл из поля зрения коридора к лежащей деревянной дощечке.

– Вроде успели. Можешь располагаться.

– И какой я буду по счёту, удостоившейся расположения в столь живописном месте?

– Первой.

Она недоверчиво улыбнулась, склоняя голову набок.

– Нет, серьёзно! Так поздно я ещё здесь ни с кем не бывал, – садился рядом и честно признавался Максим, не желая врать и предвещая, что собеседница всё равно раскусит.

– Почему ты не захотел увидеться с Наташей?

– Правда или…

– Правда!

– Как неожиданно, ну хорошо, – он задумался, перебирая пальцами по дощечке возле её ноги, – Наташа хороший человек, и дело не в ней, а во мне, – одно из важных правил на свиданиях: никогда не говорить плохо про других женщин. – Если кратко, то я неподходящий для неё человек, хоть она этого может и не понимать. В самом начале, где-то внутри себя, я предполагал, что выйдет что-то подобное, но сглупил, может, поддался искушению, и в итоге получил навязчивую знакомую, пытающуюся каждые полдня узнавать, как мои дела. Можешь не верить, но я готов был в неё влюбиться, однако не почувствовал ничего кроме раскаяния и пустоты. Я не желаю её использовать как-либо и давать какие-то надежды на будущее, хотя это и сделал, когда напрямую не поставил точку, о чём также жалею.

Варвара молча смотрела вдаль, дав Максиму представление о том, как порой он сам выглядит со стороны.

– Так и всё-таки, почему ты приехала именно сюда?

– Здесь живёт сестра моей мамы, точнее, жила.

– И больше никого? И почему жила?

– Потому что тётя с дочкой, моей двоюродной сестрой, укатили с концами в Прибалтику, а здесь только её муж остался.

– А он почему не уехал?

– Они развелись, хотя формально числятся как семья, потому что ему для поддержания статуса надо или что-то вроде того. Он отправляет деньги и живёт свободной жизнью; тётя с новым мужчиной; девочка ходит в солидную школу, где можно самому выбирать предметы, и наслаждается морем, – все счастливы.

– А чем занимается муж тёти, что так заботится о своём статусе?

– Раньше баллотировался в депутаты городской думы, но не прошёл. Сейчас партия его сместила наперекор амбициям снова попытать удачу.

– У тебя с ним хорошие отношения?

– У меня нет с ним никаких отношений!

В воспоминаниях снова промелькнули слова Насти. Оставалось только подобрать правильный ключ – определить: жертва, воровка или же что-то иное.

– Я не хотела повышать голос, – Варвара заговорила почти шёпотом и стала покусывать заусенец на кутикуле большого пальца, видимо, сама того не замечая, – извини.

– Ничего страшного. Но позволь задать ещё один вопрос: почему ты вообще решила уехать из дома, почему не захотела жить с родителями? Если не хочешь отвечать – просто скажи, и сменим тему.

– Сожительство с мамой стало невозможным, а больше никого и не осталось. Нечему было меня там удержать.

– Предположу, что с твоим необычным характером не каждый уживётся. Угадал?

– Можно и так сказать, только вот что ты подразумеваешь под необычным характером? – Варя будто бы нарочно обходила, интересующие Максима, вопросы биографии, тем не менее это не мешало беседе приобретать расслабленно-доверительный оттенок.

– Может быть, наличие смелости высказывать собственные убеждения, даже если придётся остаться непонятой, но в то же время способность отлично подстраиваться под ситуацию, что может вызывать у людей самые разные реакции. Думаю, такая девушка, как ты, способна как разрушить жизнь, так и заметно её приукрасить.

– Очень милое наблюдение. Не боишься, что тебе разрушу и оставлю тебя злым на весь женский род?

– Однажды в детском саду девочка поломала мою игрушку, а я ей ничем не ответил. Дома отец спросил, почему я такой злой и расстроенный, когда же он выслушал меня, то сказал одно из своих любимых изречений: «злиться на женщину – это как злиться на природу за то, что пошёл дождь». В детстве мне всегда это казалось оправданием слабости и потаканием безнаказанности, но с возрастом я как будто бы стал понимать смысл этой фразы.

– Наверное, тебе повезло, что у тебя есть такой мудрый отец.

– Был. Умер, когда мне было двенадцать лет.

– Сожалею. Я знаю, какого это, терять близких людей.

– Спасибо.

– Как это произошло?

– На летних каникулах мы с папой иногда выезжали на озеро за городом. Брали палатку, удочки и оставались на ночь. Одним тёплым днём так и приехали, выбрали место без единой души, порыбачили, к вечеру развели костёр, а когда пришло время доставать провизию, которую должны были приготовить на огне, то оказалось, что в машине ничего нет. А вышло так по моей вине, потому что я должен был захватить пакеты, один из которых незаметно лежал в кухонном шкафчике под подоконником, но по невнимательности забыл про него. Было ещё не так поздно, и возвращаться домой из-за такой глупости нам не хотелось, к тому же только удалось обустроиться. Отец отреагировал спокойно и без упрёка, предложил вместе съездить в придорожный продуктовый, но я упрашивал его оставить меня сторожить место и следить за костром, потому что считал, что это хоть как-то сможет сгладить мою вину, а если за это время ещё нарыбачу – то вообще отлично. Папа сначала возражал, но потом позволил мне остаться, сказал, что быстро туда-сюда скатается, и что верит в мою самостоятельность. Он уехал; я позакидывал удочку без результата и уселся у огня. На этих советских часах, – Максим быстро из-под рукава блеснул круглым циферблатом с хоккеистом, – которые отец носил в молодости и позже подарил мне, прошло полчаса, прошёл час, начинало темнеть, а грунтовая дорога между густыми деревьями всё так же пустовала, вызывая у меня страх. Телефон у меня уже тогда имелся, простенький такой, но я всегда оставлял его дома, если был с кем-то из родственников. От месторасположения того магазина я помнил лишь то, что он находился где-то вдоль трассы, поэтому решил просто ждать. Не знаю, как точно описать всё, потом происходившее со мной, потому что это походило на потусторонний опыт, который, должно быть, переживают монахи, йоги или наркоманы, вкратце, ночь для меня пролетела за мгновение, одновременно с тем казалась вечной. Ранним утром же за мной приехали милицейские и доставили к убитой горем матушке, от которой я узнал, что на обратном пути из магазина автомобиль отца столкнулся с фурой. В момент аварии он оставался живым, но без сознания, в больнице же скончался.

– Расскажи поподробнее про этот потусторонний опыт, – спросила Варвара, весь рассказ внимательно слушавшая, с таким пониманием в глазах, что Максим невольно находил в ней родную душу.

– Попробую, – он сделался серьёзнее, подбирая нужные слова. – Поначалу я был спокоен, думал, что отец просто задерживается, но по прошествии часа стал испытывать тревогу и страх, которые нарастали по мере приближения сумерек. Помню тишину и треск костра, который я поддерживал всеми силами, чтобы не остаться наедине со своим сердцебиением. Казалось бы, что может быть хуже наступающей темноты и одиночества в подобном месте? Оказалось, есть кое-что – вина́.

– Вина́? – с неприкрытым интересом переспросила собеседница, и изгибы её рыжеватых бровей напряглись.

– Отвратительная и пожирающая изнутри.

– Но ведь в своей детской забывчивости ты виноват лишь косвенно.

– Верно, но я говорю про другую вину. Про вину, вытекающую из страха только за самого себя. Я прекрасно понимал, что с отцом что-то произошло, потому что он бы никогда меня в так не оставил, и, наверное, логически было правильным решением переждать ночь у костра, а не идти непонятно куда, но дело не в логике или правильности, а в том, что я думал только о себе и чувствовал, что неспособен перебороть страх и отправиться через тёмный жуткий лес, ради спасения самого близкого человека. Дело не в формальности, а в нереализованном потенциале смелостью и действием побороть страх, в возможности стать мужчиной наперекор враждебным реалиям. Не знаю, понимаешь ли ты меня. В общем, когда наступила полночь, к моим волнениям добавилось чувство одиночества – не физическое, а душевное. Ещё от латинского слова произошедший термин есть.

– Экзистенциальный?

– Он самый! – Максим, с не присущей ему открытостью, активно пытался поделиться сокровенным. По какому-то необъяснимому наитию угадывалось, что эта девушка его понимает. – Ощущение тотальной отчуждённости: я как будто бы вообще перестал понимать, что мне делать с этим миром, на этом безлюдном песчаном пляже. Я пытался выкрутиться, найти решение, оправдание, но ещё больше зарывался в страхе, вине и одиночестве, которые становились всё более бесцельными и паническими, пока кое-что во мне не произошло.

– Что?

– Я перегорел, сломался. Не сдался и опустил руки, а просто перестал быть собой. Прозвучит странно, но в ту ночь я будто бы потерял своё «Я».

– В каком смысле?

– Я перестал смыслить себя как себя. Моё прошлое казалось мне чем-то ненастоящим, далёким, как и все люди, которые когда-то в нём были. Моё тело воспринималось мной таким же чужеродным, как пламя костра, полено, песчинка. Мне не стало лучше или хуже, мне стало никак. Это походило на новое рождение, только не во внешний мир, а обратно в утробу, где все и всё равны перед всеобщей темнотой и пустотой. Мне казалось, что, став посторонним для всего сущего, я приблизился к пониманию Бога и вселенной с их холодной отстранённостью, но холодной без какого-либо негативного или же позитивного контекста. Слова неразлучно связаны с образами, а образы с эмоциями, поэтому объяснить это сложно, поскольку понять это получиться только через тишину и одиночество. В ту ночь я осознал это и стал другим. Все взрослые жалели меня, оправдывали мою замкнутость и отстранённость травматическим опытом потери близкого человека, и я стал подыгрывать им, закрывать сухие глаза на похоронах папы, уходить с уроков по рекомендации школьного психолога, позже, когда все свыклись со смертью моего родителя, я, как харизматичный и компанейский подросток, успешно вливался в разные компании, заводил друзей, подруг, играл того, кем в обществе выгодно быть, но быстро терял интерес и отдалялся потому, что никогда не забывал той ночи. Порой мне кажется, что вся моя жизнь – это краткое сновидение длиною в закрытие и открытие век при моргании, а на самом же деле я продолжаю целую вечность сидеть на том пляже в ожидании отца, который никогда не вернётся, – Максим спохватился на последнем слове и было пожалел о внезапном приступе нестандартного откровения, который в некоторых моментах мог выставить его в не лучшем свете, но доверительный взгляд Вари сметал любое сомнение.

– Я тебя понимаю. Только моя жизнь – это бесконечное падение с обрыва.

– Всё так печально? – с необходимостью уколоть спросил он, поскольку воспринял её слова, – неважно, действительно ли она его понимает, или же только думает так, или хочет таковой казаться, чтобы примазаться к его эксклюзивному опыту, – воспринял как посягательство на то, что делало его уникальным.

– Видимо, нет – раз я такая не одна, – отвечала она, не обращая внимания на интонацию собеседника и глядя над крышами в сине-серую даль.

– Теперь твоя очередь. Ты говорила, что сталкивалась с подобным: кого ты теряла?

– Двух самых близких людей.

– Родных?

– Старшего брата. У него было слабое здоровье – умер за несколько недель до своих двадцати четырёх лет.

– А второй кто?

– Мой возлюбленный.

– Что с ним стало?

– Самоубийство.

– А что ты… что он с собой сделал, и почему?

– Он спас мне жизнь.

– Как?

За весь расспрос Варвара ни разу не посмотрела на него, так и сейчас, она встала с дощечки и, с расстановкой вышагивая, направилась к краю крыши.

– Лучше не стоит близко подходить: кто-нибудь может заметить. А если тебе тяжело говорить про это, то я не настаиваю.

– Ты любил когда-нибудь? – не оборачиваясь и продолжая идти, спросила Варвара.

– Не совсем понял вопрос, в каком смысле?

– Слышал такое выражение: «прыжок веры»?

– Это совершение прыжка с надеждой на то, что ты не разобьёшься. Надеюсь, ты сейчас не собираешься проверять на себе?

– Правильно, это отказ от рациональности в пользу слепой веры, обречение на погибель с надеждой, граничащей с помешательством, на спасение в последний момент, что равносильно чуду. Человек, способный совершить подобный прыжок, называется «рыцарем веры».

– Прикольно, и к чему это всё?

– К тому, что тот, про кого ты спрашиваешь, был рыцарем любви.

– А это ещё кто?

– Человек, который совершает «прыжок любви».

– Что-то вроде Дон Кихота?

Варвара обернулась к нему и задумалась, приложив два пальца к бледной щёчке.

– Может быть. Всё работает по вышесказанному принципу, только вместо веры всепоглощающая любовь.

– На какое же тогда спасение рассчитывает рыцарь любви, совершая подобный прыжок?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.