Мария Цура
Песчаный вихрь

Пролог

Я ль не разбойник!

Только что пришло мне в голову:

Мой долг – благодарить богов.

Иначе боги – пожелай они воздать мне должное -

Пошлют кого-нибудь разбить мне морду вдребезги.

(Тит Плавт «Амфитрион»)

Пролог

– Почему только два кувшина вина? Тащите остальные! И не ставьте фрукты на край стола, сколько раз повторять? – Закиф утер ладонью пот со лба и окинул помещение придирчивым взглядом.

Походная палатка военачальника превосходила размерами солдатские шатры, а внутри напоминала жилой дом, разделенный на несколько комнат тканевыми ширмами. Приемная «зала» щеголяла мраморными гермами – четырехгранными постаментами с бюстами Меркурия, расставленными по обе стороны от кресла, напоминающего трон. За его спинкой в неверном свете закрытых жаровен маячил гобелен с вышитым орлом и сферические медные подставки со множеством свитков. Земляной пол прикрывали раскатанные полосатые дорожки с узором из дубовых листьев.

Сегодня к обстановке добавился длинный деревянный стол с отполированной столешницей и широкие ложа-клинии с удобными мягкими подлокотниками, ибо Цезарь пригласил к обеду офицеров, отличившихся в британском походе. В честь смельчаков повара поджарили оленину в особом соусе, нежного ягненка с горькими травами, подали фаршированные яйца с чесноком, печеную рыбу по оригинальному рецепту, фрукты, мед и, конечно же, превосходное цекубское вино.

Вообще-то Закиф любил такие вечера: ветераны, польщенные вниманием великого военачальника, напрочь теряли аппетит, смущались и покидали шатер, не попробовав почти ничего из предложенных блюд. Таким образом, яства и выпивка доставались самому Закифу и другим рабам, к которым он благоволил.

Но сегодня в числе приглашенных был легат Марк Антоний – молодой, уверенный в себе и абсолютно не страдающий чинопочитанием.

«Этот, пожалуй, все сожрёт», – подумал Закиф, тоскливо провожая глазами утку, нашпигованную черносливом.

– Вижу, ты все подготовил, как надо, – удовлетворенно заметил Юлий Цезарь, выходя из тесной каморки, служившей ему спальней.

Будущий диктатор не отличался примечательной внешностью: сухопарый, чуть выше среднего роста, с ранней лысиной, доставляющей ему немало беспокойства. Но высокий лоб говорил о могуществе ума, заключенного в его пределах, а живые черные глаза, казалось, могли читать в душах собеседников. Ради обеда он облачился в простую белую тунику и шерстяную тогу терракотового оттенка.

– Деньги отсчитаны и уложены?

– Да, господин, – поклонился Закиф. – По сто тысяч сестерциев каждому в одинаковых кошельках, как ты велел.

– Хорошо, – задумчиво ответил Цезарь. – Очень хорошо.

Гости явились минута в минуту: первым прибыл Антоний в посеребренной кирасе и багряном плаще. Он легко расстегнул ножны с мечом и небрежным жестом бросил их Закифу вместе со шлемом, украшенным страусовыми перьями. Следом, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, ввалился суровый легат десятого легиона Публий Манилий.

Оба, оказавшись перед Цезарем, выбросили руки в приветственном жесте и замерли, ожидая указаний. Военачальник сердечно обнял каждого и расцеловал в обе щеки, а потом предложил угоститься изысканной трапезой.

Антоний не обманул самых мрачных ожиданий Закифа: он уплетал все подряд, запивая вином, рассказывал анекдоты и нисколько не трепетал перед Цезарем. Раба это страшно сердило. Он бы с радостью схватил балагура за грудки и отхлестал по румяным щекам, чтобы вбить хоть немного уважения в его кудрявую голову. Но, увы, случись такое, Антоний убил бы нападавшего одним ударом могучего кулака. Поэтому Закиф скромно стоял за креслом господина и посылал обжоре безмолвные проклятия.

– Во славу сената и римского народа! – провозгласил последний тост Цезарь и, осушив чашу, добавил. – Кстати, вы оба отправитесь в Рим как можно скорее.

Воцарилась такая тишина, что Закиф услышал собственное дыхание и треск еловых шишек в жаровне. Первым опомнился Публий Манилий и рявкнул, не соизмерив силу собственного голоса:

– Да, проконсул!

Антоний неодобрительно поморщился, откинулся на подлокотник и, перекидывая персик с ладони на ладонь, ответил:

– Да-да, все будет, как ты скажешь, но разве мы не нужны тебе здесь?

– Нужны, но я не имею права удерживать при себе таких способных и преданных людей, когда они могут принести пользу отечеству. Начинаются выборы квесторов, и я хочу, чтобы вы участвовали.

– Ну вот, совсем другое дело! – улыбнулся Марк Антоний, но тут же снова помрачнел. – Погоди-ка, мы оба?

– Именно так я и сказал.

– Но между нами нет ничего общего!

Закифу пришлось призвать на выручку все самообладание, чтобы не расхохотаться в голос. Антоний и Манилий занимали одинаковые должности, обладали равнозначными званиями и даже носили похожие доспехи, но на этом их сходство заканчивалось. Первый отличался инициативностью и храбростью, граничащей с безрассудством. Приказы он трактовал, как вздумается, отменяя и дополняя их по собственному разумению, в бой бросался первым, проявлял жестокость к врагам, зато на мелкие нарушения солдат смотрел сквозь пальцы.

Второй, напротив, являл собой пример дисциплинированности и того же требовал от легионеров, распоряжения начальства исполнял неукоснительно, но в незнакомых ситуациях терялся и не мог предложить на военном совете никаких идей. Да и внешностью значительно уступал Антонию: коренастый, низколобый, с походкой раненого медведя Манилий не нравился женщинам и, кажется, вообще их избегал.

– А между вами и не должно быть ничего общего, – ответствовал Цезарь. – Мы предоставим народу возможность выбирать между непохожими кандидатами. Кто-то из вас станет квестором. Один из вас.

Он щелкнул пальцами, и Закиф подал два кожаных, туго набитых кошелька. Антоний одобрительно хмыкнул.

– Для начала кампании вам хватит. А там уж привлекайте деньги сторонников. И не подведите меня.

– Да, проконсул! – отозвались хором легаты.

– А тебе, Манилий, лучше бы жениться, – добавил военачальник. – Семейные люди всегда выглядят солиднее в глазах общества.

– Всенепременно, проконсул!

Глава 1. Шантажист и поджигатель

Acta diurna[1], апрельские календы, год консульства Кальвина и Мессалы:

«Граждане Рима! Помогите караульным когортам отыскать бессовестного поджигателя, устроившего вчера пожар в инсулах слева от восточной дороги. Награда за поимку преступника составляет 400 денариев и выплачивается из личных средств Гнея Помпея Великого».

Объявление, озвученное также чтецом, чтобы неграмотные его не пропустили, привлекло внимание праздной публики, и форум заполнился гомонящей толпой. Манилий с возмущением отбросил от себя какого-то особенно активного горожанина, оравшего ему в самое ухо:

– Позор! Трое погибли в том пожаре, а караульные бездействуют!

Чья-то рука по-свойски опустилась легату на плечо, и он уже сжал кулак, чтобы как следует врезать наглецу, но, обернувшись, узнал худощавого старика и растерянно моргнул.

– Любезный Манилий! – раскрыл объятья тот, но упитанная фигура командующего легионом не уместилась в них.

– Почтенный Клавдий, – пробормотал он в ответ.

– Я едва распознал тебя в этой тоге и без меча. С возвращением!

– Спасибо.

– Буду рад, если ты почтишь нас с Юнией своим присутствием – мы устраиваем ужин сегодня вечером.

– Даже не знаю, – растерялся Манилий. – Я уже кое с кем договорился…

– Отмени, – решительно потребовал старик. – К нам придут Агенобарб, Корнелий Лентулл, и, наверное, Цицерон – словом, почти все, от кого зависит твой успех на выборах.

Услышав громкие имена, легат залился краской и замотал головой, точно ему предлагали нечто неприличное.

– Нет, не могу, Цицерон – сторонник Помпея, а меня выдвигает Цезарь!

– Ш-ш-ш! – Клавдий воровато оглянулся по сторонам и приложил к губам палец. – Нельзя говорить такие вещи вслух! Давай отойдем в сторонку.

Он настойчиво потащил собеседника к храму Конкордии, подальше от чтеца и окружившей его публики.

– Во-первых, формально Помпей и Цезарь – союзники, друзья и единое целое в глазах римского народа. Во-вторых, что нам за дело до них? Если ты помнишь, наши семьи всегда выручали друг друга в тяжелые времена: при Марии твой дед усыновил меня и, сделав плебеем, спас мою жизнь; при Сулле уже я усыновил твоего отца и дядю, приписав их к патрициям. Давай продолжим славные традиции. Кстати, моя дочь овдовела месяц назад: от этого брака у нее есть трое сорванцов, но их воспитанием занимается родня покойного. Клавдия – славная девушка, ей всего двадцать один год, и она красавица, каких поискать. Что скажешь?

Старик склонил набок маленькую голову и стал похож на любопытную птичку. От обилия информации Манилия укачало, точно он вдруг очутился на корабле в волнующемся море.

– Ну… не знаю, – только и смог промямлить он, тяжело опускаясь на каменную ступень.

– Цезарь поступил с тобой бесчестно: заставил соревноваться с Антонием, фактически сравнил тебя, уважаемого человека, и бездельника с дурной репутацией, – не умолкал Клавдий.

Это слова задели легата. Действительно, что за игру с ним затеял проконсул? Если хотел видеть Манилия на посту квестора – так бы и сказал, а если нет – мог вообще его не выдвигать. Не иначе, как решил позабавиться, наблюдая за предвыборной гонкой.

– Я приду сегодня.

– Прекрасно! – горячо одобрил старик и сделал знак рабам, державшимся на почтительном расстоянии.

Они тут же притащили крытые носилки и водрузили хозяина на мягкие подушки.

– Так мы ждем тебя. Прикажу Клавдии прихорошиться. Об Антонии не беспокойся – он тебе не соперник. А, и еще: хорошо бы поймать поджигателя – это развернет общественное мнение в твою пользу. Ну, будь здоров!

– Я попытаюсь! – крикнул вслед Манилий и помахал рукой.

***

Ночь разлилась по городу, как густой виноградный сок, накрыв дома и храмы, поля и сады, заполнив собой небо. Окна потемнели одно за другим, ставни захлопнулись с решительным стуком, двери заперлись на засовы. Люди укладывались спать: кто-то, завернувшись в одеяло, слушал сказки о героях и чудовищах, кто-то крепко обнимал вторую половинку и радовался, что не одинок, кто-то сдвинулся на самый край кровати, боясь дышать, чтобы не потревожить любимую собаку, сладко прихрапывающую рядом.

И только один человек не находил себе места и бродил по пустым улицам Рима. Ночь не давала ему сна, гнала прочь из дома. Он огляделся по сторонам, нырнул за стену длинной инсулы, окруженной рядом плодовых деревьев, опустился на колени, осторожно положил на землю пучок сухой травы и ударил куском кварца о кресало. Металл покорно выдал сноп искр, разгорелся маленький костерок.

Мужчина выудил из-за пояса две бутыли с маслом и раданакой, тщательно полил деревянные ставни, опустил сухую ветку в огонь и поднес к мокрой дорожке. Дом вспыхнул в считанные минуты. Пламя, словно безумное, накинулось на сырцовые стены и оконные проемы. Едкий дым разбудил спящих хозяев, они закричали, заметались, а поджигатель не обратил на это никакого внимания.

Он смотрел на огонь. Что за прекрасное зрелище! Оранжевые всполохи завораживали, затягивали в таинственный мир, обжигали, манили, заставляли сердце трепетать. Ни одна женщина не способна вызвать в нем подобных чувств. Он протянул руку, и красный язык больно лизнул его. По телу пробежала судорожная волна удовольствия.

– О, боги, – с наслаждением выдохнул мужчина и закатил глаза.

***

– Господин, тебе доставили письмо, – раб почтительно протянул Манилию замызганный папирусный свиток.

Легат брезгливо взял его и спросил:

– От кого?

– Вольноотпущенник сказал, от Секста Клавдия.

– Хм… Ну ладно, ты свободен.

Манилий уселся за стол и развернул послание. Кровь прилила к его мясистым щекам.

«Публию Манилию желает здравствовать честный гражданин Рима. Вчера ночью я видел, как ты поджег дом. И чем при этом занимался. Позор тебе! Ты еще смеешь распускать грязные сплетни об Антонии и жене его друга. Но Фульвия, по крайней мере, человек, а не бездушное пламя.

Влюбись ты в мраморную статую или собственное отражение – все бы только посмеялись. А страсть к огню – вещь общественно опасная. Семья каменотеса вчера задохнулась в дыму. Ты не только не получишь должность квестора, но и лишишься жизни, если я сообщу караульным когортам.

Испугался? Правильно. Приготовь сто тысяч сестерциев и оставь их позади термополия Фиро не позднее восьмого часа вечера».

Манилий отшвырнул свиток, потом поспешно поднял его, скомкал и бросил в жаровню. Этого только не доставало! Какая-то сволочь пронюхала о его тайне и угрожает разрушить карьеру, репутацию – все, чем он дорожил.

«Сам виноват, – тут же отругал себя Манилий. – Расслабился. Слишком удачно все складывалось».

Действительно, пожары в военном лагере списали на британских варваров, а недавний поджог инсулы – на неизвестного психа. Он чувствовал, что в Риме заниматься подобными вещами опасно, но ничего не мог с собой поделать. Во вчерашнем пожаре, конечно, виновата Клавдия: она так чудесно пахла и разоделась в тонкий шелк, и даже взяла Манилия за руку…

Он не умел общаться с женщинами: язык сразу прилипал к небу, тело слабело, а в животе будто сражались муравьи. Не получалось поддерживать самый простой разговор, не говоря уже о физическом проявлении симпатии. Манилий пробовал обратиться к проституткам, но и они ему не помогли. Только огонь позволял выразить накопившиеся чувства. А с недавних пор он заметил, что крики сгорающих в пламени людей только увеличивают удовольствие… И вот, куда его привела страсть.

Но кто написал письмо? Неужели Клавдий? Старый прохвост, должно быть, заметил ожоги на его ладони или кресало за поясом или учуял несмываемый запах раданаки. Он потребовал сто тысяч сестерциев – ровно столько, сколько дал Цезарь. Манилий сам рассказал о деньгах на вчерашнем приеме. Ах, как же глупо! Но, погодите-ка, зачем Клавдию присылать раба от своего имени, а в письме подписываться «честным гражданином Рима»?

Непривычные к раздумью мозги Манилия варили очень медленно. Ему даже казалось, что он ощущает какое-то покалывание в черепе и скрип несмазанных жерновов. Он с сожалением посмотрел на полуистлевший папирус – не стоило жечь его сразу, надо было поразмыслить над текстом. Ну что ж, если он не в состоянии думать, то всегда может прибегнуть к инструкции, которую сам Цезарь составил для разведчиков.

– Эй, Асино, подай плащ! – рявкнул он, и на зов тут же явился перепуганный раб.

– Ч-черный или к-красный, господин?

– Черный и поживее. Еще сходи в лавку, купи папирус и разведи мне сажу для письма, – он бросил на стол несколько монет с головой богини Ромы на аверсе.

– Как прикажешь, господин, – по лицу раба пробежала тень удивления, но, конечно же, он ничего не сказал.

Манилий усмехнулся. Да, он не любил писать и почти никогда этого не делал. Необходимость подбирать слова и составлять из них фразы повергала его в дрожь. Вполне ясные мысли, облекаясь в буквы, вдруг превращались в несуразный бред, из которого почти ничего нельзя разобрать. Но сегодня придется потрудиться, если он хочет выйти сухим из воды.

Легат распахнул ставни и выглянул наружу: с третьего этажа ценакула, который он занимал, открывался превосходный вид на улицу. Термополий вольноотпущенника Фиро располагался всего в нескольких десятках шагов отсюда. Пока что там толпились лоточники, продающие лепешки, готовые соусы и мидий, но к восьми часам они свернут торговлю и покатят ручные тележки по самой широкой дороге, а им навстречу хлынет поток пьяниц, спешащих в винный погребок. Шантажист, кем бы он ни был, наверняка предположил, что его станут преследовать, и не хочет случайно застрять посреди улицы. Куда же он вознамерился скрыться? Узкие переулки обычно заняты нищими, залиты помоями или заставлены какой-нибудь рухлядью. Но зато кожевенная лавка на углу имеет второй выход в соседний квартал, а там только одна инсула в виде буквы Н.

Манилий расплылся в хищной ухмылке: наконец-то он понял, что нужно сделать.

***

– И как все прошло? – нетерпеливо спросил тощий юноша, вскакивая со стула.

Пожилой вольноотпущенник попытался ответить, но одышка после долгого бега не давала ему произнести ни слова. Он молча протянул хозяину кожаный кошель и согнулся, уперев руки в колени.

– Прекрасно, Охим, прекрасно! Он гнался за тобой?

Вольноотпущенник отрицательно помотал головой.

– Я говорил тебе – он тугодум. Поди не сообразил, что письмо ему послал не Клавдий, – юноша захихикал и стал похож на хорька. – А теперь мы богаты, и первым делом я намерен переехать из этой дыры в приличное жилище. Снимем дом или большой ценакул на втором этаже. Там четыре комнаты, балкон, отдельная кухня. Только ванной нет, зато общественная баня рядом.

Охим что-то промычал в перерывах между судорожными вдохами. Хозяин понял его по-своему:

– Да-да, я мастерски провернул дельце! Какая удача, что мне довелось засидеться допоздна у Тита Вария – вернись я раньше, не застал бы пожар и этого извращенца. Знаешь, кто мы, Охим?

– Шантажисты? – предположил тот, утирая вспотевший лоб.

– Дурак, – поморщился юноша. – Мы стражи и лекари нашего развращенного общества! Находим гнойник, вскрываем его и – бац! – организм выздоравливает. Благодаря нам Манилий больше не посмеет устраивать поджоги.

Вольноотпущенник скорчил скептическую гримасу и возразил:

– Я не был бы так уверен, господин мой. Все прошло слишком уж гладко: я просто подобрал брошенный кошель и убежал. Даже полнейший глупец захотел бы выяснить, кто явится за деньгами, но Манилия я не заметил. А если он не так туп, как тебе показалось, и понял, что мы живем неподалеку? Выход из кожевенной лавки ведет прямиком к нашей инсуле, другие дорожки и переулки вечно чем-нибудь забиты. Ему ничего не стоило просчитать, куда я подевался.

– Не говори чепухи, – отмахнулся хозяин. – Почему же тогда он не ломится в нашу дверь?

– Потому что он сам затеял что-то против тебя. Ну подумай, станет ли Цезарь держать при себе какого-нибудь безмозглого болвана да еще прочить его в квесторы?

Но юноша уже не слушал: он рассыпал по столу монеты и теперь жадно перебирал их, любовно обводя пальцем чеканных Диоскуров. Мечты унесли его далеко за пределы убогой квартирки на четвертом этаже: он уже представлял себя народным трибуном, выступающем в белой тоге перед завороженной публикой. Да что там горожане – сами сенаторы станут восторженно приветствовать его. «Это же Гай Фуфий», – будут они шептать друг другу, завидев его на форуме. Он потребует отменить закон о продаже имущества должников, и больше никто не испытает таких страданий, какие выпали на его долю.

– Сто тысяч сестерциев – хорошо, но мало, – пробормотал он вслух. – Говорят, Цезарь вручил столько же Марку Антонию, было бы славно прибрать их к рукам.

Вольноотпущенник, успевший удобно устроиться на своем коврике под окном, вскочил, словно пес, потревоженный резким звуком.

– Марк Антоний?! – вскричал он. – Да ведь у него сотни зловещих прозвищ, и Немейский лев – самое безобидное из них! Он поймает нас и вздернет на дереве, не утруждая себя судебными жалобами!

– Не впадай в меланхолию, лучше думай, что у нас на него есть, – раздраженно бросил Гай Фуфий.

У него руки зачесались взять палку, подпирающую расшатавшийся стул, и отходить наглого слугу по спине, но он не мог себе этого позволить. Охим был последним напоминанием о прежней обеспеченной жизни и единственным источником дохода. Фуфии разорились по вине главы семьи, решившего сменить гончарное дело на работорговлю, и бесславно разорившегося. Большой дом и лавки продали в уплату долгов, старший сын забрал остатки, а младшему достался грамотный раб грек. Гай Фуфий сделал его свободным человеком, но с оговоркой, что тот обязан расплатиться. Охим, не лишенный коммерческой жилки, открыл булочную рядом с винным погребком и зарабатывал ровно столько, сколько нужно, чтобы снимать жилье и нормально питаться.

– Ничего нам о нем неизвестно, – тут же ответил вольноотпущенник.

– А как же его роман с Фульвией?

– Боюсь, Клодий куда больше дорожит дружбой с Антонием, нежели браком с Фульвией, – хмыкнул Охим. – И прекрасно знает об их отношениях.

– Жаль… – протянул хозяин. – Подай-ка мне набор для письма – извещу дядюшку, что у меня есть деньги на предстоящие выборы квесторов.

***

«Гаю Фуфию желает здравствовать Квинт Аттик. Рим, апрельские календы, год консульства Кальвина и Мессалы.

Дорогой племянник! Ты пишешь какую-то нелепицу о желании принять участие в выборах и о законах, которые тебе не нравятся, в то время, как твоя жизнь подвергается опасности. Легат Манилий уже известил консулов, что ты виновник нашумевших поджогов, он получил приказ схватить тебя и доставить в тюрьму. Еще он утверждает, что ты украл его деньги. Как достойный гражданин республики я обязан призвать тебя сдаться и покаяться, но как любящий дядя говорю: возьми свитки, что я прислал, отправляйся в Остию и садись на корабль до Александрии – он отходит после полудня через три дня. Оттуда добирайся в Арсиною, найди вдову торговца тканями по имени Лидия. Вручи ей книги, откажись от платы за них и передай от меня привет. Она с радостью примет тебя в своем доме. Постарайся с ней поладить. И не возвращайся в Рим, пока я не скажу. Надеюсь, однажды мы встретимся снова».

Гай Фуфий дважды перечитал написанное и не понял ни слова. Его руки предательски задрожали, он швырнул папирус Охиму и приказал декламировать вслух, но смысла все равно не уловил.

– Станет ли господин отвечать? – вежливо осведомился раб Аттика.

– Нет, – ответил за хозяина Охим и принялся лихорадочно собирать вещи в дорожные узлы. – Давай сюда свитки и можешь идти.

Гай Фуфий в оцепенении прошагал к кровати, уселся на нее и растерянно спросил:

– Что происходит? Дядя спятил?

– Нет, – пропыхтел Охим, скатывая толстое одеяло. – Манилий тебя переиграл.

– Но ведь это он виноват! Он, а не я! – закричал Гай Фуфий, колотя кулаками по матрасу.

– Он первым предъявил обвинение, следовательно, ему и поверят. Доказательств обратного у нас нет, а деньги мы действительно украли. Ты сам сообщил дяде, что у тебя чудесным образом появились сто тысяч сестерциев. Даже он не станет на твою сторону в суде.

– А если мы их вернем?

– Поздно! Раз Манилий не соврал о деньгах, у людей не будет сомнений, что и насчет поджогов он не ошибся. Не сиди, как пень, собирайся, если жить охота! Я достану лошадей, а ты позаботься о еде на дорогу. Да книги не забудь, без них богатая вдова и на порог нас не пустит.

***

Путь до Остии был поистине ужасным: они ехали день и ночь, Охиму казалось, что его филейная часть превратилась в сплошной мозоль, а Гай Фуфий ныл и ныл. Бросить бы его и улизнуть в одиночку, но если так поступить, римские власти вернут ему статус раба, и придется скрываться всю оставшуюся жизнь.

Говорил же он этому недоумку: нельзя назначать место, куда жертва должна принести деньги за молчание, так близко от дома. Следовало выбрать рынок на форуме или двор в общественных банях или цирк, где всегда много публики. Но хозяин опасался, что Охим растеряется на незнакомой улице, и Манилий его поймает.

– Долго еще ехать? – подал голос Фуфий.

– Уже приехали, видишь маяк?

– Угу.

– Вот нам как раз туда. Главное, не опоздать на корабль.

У городских ворот стражник потребовал спешиться, и путникам ничего не оставалось, как вверить лошадей его попечению. От волнения и необходимости поторапливаться Охим даже толком не разглядел главный порт республики: вроде, те же дома, что и в Риме, только дороги пошире, но и это вызывает сомнение, потому что они забиты людьми. А по реке нескончаемым потоком тянутся лодки, гружёные товарами и военным снаряжением.

– Хелек халаку алп элиппу! – крикнул толстый сириец своему товарищу, отпихивая Гая Фуфия и тыча пальцем в сторону гавани.

– Эй, любезный, я римский гражданин и не позволю… – возмутился юноша, но вольноотпущенник дернул его за руку.

– Он говорит, что корабль отходит! Бежим!

Работая локтями, Охим расчищал себе путь, и ему казалось, что он никогда не доберется до заветной пристани. Тяжелое торговое судно медленно отплывало, ворочая длинными веслами. Еще есть надежда!

Бежать неожиданно стало легче: толпа бросилась врассыпную, как куры, заметившие в небе коршуна. Не успел вольноотпущенник обрадоваться, как зычный голос за спиной заставил его похолодеть от ужаса.

– Расступись! Именем сената и римского народа!

Охим в панике оглянулся и увидел конный отряд во главе с Манилием. Раскрасневшееся лицо легата исказилось злобой, в огромном кулаке сверкала рукоять многохвостой плети со свинцовыми шариками. Он ударил лошадь пятками, и она, всхрапнув, стрелой полетела вперед.

– Боги, боги, боги, – лепетал Гай Фуфий, двигаясь какими-то причудливыми зигзагами, точно потерял направление. – Защити меня, Юпитер, и я клянусь принести тебе в жертву самого толстого быка.

Охим скрипнул зубами от злости. Паршивец затеял авантюру с шантажом, привел их к такому ужасному итогу, а теперь совершенно раскис и причитает вместо того, чтоб думать о спасении. Толпа теперь походила на плотный частокол, обступивший пристань полукругом: если броситься в ее гущу, народ поспешит схватить беглецов и выдать легату. А рядом только море…

Манилий, тем временем, вскинул короткую пику, отвел руку назад и прицелился. До Охима вдруг дошло, что их не собираются ловить и арестовывать: Квинт Аттик близкий друг Цицерона и вполне может упросить его представлять интересы племянника в суде, а это опасно. От Гая Фуфия выгоднее избавиться прямо сейчас, чтоб он не сболтнул лишнего. Разумеется, его вольноотпущенника ждет та же участь.

– Прыгай в воду! – крикнул хозяину Охим, но тот застыл с разинутым ртом и не отрывал глаз от нацеленной на него пики.

Охим схватил его за плащ, зажмурился и нырнул с высокой каменной пристани прямо в соленые волны. Море оглушило его и больно ударило по ногам. Он почувствовал, как наконечник копья легонько царапнул плечо, и внезапно вспомнил всю свою жизнь: старого хозяина, любившего книги, запах свежеиспеченных булочек, танцы и обеды во время Сатурналий, когда рабы сидели рядом с господами и весело хохотали, словно их ничто не разделяло. Оказалось, что и в тяжелой судьбе невольника, которую Охим вечно проклинал, были моменты счастья. И Тирренское море скоро отнимет их у него.

[1]«Ежедневные события» – древнеримский прототип газеты в виде табличек, выставленных в публичных местах

Глава 2. Вихрь начинается

Взошло солнце, и его лучи хлынули розоватым светом на пустые поля, тоскующие в ожидании разлива Нила, пышные сады и ровную, широкую дорогу. Последняя пользовалась большой популярностью и у торговцев, и у чиновников, и у путешествующих по личным делам, ибо вела к главному городу нома – Арсиное. Однако сегодня по ней брели только двое – худощавый господин с длинным носом, восседающий на одногорбом верблюде, и пожилой вольноотпущенник, шагающий рядом.

– Далеко еще до города, Охим? – капризно вопросил господин, неловко покачиваясь на округлой спине дромедара.

Старик задрал голову, прикрыв ладонью глаза, и проворчал:

– Тебе-то сверху, небось, виднее.

Хозяин поджал губы и уже собрался напомнить вольноотпущеннику о недопустимости такого обращения с потомком почтенного рода римских плебеев, но потом вспомнил, что кроме старика у него никого не осталось. Волею судеб они очутились в чужой стране без гроша в кармане (последние деньги ушли на покупку верблюда), а в дорожном узелке одиноко перекатывался малюсенький кусочек черствого сыра.

– Посмотри-ка, Охим, какая богатая земля у египтян! – сменил тему господин. – Тут все растет, что только можно представить! И виноград, и финики, и гранат, и яблоки и даже греческие оливки. Прискорбно, что такое богатство принадлежит разнеженным и бестолковым эллинам да необразованным краснокожим египтянам. Но однажды Рим завладеет всем, попомни мои слова, или я не Гай Фуфий.

– Чтоб твой Рим подавился, – процедил сквозь зубы старик, понизив голос так, что его расслышал только верблюд. – И ты вместе с ним.

– Загляни в путеводитель, долго ли еще ехать? – не успокаивался Гай Фуфий. – Нет, ну подумай, они и путеводители завели, как будто в их стране есть, на что посмотреть! Другое дело Греция – там и храмы, и древности.

– Много ты понимаешь, болван, – прошипел Охим, а вслух сказал. – Мы в одном стадии от вилл. Еще чуточку пройдем по южной дороге, и как раз попадем во владения Лидии.

– Нет, сначала заглянем в город.

– Но зачем? – удивился старик. – Ведь твой дядюшка отправил нас с поручением к вдове владельца ткацких мануфактур.

– Это подождет. Надо все про нее выяснить: кто она и чем живет, слухи, сплетни, проблемы с торговцами, ссоры с соседями.

– Для чего? – взревел вольноотпущенник. – Тебе мало досталось от Манилия? Он чуть не утопил нас, как котят! Просто счастье, что моряки выловили и оставили на своем корабле. Боги, да у меня по сей день ноет раненое плечо! А ты хочешь затеять здесь то же, что в Риме?

– Доверься мне, – Гай Фуфий самодовольно стукнул себя в грудь сухоньким кулаком. – Мы вернемся домой с деньгами и влиянием.

– Ага, – буркнул Охим. – Или нас похоронят где-нибудь в жирной египетской земле, которая тебе так приглянулась.

***

– …мала …ернемся …ас …етит …уря!

– Что? – Ксантия с трудом удерживала поводья перепуганного ферганского скакуна и старалась перекричать свистящий ветер, поднявший миллиарды песчинок.

Глафира догнала ее, повисла на плече и заорала прямо в ухо:

– Не думала, что когда мы вернемся домой, нас встретит буря!

Да уж, великая неожиданность: каждый год с месяца дистрос по месяц ксандикос египетские города атакуют песчаные вихри, периодически давая о себе знать и в даисиос. Вот и сейчас над Арсиноей висит рыжеватое подвижное облако, сквозь которое почти ничего не видно. Люди оказываются запертыми в своих домах: путешествовать опасно – можно забрести невесть куда, песок забивается в рот, нос и глаза, а монотонный свист буквально сводит с ума. Ветер достигает скорости, сбивающей с ног не только несчастных путников, но и крупных животных, иногда по улицам пролетают обломанные ветви деревьев, посуда и мусор.

Подруги брели вдоль частных вилл, пытаясь найти дом, принадлежащей бабушке Глафиры. Ксантию не радовала перспектива встречи с Лидией, выставившей вон собственную внучку из-за какой-то ерунды, суть которой девушка до сих пор не поняла. То ли Глафира пригласила на обед людей, не понравившихся старухе, то ли сама пришла в гости к кому-то, кто не пользовался в городе особенным уважением.

А вдруг Лидия их прогонит? Придется искать укрытие на несколько дней, но где? Если соседи не пустят их к себе, останется только улечься на землю, укрыться одеялами и ждать улучшения погоды, но и это не гарантирует спасения.

– Аристофан уперся! – голос Глафиры звучал испуганно.

– Дай ему морковку и погладь. Он наш единственный шанс – животные помнят дорогу, особенно если находятся неподалеку от дома. Сами мы ничего не разглядим.

Черный ослик словно сообразив, чего от него требуют, перестал упрямиться, навострил длинные уши и уверенно зашагал вперед. «Вот ведь наглец, – подумала Ксантия, невольно улыбаясь. Она любила животных, но четко давала им понять, кто главный. Ее коню Берзу и в голову бы не пришло сопротивляться командам. Отношения Глафиры и Аристофана, наоборот, состояли из бесконечных уговоров, препирательств и саботажа со стороны осла. Он редко позволял навьючивать на себя узлы и отказывался везти хозяйку на собственной спине. Чаще всего Глафира шла пешком, перекинув тяжелую сумку через плечо, да еще умоляла любимца ускориться и оставить в покое приглянувшиеся одуванчики.

Аристофан снова замер у резных деревянных ворот.

– Кажется, он ошибся, – громко сказала Глафира, стараясь перекричать ветер. – Это не наши ворота.

Ослик презрительно фыркнул и стукнул лбом в створку.

– Кто там? – спросил удивленный голос из домика привратника.

– Это Глафира.

– Этеллу! – теперь в голосе звучал невероятный восторг. – Боги милостивые! Ты вернулась!

– Энлиль! – девушка тоже обрадовалась. – Какое счастье, что ты здесь!

Ксантия нетерпеливо прервала обмен любезностями:

– Открой ворота и доложи Лидии, что мы пришли.

– Сию минуту!

Скрипнула дверь, послышался приглушенный топот удаляющихся шагов.

– Надеюсь, он поторопится, – проворчала Ксантия. – Еще немного, и мы превратимся в четыре песчаных бархана.

– Ты совершенно напрасно так грубо с ним говорила, – слегка обиженно ответила Глафира. – Он очень славный и умный. Мы дружили в детстве.

– Почему он называет тебя «этеллу»?

– Не знаю, так повелось издавна. Кажется, на аккадском это значит «госпожа».

– На аккадском это значит «господин», «герой» и «повелитель». Немного странно, правда? Твою бабушку он зовет госпожой по-гречески.

Глафира пожала плечами, и Ксантия умолкла. Конечно, подруга права: она зря прицепилась к рабу. Завывающий ветер и набивающийся в глаза песок кого угодно сделают агрессивным. Но где же Энлиль, разорви его Цербер?

Ворота распахнулись. Симпатичный юноша лет восемнадцати изо всех сил пытался удержать их, но безумный поток воздуха рванул створки из его рук. Глафира с радостным возгласом бросилась вперед, чтобы обнять Энлиля, но он упал перед ней на колени и склонил голову. Девушка смущенно отступила.

– Госпожа Лидия ждет вас. А о животных я позабочусь.

В доме их приветствовала нервная рабыня, все время оглядывающаяся в направлении большого обеденного зала. Ксантия насторожилась и инстинктивно положила ладонь на рукоять меча.

– Где бабушка? – нахмурилась Глафира.

– Она просила проводить вас в комнаты, чтобы вы могли принять ванну и переодеться, уклончиво ответила нубийка. – А позднее госпожа тебя навестит.

Они повернули налево и почти вошли в широкий коридор, когда Ксантия услышала насмешливый мужской голос:

– Ну что же вы? Пейте и ешьте, у Лидии отменная повариха, когда еще удастся так полакомиться?

Тон девушке не понравился. Таким обычно говорят со знатными пленниками, желая поглумиться над их безвыходным положением. Она отстала от спутниц и потихоньку прокралась к приоткрытой двери.

В главном зале, украшенном гобеленами в красно-бело-голубых тонах, широкий стол ломился от разных кушаний, источавших дивный аромат. Тут была и печеная говядина, посыпанная перцем, и сладкий зеленый горох, и тыква, политая медом, и пироги со всевозможными начинками. В краснофигурном кратере, по правую руку от хозяйки, плескалось вино, смешанное с водой. Однако застолье проходило в мрачном молчании: Лидия рассеянно барабанила пальцами по столешнице, гости беспокойно озирались, не смея расслабленно опуститься на подушки. Пухлый лысеющий мужчина лет пятидесяти бросал жалобные взгляды на гордого брюнета в зеленом хитоне, но тот не реагировал, проявляя преувеличенный интерес к узору на кувшине. Худощавый римлянин в белой тоге неприятно ухмылялся старухе с седыми и мягкими, как пух, волосами. Пожилой еврей скрючился на раскладной скамеечке подольше от стола. Юный стражник явно чувствовал себя не в своей тарелке: он тщетно искал в каждом лице хоть искорку дружелюбия, но отчаялся и стал тихонько подбрасывать яблоко на ладони. Оно взлетало выше и выше, пока не шлепнулось на пирог – начинка брызнула в разные стороны, и люди, наконец, оживились. Они повскакали с лавок и, бранясь, принялись утирать фруктовые потеки с кожи и одежды.

Глафира тихо подошла к подруге и удивленно спросила:

– Что тут творится?

– Пока не знаю. Хочу понаблюдать.

– Смотри, это же Солоний и Агерлик! – обрадовалась ученица лекаря, и во внезапно повисшей тишине ее голос прозвучал достаточно громко, чтобы вся честная компания обратила взоры на них.

Ксантия быстро переводила взгляд с одного на другого. Лысеющий коротышка и брюнет с необычными – тонкими и подкрученными вверх – усами, не сговариваясь, стекли под стол в надежде, что их не заметят. Еврей поднял руки ладонями вверх и что-то забормотал, как будто молился. Юный стражник радостно улыбался. Худощавая старуха смотрела равнодушно и холодно, а римлянин – хищно. В глазах Лидии плескался ужас. Она отмерла первой и спросила резким, неприязненным тоном:

– Что ты тут делаешь? Я думала, вы все еще в Аполлонополе.

– Ты же сама написала, что я должна немедленно вернуться и поговорить с дядей, – голос Глафиры дрогнул. Она явно не ожидала настолько холодного приема.

– Верно, – с досадой согласилась Лидия. – Я и забыла.

– Любезная Лидия! – вклинился римлянин. – Ну кто же так встречает дорогих гостей? Их путь был долгим и изнурительным, они наверняка проголодались. Прошу за стол.

– А ты кто такой? – буркнула девушка.

– Меня зовут Гай Фуфий. Я привез твоей бабушке несколько книг на латыни, – он широко улыбнулся и от этого превратился в злобного хорька. – А твоя спутница, наверное, Ксантия?

Никто не удостоил его ответом, но римлянина это совершенно не смутило. Он продолжал вести себя по-хозяйски, приказал рабам привести еще две клинии и широким жестом предложил вновь прибывшим угощаться.

– Не спорь с ним, – почти не разжимая губ, предупредила Ксантия подругу, уже готовую осадить наглеца. – Ешь и слушай.

Глафира пожала плечами и принялась за еду. После полуголодной недели, в течение которой они питались лишь жареным луком, сыром и сухарями, мясо и мягкие пироги казались божественными. Она уплетала все, что видела на столе, не заботясь об очередности блюд: сладкое, кислое, соленое и перченое, запивая чистой водой.

Ксантия взяла килик с вином, попросила Агерлика передать пшеничную лепешку и поймала его умоляющий взгляд. «Сделай вид, что мы незнакомы», – говорил он. Добряк Солоний вообще чуть не плакал.

Оба были известными мошенниками из Гермополя. Чтобы избежать неминуемой ссылки на рудники, они пообещали стратегу озолотить город за несколько месяцев. Тот согласился, и не пожалел. Благодаря Солонию и Агерлику местный театр приобрел невиданную популярность, путешественники застревали в городе надолго, ожидая финала очередной остросюжетной постановки. Что заставило друзей бросить дела и отправиться в Арсиною через бесконечную пустыню?

А еврей Менаим? Каким образом он завел знакомство с богатой и заносчивой Лидией?

– Я велела привратнику впускать всех, кто постучиться в ворота во время бури, – словно прочитав ее мысли, заявила хозяйка и попыталась изобразить теплую улыбку, но вместо этого вышла кислая гримаса. – Даже царский дворец не закрывается в такую непогоду и привечает путников.

Ксантия хмыкнула. В гостеприимство Лидии верилось еще труднее, чем в отзывчивость Птолемея XII. Единственным человеком, подходящим на роль ее подруги, была старушка с поджатыми губами, подозрительно обнюхивающая персик.

– Это Олимпия, – шепотом пояснила Глафира. – Владелица садов и виноградников. Ее вино считается одним из лучших в Египте.

– Ее управляющего убили заговорщики три месяца назад, верно?

– Да.

– А кто вон тот тип с идиотской улыбкой? – Ксантия кивнула в сторону виновника инцидента с пирогом.

– Джосер-Са.

Стражник походил на могущественного фараона, как верблюжья колючка на лавровый венок. Его глуповатая физиономия искрилась добротой и стремлением угодить, а руки и ноги вели собственную жизнь, плюнув на команды головы. Он то и дело что-нибудь ронял, спотыкался, путал лево и право, толкал стоящих рядом и не попадал в дверные проемы.

– Бедняге постоянно не везло на службе, – продолжала Глафира. – Он успел поработать и писцом, и начальником пожарной команды, и помощником судьи, но его отовсюду выгнали. Тогда дядя взял его к себе в полицию. Сказал, что ему умники не нужны – он сам способен думать за всех.

Краем глаза Ксантия заметила, что римлянин смотрит на них. Он вертел в пальцах золотой перстень и явно подыскивал благоприятный момент или подходящие фразы, чтобы заговорить.

– Лидия сказала, любезные гостьи, – наконец начал он. – Что вы вместе путешествуете по Египту.

– Это так, – кивнула Ксантия.

– И что вы неразлучны, как Лелий и Сципион.

– Тоже верно.

– Что ж, – Гай Фуфий выдавил полуулыбку. – Женщинам простительна такая слабость. Но самодостаточному мужчине дружба ни к чему. Среди нас витает дух соперничества: каждый борется за лучшее место в мире и употребляет для этой великой цели все доступные средства.

Глафира медленно подняла на него глаза, презрительно изучила объект, словно он был шелушащимся пятном на здоровом теле, и изрекла, игнорируя упреждающий тычок в спину:

– «Я же могу вам только посоветовать предпочитать дружбу всем делам, ведь нет ничего до такой степени свойственного человеческой природе, до такой степени подобающего как в счастье, так и в несчастье» – не ваш ли Цицерон так сказал?

Римлянин злобно зыркнул на нее и не сразу нашелся с ответом, но спустя мгновение устало махнул рукой и лениво обронил:

– Не люблю философию. Она запутывает самые простые вещи. Признаться, я даже не дочитал Платоново «Государство» – меня клонит в сон с первых строк, где Сократ спорит о справедливости и, в конце концов, вообще заявляет, что она не нужна. Я готов повторить вслед за Фрисимахом: «Говори ясно и точно, я и слушать не стану, если ты будешь болтать такой вздор».

Глафира, кажется, не могла поверить, что видит перед собой образец столь чистейшей глупости: ее лицо удивленно вытянулось, голубые глаза округлились.

– Но ведь это же просто литературный прием! Если бы ты дочитал первую книгу – а она не такая уж большая – то знал бы, что вопрос справедливости полностью решен, и ей дано самое четкое определение.

– Я и без Платона обойдусь, – самодовольно провозгласил Фуфий. – Греки привыкли во всем полагаться на философов, но я римлянин. А вы двое и вовсе варварки, не так ли? Вам должны помогать инстинкты, а не ум.

Гости за столом притихли. Ксантия поняла, что римлянин хотел направить беседу в какое-то полезное для себя русло, но из-за природной злобности и непомерного самомнения завел ее в тупик и опустился до оскорблений.

– Я иду спать, – громко объявила Глафира, вставая из-за стола и вымывая руки в тазу. – Бабушка, тебе стоило пригласить путешественников греков. Римляне невозможно скучны.

Ксантия тоже поднялась и направилась вслед за подругой, но потом щелкнула пальцами, будто что-то вспомнила, обернулась и сказала:

– Прими совет, Гай Фуфий. Охотник не должен гоняться за всей дичью сразу, если не хочет остаться на краю леса со вспоротым брюхом.

Глава 3. Утопленник

Как приятно вновь оказаться дома после долгого путешествия! Глафира распахнула дверь своей спальни и с удовлетворением отметила, что она осталась прежней: кровать застелена тонким покрывалом из голубой шерсти, на маленьком столике уютно горит лампа, на глиняных полках выстроились статуэтки – десять разноцветных керамических овечек с умильными мордочками и одна белая лошадь, взвившаяся на дыбы.

Игрушки делал почтенный Теол из гончарного квартала – добрейший старик, оставшийся в душе ребенком. Он всегда знал, что нравится детям, и предлагал настоящие сокровища: эмалевых куколок, обитающих в собственных домах, целые армии солдат, вооруженных мечами и копьями, маленькую посуду и животных. Глафире запомнилось семейство верблюдов: превосходные фигурки, покрытые нежно-песочной глазурью, а вместо глаз вставлены камешки темной яшмы. Она целую неделю уговаривала бабушку их купить, а когда, наконец, убедила, верблюдов не оказалось в лавке – они достались девочке с более сговорчивыми родителями.

Зато овечек, которых Теол выставлял на продажу раз в год в честь фестиваля бога Себека, неизменно получала Глафира. Все они были разными: одна держала во рту цветок клевера, другая щипала травку на амазонитовом лугу, третья дремала, подогнув под себя ножки. Девушка осторожно провела пальцем по гладкому бочку с нарисованной шерстью и улыбнулась.

– Я протирала их от пыли каждый день, – гордо заявила рабыня, материализуясь на пороге с длинной хлопковой простыней в руке. – Ни одной не разбила!

– Спасибо. Они много значат для меня.

Глафира прошла в ванную, сбросила на пол грязную одежду и с наслаждением погрузилась в горячую воду. Две рабыни прислуживали ей – одна скребла спину пастой из меда и воска, другая поливала волосы из глиняного кувшина.

– Только посмотри, во что превратились твои прекрасные локоны! – поцокала языком сирийка. – Путешествия слишком изнурительны для юных девушек.

– Какой синяк на плече! – подхватила нубийка. – Если бы у меня была такая тонкая и нежная кожа, я бы ее берегла.

Глафира прикрыла глаза и пробормотала:

– Некоторые философы утверждают, что лишения закаляют характер.

– Ой, в нашем городе недавно такой появился! – вспомнила сирийка. – Книсс Залийский. Каждый день болтает на рыночной площади: говорит, что бедность – это благословение. Пока я покупаю специи в лавке, он успевает набрать у прохожих две пригоршни серебра и медяков без счета.

Глафира хихикнула, но поддерживать разговор у нее не хватило сил. Она почти задремала под мерный плеск воды и жужжание рабынь, и вдруг откуда-то сверху раздался нечеловеческий крик:

– На помощь!

***

Ксантию поселили в комнате Согена – младшего сына Лидии. Он не успел добраться домой до бури и остался в канцелярии. Взору девушки предстала узкая кровать, заваленная подушками, медная подставка в виде павлина, весь хвост которого утыкан свитками, напольный светильник, широкий письменный стол и запертый римский сундук из темного дерева. Окна по случаю вихря затянули плотными гобеленами, но ветер все равно проникал сквозь ткань, вопя, как рог перед битвой:

– У-о-о-о! У-о-о-о!

Ксантия положила на крышку сундука ножны с мечом, села на пол, застланный львиной шкурой, и расшнуровала обувь. В сапоги набился песок, но ноги не пострадали – большая удача, если учесть, какой путь они сегодня проделали.

Она встала и принялась снимать кожаную кирасу, когда дверь тихо приоткрылась, и в щель просунулась чья-то голова.

– Чего тебе? – рявкнула Ксантия, не успев рассмотреть, кто ее побеспокоил.

– Я пришла помочь госпоже искупаться, – пискнул тонкий голосок.

– Спасибо, – смягчилась брюнетка. – Не нужно, я сама справлюсь.

Рабыня нерешительно помялась на пороге, потом все-таки протиснулась внутрь, держа на вытянутых руках тонкий синий хитон из мягкого хлопка.

– Зачем это? – подняла бровь Ксантия.

– Чтобы ты могла переодеться, пока я постираю твои вещи, – пояснила служанка. – Ванна уже готова, идем, я покажу.

Она почтительно поклонилась и распахнула вторую дверь. За ней стояла вместительная терракотовая купель, к которой вела узкая труба, заткнутая странной пробкой с шарообразным кончиком. Рабыня толкнула его – полилась вода, отпустила – поток прекратился.

– Наверху у нас бассейн, там вода собирается, прогревается и спускается сюда. Покойный хозяин, когда строил дом, позвал лучших архитекторов и мастеров. Ты уверена, что я не нужна тебе? Такие длинные волосы сложно отмыть в одиночку.

– Я справлюсь, – повторила Ксантия, и служанка удалилась, заботливо оставив горшочек с медовой пастой.

Девушка разделась и села в ванну, чувствуя, как расслабляются усталые мышцы. Неплохо, наверное, иметь собственное жилище и вести размеренный образ жизни: завтрак с утра, прогулка по саду в полдень, мелкие дела, купание, ужин и сон в уютной, привычной постели. Она усмехнулась: не прошло бы и недели, как ей бы все это осточертело.

До того, как меня заманили в ловушку и казнили, я собиралась в Египет: хотела посмотреть пирамиды и Мусейон, отдохнуть от приключений и опасностей. И вот, я здесь. Благодаря Немиру. Он не просто вывел меня из царства мертвых, но и позаботился о моих желаниях. Почему? И можно ли ему доверять?

Она нахмурилась. Владыка мечей был существом эгоистичным и бездушным. Когда он говорил, что ценит ее, как лучшего из своих воинов, это было чистейшей правдой. Но потом… Ксантия вспомнила его лицо в бело-голубой вспышке молнии: растерянное и бледное.

– Я люблю тебя, – сказал он почти шепотом, а потом громче и увереннее. – Да, я люблю тебя.

Девушка раздраженно мотнула головой, отгоняя видение. Спас ее Владыка мечей или нет – не имеет значения. Он не из тех, кто способен испытывать чувства, хоть отдаленно похожие на любовь.

В трубе загудела вода, издалека послышался плеск, бульканье, а потом крик:

– На помощь! Умоляю, кто-нибудь!

***

Джосер-Са высунул голову в коридор и тревожно огляделся по сторонам – никого. Он видел, как римлянин прошлепал к ванной (на втором этаже, предназначенном для гостей, она была одна) и кликнул вольноотпущенника, но все равно боялся, как бы Гай Фуфий не вернулся за чем-нибудь. Стражник вздохнул, собираясь с мыслями, и храбро шагнул вперед. На стук никто не открыл, он приободрился и юркнул в спальню.

Бросив быстрый взгляд на письменный стол, он заметил на нем несколько чистых свитков и письменные принадлежности.

– Господин Соген говорил, что поиски надо начинать с сундуков и кровати – самое важное прячут там, – пробормотал Джосер-Са и взялся потрошить дорожные узлы.

В них он обнаружил новенькие хитоны из тонкого хлопка, кожаные сандалии, украшенные серебром, баночки с притираниями и розовое масло. А где же письма? Стражник залез под кровать и пошарил в пыли – пусто. Он подался назад и понял, что голова застряла, придавленная боковой планкой.

– Да что же это такое!

Джосер дернулся изо всех сил и чуть не зарыдал от боли – ухо свернулось трубочкой и оказалось между твердым черепом и не менее жесткой деревяшкой. Кровать относительно легкая, к полу не прибита, ее можно перевернуть, но тогда грохот соберет здесь всех обитателей дома, включая Гая Фуфия. Ох, не зря тетушка говорила, что боги невзлюбили Джосера с колыбели: вечно с ним приключается какое-то несчастье.

Он попытался высвободить руки, но они тоже оказались в плену проклятой лежанки из-за неудобного положения плеч. Стражник сделал несколько загребающих движений, словно собирался плыть по полу, и кровать заскользила вперед. Не успело сердце дрогнуть от радости, как она уперлась в тяжелый сундук.

– Ой! – тихо вскрикнул женский голос. – Джосер? Ты что там делаешь?

– Я застрял, – пропыхтел стражник, узнав хозяйку. – Только умоляю, любезная Лидия, не кричи.

Но женщина и не думала шуметь: она осторожно приподняла боковину, и Джосер-Са благополучно выбрался из ловушки.

– Уходи немедленно! – потребовала она.

– Я… я не могу, – пролепетал он, но хозяйка, не слушая, подталкивала его в спину. Стражник окинул прощальным взглядом комнату и на всякий случай заглянул в кувшин. Там никаких свитков тоже не было, зато вода, налитая до краев, выплеснулась и на Лидию, и на самого Джосера, ибо он неловко зацепился пальцами за резную ручку и столкнул сосуд.

– Идиот! – прошипела женщина. – Бежим.

***

– Ты ее видел, Охим? – скривил губы Гай Фуфий, подставляя вольноотпущеннику ногу, которую тот принялся усердно скоблить скребком. – Она же дикая и неотесанная. Старший сын Лидии женился на варварке с севера, видимо, Глафира похожа на мать. Я ожидал лучшего воспитания от высокородной девицы.

– Вот и хорошо, – констатировал Охим, выдыхая с облегчением. – Стало быть, и не женись. Зачем зря портить девочке жизнь? В Риме ваш брак не признают, и посчитают ее твоей любовницей. Как потом она выйдет замуж?

– …А ее подруга хороша, хоть женщине и не пристало носить меч, – мечтательно продолжал Гай Фуфий. – Чувствуется в ней некое благородство, даже высокомерие, мне это по душе.

Глаза Охима округлились, он перестал тереть хозяйскую пятку и сказал:

– Во имя небес и подземного царства! Ты не можешь покушаться на…

– Да-да, – закатил глаза римлянин, лениво откидываясь на подголовник ванны. – Владыка мечей едва ли пришел бы в восторг.

– В восторг?! Да он разрубит тебя на части и скормит своему коню Демолитору! Говорят, это жуткое животное поедает мертвецов, у него красные глаза, а из ноздрей валит дым. Ты играл с политиками, с богачами, но с богами играть нельзя!

– Может, он и не бог вовсе, – беспечно откликнулся Гай Фуфий. – Владыка мечей потерял свое имя, так что теперь никто не знает, кем в точности он был. Я верю только в то, что вижу и могу пощупать. Золото, например. И власть.

Охим фыркнул.

– И на что похожа власть наощупь?

– Не придирайся к словам, сходи лучше за вином: я люблю принимать ванну и потягивать цекубское.

– Лидия не держит цекубского, у нее есть хиосское.

– Тащи уже хоть что-нибудь.

Вольноотпущенник проворчал и скрылся за второй дверью, в которую обычно входили рабы, чтобы убрать комнату, слить воду и не бегать с ведрами и тряпками по общему коридору. Гай Фуфий блаженно улыбнулся. Все складывается превосходно: сети расставлены, он из бедного странника превратился в почетного гостя, денежки скоро потекут рекой. А там можно вернуться в Рим и баллотироваться в квесторы или сразу в народные трибуны.

– Вот вы у меня где, – он пошевелил пальцами правой руки и сжал их в кулак. – Попробуйте-ка вырваться.

***

Солоний дремал, сидя на скамье у бассейна и прислонив голову к стене. Он уже битый час дожидался своей очереди в ванную, оккупированную наглым римлянином. «Лучше бы я просто умыл лицо из кувшина и лег спать», – сонно подумалось ему.

Агерлик, напротив, был полон энергии и расхаживал взад-вперед, громко возмущаясь:

– Утонул он там, что ли? За это время можно до блеска отполировать слона и караван верблюдов!

– А давайте разойдемся по спальням, – робко предложил Джосер-Са. – Завтра искупаемся.

– Ха! Посмотри на себя: хочешь запачкать хозяйские покрывала?

Стражник действительно выглядел пестро: на его лице и одежде красовались бурые и серые потеки. После инцидента с кувшином он успел опрокинуть на себя чашу с вином, миску с оливковым маслом и тарелку поджаренных овощей.

– А почему нельзя выкупаться в бассейне? Там мы бы все поместились.

Агерлик бросил на юношу раздраженный взгляд, но соизволил ответить:

– Потому что это общая вода и для питья, и для ванных, и для приготовления еды. Если ты окунешь туда свой зад, мы умрем от жажды до конца бури.

Солоний устал слушать препирательства и постучал в дверь.

– Эй, почтеннейший, ты уже искупался?

Тишина. Ни всплеска, ни возмущенной отповеди.

– Спорим, он специально вышел с другой стороны и уже дрыхнет, а мы сидим и ждем, как дураки, – еще больше разозлился Агерлик.

Но Солонию стало не по себе. Он никогда не слыл храбрецом, и потому развил в себе необыкновенную способность чувствовать приближение опасности. Ему показалось, что в воздухе собралось какое-то густое, темное облако.

– Что-то тут не то.

– Ну так иди и проверь! – Агерлик проворно распахнул дверь и втолкнул коротышку в ванную. – Скажи, пусть пошевеливается!

Солоний, обутый в котурны со стоптанными задниками, поскользнулся на мокром полу, шлепнулся на четвереньки и проехал на коленях почти до края ванны. Ухватившись за бортик, он принялся извиняться, но замолчал на полуслове: Гай Фуфий лежал под слоем воды, глаза его выпучились и покраснели, зрачок подернула мутная пленка, рот приоткрылся в каком-то немыслимом оскале, одна рука покоилась на груди, другая – на шее.

– На помощь! – закричал Солоний изо всех сил и ринулся в коридор. – Умоляю, кто-нибудь!

Агерлик схватил его за плечи и встряхнул:

– Уймись, чего разорался?

– Он… он… утонул.

***

Лидия смотрела на внучку и не узнавала. В детстве Глафира не обнаруживала никакой твердости характера: была милой, послушной, шалила, как все дети, но в меру. Любила сказки и плакала над грустными историями. Жалела рабов, возилась с животными, иногда вышивала. К шестнадцати-семнадцати годам Лидия собиралась подыскать ей жениха и надеялась увидеть хозяйкой большой усадьбы.

Когда Глафира напросилась в ученицы к лекарю, бабушка не возражала: пусть ребенок посмотрит на грязную работу – ей надоест, и она вернется к прялке.

А теперь ее маленькая, хрупкая и нежная девочка вытащила из ванны утопленника, ловко свесила его через бортик и раскрыла ему рот. Лидия не проделала бы подобного за все сокровища египетских пирамид. А еще отвратительнее – видеть злорадный упрек в глазах безмозглой старухи Олимпии: вот, мол, хорошую же девицу ты воспитала. Какого Тартара она тоже сюда пришлепала? Спала бы себе, как все нормальные люди в ее возрасте.

– Он мертв, – объявила Глафира.

– З-захлебнулся? – нервно сглотнул Солоний, покосившись на недопитый килик с вином. – Опьянел и утонул?

– Не совсем, – спокойно поправила его Ксантия. – Его убили.

Ох, как же она раздражает! Говорит так, словно рождена, чтобы командовать. Лидия ехидно уточнила:

– Из чего же это следует?

– Посмотри, бабушка, – Глафира похлопала ладошкой по стенке ванны. – Гай Фуфий сопротивлялся и оставил царапины на терракоте. Они свежие и характерные – сверху вниз и чуть-чуть наискось. Потому на полу такие лужи – он барахтался.

– Тогда убийца тоже мокрый, – подал голос Джосер-Са и улыбнулся озарившей его догадке.

– Разуй глаза, – вернул его с небес на землю Агерлик. – Мы все промокли, пока возились с этим незаконнорожденным сыном ишака и кобылы.

– О мертвых плохо не говорят, – остановил его Солоний.

Щеки Лидии вспыхнули. Проклятый римлянин превратил ее дом в притон, натащил мошенников, вымогал деньги, а теперь о нем и слова худого не скажи? Да не иначе, как само провидение позаботилось избавить мир от грязного шантажиста.

Джосер-Са обвел всех невинным взглядом и поинтересовался:

– Так кто же все-таки его убил?

Глава 4. Кто, как и зачем?

Все растерянно переглянулись и внезапно осознали тяжесть своего положения. Убит римский гражданин, а ну, как власти неугомонной республики используют это в качестве повода для войны? Даже если нет, родственники Гая Фуфия потребуют царского правосудия, и кому-то сильно не поздоровится.

– А не мог он того… случайно утонуть? – быстро выдвинул версию Агерлик.

– Мог, – легко согласилась Глафира, но не успели присутствующие перевести дух, как она добавила. – Если бы попытался встать, поскользнулся, упал и ударился головой. Но он находился в сознании и боролся за жизнь.

– И почему-то не снял в ванной перстень, – отметила Ксантия, разглядывая золотое кольцо с печаткой на безымянном пальце римлянина.

– Боялся, что украдут, – пожала плечами Лидия. – Если память меня не подводит, среди нас два мошенника. Верно, они его и утопили. Солоний говорит, что нашел его мертвым, но кто способен это подтвердить? Чего проще: войти, подкрасться, толкнуть римлянина в шею – он скатится под воду, потому что ванна глубокая и скользкая. Остается придержать голову, а потом позвать на помощь. Или можно дернуть за ноги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.