Рейд Митенбюлер
Жажда жить: девять жизней Петера Фройхена

Reid Mitenbuler

WANDERLUST: AN ECCENTRIC EXPLORER, AN EPIC JOURNEY, A LOST AGE

© Reid Mitenbuler, 2023

© Перевод на русский язык, издание, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри®

В оформлении обложки использовано фото: Peter & Dagmar Freuchen, New York, 1947

Cover Photograph by Irving Penn © The Irving Penn Foundation

* * *

Лорен и Майло посвящается

Бассейн Фокса, Канадская Арктика, весна 1923 года

Обычно он походил на героя экшена: в трудный час не терял голову, был остёр на язык… Вот только сейчас нервничал. Он был один в приполярной пустыне, до лагеря – несколько километров, над головой – толстый слой снега.

Уходить из лагеря в одиночку, чтобы забрать запасы, которые экспедиция бросила днём раньше, было глупо. Запасы бросили, потому что ездовым собакам стало совсем тяжело тянуть сани под сильным снегопадом. Но оставлять запасы насовсем было нельзя, вот он и решил вернуться за ними как можно скорее. В подобных предприятиях была опасна даже маленькая задержка: маленькие задержки складывались в большие, из-за которых всё могло пойти прахом. Несмотря на мороз в минус пятьдесят пять, когда плевок замерзает, не долетев до земли, отправился он за запасами один. Что поделать, такой он был человек: его разум бунтовал против бездействия. А выспаться и потом можно.

Он нёсся в санях по снежным просторам, когда вдруг налетела жестокая пурга. Понадобилось укрытие: он выкопал небольшое углубление в снегу и сверху свалил перевёрнутые сани. Заполз внутрь, заткнул выход мешком из тюленьей кожи и на несколько мгновений сомкнул глаза… Когда проснулся, не смог определить, сколько продлился сон. Попробовал было пинком отодвинуть тюлений мешок, но тот не поддался: глухой удар подсказал, что мешок застрял накрепко. Видно, пока он спал, ветер свалил на сани неподъёмную снежную громаду.

Было тесно, как в гробу. От стен веяло морозом, дыхание оседало на них влажным туманом и холодило лицо.

Оставался до смешного крохотный шанс, что кто-нибудь найдёт его, пока он не замёрз насмерть. Уже цепенела нога: скоро ему обморозит всё тело. Он подумал о том, что будет дальше: о ней, о детях, о том, что они подумают, когда узнают, что он пропал… а может, ещё удастся выбраться? Положение было отчаянное. «Какая прекрасная смерть», – подумал он.

Пролог

Впервые я увидел его на портрете маслом. Это была забавная работа, казалось, будто её написал пьяный матрос во время болтанки: мазки кисти были непрофессиональные, пропорции неуклюжие, перспектива никуда не годилась. Но несмотря на неумелость художника, человек на портрете притягивал внимание: безукоризненно одетый, он носил нечёсаную бороду, одна нога у него была деревянная, как у пирата, а на лице играла лёгкая озорная усмешка. В его внешности я почуял историю – интересную, может, даже фантастическую. Подойдя ближе, чтобы рассмотреть портрет как следует, я заметил внизу рамы маленькую латунную плашку, а на ней имя: Петер Фройхен.

Портрет этот висел в старом нью-йоркском особняке на Манхэттене. Здесь располагался Клуб исследователей – организация, основанная в 1904 году, когда на карте ещё хватало белых пятен. В особняке стоял дух ушедшей эпохи: стены, обитые деревом, большие камины, кожаные клубные кресла, персидские ковры… Здесь всё напоминало книги Редьярда Киплинга – или фильм «Отель ”Гранд Будапешт”». В одной комнате на полу стоял старинный глобус по меньшей мере метр в диаметре: и я представил, как вокруг него собираются важные усатые джентльмены и каждый рассказывает о великих путешествиях своей юности. Вот кто-то пускает глобус вращаться, подушечки пальцев скользят по гладкой поверхности, а рассказ продолжается. Когда глобус останавливается, джентльмены, должны быть, наливают себе ещё по бокалу и устраиваются у камина, наперебой рассказывая о своих приключениях громкими, ворчливыми басами.

Мой друг Джош недавно вступил в клуб (сегодня организация занимается скорее исследованиями, чем открытиями земель) и пригласил меня посмотреть штаб-квартиру. Он сказал, что проведёт мне экскурсию после рабочего дня, когда в особняке, старом причудливом доме, где теснились воспоминания о славном прошлом его былых обитателей, спокойно, и мы сможем беспрепятственно поболтать и выпить виски.

Когда я переступил порог дома, уже темнело, и в окнах играло блёклое закатное солнце. Взяв по бокалу виски, мы с Джошем поднялись по скрипучей лестнице в Зал трофеев: нас окружили старые экспонаты, чучела животных, в том числе был и амурский тигр, съевший, по слухам, сорок восемь человек. Далеко не сразу я заметил портрет Петера Фройхена, который висел над величавым кирпичным камином. Меня заинтересовал этот эксцентричный человек, и стало любопытно, что такого замечательного он совершил, коль его портрет повесили на почётном месте. В Клубе исследователей состояло много замечательных личностей: Теодор Рузвельт, Тур Хейердал, Джон Гленн, сэр Эдмунд Хиллари, Рой Чапман Эндрюс – один из прототипов Индианы Джонса… Так почему здесь висит Фройхен?

Я решил почитать о жизни Петера Фройхена. Передо мной развернулась история, богатая на приключения, фоном которой служил неспокойный двадцатый век, беспощадно расшатывающий старые устои. И даже самые бурные годы этого века, когда на обломках старого строилась новая политика, экономика и культура, меркнут перед масштабом жизни Петера Фройхена. Жизнь эта кажется беспорядочной, но в её течении есть свой неуловимый ритм. Судьба носила Фройхена по белому арктическому безмолвию и джунглям Южной Америки, забрасывала в нацистскую Германию и Советский Союз, в Голливуд и Белый дом; Фройхен побеждал и в постели, и в борьбе за права чернокожих, и в игровом телешоу. На своём пути он встречал столько знаменитостей – политиков, писателей, художников, журналистов, шпионов, – что любой охотник за связями взорвался бы от восторга. Фройхен уже тогда предупреждал об изменении климата (это словосочетание ещё даже не вошло в обиход) и был близок к первым исследователям экстрасенсорного восприятия. Вечный странник, который появляется в самых неожиданных местах и участвует в крупных исторических событиях, словно приглашённая звезда в популярном сериале.

Фройхен прожил жизнь, полную приключений и треволнений. Однако привлекло меня даже не это, а то, что Фройхен искренне принимал человеческую жизнь во всей её полноте, со всеми ужасами, чудесами, красотой и причудливостью. Безыскусную, неприглядную, подлинную человеческую жизнь. Фройхен и ему подобные – бесстрашные авантюристы, которых манил горизонт, – сейчас, пожалуй, вышли из моды, и его биография, быть может, придётся не по вкусу некоторым современным читателям. Однако самое важное в его истории – её обыкновенная, красивая человеческая неприглядность. В особенности если держать в голове исторический контекст. Фройхен не был идеален – никто не идеален, а тем более интересный человек, – однако в итоге он оказался «по верную сторону истории»: он защищал тех, кто не мог защитить себя, выступал за терпимость, призывал относиться к людям с эмпатией и беречь нашу планету. Его биография – это редкий шанс вспомнить: в истории человечества, полной событий, которые злят и расстраивают нас, встречаются вещи и люди, способные нас утешить. Можно вспомнить слова писателя Джулиана Барнса: «Почему настоящее так рвётся безапелляционно судить прошлое? Настоящее – это такое тревожное время, когда люди ставят себя выше своих предков, но не могут отделаться от ужасного подозрения: а вдруг они не правы».

Ещё одно привлекло меня в биографии Фройхена – качество, которое, уверен, многие оценят. Я разглядел в нём неутолимую жажду, которую, пусть и не всегда так сильно, испытываем мы все, – жажду странствий. Фройхен был неутомимый искатель, вечно неудовлетворённый, вечно стремящийся к большему. Это стремление приводило его в опасные ситуации, где приходилось обнажать уязвимые места, разочаровываться в себе и терять близких. Испытания закаляли Фройхена, и он принимался за дело с новой силой. Для меня самое важное и самое привлекательное в истории Фройхена – то, что затмевает все его недостатки, – не бравада и не страсть к приключениям, а его оптимизм – вера, что завтра мы будем лучше, чем вчера.

Часть первая

Если вы не измените направление,

вы можете оказаться там, куда направляетесь.

Лао-цзы

1. «Я дрожал с головы до ног»

В больницу привезли мертвеца: треснутый череп, весь в крови, порванные связки, конечности едва не болтаются отдельно от тела. «Его сюда по кусочкам тащили», – прокомментировал свидетель.

Никто толком не знал, что случилось с этим человеком: знали только, что случилось это в доках. Из доков многих привозили в больницу Его Величества короля Фредерика: это было благотворительное учреждение, здесь лечили бедняков. Так было заведено в Копенгагене.

Раз пациента привезли уже мёртвым, торопиться было некуда. Каталку, на которой он лежал, оставили в углу, а врачи и медсёстры принялись обсуждать, кому везти его в морг.

За разговором кто-то бросил на тело случайный взгляд – и заметил, как едва-едва вздымается грудная клетка. Мертвец слабо дышал.

Тут же поднялся переполох. Врачи отдавали распоряжения, перекрикивая суету, медсёстры срочно повезли пациента в операционную. Скрип колёсиков гулко отдавался в коридоре.

Эту сцену наблюдал и Петер Фройхен, студент-медик двадцати двух лет. До сей поры учёба была ему в тягость. В медицину он пошёл не по призванию, а из расчёта получить стабильную работу, которая, впрочем, не обещала быть увлекательной. Случай портового рабочего заставил Фройхена воспрять духом. Доктор Торкильд Ровсинг, его наставник в Копенгагенском университете, наперекор скептикам настаивал, что рабочего можно спасти. «Кости можно срастить, оторванную плоть пришить на место!» – утверждал он. И принялся за дело, намеренный доказать свою правоту с помощью прорывных врачебных методик. В Копенгаген съехались доктора со всей Европы, желая своим глазами увидеть пациента. Они рассматривали его вдоль и поперёк, скрупулёзно изучали показатели, обсуждали состояние. Медленно, но верно пациент поправлялся. Случай признали медицинским чудом 1905 года. И чудо это творилось у Фройхена на глазах.

Прошёл год – портовый рабочий уже стоял на ногах так крепко, что почти обходился без трости, когда его всей больницей провожали домой. В числе провожавших был и Фройхен. Благодарный пациент произнёс прощальную речь, тронувшую его спасителей до слёз. Врачи и медсёстры махали на прощание знаменитому подопечному. Тот вышел из дверей, обрамлённых каменными арками, замешкался на секунду на обочине, а потом аккуратно перешёл улицу. Провожающие вернулись в больницу, гордые великим достижением.

Увы, очень скоро портовый рабочий вернулся – на сей раз действительно мёртвый. Бродя по копенгагенским улицам, он, несомненно, наслаждался своим вторым шансом – и не заметил автомобиля, который выскочил из-за угла на большой скорости.

Фройхен в смерти портового рабочего увидел знак от Вселенной. Он сделал открытие, которое изменило его будущее. Фройхен решил, что «не годится в доктора».

Открытие это напрашивалось давно. В детстве Фройхен только и делал, что бродил по лесам, измерял глубину ручьёв, искал птичьи гнёзда и выкапывал растения, чтобы посмотреть, какие у них корни. На природе ему нравилось больше, чем в классной комнате, хотя учился он хорошо. Он рос сообразительным, читал со страстью, если тема интересовала его. Однако всю жизнь Фройхену казалось, что в учёности он не дотягивает. Позже он решит, что этот комплекс неполноценности у него развился из-за детской дружбы с братьями Бор – уже тогда гениями. Харальду было суждено стать знаменитым математиком, а Нильсу – получить Нобелевскую премию по физике и создать квантовую теорию. Братья никогда не дразнили Фройхена и не хвастались своим выдающимся умом. Но всё же учиться с ними в одном классе было всё равно что тягаться в скорости с океанским лайнером. Поэтому к концу учёбы в школе Фройхен чувствовал себя не в своей тарелке. Выглядел он тоже не слишком уместно: на университетской фотографии он возвышается над однокашниками во все свои два метра, буйные белокурые волосы торчат. Конечно, врача делает не внешность – и всё же Фройхен выглядел скроенным для иной судьбы.

Смерть портового рабочего заставила Фройхена посмотреть на свою жизнь критически. Какое будущее его ждало, реши он строить медицинскую карьеру? Утром встал, пошёл на работу, обошёл больных, вернулся домой. Следующим утром снова: встал, пошёл на работу… И так до бесконечности? Не жизнь, а замкнутый круг.

Но куда податься? к чему лежит душа?

Одно из самых счастливых детских воспоминаний у Фройхена – как родители, Лоренц и Фредерикке Фройхен, подарили ему, восьмилетнему, лодку. Он поставил на ней паруса и отправился в плавание недалеко от родного Нюкёбинга – портового города в ста километрах от Копенгагена. Воздух в Нюкёбинге был солёный, звенели колокола на бакенах, смеялись моряки, рассказывая друг другу байки. Да, вот что он любил: романтику открытого моря. Бросив учёбу, Фройхен решил, что жизнь на море лучше ему подходит. Осталось только найти благоприятную возможность.

Пытаясь понять, чего хочет от жизни, Фройхен рассматривал разные дисциплины, которые предлагал Университет Копенгагена, и сблизился с театральными студентами: Фройхену нравилось выступать на сцене, и он нашёл себе друзей по интересам. Вскоре он познакомился с комедийной труппой, которая хотела поставить сатирическую пьесу о датском полярном исследователе Людвиге Мюлиус-Эриксене. Мюлиус-Эриксен возглавлял арктическую экспедицию, из которой недавно вернулся, и теперь выступал с лекциями в Копенгагене.

Фройхен вырос на мемуарах путешественников, как следующие поколения вырастут на комиксах. Он уже успел побывать на лекции Мюлиус-Эриксена, которая произвела на него неизгладимое впечатление. Мюлиус-Эриксен привлёк Фройхена – студента, ищущего себе непроторённую дорогу, – ещё и своим образом нонконформиста: Мюлиус-Эриксен часто писал в популярную газету Politiken, где критиковал отношение образованного общества к церкви и правящим элитам. Богемность исследователя проявила себя и в его последней экспедиции: два года он путешествовал на собаках по неизведанному северо-западному побережью Гренландии в поисках поэтического вдохновения, а экспедицию назвал «Литературной». Путешественники десять месяцев прожили с группой инуитов, следуя их обычаям и традициям: как исследователи, а не как завоеватели. Группа инуитов была особенно интересна тем, что жили они в Эта – поселении, расположенном севернее любого другого известного места, где обитал человек. От основного острова Эта отделял залив Мелвилл, водная преграда шириной в триста километров, почти круглый год заполненная айсбергами. Природный барьер помог сохранить древний жизненный уклад инуитов: они охотились так же, как их далёкие предки, соблюдали те же традиции и верили в своих богов, не испытывая на себе влияния христианства. Эта редко посещали чужаки. Когда Мюлиус-Эриксен со своей командой вошли в поселение, испуганные дети попрятались за хижинами и санями и только опасливо поглядывали на чужестранцев. После их вышли встречать взрослые и подали им с десяток замороженных сердец моржа в знак гостеприимства. Стараясь не сломать зубы, путешественники откусили по кусочку бордового мяса и согрели его у себя во рту, прежде чем прожевать и проглотить. Захватывающий рассказ Мюлиус-Эриксена об этой встрече поразил воображение Фройхена.

Фройхену не понравилось, как его друзья-театралы изобразили Мюлиус-Эриксена на сцене. Получилось местами забавно, но уж слишком много там было клише. Путешественников легко высмеивать: достаточно нацепить на актёра моржовые усы, и пусть он со сцены прославляет дерзание и клеймит лень, да ещё втыкает в землю флаг и объявляет чужую землю своей во имя Исторической Неизбежности. Но Фройхен чувствовал, что Мюлиус-Эриксен не такой, а подобная сатира на него – всего лишь поверхностная карикатура. Постановка ему так не понравилась, что он решил выяснить, каков Мюлиус-Эриксен на самом деле. Через некоторое время Фройхену удалось разыскать его адрес.

«Я дрожал с головы до ног, стоя у него под дверью», – позже вспоминал Фройхен. Ответив на стук, Мюлиус-Эриксен обнаружил у себя на пороге молодого человека, сложённого как цирковой силач, с руками как у портового грузчика (хотя Фройхен в порту никогда не работал). Путешественника не раздражил незваный гость: ему стало любопытно. Он пригласил Фройхена войти и предложил присесть. Вскоре студент и полярный исследователь разговорились и беседовали уже по-приятельски, словно и прежде были знакомы. Мюлиус-Эриксен, должно быть, удивлялся, что у такого крепкого детины такой мягкий голос: словно у священника. Фройхен объяснил своему герою, что ему нравится учиться, только не в университетской аудитории: и Мюлиус-Эриксен разглядел в нём родственную душу. Приметил он, должно быть, и крепкие предплечья своего гостя, и его широкую грудь, осанку спортсмена и решительность во взгляде – качества человека, с которым не страшно разделять приключения.

Исследователь рассказал Фройхену, что планирует новую экспедицию в Гренландию и надеется достичь нескольких целей: картографировать неизвестный отрезок земли на северо-востоке острова; поискать там остатки древних поселений (в этом регионе исторически отсутствовали жители) и провести научные изыскания, в том числе важную метеорологическую работу. Эту экспедицию он планировал назвать «Датской». Изложив свои намерения, Мюлиус-Эриксен спросил у Фройхена, хотел бы тот к нему присоединиться. Молодой человек выпалил «да!», не раздумывая ни секунды.

Когда Фройхен был маленький, погиб его друг: утонул, катаясь на лодке. Тело мальчика вынесло на берег через несколько дней. Несчастный случай заставил взрослых в городке призадуматься, стоит ли отпускать детей кататься на лодке без присмотра. Фройхен до смерти боялся, что ему запретят ходить под парусом, но родители успокоили его. «Не ты виноват, что твой друг не умел плавать», – сказали они ему.

Эта история – одна из многих, и все они иллюстрируют разрешительный подход Лоренца и Фредерикке к воспитанию сына. В те времена родители ещё не запрещали детям всё, не так боялись за них и не стремились защитить от всего на свете. И когда в 1906 году Фройхен объявил родителям, что бросает учёбу и едет в арктическую экспедицию вместе с Мюлиус-Эриксеном, они отнеслись к этому философски.

Конечно, родители переживали за Фройхена. Но они были уверены, что необходимо развивать в сыне независимость, учить его полагаться на себя и любить природу. У Лоренца и Фредерикке было семеро детей: родители бы, наверное, с ума сошли, не отпускай они детей гулять, чтобы те потратили лишнюю энергию. Фредерикке, узнав о замысле сына, предположила, что он унаследовал неспокойный дух от её отца-моряка. Петер плохо знал дедушку, но всегда любил слушать рассказы о его приключениях. В этих рассказах было мало конкретного: они рисовали смутную фигуру отважного морехода – а может, кого-то и более опасного, наёмника или пирата. Подобные семейные легенды воспламеняют детское воображение: дети начинают мечтать, как сами бороздят океаны, берут штурмом города, идут по доске на корм акулам, но в конце выбираются живыми и невредимыми и сами рассказывают о своих приключениях. Если верить слухам, дед Фройхена участвовал в нескольких революциях, которые гремели в Парагвае в XIX веке. Неясно, на чьей стороне он сражался: известно лишь, что он ходил по мутным рекам через джунгли, в одну сторону возя войска и амуницию для правительства, а обратно – для бунтовщиков. Возможно, однажды дед Фройхена и правда оказался на виселице, но выпутался из петли и, раскачавшись на верёвке, спрыгнул с эшафота, а пули свистели ему вслед. Поговаривали ещё, что дом в Дании он купил, продав трофей с парагвайской эскапады – двухметровую статую орла из чистого серебра.

Поскольку отца никогда не бывало дома, большую часть детства Фредерикке провела в Крагескове – на ферме дяди Кристена, брата матери. У дяди Кристена в прошлом тоже были приключения: видимо, в семье и правда жил беспокойный дух. До того как остепениться и стать фермером, Кристен был старателем – добывал золото в Австралии. Он мог часами рассказывать истории о разнообразных бандитах и разбойниках с большой дороги. Он даже утверждал, что нашёл самый большой самородок в Австралии – величиной с грейпфрут и такой же красный. Но тут одного из его напарников застрелили на пыльной дороге под Мельбурном, и Кристен решил, что настала пора возвращаться в Данию и перейти к более мирным занятиям. В детстве Фройхен часто ездил в Крагесков к двоюродному дедушке на лето, где с восторгом слушал байки Кристена и его работников – экстравагантных кочевников, которые пили виски прямо из бутылки и у которых в карманах редко водились деньги. Все они, без сомнения, были горазды преувеличить, приукрасить и присочинить, чтобы их истории получились цветистыми и захватывающими. Уверен, что Фройхен перенял у этих людей науку, как быть хорошим рассказчиком. В дальнейшем он сам научится первоклассно удерживать внимание слушателей, рассказывая истории в такой же разухабистой манере.

Узнав о намерении Петера присоединиться к Датской экспедиции, Фредерикке написала сыну, что он «поступает правильно» и что «неуёмная тяга к приключениям» у него в крови. И она, и отец Петера, видимо, догадались, что жизнь их сына наконец-то начинается по-настоящему, а всё прежнее было только предисловием к ней. Петер был счастлив, что родители поддерживают его. «Я был на седьмом небе от счастья и считал, что будущее моё обеспечено», – позже напишет он.

2. «Справлюсь!»

Попасть в Гренландию оказалось не так просто, как надеялся Фройхен: на экспедицию нужны были деньги, предстояла долгая бумажная волокита. Не помогали делу и слухи о непристойных отношениях Мюлиус-Эриксена с какой-то женщиной. Один из богачей, финансирующих экспедицию, прослышал об этом и явился к путешественнику в кабинет. «Мне сообщили, что прошлым летом вас видели купающимся на Скагенском пляже в обществе женщины, – заявил он. – Разумеется, я понимаю, что это только пустые слухи, но для порядка я должен просить вас: дайте слово, что это не так. Иначе я не смогу выписать вам чек».

Вместо того чтобы отрицать обвинения, Мюлиус-Эриксен признал, что всё так и было. В свою защиту он сказал, что и он, и женщина были облачены в купальные костюмы, закрывавшие их от локтей до колен.

Благочестивый инвестор, однако, отказался выписывать чек.

У инвестора, возможно, на то были и иные, политические причины. В газете Politiken Мюлиус-Эриксен нередко критиковал датское правительство, в частности администрирование Гренландии – датской колонии. Ещё с начала XVIII века Копенгаген старался изолировать огромный остров от внешнего мира. Датчане могли ездить в Гренландию – и многие ездили, но для этого требовалось получить разрешение от правительства. Это условие, впрочем, зачастую игнорировали китобои, рыбаки и охотники на тюленей. Иностранные суда неохотно пускали в гренландскую акваторию. Цель подобной изоляционистской политики была оградить коренное население Гренландии от коммерческой эксплуатации и позволить им постепенно адаптироваться к иностранной культуре. Однако Мюлиус-Эриксен считал, что политика Копенгагена недостаточно прозрачна и под её эгидой процветает коррупция. Отправившись в «Литературную экспедицию», он в том числе стремился обнародовать ущерб, который наносили Гренландии церковь и государство. Намерения у него были благие, но увы: таким образом Мюлиус-Эриксен распугал потенциальных инвесторов, в чьих интересах было сохранять добрые отношения с датской политической элитой.

К счастью, Мюлиус-Эриксен нашёл поддержку в лице Йенса Кристиана Кристенсена, главного министра Дании. Кристенсен был земляк исследователя: они оба родились в Рингкёбинге, маленьком городе на западном побережье Дании. Министр сумел утихомирить общественность, и Мюлиус-Эриксен наконец получил кое-какое финансирование. Исследователь был вправе собирать экспедицию согласно своим смелым идеалам: от него требовалось только соблюдать такт. Помимо научных и исследовательских целей экспедиции, Мюлиус-Эриксен задумал провести социальный эксперимент: предполагалось, что все участники будут жить вместе, делить трапезы и работать в равной мере. Подобный принцип равенства нравился Фройхену: он сам тяготел к эгалитарности и интересовался работой Датской социал-демократической партии. В юности Фройхен не вёл активной политической жизни, но вполне вероятно, что его взгляды начали формироваться уже тогда: ему были интересны разные методы, которыми можно организовывать общество.

Наконец финансирование было получено, и Мюлиус-Эриксен начал собирать небольшую передовую группу, которая отправилась бы в Гренландию закупить провиант и ездовых собак. Закончив с этим, группа должна была вернуться в Данию, где её дожидались бы остальные участники экспедиции. Мюлиус-Эриксен счёл, что вперёд стоит отправить и Фройхена. Он вызвал молодого человека к себе в кабинет и спросил его, справится ли он с работой кочегара: сможет ли забрасывать уголь в раскалённую топку. Это была жаркая, неблагодарная работа, и не каждый человек выдержал бы её, не надорвав спину. Но Фройхен, с его мускулистыми руками и широкими плечами, наверняка выдержит! «Я никогда не был в машинном отделении, а с огнём умел обращаться только на кухне, – написал об этом разговоре Фройхен. – Но был уверен, что справлюсь!»

Фройхен отправился в Гренландию на борту «Ханса Эгеде», корабля со следами бесчисленных плаваний по арктическим водам на обшивке. Назван корабль был именем датско-норвежского лютеранского миссионера – высокого, худого человека с острым суровым скандинавским лицом. Ханс Эгеде посетил Гренландию в XVIII веке, когда европейцы почти ничего не знали об огромном острове. Фройхен часто будет обращаться к биографии Эгеде, когда начнёт писать романы: факты и образы из жизни миссионера обогатят его собственных героев.

Отправляясь в Гренландию, Ханс Эгеде почти ничего не знал о ней, как и большинство тогдашних европейцев. Предполагали, что Гренландия находится на вершине мира, южная же оконечность её высится над Атлантическим океаном причудливым изгибом, как локон волос надо лбом. Те крохи информации, которые были доступны, накапливались постепенно. В IV веке греческий путешественник Пифей заплыл на север от Франции и рассказывал, что видел в тумане очертания берегов: предполагается, что он увидел фьорд Скорсби. После VI века, по-видимому, в Гренландии иногда устраивали логово ирландские пираты. Примерно в IX веке новые группы северных европейцев подались на запад. Они плыли на кноррах – кораблях викингов с изогнутым деревянным носом, квадратными парусами и длинными вёслами по бокам. Их приключения увековечены в сагах об Эрике Рыжем и его сыне Лейфе Счастливом: они оба отплыли из Исландии в Гренландию в X веке. История этого переселения широко известна: разнообразные группы древних скандинавов расселились по Гренландии и дали острову такое привлекательное название – Зелёная Земля, – чтобы за ними последовали и другие. Но название оказалось обманчиво, и к XIII веку многие поселения викингов обезлюдели. В этом состоит одна из самых больших археологических загадок: умерли ли гренландские викинги с голоду? Уплыли ли обратно в Европу? Влились ли в коренное население? А может быть, умерли от болезни или погибли в борьбе за территорию? Долго ходили слухи, что одна колония викингов всё-таки уцелела – забытая колония, где люди были довольны своей изоляцией и не желали контактов с внешним миром. Так или иначе, подобной колонии не нашли. (Во времена Фройхена о ней тоже не было никаких сведений, Датская экспедиция была призвана исследовать этот вопрос.)

Эгеде был амбициозен. Он задался вопросом: не изголодались ли эти викинги по слову Божьему? Если, конечно, они ещё живут в Гренландии. В 1707 году Эгеде получил приход на далёких, вечно заснеженных Лофотенских островах у северных берегов Норвегии, за полярным кругом. Там до него впервые дошли слухи. Скудные источники, к котором Эгеде имел доступ, свидетельствовали, что гренландские скандинавы когда-то были католиками, но трудно было сказать, не изменили ли они веру после Реформации в Дании. Миссионер тут же загорелся идеей найти этих людей. В 1711 году он попросил позволения у датского короля Фредерика IV отправиться на поиски забытой колонии и основать там миссию. Сначала король отказал Эгеде, но через десять лет всё-таки позволил: Фредерик понял, что миссия укрепит колониальные претензии Дании на Гренландию, тем более если там найдутся заброшенные поселения. Эгеде назначили главой Бергенской Гренландской компании – организации, похожей на Голландскую Ост-Индскую. Миссионер получил право управлять, содержать армию, собирать налоги и вершить правосудие на новых землях. В 1721 году Ханс Эгеде вместе с женой, четырьмя детьми и сорока колонистами вышел в море на корабле «Хаабет» – «Надежда».

Эгеде не было суждено найти потомков древних викингов. Вместо них он обнаружил инуитов – коренной народ, который жил в Гренландии без малого тысячу лет. Инуиты давно приспособились к суровому климату, охотились на моржей, тюленей, нарвалов и белых медведей. Язык их отражал холодный климат: он содержал много слов, описывающих снег. Например, aqilokoq – мягко падающий снег, piegnartoq – снег, по которому хорошо идут сани, matsaaruti – мокрый снег, которым можно обработать полозья саней, и pukka – снежные кристаллики, похожие на соль.

Эгеде неутомимо трудился, изучая язык, на котором говорили в его новой стране: на этом же языке он начал проповедовать. Реалии новой паствы нередко требовали от проповедника изрядной доли воображения. Например, так далеко на севере не существовало земледелия – а значит, инуиты не знали хлеба и, следовательно, не имели такого слова. Эгеде адаптировал для них «Отче наш» так: «Тюлень наш насущный даждь нам днесь». В ещё одном приступе миссионерского рвения Эгеде постановил, что слово toornaarsuk, означающее «дух», – это теперь слово ругательное, означающее «проклятие». Гренландцы его рвение не слишком оценили, поскольку ругательств в их языке не было, а недовольство они выражали неодобрительным молчанием.

Проведя в Арктике четырнадцать лет, Эгеде вернулся в Данию. И хотя в истории он остался прежде всего как миссионер – его даже прозвали «Апостол Гренландский», – многие считают его значимым исследователем. Когда составлялась карта Луны, в честь Эгеде назвали кратер. Его же имя носил корабль, на котором плыл в Гренландию Петер Фройхен: весь в поту, он целыми днями вкалывал в машинном отделении.

* * *

Работа в машинном отделении была тяжёлая, но интересная. Фройхен быстро освоился среди котлов, выпускавших облака пара через затейливые ряды клапанов. Остальные истопники и кочегары были здоровенные, откормленные детины с бычьими шеями, и даже самые пустяковые недоразумения решали кулаками: так проще. Фройхен прозвал своих товарищей «отбросы человечества»; впрочем, эти слова он использовал добродушно, чтобы не оскорбить, а просто поддеть по-приятельски. В свободное от драк время кочегары учили Фройхена, как поддерживать стабильное давление в котлах при «самом полном», чтобы не получить по шапке от старшего механика. Учили они его и тому, как крепко стоять на ногах во время болтанки. Работа была тяжёлая, грязная. Повсюду оседала копоть: пробиралась даже в пищу, окрашивая её в чёрный цвет; впрочем, кочегары заглатывали еду вместе с сажей не жалуясь.

Когда офицеры убедились, что Фройхен работник надёжный, они научили его смазывать машины. Через несколько дней он сидел в машинном отделении и понемногу капал масло на работающие поршни, как вдруг раздался оглушительный треск и весь корабль содрогнулся.

Офицер, неловко съехавший по трапу, объяснил, что корабль налетел на дрейфующую льдину. Таких много было в гренландской акватории: это был знак, что они близко к цели.

Фройхен выбрался на палубу, чтобы бросить первый взгляд на Гренландию. Корабль качался на волнах, омывавших берега Готхоба (сейчас этот город называется Нуук). Вдалеке Фройхен увидел горную цепь с острыми пиками, покрытыми снегом: величавую и бесконечную, как опера Вагнера. Сам берег тоже притягивал взгляд – он ощетинился острыми камнями, как пила зубьями. Гренландия понравилась Фройхену с первого взгляда: но далеко не каждый путешественник, узревший эти берега, мог бы разделить его восторг. Английский исследователь XVI века Джон Дэвис назвал Гренландию «землёй запустения», а американец Джордж Вашингтон Делонг сказал о ней так: «Никогда в жизни я не видывал такой тоскливой пустыни! Уповаю, что судьба никогда не забросит меня на эту землю, поистине забытую Господом». Впрочем, нередко скептики меняли своё мнение, привыкнув к Арктике, полюбив её странный свет, глухую безлюдность, суровую, но притягательную красоту. Обратившись в новую веру, эти люди нередко становились исследователями Арктики и «пагофилами» – существами, которые лучше всего чувствуют себя на льду. И вечно их манил холодный воздух, полный запаха минералов, поднимающийся над каменными грядами, рокот волн, разбивающихся о льдины, и радостный лай тюленей… Неспокойная душа странника здесь наслаждалась переменчивостью: вечно дрейфуют айсберги, вечно меняется ледяное море, вечно кочуют инуиты.

С палубы «Ханса Эгеде» Фройхен наблюдал, как к кораблю приближается инуит на каяке. Ему сбросили верёвку, и он забрался на борт: этот человек должен был послужить капитану лоцманом, чтобы корабль благополучно встал на якорь, избежав мелководья и отмели. Вскоре к «Хансу Эгеде» приблизились другие каяки: инуиты горели желанием поделиться с приезжими, какая нынче погода и как идёт охота. Это была первая встреча Фройхена с инуитами, и его поразило, как тонко они чувствовали окружающую природу. Инуиты жили в поистине суровом климате и научились подмечать едва уловимые детали, подсказывающие, как изменяется среда вокруг. Новичок терялся в Арктике – инуиты же будто обладали внимательностью хищника, так точно они отслеживали самое незаметное поведение животных и самые незначительные перемены погоды. Фройхен большую часть отрочества провёл в сельской местности – но с инуитами не мог тягаться. Те считывали массу информации с самых заурядных вещей, в то время как Фройхен едва замечал их. Инуиты немедленно завоевали его уважение, и ему захотелось научиться премудростям, которые их заставила развить суровая Арктика.

Настроение Фройхена испортилось, когда настала пора спускаться под палубу на обед. В столовой стоял тяжёлый дух, еда была гадкой, а товарищи по команде только и говорили что о сексуальных обычаях туземцев. Не то чтобы Фройхену было неинтересно – ему было очень интересно, – но уж очень плохо сочетался низкий стиль разговора с возвышенным восторгом, который Фройхен испытал на палубе. Первые записи Фройхена о Гренландии выспренные: словно разошлись облака и свет рассеял тьму, земля поднялась из воды, а на земле настал рай. После он будет шутить в своих записях, какой резкий контраст увидел между естественной красотой Арктики и «мерзостью цивилизации, со всем этим кораблём и его командой». Фройхену не терпелось спуститься на берег, чтобы лучше узнать эту землю и людей, её населяющих.

3. «Остров моей мечты»

«С местными бабами не путаться!» – распорядился капитан «Ханса Эгеде», прежде чем отпустить команду на берег. Подобные нотации моряки слушают испокон веков, и всегда в одно ухо влетает, в другое вылетает. Вскоре команда уже гребла к берегу с поспешностью, достойной пиратов. Высадившись из шлюпок, они по подсказке местных отправились в столярную мастерскую неподалёку, где были устроены танцы. В мастерской стоял шум и гам, музыка сливалась с громкими голосами. По стенам стояли деревянные бочки, на каждой – по свече, источавшей мягкий рыжий свет. Кто-то играл на скрипучей губной гармонике, люди скакали по комнате в хороводе. Здесь были и инуиты, и европейцы, и люди смешанного происхождения: датское правительство терпимо относилось к смешанным бракам (во всяком случае, не запрещало их). Присутствующие немедленно выпытали у Фройхена, кто он и откуда, и сразу же прозвали nakursarak («доктор»): ведь он некоторое время изучал медицину.

Когда танцы закончились, один местный пригласил Фройхена к себе в дом на чашку кофе. По дороге Фройхен засыпал своего нового друга вопросами, словно он был студентом, который приехал в незнакомую страну по обмену. Его собеседник терпеливо отвечал: он оказался профессиональным фотографом и таксидермистом. Кофе у него был так себе, зато беседа завязалась долгая и приятная.

Когда Фройхен наконец посмотрел на часы, оказалось, что было уже очень поздно и команда, скорее всего, вернулась на корабль без него. Фройхен поднялся, собираясь уходить, и тут хозяин спросил, знает ли его гость дорогу к гавани. Не желая обременять нового друга, Фройхен сказал, что знает. По дороге сюда он старался запомнить ориентиры: разные валуны и так далее. По ним он и надеялся найти дорогу. К несчастью для него, в темноте все валуны оказались неотличимы друг от друга, и вскоре Фройхен совсем заблудился.

Пейзаж вокруг Фройхена походил на лунный. В доисторические времена, когда на Земле было теплее и на ней ещё жили мамонты и гигантские ленивцы, Гренландия была покрыта густыми лесами из древних каштанов, лавров, магнолий, дубов, тополей и ореховых деревьев. Но вся эта буйная растительность погибла в плейстоценовую эру. Теперь в Гренландии не растёт никаких деревьев, кроме карликовой ивы и берёзы, которые ютятся в долинах, прячась от злого ветра (подобной растительности много в Южной Гренландии). В краткий летний период из земли вылезают островки травы, мох, лишайники и низкие цветы.

Каменистая почва скрипела под ногами у Фройхена. В какой-то момент он нашёл цепочку следов, которые, как он надеялся, вели к гавани. Пройдя по следам какое-то время, он набрёл на хижины, которых прежде не видел. В дверном проходе показался ребёнок, но тут же скрылся. Через несколько секунд Фройхена окружили инуиты: они говорили все разом на языке, которого Фройхен не понимал. В ответ он несколько раз крикнул: «Ханс Эгеде!» – надеясь, что местные узнают название корабля, носящего имя миссионера, и укажут ему путь. Но и тут ему не повезло. Фройхен покопался в кармане, выудил несколько монеток и отдал их старой женщине, стоящей вблизи от него. Тут же остальные сгрудились вокруг него, желая тоже получить деньги. Когда же карманы Фройхена опустели, инуитов как ветром сдуло – и он снова остался один. «Но ведь гавань наверняка близко!» – рассудил он и снова отправился в путь.

«По камням да по камням, через снега и воды держал я свой тяжкий путь», – так он вспоминал об этом вечере. Вскоре он опять нашёл следы и признал в них свои собственные. Пройдя по ним, Фройхен наткнулся на лыжню и решил, что лучше пойдёт вдоль неё. Но лыжня вдруг прервалась, словно лыжник дальше полетел на крыльях. К этому моменту Фройхен отчётливо понимал, что попал в переделку.

Он уже начал было паниковать, как вдруг заметил группу матросов с «Ханса Эгеде»: они шли прогулочным шагом, направляясь к кораблю. Как ни в чём не бывало Фройхен подошёл к ним, приняв невозмутимый вид: но быстро понял, что те едва сдерживают смех. Матросы объяснили наконец, что они уже несколько часов за ним наблюдают и помирают со смеху, глядя, как «этот желторотик» ходит кругами. Фройхену было ужасно стыдно: но по крайней мере, он нашёл своих.

Постояв некоторое время в Готхобе, «Ханс Эгеде» двинулся в Суккертоппен (сегодня Маниитсок). Несмотря на то что Фройхен оказался в самом крупном поселении Южной Гренландии, ожиданий его оно не оправдало. Он надеялся найти что-то более экзотическое, а нашёл дома, выстроенные из привозного дерева. Их было не отличить от датских: те же квадратные коробки с крутыми двускатными крышами, выкрашенные в чистые яркие цвета. Да ещё этот едкий запах: собачьи экскременты, тюленьи внутренности, немытые подмышки… Люди, впервые попавшие в Гренландию, нередко удивлялись, как дурно там пахло, несмотря на кажущуюся чистоту и бодрящее яркое солнце.

Задача Фройхена была закупить в Суккертоппене запасы для грядущей экспедиции. Бродя по деревне, он не раз встречался глазами с молодой инуиткой, Арнарак, которую Фройхен назвал «необыкновенной красавицей». Кое-как преодолев языковой барьер, они обменялись комплиментами, и вот Фройхена уже приглашают в дом на чашку кофе. Пока кофе варился, инуитка продала ему некоторые товары из кожи по ценам, вдвое, а то и втрое превышавшим разумные. Но Фройхену было всё равно: главное, что он проводил время в её обществе. Вечером были назначены танцы – гренландцы обожали танцевать, – и Фройхен пригласил Арнарак пойти вместе.

Когда тем же вечером Фройхен зашёл за ней, отец Арнарак радостно пригласил его войти. Арнарак принялась готовиться к танцам прямо на глазах кавалера: распустила ленту в волосах, и они упали ей на плечи. Жестами она дала понять Фройхену, что собирается сделать что-то особенное с волосами специально для него.

Арнарак подошла к кровати и вытащила из-под неё ведро. В ноздри Фройхену ударил сильный запах аммиака, и он догадался, что в ведре человеческая моча. Арнарак тем временем окунула голову в жёлтую жидкость и принялась втирать её в корни волос.

Влюблённость Фройхена отступила быстрее, чем, по его выражению, «отступает вода от берегов Ла-Манша». Когда Фройхен вернулся на корабль, ему объяснили, что подобным жестом Арнарак хотела показать, что соблюдает чистоту, и надеялась произвести хорошее впечатление. Поскольку в моче высоко содержание аммиака, инуиты часто использовали её для дубления кожи и в принципе как чистящее средство (с точки зрения химии это имеет смысл, похожая практика встречалась и у китобоев). Обычай этот нередко приводил в ужас чужестранцев, которые никогда раньше не видели ничего подобного. Через некоторое время они привыкали – либо просто не выражали отвращения вслух. «Стирать с помощью мочи – это, быть может, и не соответствует нашим представлениям о гигиене, но одежда после неё очень чистая», – записал в дневнике Фройхен. И если европейцам казался диким этот обычай, то инуитам не менее отвратительной казалась привычка чужаков высмаркивать сопли в какую-то тряпку и прятать её обратно в карман, словно она содержала что-то ценное.

По дороге на танцы Фройхен старался быть вежлив со своей спутницей, пытаясь смириться с пережитым. В нём боролись несколько противоречивых доводов: «выдержка, хорошие манеры и зловонный смрад, исходящий от её куафюры».

На танцах играл хриплый аккордеон, и музыка плыла в вечернем воздухе, как искорки над костром. Аккордеонист в основном играл вариации старомодного сквер-данса, который когда-то завезли на остров европейские моряки: публика, впрочем, танцевала под них так охотно, словно это был последний хит. Причёске Арнарак завидовали все женщины: высокий пучок у неё на голове покачивался с каждым движением. Фройхена от близости к причёске Арнарак мог бы защитить его огромный рост, но в комнате были низкие потолки, и приходилось постоянно склоняться над спутницей и страдать от запаха её «шампуня». Когда пришло время меняться партнёрами, Фройхен с радостью передал её другому мужчине – матросу с «Ханса Эгеде», который был счастлив, что пришла его очередь, и даже не подозревал, какой его ждал сюрприз.

Одной из основных задач Фройхена в этой поездке было купить ездовых собак для экспедиции: и задача эта оказалась непростая. Собаки продавались только в Сарфаннгуаке – удалённом поселении, добраться до которого на корабле было невозможно: воды там были слишком опасны для больших судов вроде «Ханса Эгеде». Корабль пришлось оставить на якоре у Хольстейнборга (ныне Сисимиут), а остаток пути проделать на лодках. За покупку собак отвечал член экипажа по имени Йёрген Брёнлунн. Наполовину инуит, наполовину европеец, Брёнлунн вырос в Гренландии. С Мюлиус-Эриксеном он познакомился во время «Литературной экспедиции», вслед за ним уехал в Данию и некоторое время работал там учителем. Мюлиус-Эриксен пригласил Брёнлунна в следующую экспедицию, потому что тот был прекрасным переводчиком и знал толк в ездовых собаках. Фройхена поставили помогать ему.

«Ханс Эгеде» бросил якорь у Хольстейнборга, и Фройхен с Брёнлунном отправились в дальнейший путь в компании инуитов. Плыли на умиаках – «кожаных лодках» с несколькими вёслами по бокам. Каркас такой лодки обычно изготовляли из плавника или китового уса, корпус из моржовой или тюленьей кожи сшивали жирными внутренностями животных, что обеспечивало дополнительную водостойкость. Устроившись в умиаке, Фройхен предложил было себя в гребцы, но ему тут же отказали: грести должны были восемь женщин, у каждой по веслу. Ни один уважающий себя мужчина-инуит не притронется к обычному веслу: настоящие мужчины использовали только двусторонние байдарочные вёсла. Сейчас мужчины плыли в своих каяках, сопровождая умиаки, словно эсминцы большой грузовой корабль. В открытом море каяки могли подходить с наветренной стороны к другим лодкам и защищать их от брызг и высоких волн.

По пути инуиты иногда постреливали из луков в морских птиц и пытались загарпунить тюленя. Женщины коротали время, шутя между собой и заводя песни: пели о том, что было на душе. Через несколько часов Фройхен всё-таки уговорил женщин дать ему погрести, но быстро оконфузился: он за ними не поспевал. Впрочем, это был ещё не главный сюрприз: ещё через некоторое время к ним приблизился четырнадцатилетний инуит на каяке и принялся сосать грудь у женщины. Позже Фройхен узнал, что многие инуитские женщины настаивали на том, чтобы кормить детей грудью так долго, как это было возможно: таким образом они доказывали, что ещё молоды и полны сил. Когда женщина уже не могла кормить грудью – тогда её наконец признавали старухой.

Группа путешественников плыла через фьорды, и Фройхен, задрав голову, смотрел на заснеженные скалистые мысы, поднимавшиеся из воды. Отражаясь в глубокой, тёмной воде, они походили на челюсти какого-то древнего животного. Невдалеке плавали айсберги, и солнечный свет играл тысячей оттенков синего на их спинах.

Добравшись до Сарфаннгуака, Фройхен и Брёнлунн осмотрели собак: проверили их лапы и зубы и только после этого стали торговаться о цене. Инуиты выглядели совсем бодрыми, несмотря на то что путешествие заняло тринадцать часов. Они радостно обсуждали между собой, как вечером устроят танцы.

Фройхен начал замечать закономерности, которые отличали танцы в Гренландии. Длились они очень долго, до десяти часов кряду, и гости обязательно пили особенный кофе, очень распространённый на этой земле: сырые кофейные зёрна обжаривали на сковороде до черноты, потом добавляли сушёный горох и снова жарили, пока не уходил запах. На вкус этот напиток был не слишком хорош, но сил танцующим прибавлял. Иногда делали перерывы, чтобы гости могли отдышаться, но как только музыканты начинали играть снова, все вскакивали с мест, будто пуганые птицы, и пускались в пляс.

Тем вечером, на пятом часу танцев, Фройхен заметил, что одна из женщин с его умиака, Магдаларек, постоянно ходит за ним. Он почувствовал, что нравится ей, но после фиаско с Арнарак не знал, чего и ожидать. Университет обеспечил Фройхену богатый сексуальный опыт, но здесь ситуация была другая[1]. От моряков он слышал массу историй про секс у гренландцев, но доверять им не спешил. Ему много говорили про обмен жёнами, полигамию и вообще про то, что Север – настоящий рай разнузданности. Но в дальнейшем оказалось, что сексуальные обычаи инуитов устроены намного сложнее и не похожи на свободный гедонизм, который описывали моряки. К некоторым вещам в сексуальной культуре инуиты относились строже, чем датчане, к иным – свободнее. Со временем Фройхен разберётся во всех деталях, но сейчас он действовал вслепую [2].

Через некоторое время Фройхен выяснил, что Магдаларек не даёт покоя её тётушка, которая хочет выдать девушку замуж за молодого человека, совсем Магдаларек не симпатичного. Тётушка присутствовала на танцах и то и дело пыталась свести Магдаларек с нежеланным кавалером. Магдаларек и слышать ничего не хотела. В какой-то момент тётушку отвлекли танцующие, которые запросили кофе, и тогда Магдаларек тихонько взяла Фройхена за руку и по маленькой лестнице увела его на чердак. Там было уютно, тепло от разгорячённых тел танцующих, в воздухе стоял сладкий мускусный запах шкур, сваленных на полу. Фройхен и Магдаларек, оба уставшие после долгого путешествия и танцев, устроились на шкурах. О дальнейшем Фройхен написал только: «Я всегда вспоминаю о ней с теплотой».

На следующий день Фройхен и Брёнлунн купили собак и отправились обратно на «Ханс Эгеде», который, подняв паруса, устремился обратно в Данию. Так закончилась первая поездка Фройхена в Гренландию. Эта земля зачаровала его. «Гренландия – это остров моей мечты» – так говорил он. Ему не терпелось вернуться.

4. «Неодолимое стремление»

Когда «Ханс Эгеде» бросил якорь в Копенгагене, порт наводнила толпа любопытных. 1906 год – это ещё эпоха до стабильной радиосвязи, и одни только корабли привозили новости из Арктики. А в этом году новостей с Севера ждали все. Несколько полярных исследователей соревновались между собой, кто быстрее дойдёт до Северного полюса, и большинство планировали начинать путешествие из Гренландии. У трапа «Ханса Эгеде» поджидали журналисты, они надеялись расспросить экипаж, что те слышали о полярной гонке. Увы, на борту никто ничего не знал; но грядущая экспедиция Мюлиус-Эриксена обещала подвести их близко к центру событий. Фройхен ещё не знал, что в полярной драме ему была уготована важная роль.

Гонка к Северному полюсу имела целью ответить на вопрос, который давно интриговал человечество: что находится на самой макушке у нашей Земли? В III веке до н. э. древнегреческий географ Эратосфен изобразил Северный полюс скованным льдами – хорошая догадка, – но в Древнем мире точно никто ничего не знал об этом месте, поэтому люди воображали самые разные небылицы вместо белого пятна на карте. Иные древние греки называли приполярные регионы Гипербореей: по их представлению, Гиперборея была залита солнцем и по ней бродили мудрые великаны и грифоны – наполовину львы, наполовину орлы. Через несколько веков путешественники из Китая и других стран заметили, что полюс влияет на поведение компаса, и задались вопросом, существует ли там вовсе притяжение – или люди попросту парят в воздухе как по волшебству. После интерес к Северному полюсу угас и вспыхнул только в XVI–XVII веках, когда Мартин Фробишер, Генри Гудзон, Уильям Баффин и другие путешественники отправились на поиски Северо-Западного прохода, а вернувшись домой, принялись рассказывать удивительные истории. С наступлением эпохи романтизма Северный полюс начал привлекать писателей и художников. В классическом романе «Франкенштейн» Мэри Шелли 1818 года полюс – это последний рубеж человеческого дерзания. Сюжет «Франкенштейна», готической истории о чрезмерной гордыне, начинается с того, что полубезумный главный герой гонится за своим чудовищным созданием через ледяную пустыню к Северному полюсу, где монстр надеется свести счёты с жизнью. Через четыре года после «Франкенштейна» Джордж Гордон Байрон упомянул Северный полюс в «Видении суда», сатирической поэме – размышлении о божественном суде. Через пять лет после выхода поэмы английский путешественник Уильям Парри отправился в первую из известных экспедицию, цель которой была достичь Северного полюса, а не Северо-Западного прохода. К сожалению, путешествие закончилось ничем: дрейфующие льдины унесли его команду обратно на юг. С этого момента жажда европейцев достичь полюса только усилилась, и всё больше судов гибло в северных водах, всё больше людей умирало или пропадало без вести в приполярных странах. Такие великие жертвы заставили людей ещё пуще фантазировать, что же может скрываться на самой северной точке планеты. В романе «Путешествие к центру Земли», впервые опубликованном в 1864 году, Жюль Верн описывал подземное море, расположенное прямо под полюсом, а по его берегам бродили мастодонты и некие древние люди – подобие «недостающего звена»[3]. «Разве нельзя предположить, – гадал Putnam’s Magazine в 1879 году, – что за стеной арктических льдов отыщут ещё затерянные осколки человечества – забытых братьев, унесённых в дальние края могучими течениями, которые описывают путешественники? Разве не может быть так, что счастливца, достигшего северных стран, поприветствует человеческий голос?»

Поэты и художники соревновались друг с другом в силе воображения, однако даже самые выспренные их домыслы уступали теориям учёных XIX века. Наиболее любопытный взгляд на Северный полюс представлял Август Петерман, немецкий профессор, во второй половине XIX века – самый известный и уважаемый географ в мире. Из-за особенного пристрастия к белым пятнам на карте мира Петермана прозвали «географ-теоретик». Вообразите человека с серьёзным лицом, с неожиданно ухоженными руками, интроверта, в очках с проволочной оправой: он сидит в своём кабинете, обитом деревом, и чертит замысловатые карты. Петерман издавал журнал Anstalt, у которого был латинский девиз Ubique terrarium («По всему миру»), сопровождаемый изображением змеи, кусающей собственный хвост. Этот символ указывал на то, что жажда знаний порождает больше знаний. Петерман видел в Северном полюсе ключ к пониманию того, как устроена наша планета, почему погода и другие стихии на ней существуют в таком балансе. Петерман неустанно вёл кампанию, призывавшую разные страны бросить силы на изучение Крайнего Севера. «Если не открыть Северный полюс, – писал он, – всё наше понимание географии никогда не соберётся в полную картину». Петерман знал, насколько опасны полярные экспедиции, но считал, что польза для общества легко окупает риск. «Разве подобное великое предприятие не стоит нескольких человеческих жизней?» – вопрошал он.

К 1906 году, когда была назначена Датская экспедиция, учёные уже имели неплохое представление о Северном полюсе. Никто ещё не ступал на эту географическую точку, но благодаря исследователям люди уже понимали, что самые безумные домыслы о ней – не более чем домыслы. Мюлиус-Эриксен задумал провести метеорологические изыскания, призванные ответить на вопросы, которыми так страстно мучался Петерман. Для этого полярный исследователь взял с собой в экспедицию немецкого учёного по имени Альфред Вегенер: последнему предстояло стать непосредственным начальником Фройхена. Однако к этому времени большинство людей понимали, что Северный полюс сам по себе не представляет большой ценности для науки: куда важнее был сам регион, а не точка на карте.

Но хотя с научной точки зрения Северный полюс был малоинтересен, к нему по-прежнему стремились романтики. В мире, переживающем стремительную индустриализацию, в мире, где человеческие лица заменяли машины, а на место идейных лидеров приходили безликие бюрократы, достичь Северного полюса значило одержать победу не интригами или хитростью, но мужеством и неукротимой силой духа. Достичь полюса значило навсегда войти в историю. Того, кому посчастливится впервые ступить на эту географическую точку, навеки прославят как Великого Человека: индивидуализм много значил в тогдашней действительности, когда миром уже правили институты и корпорации. Также некоторым казалось, что благодаря полярным исследованиям не погибнет старомодная маскулинность, которой уже угрожал новый век: по-прежнему оставались люди, которые считали, что мужчина обязательно должен быть независимым, сильным, властным, энергичным и что небольшая доля социально одобряемого безумия в нем приветствуется. Конечно, находились и скептики: публицисты, политики, учёные, которые покачивали головой и справедливо вопрошали, зачем на полярные исследования тратится столько ресурсов и энергии. Но ни путешественники, ни широкая публика к ним не прислушивались.

Американский полярный исследователь Роберт Пири признавал, что в экспедициях к полюсу «не всегда получается отбить каждый доллар»: зато они удовлетворяли «неодолимое стремление человека к остающемуся ещё неизвестным ему уголку земли».

Фройхен был как раз такой человек. Конечно, Датская экспедиция обещала научному сообществу новые открытия, и потому её стоило организовать. Но даже если никакой научной ценности она бы не представляла, Фройхен всё равно пошёл бы с Мюлиус-Эриксеном. Пири попал в точку: Фройхена вело то самое неодолимое стремление.

Ещё не зная, что ему самому суждено стать исследователем Арктики, Фройхен ревностно следил за полярной гонкой. В данный момент за полюс боролись два американца, которые ненавидели друг друга: Роберт Пири и его заклятый враг доктор Фредерик Кук. Пройдёт несколько лет, и Фройхен познакомится с обоими, к обоим будет питать сложные чувства. Один из них даже подаст на Фройхена в суд и отсудит у него приличную сумму денег. Схватка Кука и Пири вот-вот разделит исследовательское сообщество на два лагеря – и Фройхен окажется в гуще событий.

Вот как разворачивалась гонка к Северному полюсу, пока экспедиция Мюлиус-Эриксена готовилась к отплытию.

21 апреля 1906 года наблюдения Роберта Пири показали, что он со своими людьми достиг 87°6′ северной широты – на тот момент самой северной точки в истории полярных исследований. Твёрдая земля осталась позади, до неё было 530 километров, а до Северного полюса оставалось ещё примерно триста. Это как от Бостона до Нью-Йорка: вот только Пири предстояло преодолеть Ледовитый океан, жуткий и почти инопланетный на вид. Технически Пири находился «в открытом море», хотя твёрдая поверхность у него под ногами и противоречила этому выражению. Морской лёд, по которому двигалась его экспедиция, был всего лишь тонкой корочкой, а под ним – бездонный чёрный океан. С каждым их шагом лёд трещал и двигался: звук напоминал рокот шестерней или отдалённый раскат грома. Идти по такой поверхности было всё равно что карабкаться по чешуе спящего дракона [4].

Пири уже установил мировой рекорд – и всё же был недоволен. Он желал бы оказаться намного ближе к своей цели: но этому помешала череда непредвиденных препятствий и задержек. В начале путешествия, когда они прошли уже 160 километров, Пири не повезло: на пути встретилось свободное море, широкая открытая вода, и пришлось ждать, пока она замёрзнет. Потом их вечно задерживали торосы, вырастающие на пути. А теперь ещё и подкралась весна, начало теплеть, и лёд под ногами грозил вот-вот растаять. Вот парадокс для тех, кто путешествует по морскому льду: тепло значит смерть. Если Пири не повернёт сейчас назад, он и его люди погибнут.

Пири запустил руку под меховую куртку и вытащил наружу шёлковый американский флаг. Жена подарила ему этот флаг, чтобы Пири водрузил его на вершине мира. Он оторвал от флага небольшой лоскут и запихнул его в бутылку, где уже содержались записи о его путешествии. Пири бросил бутылку в сугроб – и повернулся к своим людям, чтобы отдать приказ: поворачиваем. Такой же печальный ритуал обозначал провал каждой прежней его попытки достичь Северного полюса. Во флаге накопилось столько дыр, что он казался поеденным молью.

Обратная дорога была мрачной и безрадостной: вереница оборванных людей брела по льду, возвращаясь в населённые земли ни с чем. Большинство спутников Пири страдали от обморожения. У самого Пири от боли пульсировали пальцы ног – все два пальца, остальные восемь уже семь лет как ампутировали. Вокруг на 500 километров не водилось никакой живности, охотиться было нельзя, и команде пришлось забить шестерых ездовых собак, чтобы прокормить оставшихся. Когда у людей тоже закончился провиант, они сами начали есть собак. Из ста двадцати собак, которые отправились в экспедицию, вернулась только сорок одна.

Наконец экспедиция добралась до «Рузвельта»: корабль носил имя друга и благодетеля Пири, президента США. Это был, пожалуй, наилучшим образом экипированный корабль, когда-либо бороздивший Ледовитый океан: стальная обшивка на носу защищала от айсбергов, укреплённый винт и гребной вал не давали льду намерзать на механизм, бока были обшиты крепким белым дубом и гринхартом (вечнозелёное дерево, которое специально для строительства привезли из Гвианы). Пири взобрался на борт, сбросил наконец своё меховое облачение, которое источало прескверный запах, и в изнеможении упал на койку. Однако спать он не мог. Несколько дней он молча шатался по кораблю, переживая свою неудачу. Команда старалась избегать его: они и в менее тревожное время не пылали любовью к своему начальнику, у Пири был нрав колючий, как у дикобраза. Он выпускал пар, делая записи: «Неужели опять неудача!» Пири был о себе чрезвычайно высокого мнения. В письме своему другу Тедди Рузвельту он заявлял, что открыть Северный полюс – это миссия, возложенная на него Всемогущим Господом. Общественность, впрочем, такого доверия к Пири не питала. С ним было трудно поладить: он казался нелюдимым и заносчивым. Недруги Пири гадали порой, что движет им: одержимость, служение человечеству, а может, жажда славы? В третий раз не сумев достичь Северного полюса, несносный Пири изрядно надоел публике: они с радостью обратили внимание на более цивилизованного героя.

Фредерик Кук прекрасно подходил на роль знаменитого путешественника: мужественный подбородок, в глазах искра знания, да ещё такие роскошные усы, что им позавидовал бы сам Уайетт Эрп. Кук родился в Бруклине и работал врачом, прежде чем отправиться с Пири в полярную экспедицию: теперь он самостоятельно путешествовал к полюсу. Когда зимой 1907 года о замысле Кука стало известно прессе, репортёры тут же выставили двух путешественников непримиримыми соперниками: это был хороший способ вдохнуть новую жизнь во всем надоевшую тему.

Успешные путешественники умели манипулировать общественным мнением, чтобы привлекать инвесторов, а после выгодно издавать книги и читать лекции. И хотя Кук был в этом менее опытен, чем Пири, он схватывал всё на лету и сразу постарался завести с прессой добрые отношения. Он продал права на публикацию своих заметок газете New York Herald, которая уже не раз таким образом финансировала амбициозные экспедиции. (Сорок лет назад по поручению главного редактора Генри Стэнли отправился в Африку на поиски Дэвида Ливингстона. Через десяток лет New York Herald финансировала злополучную арктическую экспедицию Делонга на «Жанетте».) Пири же продал права на публикацию New York Times, которая в те годы не могла тягаться с Herald и имела меньший, хотя и значительный тираж. Обе редакции напрочь забыли всякую журналистскую этику и открыто поддерживали каждая своего человека.

Вернувшись из Арктики, Пири пришёл в бешенство, когда узнал, что Кук планирует отправиться в экспедицию ещё до того, как сам Пири успеет организовать новую. Он ответил, как отвечают иные политики, когда решают играть по-грязному: в пух и прах разнёс своего соперника в газетах, заставляя читателей сомневаться в его способностях. Кук едва ли умеет ездить с упряжкой или вести корабль через опасные льды, настаивал Пири. К тому же он пустил слух, что недавно Кук солгал, объявив себя первым человеком, который взобрался на Денали, самую высокую точку в Северной Америке (у обвинений даже было какое-то основание). Пири искренне предполагал, что Кук окажется мошенником, и хотел помешать ему выдвинуть какие-либо претензии на Северный полюс.

Двое исследователей готовились к схватке: их борьба растянется на годы. Каждый планировал базироваться в Гренландии – в то время, когда там работала Датская экспедиция, а с ней – Петер Фройхен.

5. «Абсолютный бедлам»

Суеверные моряки считают, что как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Поэтому название кораблям выбирают с особой тщательностью и всегда берут во внимание, что будет символизировать и пророчить название. Многие знаменитые арктические суда носят женские имена: «Жанетта», «Принцесса Алиса», «Йоа». Моряки надеялись, что имя любимой женщины защитит их от гнева стихии. Многие верили, что плавать на корабле без названия – это к беде, но ещё хуже было переименовывать судно, не соблюдая специальные ритуалы.

И всё же, несмотря на суеверия, Людвиг Мюлиус-Эриксен не раздумывал долго, прежде чем переименовать «Магдалену» в «Данию». Это было неожиданно для человека, который мнил себя поэтом и к символизму относился серьёзно, – однако было понятно, что он хотел этим сказать: он снаряжал научную экспедицию, и суевериям в ней не было места. Вместе с ним в Восточную Гренландию отправлялись учёные, которым предстояло три года изучать её метеорологию, геологию и поведение льда. Миссия Мюлиус-Эриксена была совсем не похожа на полярную гонку, где люди гнались прежде всего за славой.

Оказалось, что Мюлиус-Эриксен зря не отдал честь старым морским суевериям. Когда Фройхен вернулся в Европу, готовый тотчас плыть обратно в Гренландию, он нашёл «Данию» в состоянии «абсолютного бедлама». Судну понадобился неожиданный ремонт, все люки стояли отдраенные, на палубах было не протолкнуться от груза, который требовал инвентаризации. К тому же отплытию мешали зеваки, которые желали поглазеть на приготовления и постоянно забирались на судно. В отместку команда решила разыграть любопытных. Их пригласили подняться на мачту и полюбоваться видом, а потом не позволяли спуститься до тех пор, пока те не пообещали пиво для всего экипажа. Мюлиус-Эриксен в гневе сновал по палубам, раздражённый, что отплытие всё откладывается. Фройхен раньше не видел его таким.

Пока шли приготовления, король Дании Фредерик VIII и кронпринц Кристиан Вильгельм посетили судно, чтобы благословить экспедицию. Обычно портовое начальство не выпускало в море плохо подготовленные корабли, но в этом случае пришлось уступить: нельзя же было разочаровать его величество, который торжественно проводил корабль в путь. «Дания» вышла в море 24 июня 1906 года. Фройхен потом шутил: портовое начальство закрыло глаза на то, что многострадальный корабль кое-как снялся с якоря.

«Дания» тащилась на север, попыхивая слабеньким одноцилиндровым двигателем, и на борту всё по-прежнему шло кое-как. Дойдя до Каттегата, пролива между Данией и Швецией, попытались поднять паруса – но деревянный гафель, который поддерживал такелаж, на поверку оказался гнилой палкой: в порту за кораблём плохо следили. Не успели даже покинуть датские воды, а уже пришлось вставать на ремонт. Необходимость отправиться в Фредериксхавн, чтобы починить злополучный корабль, сильно ударила по репутации Мюлиус-Эриксена: теперь он выглядел ещё менее профессионально, чем во время кошмарного отплытия. Ему было так стыдно, что, отправляя отчёт о поломке такелажа в Копенгаген, он солгал, притворившись, что попал в страшный шторм (впрочем, вести с других кораблей в Каттегате быстро опровергли эту небылицу). Инвесторы экспедиции встретились, чтобы обсудить между собой, не стоит ли снять Мюлиус-Эриксена с руководящей должности, – но, прежде чем они что-то решили, ремонт на «Дании» завершился, и она продолжила путь.

В Северном море «Данию» ждали новые неприятности. Во-первых, никто не позаботился о жилище для ездовых собак: они беспрепятственно бродили по кораблю, всюду оставляя экскременты. Во-вторых, трех из них смыло волной с палубы – а команда даже ничего не успела предпринять: многие на борту были учёные, в мореплавании неопытные, и они сами ходили с зелёными лицами, страдая от морской болезни. В-третьих, когда наконец закончили инвентаризацию – а надо было этим заниматься на берегу, – выяснили, что некоторых необходимых вещей не хватает. В результате пришлось опять вставать на якорь, на сей раз в Исландии, чтобы закупить нужное и выгрузить лишнее, включая восемь тысяч бутылок пива и несколько ящиков шампанского – запас на три Рождества вперёд. Задержка продлилась несколько дней, в течение которых члены команды поглощали брошенную выпивку с таким усердием, что перепились хуже самых отпетых морских разбойников. Фройхен записал в своём журнале: «Теперь я много знаю о том, как не надо снаряжать экспедиции».

«Дания» наконец вышла в море, но неприятности на этом не закончились. Сначала инвентаризация неприкосновенных запасов, которые хранились в шлюпках, обнаружила в одной из них только сладкие консервы. Потом кто-то забыл закрыть дверь в кладовую, скучающие собаки ворвались внутрь и сожрали мешок муки, бочонок масла и другие припасы. Окидывая взором творившееся бедствие, Мюлиус-Эриксен зашёлся в своём «первом приступе истерического гнева», как выразился Фройхен. Команда всё лучше узнавала главу экспедиции с неприглядной стороны и задавалась вопросом, как-то они проработают три года под его началом. По описанию Фройхена, Мюлиус-Эриксен был «скорее поэт, чем путешественник».

Когда наступил август, «Дания» достигла Гренландии и медленно ползла вдоль берега, с трудом прокладывая себе путь через дрейфующие льды. Одноцилиндровый мотор кашлял, будто страдал эмфиземой. Порой приходилось ждать по нескольку дней, чтобы между льдин открылся свободный проход и «Дания» смогла бы продвинуться хоть на дюйм-другой на север, пока море совсем не встало. Они были у мыса Бисмарка, когда стало ясно, что воды окончательно замёрзли и не выпустят «Данию» до следующей весны. Пришлось назначить это место основной базой.

Большинство членов команды намеревались провести зиму на борту, набившись в тесные, зато знакомые и тёплые помещения. Четверо учёных, однако, собирались поселиться на берегу в небольшой хижине: с берега было проще проводить эксперименты. Хижину площадью 25 квадратных метров тут же окрестили «виллой», а её обитателей – «аристократами». В «аристократию» входили Йохан Петер Кох – главный картограф экспедиции, Оге Бертельсен – художник, Андреас Лундагер – ботаник и Альфред Вегенер, единственный в экспедиции немец, выдающийся метеоролог и физик (в дальнейшем Вегенер прославится, развив теорию дрейфа материков).

Фройхена назначили помощником Вегенера. Экипажу немец нравился: он был харизматичен, вёл интересные беседы, и, хоть изначально Вегенер по-датски говорил плохо, он был дока в языках и скоро уже свободно шутил со своими спутниками. Его научный энтузиазм, особенно в метеорологии, был так же заразителен, как его улыбка: Вегенер совсем не походил на стереотипного стоического немца. В задачи Фройхена входило ежедневно проверять метеорологическое оборудование, барографы и термографы, которые фиксировали изменения атмосферного давления и температуры. Также они с Вегенером каждый день запускали метеозонды. Опустившись обратно на землю, ярко раскрашенные зонды лежали на снегу, как кондитерская посыпка на глазури. Данные, которые они собирали, помогали больше узнать о погодных явлениях, которые зарождались в Гренландии и потом перемещались в Северную Америку и Европу: теперь будет проще предсказывать перемены погоды, которые могут повлиять на урожаи. Также Вегенер наблюдал за инверсией температуры: на основе этих исследований будет развиваться авиация, на работу Вегенера специалисты ссылаются до сих пор. Метеоролог объяснил Фройхену, что холодная Гренландия – ключ к пониманию земных морей, ледников, климата вообще и удивительных, сложных связей между ними. Вегенер так писал о Гренландии: «Здесь – наедине с природой, каждый день ломая голову над её загадками, начинаешь совсем по-иному смотреть на жизнь».

Наступала зима, и дни становились короче и темнее. Во многих регионах Гренландии, а в особенности на севере, времена года выглядят так: четыре тёмных месяца, четыре светлых, а остальное – время сумерек, когда солнце будто не может решить, что ему делать. Причина этого в близости Арктики к Северному полюсу и его расположении относительно солнца. Для людей, которые живут ближе к экватору, солнце встаёт над горизонтом и проходит по небу у них над головой. Для людей, живущих в приполярных областях, солнце движется по небу как на карусели: по кругу, а не по дуге. Во время полярного дня солнце высоко в небе, а во время полярной ночи не показывается из-за горизонта.

В мрачные зимние месяцы необходимо было поддерживать бодрость духа. Из товарищей по команде Фройхену больше всего нравилось проводить время с Йёргеном Брёнлунном, которого он хорошо узнал во время подготовительной поездки. Брёнлунн был человек жизнерадостный, и с ним было очень легко; кроме того, он вырос в Гренландии и был приучен к бесконечным зимам. У инуитской стороны в семье Брёнлунна было своё объяснение, почему зимой не восходит солнце, – объяснение поинтереснее научного. По легенде, в незапамятные времена Луна и Солнце спали друг с другом, не зная, что они брат и сестра. А когда узнали, так устыдились инцеста, что разъехались по разные стороны неба и навсегда поселились в разных домах. Летом из своего дома выходит только сестра-Солнце, а зимой – брат-Луна.

Такие истории зачаровывали Фройхена: Гренландия манила его, несмотря на суровый климат. Он с нетерпением ждал весны, когда можно будет взяться за новые задачи – в особенности пуститься на поиски древних поселений. Гренландия была таинственной землёй, и Фройхен мечтал разгадать её загадки.

6. «Здесь из меня выйдет толк!»

Когда наконец наступила весна, Мюлиус-Эриксен собрал команду и объяснил, как они будут действовать: снарядят четыре группы, у каждой по три упряжки собак, и пошлют их в разные неисследованные территории Северо-Восточной Гренландии. Первая группа под руководством Густава Тострупа и Альфреда Вегенера будет картографировать побережье. (Вегенер оставил Фройхена следить за приборами в своё отсутствие: это было большое доверие, но одновременно и большая досада, Фройхену-то хотелось пойти вместе с группой.) Вторая группа под руководством Хеннинга Биструпа и Карла Йохана Ринга будет картографировать острова неподалёку. Третья группа, состоящая из Йохана Петера Коха, Оге Бертельсена и Тобиаса Габриэльсена, отправится на север. Четвёртая группа, а в её числе сам Мюлиус-Эриксен, Петер Хёг Хаген и Йёрген Брёнлунн, двинется ещё дальше к северу, в опасный регион под названием Avannaarsua – «Северная Земля».

О Северной Земле – скалистом побережье, где горы были изрезаны фьордами и ледниками, – было известно немного. Знали только, что очень опасно на этих берегах: так далеко на севере свет вёл себя странно, и кажущееся расстояние до предметов становилось обманчивым. Мыс, до которого, казалось, 15 километров, на самом деле находился в восьмидесяти, а маленькие предметы выглядели намного больше, чем на самом деле. (Полярный исследователь Вильялмур Стефанссон вспоминал, как однажды из-за обманчивого арктического света целый час шёл по следу медведя гризли, а тот оказался сурком.) Из-за игры света те немногие карты Северной Земли, которые существовали, были полны ошибок. Мюлиус-Эриксен намеревался перепроверить карты Роберта Пири, который ненадолго посещал этот регион в 1892 году: Пири тогда хотел выяснить, действительно ли Гренландия остров, а не полуостров, поскольку этот вопрос давно интриговал географов. Пири утверждал, что достиг северной оконечности острова и нашёл пролив, за которым виднелся ещё один остров. Поскольку ни у пролива, ни у дальней земли ещё не было названий, он, со свойственной ему «скромностью», окрестил их в честь себя: пролив Пири и земля Пири. Карты, которые составил Пири, были неполные и грубо нарисованные, поэтому Мюлиус-Эриксен хотел заново исследовать территорию и составить более точную карту. (Пролив в итоге оказался фьордом, так что земля Пири была частью Гренландии: Пири на самом деле не достиг её самой северной оконечности.)

Мюлиус-Эриксен и его команда медленно, но верно двигались к Северной Земле. Неожиданно они заметили, что береговая линия заметно выдаётся на северо-восток: совсем не так это место выглядело на их картах. Возможно, они отклонились от места назначения, так называемой земли Пири. Только в апреле, добравшись наконец до самой северной точки Гренландии, Мюлиус-Эриксен сумел сориентироваться. Нежданная задержка растратила львиную долю провизии. Собравшись с мыслями, группа направилась дальше на восток, вдоль берега – по направлению к проливу Пири, который на самом деле не был проливом.

Тем временем на «Дании» Фройхен исправно следил за метеорологическими приборами. Соблюдать строгие инструкции начальника изо дня в день было скучно – но не так скучно, как коротать дежурства в больнице, с нетерпением ожидая хриплого боя часов. Да и свободного времени хватало: Фройхен охотился на моржей и белых медведей, освоился на гренландской природе. Он хотел научиться пользоваться обстоятельствами, а не сдаваться им на милость: с такой целью он отправился в экспедицию. Времени у него хватало и на то, чтобы развлекать себя чтением, и на то, чтобы учиться у товарищей по команде калааллисуту – инуитскому диалекту, на котором говорили в Гренландии.

Пришло лето, и моряки все чаще обращали свои взгляды к горизонту, ожидая увидеть своих товарищей. Тем пора было уже возвращаться: яркое солнце скоро сделает условия на льду некомфортными. К концу июня вернулись все, кроме команды Мюлиус-Эриксена. Прождав впустую ещё несколько дней, экипаж «Дании» начал беспокоиться. Фройхен больше всего переживал за Брёнлунна, с которым особенно сдружился: они были почти ровесники, у них был похожий озорной нрав и лукавое чувство юмора. Фройхен многому у него научился и уважал своего друга за ловкое обращение с собаками, непоколебимую уверенность и открытую душу.

Й.П. Кох с командой последними видели Мюлиус-Эриксена и его людей: это было в конце мая. Их группы встретились у входа во фьорд, который Мюлиус-Эриксен окрестил Дания-фьорд, и договорились, что надо бы вернуться до лета, пока льды не начали таять под полярным солнцем. Мюлиус-Эриксен сознавал риски, но счёл, что у него ещё хватит времени посетить утёс Морского Флота – самую восточную точку на карте Пири. Если не пойти туда сейчас, другого шанса могло не представиться.

Кох пожелал Мюлиус-Эриксену удачи и вместе с командой отправился на «Данию». Дорога оказалась невероятно трудной: у побережья всё время попадалась открытая вода, торосы и узкие, непроходимые места. Огибать гору Маллемук пришлось по узкой полоске ледника, который круто спускался к воде: это было всё равно что балансировать на коньке гладкой стеклянной крыши. 24 июня, когда Кох и его люди наконец дотащились до «Дании», никто уже не сомневался, что вслед за ними никто уже не пройдёт по такой опасной дороге. Мюлиус-Эриксен с командой застряли на Северной Земле. Им придётся жить там, питаясь подножным кормом, до самой осени, пока не ударят морозы и путь не станет безопаснее.

Тем временем на Северной Земле трещал лёд, и журчание талой воды внушало неспокойные чувства, словно мрачная симфония. Расставшись с товарищами, Мюлиус-Эриксен, Брёнлунн и Хаген несколько дней путешествовали вдоль фьорда, прежде чем осознали, что опять сбились с курса. Но несмотря на потерянное драгоценное время, они решили дойти до утёса. Это было рискованно. В итоге они всё-таки добрались куда хотели – но дорогой ценой.

Пытались было разбить лагерь на лето, но земля быстро разочаровала их. Дичи здесь почти не водилось, а от острых камней подошвы кожаных сапог висели лохмотьями. Брёнлунн записал в дневнике: «Ни еды, ни запасной обуви, а до корабля сотни километров… Будущее не сулит нам ничего хорошего».

* * *

В отсутствие Мюлиус-Эриксена главным на «Дании» был Кох. С наступлением сентября лёд становился всё твёрже, и Кох отрядил поисковую экспедицию во главе со своим помощником Густавом Тострупом. Фройхен очень хотел отправиться с ним: это был шанс не только оставить монотонные метеорологические наблюдения, но и спасти его друга Брёнлунна. К сожалению, в поисковую партию его не взяли. Ему назначили другое задание.

Задание состояло вот в чём. В 60 километрах от корабля Вегенер хотел построить метеорологическую станцию. Расстояние это было слишком велико, чтобы преодолевать его ежедневно, поэтому учёный назначил Фройхену там бессменный пост на зиму. Это был очевидный знак доверия: Вегенер демонстрировал, что доволен своим надёжным и умелым помощником. И всё равно задание это было незавидное. Жить одному на метеорологической станции всю зиму значило оказаться в изоляции, вдали от человеческого тепла в холодную пору, когда температура нередко падала ниже шестидесяти градусов. Да ещё придётся отбиваться от диких зверей, которых пригонит к станции голод. Много лет спустя Фройхен отзовётся о решении своего начальника со скепсисом, которого ему не хватало тогда: «С высоты прожитых лет я понимаю, как рискованно это было. Я бы никогда не оставил неопытного юнца одного на долгие зимние месяцы в темноте и почти в полной изоляции».

Фройхен и несколько помощников перетащили на станцию с корабля дрова и провизию. Станцию построили далеко на западном берегу, где заканчивалась узкая полоса прибрежных скал и начинался огромный ледник, покрывающий всю Гренландию белой шапкой. Этот ледяной щит достался острову в наследство от ледникового периода, он занимает около 95 % территории Гренландии, площадью примерно 1 833 900 квадратных километров: по размерам сравнимо с Аляской. С севера на юг ледяной щит протянулся на такое расстояние, как между Мэйном и Кубой, и имеет среднюю ширину в 900 километров. Бескрайний ледяной купол, испещрённый щербинами и расселинами, ослепляет белым сиянием. Вегенер, как и иные метеорологи его времени, горел желанием выяснить, как уникальный климат и рельеф ледника влияют на мировую погоду. Фройхен должен был год прожить по соседству с ледяным щитом и собирать данные приборов, расставленных вокруг станции.

Фройхену предстояло ютиться в хижине три на четыре метра: места едва хватит на двоих, да и то они будут жить друг у друга на головах. Вегенер организовал смены: к Фройхену будут приходить, приносить ему провизию и жить с ним по неделе. Для того чтобы снимать показания с приборов, напарники не требовались, но Вегенер понимал, что длительное одиночество может дурно сказаться на душевном здоровье, поэтому не хотел оставлять Фройхена одного. Но даже учитывая, что у Фройхена будут соседи, задание обещало быть нелёгким: тем более что непредвиденные обстоятельства отнимут у Фройхена и это небольшое утешение.

Когда закончилось строительство хижины, Фройхен воспользовался остатком дневного света, чтобы запомнить каждую расселину, каждый уступ и выступ вокруг своего жилища, чтобы позже ориентироваться в зимнем мраке. Ему предстояло каждый день проверять оборудование, выстроенное вдоль дороги к вершине горы, которая поднималась над землёй почти на километр. По пути встречалось несколько мест, где приходилось карабкаться по отвесной скале. Фройхен изучал дорогу вдоль и поперёк, а между тем небо темнело, насыщалось розовыми и пурпурными красками, словно в воздухе застыла дымка после фейерверка.

Вскоре Фройхен уже знал дорогу назубок: сложные задания надо сразу брать штурмом! Но с зимней тьмой пришли невзгоды. Команде оказалось не по нутру посменно жить в крохотной хижине среди опасных скал, и они начали потихоньку отказываться ходить к Фройхену. (Хоть в экспедиции и существовала иерархия, в ней не соблюдалось военной дисциплины, и никто не был обязан непременно выполнять данные ему задания: Мюлиус-Эриксен проводил эгалитарный эксперимент.) Фройхен остался совсем один, и компанию ему составляли только волки, чей далёкий вой не давал ему спать по ночам.

После того как к Фройхену перестали селиться соседи, Вегенер всерьёз забеспокоился, не пошатнёт ли это его душевное здоровье. Учёный предложил Фройхену вернуться на корабль, но тот отказался. Он не хотел разочаровывать начальника или прослыть слабаком. К тому же он был в восторге: наконец-то он нашёл что-то, что у него отлично получалось. В своём дневнике он писал: «Может, я умру через три дня, но буду знать одно: я погибну, борясь до последнего. Я ни секунды не трусил и не отступал перед трудностями. И если мне суждено умереть, я нисколько не жалею, что отправился в экспедицию. Это – моё. Здесь я в своей стихии. Здесь из меня выйдет толк!» Именно за подобными испытаниями Фройхен и рвался в Арктику: хотел проверить себя на прочность, выяснить, на что способен, и совершить подвиг, которым потом не грех будет похвастаться. Вегенер, горячо заботившийся об измерениях, не стал его переубеждать – и это была ошибка лидера, в остальном очень компетентного. Через много лет Фройхен посмотрит на перенесённое испытание совсем другими глазами: «Мне едва минуло двадцать. Я жаждал новизны, жаждал приключений. Вот я и заявил, что останусь, как настоящий болван».

Пока Фройхен дежурил на станции, Мюлиус-Эриксен, Хаген и Брёнлунн готовились к возвращению на юг. Летом, чтобы не унывать, Мюлиус-Эриксен сочинял стихи, Хаген – корпел над картами, а Брёнлунн – охотился, добывая пропитание людям и собакам. Когда охота шла совсем туго, приходилось стрелять и есть собак, что послабее. По словам Альфа Тролле, другого члена экспедиции, это было всё равно что «есть доброго товарища, ибо таковых мы привыкли видеть в наших верных собаках». Положение было тяжёлое, но наступление холодов означало хорошие дороги, и дух у всех поднялся.

В это время поисковая партия Густава Трострупа двигалась на север. Несмотря на то что идти было легче, дорога оставалась трудной. Приходилось всё время опасаться ледяных расселин, которые прятались под слоем снега и в глубину достигали порой сотни метров. В мгновение ока человек мог провалиться под снег, и ему оставалось только цепляться за ледяную корку изо всех сил, пока ноги болтались над смертоносной бездной. У залива Джокеля несколько собак провалились в такую расселину, но не умерли от падения. Люди пытались их пристрелить, чтобы избавить от мучительной смерти, но тёмные тени в расселине мешали целиться, и в конце концов собак пришлось бросить.

Через какое-то время поисковая партия добралась до горы Малемик, которую Кох едва сумел обойти весной по узкому карнизу. Увы, теперь дорога в обход была завалена. Ищущие даже не подозревали, что Мюлиус-Эриксен со своими людьми находятся прямо по ту сторону барьера, тоже гадая, как его преодолеть. Решено было углубиться в остров, и команда Мюлиус-Эриксена повернула к ледяному щиту, где лёд был ровнее и дорога проще. Однако это изрядно добавляло времени в пути. Мюлиус-Эриксен и его товарищи надеялись добраться до Земли Ламберта, где заранее был устроен тайник с запасами. Об этом хранилище все знали, так что поисковому отряду нетрудно будет догадаться, что Мюлиус-Эриксен пошёл туда.

По пути не встречалось почти никакой дичи, разве что редкие тощие зайцы, которых приходилось есть сырыми: на подбородках и бородах путешественников оставалась засохшая кровь. Меховые спальные мешки по ночам кое-как защищали от морозов, но они уже совсем обветшали, и от них прескверно пахло.

19 октября трое изголодавшихся людей и четыре истощённые собаки, которые тащили последние сани, наконец добрались до ледяного щита. По их представлению, до тайника оставалось 100 километров. Если они сумеют преодолевать по 3–4 километра в день, на дорогу уйдёт меньше месяца.

Фройхену изрядно надоело дежурить на метеостанции. В хижине, где он ютился, даже дышать было трудно: всякий раз, когда он выдыхал, влага конденсировалась на стенах и тут же замерзала, и вокруг Фройхена медленно формировался ледяной кокон. Конечно, можно было соскребать лёд со стен, времени для этого хватало, но это была такая нудная работа, что Фройхен скоро махнул рукой. Он только заботился о том, чтобы льдом не покрылась отдушина рядом с узкой, жёсткой нарой, которая служила ему кроватью. От отдушины вела труба, которая выходила на крышу: если пурга целиком завалит хижину снегом, Фройхен не задохнётся.

К октябрю метеостанция погрузилась во тьму: это случилось немного раньше, чем в остальном регионе, потому что солнце загораживал горный гребень. Разве что лучик-другой пробивался через расселину, поблёскивая на холмах, будто гаснущие угольки. Каждый день, обходя приборы на хребте, Фройхен подставлял лицо этим последним лучикам, прежде чем удалиться в тёмную хижину. Когда наступила абсолютная тьма, Фройхен не пал духом; впрочем, он с растущим нетерпением ждал снабжения и дружеских бесед, которые приносила каждая наступающая неделя. Увы: в один из таких визитов ему вручили мрачное письмо от Вегенера, где объяснялось, что из-за суровых условий к нему будут приходить реже. Фройхен, однако, в ответном письме жизнерадостно просил начальника не беспокоиться за него. В конце концов, здесь достаточно уютно и он справится один: по крайней мере, Фройхен думал, что справится.

Большинству новичков в Арктике становится не по себе, когда наступает затяжная зимняя темнота, – но Фройхена она поначалу не тревожила. Что его тревожило – так это голодные волки: они вечно подкрадывались к его хижине. Какое-то время выстрелы из винтовки отпугивали их, но вскоре они осмелели и подбирались совсем близко к двери. Фройхена всегда предупреждали ездовые собаки, которые при виде волков заходились громким лаем: но волки съели их одну за другой, и вот уже все семь собак погибли. Фройхен лишился транспорта – и общества собак. Одиночество подбиралось к нему всё ближе, словно в медленном, меланхоличном вальсе.

После того как собак не стало, волки часто будили Фройхена, проскрёбывая крышу его хижины. Надеясь защитить себя и отомстить за собак, Фройхен решил перейти от обороны к наступлению. Он устроил ловушку на крыше: поставил капкан. К нему Фройхен прикрепил цепь, которую пропустил через трубу в отдушину и там закрепил. Как только цепь загремит, Фройхен выйдет наружу и пристрелит волка. Но когда ловушка сработала в первый раз, оказалось, что он просчитался с длиной цепи: злой раненый волк встретил его прямо на пороге. Фройхен едва успел отскочить и захлопнуть дверь, пока в него не вонзились волчьи зубы. Собравшись с мыслями, Фройхен укоротил цепь, дождался, пока волк снаружи утихомирится, вышел и добил зверя. После этого происшествия ловушка работала исправно: Фройхен убил двух волков да ещё трёх незадачливых лис, которых заинтересовал запах пищи, тянувшийся из трубы.

Отстрел волков временно усмирил их, но перемирие было неспокойное. Через некоторое время звери опять осмелели и повадились нападать на снабженцев. Тем, чтобы добраться до Фройхена, нужно было по меньшей мере один раз останавливаться на ночлег, и вот тогда волки нападали на них и набрасывались на собак. Собаки яростно защищались, однако волкам всё равно удавалось убить хотя бы одну, прежде чем сонные люди успевали выползти из палаток и схватиться за винтовки. Когда снабженцы наконец добирались до хижины Фройхена – без одной или двух собак, – они были совсем не в настроении развлекать одинокого товарища.

В разгар зимы, когда волки были голоднее всего, снабженцы уже не могли противостоять им. Затрудняли дорогу к Фройхену и новые торосы, поднимавшиеся над землёй. Фройхену сообщили, что посещения прекратятся на ближайшие пару месяцев. Пока они не возобновятся, Фройхену придётся жить одному, экономить уголь и провиант.

В истории арктических экспедиций много случаев, когда люди теряли рассудок в изоляции: судьба Фройхена едва не вошла в свод этих трагических историй. Ледяная корка на стенах его хижины была толщиной уже 60 сантиметров, и без того маленькое помещение стало тесным, как тюремная камера. Фройхен вздрагивал от любого звука и нередко гадал, не духи ли это воют за стеной: а это был всего лишь ветер. Ему так не хватало общения, что он дал имена кухонной утвари и стал вести с нею беседы: «Здравствуйте, госпожа Вилка! и вам не хворать, госпожа Ложка!» Возвращаясь на «Данию», снабженцы уже сообщали начальству, что дела у Фройхена плохи: он страдает от скачков настроения, взгляд его дико блуждает… Но посещения прекратились, так что худшего товарищи Фройхена не застали. За Фройхеном перестали следить – притом, что и прежде не слишком-то старались. Ему было плохо. «Вы не представляете, что это такое – месяцы и месяцы жить вдали от людей, когда кричите, что хотите уехать от всех подальше и остаться наедине со своими мыслями! – напишет позже Фройхен о пережитом. – Мысли скоро окажутся совсем не привлекательной компанией».

В конце марта 1907 года к Фройхену наконец приехали и привезли припасы. Они застали его почти невменяемым. Выглядел он хуже некуда, борода его походила на малярную кисть, которую оставили сохнуть, не смыв лака. Один из снабженцев, ботаник Андреас Лундагер, с первого взгляда понял, что должен остаться и позаботиться о Фройхене. «Что за наслаждение было слышать, как другой человек жалуется на погоду или болтает о самых вздорных пустяках! – пишет Фройхен. – Насколько же это было приятнее, чем бормотать себе под нос или выть вместе с волками!» Следующие несколько дней Фройхен хвостом ходил за Лундагером, впитывая контакт с другим человеком, как сухая губка.

Когда Вегенеру доложили о состоянии Фройхена, он решил вместо него отправить на станцию Альфа Тролле. Когда Тролле приехал сменить Фройхена, то принёс ему весть о судьбе Мюлиус-Эриксена, Хагена и Брёнлунна.

15 ноября у Ниогалвфьердс-фьорда измождённый Хаген упал мёртвым. Через десять дней умер Мюлиус-Эриксен, шести километров не дойдя до тайника на Земле Ламберта. Брёнлунн продолжил путь один, весь оборванный, едва разбирая дорогу в тусклом лунном свете. Когда стали разваливаться его сапоги, он вытащил гвоздь из саней и зашил обувь животными жилами. Наконец он добрался до тайника, но был слишком слаб, чтобы раскопать его. Что за ужасное чувство, должно быть, он испытывал: до еды рукой подать, а он не может до неё добраться! Йёрген Брёнлунн собрал последние силы и нацарапал несколько строк в дневнике – тем, кто найдёт его. Потом крепко закутался в меха и приготовился к смерти.

Вот так Фройхен узнал о том, что умер самый близкий его друг в этой экспедиции. «Страдания, которые перенесли эти люди, произвели на меня гигантское впечатление, – вспоминает Фройхен. – Той ночью я лежал у себя на нарах, и истинная картина моей эскапады впервые явилась мне в абсолютной ясности. Каждую секунду, в любой момент дня и ночи моя жизнь была под угрозой, как и жизнь моих друзей. Прежде я лишь восхищался путешественниками и их подвигами, но не понимал до сей поры, чего им это стоит».

Поисковая партия нашла Брёнлунна в марте 1908 года. Он мирно лежал на земле, словно недавно прилёг вздремнуть. Мороз хорошо сохраняет трупы, и это, пожалуй, одно из самых жутких явлений в Арктике. Можно наткнуться на останки людей, которые давным-давно умерли: однако вот они, лежат на земле как живые. Обыскав карманы Брёнлунна, поисковая партия обнаружила в них карты Хагена, которые Брёнлунн бережно сохранил: он не хотел, чтобы поход Мюлиус-Эриксена оказался совсем впустую. Дорого Мюлиус-Эриксен и его люди заплатили за эти карты! Нашли и дневник Брёнлунна, а в нём последнюю запись. Она была сухой и точной: «Я умер на 79° с. ш. в ноябре, пытаясь вернуться к "Дании" через ледяной щит. Луна на убыли. Я дошёл сюда и не могу идти дальше из-за отмороженных ног и темноты».

7. «Лучше так, чем стать скелетом в их музее»

Тем временем в Дании беспокоились об экспедиции Мюлиус-Эриксена. Зима 1907/08 года выдалась суровая, а экипаж не давал о себе никаких вестей (прежде, когда погода позволяла, они посылали в Европу депеши через отдалённую деревню). Ничего не слышали о «Дании» ни китобои, ни охотники на тюленей. Правительство отправило на поиски корабль, но он вернулся ни с чем. Наконец назначили награду любому, кто выйдет на контакт с Мюлиус-Эриксеном и его людьми. Прельстившись наградой, норвежские охотники на тюленей на трёх утлых лодках прошли через лабиринт из льдин и добрались до «Дании». Норвежские охотники на тюленей вообще пользовались в Арктике своеобразной репутацией. Если появлялась трудная задача, стоит назначить награду – как тут же появятся норвежцы и всё исполнят.

Экипаж «Дании» был счастлив видеть норвежских охотников и принял их с почестями: тем вечером подавали рыбные шарики и томатный суп – деликатесы, которые норвежцы назвали «воскресной едой», то есть оценили по достоинству. Угощаясь, охотники делились новостями с Большой земли: сообщили они в том числе, что умер король Дании. Датчан эта новость сначала подкосила, но потом они догадались, что гости ошибаются: это король Швеции умер. Об этом было уже не так горестно слышать. Экипаж «Дании» поделился и своими новостями, рассказав норвежцам о печальной судьбе Мюлиус-Эриксена, Хагена и Брёнлунна. Датчане только надеялись, что их гости не перепутают имена умерших, как перепутали королей, когда будут передавать эти сведения в Европу. «Охотиться-то на тюленей они мастера, но в репортёры не годятся», – писал Фройхен.

Вернувшись на «Данию», Фройхен приободрился. У него снова появились силы, и лукавое чувство юмора вернулось к нему. Но пережить смерть Брёнлунна удалось далеко не сразу. Отправляясь впервые в Гренландию, Фройхен смотрел на это путешествие как на весёлую проказу. Теперь всё было иначе.

Последний год в Гренландии Фройхен был занят новой задачей – искал в окрестностях следы человеческих поселений. Несмотря на то что земли, окружавшие «Данию», были пустынны, считалось, что в прежние века их время от времени посещали инуиты – а может быть, и викинги. Фройхена часто сопровождал Тобиас Габриэльсен, который, как и Брёнлунн, был смешанного происхождения и дружил с Фройхеном. Последний писал о своих друзьях – наполовину инуитах, что общение с ними позволило ему глубже понять местную культуру.

Большую часть следующего года Фройхен провёл, исследуя окрестные холмы и фьорды. Спал он в палатке из толстой холстины, пропитание добывал охотой. Людей, которые выросли в городе или в лесистой местности, с непривычки пугает специфический звук, который издаёт в этих местах ветер. «Словно кто-то дышит с широко открытым ртом», – описывал этот звук один полярный исследователь. Меряя шагами пустынные земли, Фройхен и Габриэльсен иногда натыкались на каменные жилища, спрятанные в затейливых скалах, практически невидимые, пока не подойдёшь к ним вплотную. Все эти жилища были давно заброшены. Внутри исследователи находили инструменты, обрывки меховой одежды и кости, человеческие и собачьи: видимо, люди съели собак, спасаясь от голода. Как всегда, арктический холод удивительно хорошо сохранял останки.

Фройхен и Габриэльсен добросовестно вели записи о своих находках, но эти записи не дают представления, какова на самом деле была жизнь в те далёкие времена. Что испытывали люди, которым принадлежали эти истлевшие останки? Габриэльсен как-то сказал Фройхену, что во времена его детства люди рисовали прошлое Гренландии в радужных красках. Но теперь, глядя на жалкие руины, он спрашивал себя, так ли чудесна была жизнь его предков, как внушала гренландцам ностальгия. В новые времена жить стало комфортнее. Кому-то по-прежнему хотелось отгородиться от всего и вся: но как на самом деле выглядела жизнь, разлучённая с другими культурами? Должны ли земли и водяные просторы служить мостом – или препятствием между народами? Вопросы были сложные, они заставляли принимать во внимание намного больше деталей, чем это обычно делается. Пока Габриэльсен заключил, что хочет «жить в той части мира эскимосов, которую завоевали европейцы. Лучше общаться с ними на их условиях, чем стать скелетом в их музее». Сам Фройхен пока не решил, что думает по этому поводу.

Подходили последние месяцы экспедиции, и снова экипажу «Дании» аукнулось, как плохо Мюлиус-Эриксен провёл инвентаризацию. Пресловутые рыбные шарики и томатный суп когда-то припрятывали для особого случая – а теперь ими приходилось питаться постоянно, и команде они надоели хуже горькой редьки. «Сами по себе это прекрасные блюда – если употреблять их умеренно», – писал Фройхен.

Наконец настало время возвращаться в Данию. Обратный путь на юг был намного легче, чем путь на север, однако перспектива вернуться домой без Мюлиус-Эриксена, Хагена и Брёнлунна мрачно маячила впереди.

В Копенгагене «Данию» встретила огромная толпа. Всем не терпелось узнать, как прошла экспедиция, в том числе родственникам Фройхена, которые прокладывали себе дорогу локтями, чтобы лучше увидеть корабль. Тут они обнаружили на борту Петера – живого, невредимого – и чуть не упали от радости. Норвежские охотники на тюленей действительно оказались никудышными репортёрами и перепутали имена погибших: они передали, что Петер среди них. Целый год родные Фройхена места себе не находили, не зная, что и думать, поэтому встреча получилась вдвойне трогательной. Фройхен был счастлив видеть родных, но что-то омрачало его счастье. Какое-то тяжкое чувство, похожее на тоску по родине. Да, Гренландия была сурова и не прощала ошибок – и всё-таки она завладела сердцем Фройхена и не отпускала его. И хотя в Дании был его дом, Петера Фройхена уже тянуло обратно.

Часть вторая

Жизнь опасна и непредсказуема: вскоре становится понятно, что надо дорожить каждым моментом счастья, который она дарует.

Кнуд Расмуссен. Люди Крайнего Севера

8. «Настоящий ад»

Вернувшись в Копенгаген, Фройхен решил попробовать продолжить обучение. Прежде он не пылал любовью к Университету Копенгагена, но время, проведённое на «Дании» с учёными, внушило Фройхену желание «расширить узкий кругозор». На сей раз Фройхен хотел изучать химию и геодезию: это всегда пригодится исследователю. Он рассчитывал использовать полученные знания в грядущих экспедициях.

Однако очень скоро Фройхен вспомнил, до чего опостылели ему душные классные комнаты, не имеющие ничего общего с реальной жизнью. Однокурсники теперь казались ему неопытными, «комнатными» мальчиками. Разве многим из них доводилось свежевать тюленя, или стрелять из винтовки в голодного волка, или хоронить такого дорогого друга, как Йёрген Брёнлунн? У них на уме были только «уроки да развлечения», жаловался Фройхен: ему было «трудно признать в этих мальчишках равных себе». Тишина университетских аудиторий не шла ни в какое сравнение с восторгом, который он испытал, когда «Дания» бросила якорь в Копенгагене: ликующая толпа, череда торжеств и банкетов в их честь… Король Фредерик VIII даже наградил экспедицию медалями «За заслуги»: прошёлся вдоль выстроившейся перед ним команды и каждому на грудь прикрепил награду. Двадцатидвухлетнему Фройхену это кружило голову. В аудиториях было не найти ни славы, ни восторженного трепета, которых он всей душой жаждал.

Учиться мешало и другое обстоятельство: надо было зарабатывать на жизнь. В те времена полярные исследователи делали неплохие деньги, выступая с лекциями о своих путешествиях по Арктике: таким звёздам, как Руаль Амундсен и Роберт Пири, платили по тысяче долларов за появление на публике. Фройхен звездой не был – однако это его не останавливало. И хотя его личность производила не такое большое впечатление, как личности Альфреда Вегенера, Андреаса Лундагера и других учёных Датской экспедиции, Фройхен преуспевал: он пользовался врождённой способностью держать себя на сцене, могучей нордической внешностью и талантом рассказчика. Он рассказывал публике о подробностях своего путешествия – но не это было главным в его лекциях. Фройхен заражал зрителей энтузиазмом, воспламенял их воображение, им виделся чудесный мир, который не способны нарисовать голые факты.

Едва Фройхен начал делать себе имя в научно-популярной среде, как появилась ещё одна заманчивая возможность. С ним связался редактор Politiken, самой крупной датской газеты: тот искал авторитетного автора, который обозревал бы для них Арктику. Фройхен написал несколько статей, и их приняли хорошо: редактор предложил Фройхену место в штате. Арктика была в моде: полярная гонка становилась всё более напряжённой. Миновало три года с путешествия Фройхена в Гренландию, а борьба между Робертом Пири и Фредериком Куком всё ещё не завершилась. Между ними назревал скандал – и Фройхен обязательно напишет о нём.

Смерть Мюлиус-Эриксена, Хагена и Брёнлунна неприятно отразилась на Роберте Пири. Неточные карты Земли Пири, которые он составил, часто называли главной причиной гибели исследователей. Обвинения эти были не вполне справедливы: в конце концов, Мюлиус-Эриксен мог бы тщательнее планировать экспедицию; и всё же репутация Пири страдала. Чтобы сохранить лицо, ему было необходимо первым достичь полюса.

Летом 1908 года, как раз когда «Дания» вернулась в Копенгаген, Пири готовился к новому полярному штурму. Закончив приготовления, он на целый год исчез из виду. Это была не просто попытка вернуть себе доброе имя – это был последний шанс добиться цели. Пири было пятьдесят два года, и его организм вряд ли бы выдержал больше испытаний.

К августу Пири был уже в Эта: в этом поселении в том числе он планировал базироваться. Однако сразу по приезде он столкнулся с большой проблемой. Шагая вдоль хижин, где жили инуиты, он вдруг увидел, как из одной такой хижины выходит белый. Взгляд у него был дикий, меха завшивленные, он выглядел едва живым от голода. Это был Рудольф Франке, участник экспедиции Кука, который тоже разбил основной лагерь в Эта. Судя по облику Франке, дело у Кука шло туго. Пири жаждал выяснить, что происходит, и потому пригласил Франке к себе на корабль и накормил обедом в обмен на информацию.

Франке ел со зверским аппетитом и потихоньку рассказывал о команде Кука: она была небольшая, в неё входили девятеро инуитов, сам Франке и Кук (эти двое были единственными белыми в команде). К полюсу выступили полгода назад, в феврале. Но всего через пять дней Кук приказал Франке и двум инуитам возвращаться в Эта и там охранять склад ценных песцовых шкур и моржовых бивней. В мае в Эта вернулись ещё пятеро инуитов и принесли от Кука письмо, в котором он объяснял, что к полюсу пойдёт в сопровождении всего двух человек, инуитов Авелы и Этукишука. С тех пор Франке ждёт Кука и его спутников здесь. Он понятия не имеет, что с ними сталось.

Пири это тут же насторожило: не сам рассказ Франке, а план Кука. Выходило, что он предпринял невыполнимое: трём людям никогда не достичь Северного полюса! Пири опасался, что Кук нарочно распустил команду, чтобы у него было меньше свидетелей: так он сможет сфабриковать открытие и присвоить себе всю славу.

Существовала и другая, более насущная проблема. К Эта скоро должен был подойти корабль – редкое событие в этих краях, – и Франке собирался вернуться на нём в Нью-Йорк. Если он всем расскажет, что Кук лидирует в полярной гонке, газеты будут об этом греметь весь следующий год: писаки вроде Петера Фройхена своего не упустят. Да и Джеймс Гордон Беннет-младший, главный редактор New York Herald, так раскрутит эту историю, что в Куке увидят благородного и мужественного полярного исследователя, затерянного в суровой Арктике. А когда он вернётся живой и невредимый, люди будут его приветствовать как героя. Кук заберёт себе все почести. А Пири останется у разбитого корыта.

Пири пришлось проглотить все эти тревоги и набраться терпения. Через полгода, когда было уже безопасно путешествовать по льду, он приготовился к следующему этапу экспедиции. Начинал он путь от мыса Колумбия, примерно в 560 километрах от Эта. Всего Пири брал с собой 69 человек, из них 49 инуитов, и 246 собак. Большинство этих людей не пойдут с Пири непосредственно к полюсу, туда он отправится в сопровождении небольшой команды.

26 февраля 1909 года Пири взобрался на утёс, чтобы обозреть дальнейший путь. Солнце ещё неделю не встанет из-за горизонта, зато полная луна освещала землю серебристым светом, и можно было легко разобрать дорогу. Небо было так густо усыпано звёздами, словно кто-то бросил на него горсть блёсток. Впрочем, некоторые инуиты утверждали, что звёзды – это на самом деле дыры в небе, через которые на землю падает снег и души умерших. Пири оглядел окрестности и увидел нагромождение льда, которое тянулось за горизонт. Он не заметил ни единого тёмного пятна, означавшего открытую воду: хороший знак. Термометр показывал –114 °F (–45,56 °C). Пири обратился к своим людям, объясняя, какое путешествие им предстоит: «Единственное разнообразие, которое нас ждёт, – это перемены к худшему».

Сначала назначили себе смелую норму в 16 километров в день. Добрая собачья упряжка может пройти в несколько раз больше по хорошей дороге – но хорошей дороги не было. Монотонно застучали кирки: люди прокладывали себе путь через торосы. Ночи проводили в снежных домиках, на строительство которых уходил час, спали в меховых спальных мешках, подложив под них шкуру. «Через несколько часов такого сна человек просыпается от холода: приходится бить ступнями друг о друга и давать себе пощёчины, чтобы восстановить кровообращение», – пишет Мэтью Хенсен, правая рука Пири, единственный афроамериканец в его экспедиции. Питались путешественники в основном галетами, чаем и холодным пеммиканом – высококалорийным продуктом из сала, сушёного мяса и сушёных ягод, который был скверен на вкус, зато питателен.

4 марта Пири встретил неожиданное препятствие. Дорогу ему преградила «Великая полынья», как её прозвали, – полоса свободной воды. Команда разочарованно заголосила: сколько же придётся ждать, пока эта полынья замёрзнет, прежде чем продолжать путь?! Один из членов команды назвал время, которое они провели в ожидании, «настоящим адом». Три инуита заявили, что хотят повернуть назад. Пири опасался, что их настроение подхватят, он отпустил двоих, а третьего уговорил остаться. «Хотя бы с этими двумя покончено», – записал он в дневнике. Пири дал уходящим инуитам провиант, которого едва хватало на обратную дорогу, а третьему наобещал с три короба: «почти всё, что было на корабле», если верить Хенсону.

Через шесть дней – целую вечность – полынья начала затягиваться льдом, и Пири с его людьми кое-как перебрались на ту сторону. «Представьте, что переходите реку по мосту из гигантских голышей, по два или три друг на друге, и каждый плавает и двигается, – описывал эту переправу Пири. – Это настоящее испытание, в любую минуту могут уйти под воду нарты, а с ними люди – или человек поскользнётся и упадёт в ледяную воду».

Переправились успешно, но торжество над силами природы не помогало от усталости. Измождённые собаки упирались, отказываясь тянуть нарты: Мэтью Хенсену пришлось неистово хлестать их кнутом и колотить палкой. Монотонный ритм ударов был отвратителен, и Хенсен вскоре пожалел о своей жестокости. Впрочем, остальные собаки смекнули, что к чему, и снова пошли. 2 апреля, по подсчётам Пири, до полюса оставалось примерно 64 километра. Еды и топлива у команды было на 40 дней – на 50, если скормить слабых собак сильным.

В своём дневнике Пири фантазировал, какие баснословные сделки предложат ему издатели, когда он достигнет полюса. Вот бы Harper & Brothers Publishers купили у него все права: на публикацию книг, журнальных статей, иллюстраций… Они заплатят Пири больше, чем любой другой полярный исследователь получал за свой труд. Подумал Пири и о мерчандайзинге: он выпустит именные пальто, палатки, нарты и другой инвентарь для холодных краёв. Пири даже набросал собственный мавзолей: разумеется, он будет монументальный и торжественный, со статуей Пири на крыше.

Наконец 7 апреля вычисления показали, что Пири достиг цели. Вычисления эти были совершенно не точные, отчасти потому, что компас так близко от магнитного полюса не надёжен. Но Пири ликовал: «Наконец-то полюс!!! Три столетия человечество шло к нему, двадцать три года я мечтал и рвался к нему. Наконец-то он мой».

Пири преуспел – во всяком случае, он так думал, – но до мировой славы было ещё далеко. Теперь надо было скорее возвращаться в цивилизованные земли и объявить о своём успехе. Пири должен обскакать этого мерзавца Кука!

Когда до редакции Politiken дошли потрясающие новости, Петер Фройхен оказался тем счастливчиком, которому выпала честь раструбить на всю Данию: Фредерик Кук достиг Северного полюса!

Стоял сентябрь 1909 года. Подробностей путешествия Кука было немного, но постепенно поступало всё больше информации. Кук появился как из-под земли и рассказывал невероятные истории о том, почему о нём так долго не было слышно. По его словам, полюс он открыл 21 апреля 1908 года, почти полтора года назад. В данный момент Кук находился на борту «Ханса Эгеде» и плыл из Гренландии в Данию. Там он обещал провести пресс-конференцию и подробно объяснить, что с ним сталось и почему он так долго не возвращался.

В Копенгаген слетелись журналисты со всей Европы: они гнались, пожалуй, за самой громкой сенсацией 1909 года. Фройхен поспешил на пресс-конференцию Кука вместе со своим другом Филипом Гиббсом. Гиббс был долговязый репортёр из лондонской Daily Chronicle, он часто обращался к Фройхену за помощью, когда ему нужны были какие-нибудь истории об Арктике. Конференцию устроили прямо на борту корабля: Кук не хотел терять ни одной минуты.

Репортёры набились на палубу, как сельди в бочку, и орали наперебой. Но вот появился Кук, и на корабле наступила тишина. Кук заговорил. Он объяснил, что, достигнув полюса, он с Авелой и Этукишуком попали на дрейфующую льдину, которая отнесла их далеко от полюса. Наконец они выбрались на остров Девон, там вырыли себе укрытие и провели на острове лето, питаясь дичью. Следующей зимой, когда лёд стал пригодным для путешествия, они переходили с острова на остров, несколько раз чуть не умерли с голода и наконец добрались до залива Нэрса и оттуда – в Эта. Это было в мае 1909 года. В поселении они дождались торгового корабля и на нём отплыли в Европу. Добравшись до ближайшего телеграфа в шотландском городе Леруике, они дали о себе знать в Копенгаген.

Фройхен и другие репортёры неистово строчили в блокнотах. Речь Кука длилась ещё только три минуты, но Фройхен начал беспокоиться. Что-то не сходилось: факты, комментарии, мелкие детали, которые только опытный полярный путешественник вроде Фройхена может заметить… Не хотелось верить, что Кук лжёт, «но я всё больше и больше убеждался, что он понятия не имеет, о чём говорит», описал это позже Фройхен.

Кук продолжал, а Фройхен переглянулся с Гиббсом: его недоверчивое выражение лица подсказало Фройхену, что Гиббс тоже сомневается в истории Кука. На самом деле Гиббс ещё раньше заподозрил, что что-то не так: ещё до пресс-конференции ему повезло войти в узкий круг репортёров, которых пустили взять у Кука интервью. Фройхена среди них не было. Позже Гиббс рассказывал, что заметил «что-то странное в глазах Кука: он не хотел встречаться с нами взглядом». Но тогда журналист не придал этому значения.

По-настоящему Гиббс засомневался в Куке, когда попросил взглянуть на его дневник, и Кук «ответил, что дневника при себе не имеет, странным тоном, как будто оправдывался. Он заявил, что все его бумаги – на борту яхты некоего Уитни, который везёт их в Нью-Йорк».

– И когда же он прибудет в Нью-Йорк? – спросил Гиббс.

– В следующем году, – последовал ответ.

Гиббс попытался выспросить подробности, но Кук всякий раз уходил от ответа, и репортёру уже всерьёз казалось, что путешественник лжёт. На главной пресс-конференции, на которой присутствовал и Фройхен, Кук держался намного увереннее, словно извлёк урок из предыдущего интервью, которое прошло совсем не так гладко.

Прочие журналисты, казалось, принимали рассказ Кука за чистую монету. Большинству казалось важнее поздравить его с великим достижением, чем уточнить подробности. Несколько следующих дней были сплошной чередой празднеств, приёмов и банкетов. Кука приняли в почётные профессора Университета Копенгагена. Репортёры следовали за ним повсюду. На немой хронике тех событий видно, как они бегут за ним хвостиком, словно восторженные собачки, купаются в лучах его славы, чуть ли автограф не просят. Фройхену не нравилось это помешательство, но о его подозрениях никто не хотел слышать, в особенности коллеги из Politiken. Редакция устроила в честь Кука роскошный банкет: датский политес призывал относиться к нему как к гостю, а не выпытывать у него истину. Когда Гиббс опубликовал негативную статью у себя в Daily Chronicle, Politiken даже ответила разгромным выпадом в его адрес, назвав Гиббса лжецом. Фройхен не имел отношения к этой публикации – и никак не мог защитить доброе имя своего друга.

Пять дней Кук наслаждался беспрерывным поклонением, но потом над ним сгустились тучи. Он как раз сидел на банкете, который устроила для него Politiken, как вдруг в зал ворвался какой-то человек, держа в руках сенсационную телеграмму. В ней говорилось, что Роберт Пири возвращается из Арктики и утверждает, что это он первым достиг Северного полюса!

Когда Кук об этом услышал, он не выказал недовольства: напротив, повёл себя вежливо и поздравил соперника с большим достижением. Однако он был намерен убедить общественность, что первым был он.

«Полярная полемика» разделила прессу на два лагеря. И в New York Herald, и в New York Times понимали, что нашли золотую жилу, и они выжимали из спора Кука и Пири все соки: каждая поддерживала того, кто больше отвечал её интересам. «[Кук] обвёл публику вокруг пальца!» – надменно заявляла Times. Herald кричала в ответ: «Мы верим Куку!» Ни ту ни другую газету не интересовало, что произошло на самом деле: они лишь воинственно поддерживали каждая своего кандидата.

Некоторые другие газеты всё же пытались докопаться до истины и обращались к экспертам вроде Фройхена – но Politiken, где он работал, в число таких газет не входила. После роскошного банкета, устроенного в честь Кука, редакции было невыгодно критиковать исследователя и ставить его слова под сомнение. «Не можем же мы сегодня потчевать человека, а завтра называть его лжецом!» – сказал Фройхену его редактор.

Отношение общественности к спору между Куком и Пири было ещё сложнее. Большинство полярных исследователей поддерживали Пири, но простые люди чаще становились на сторону Кука, потому что не питали к Пири симпатии. Издатель книги Пири опросил восемьдесят профессоров, юристов, врачей и других лидеров общественного мнения, – из этой массы только двое в споре между двумя исследователями занимали «антипирийскую позицию». Кук сумел этим воспользоваться: он являл миру лицо воспитанного джентльмена, каковым Пири не был. Кук с его благодушным «на полюсе хватит места на двоих» был мечтой издателя, в то время как задиристый Пири представал настоящим кошмаром. Он топал ногами от ярости и осыпал Кука проклятиями вместо того, чтобы рассказать о собственных впечатляющих достижениях. Всякий раз, стоило Пири открыть рот, люди понимали, почему он им так надоел.

Однако Пири нельзя было игнорировать. Спор двух исследователей подтолкнул полярных экспертов, институты и другие общества организовать комиссии по расследованию. В том числе этим занялось Национальное географическое общество, которое спонсировало экспедицию Пири. Как только эксперты внимательно изучили подробности путешествия Кука, его рассказ и правда оказался сомнительным. Впрочем, многие по-прежнему не желали допустить, что Кук лжёт, и являли чудеса умственной гимнастики, пытаясь объяснить нестыковки в его словах, несмотря на вопиющие факты. Один астроном из Университета Копенгагена заявил, что Кук без сомнения достиг Северного полюса: ведь он так слабо знал полярное небо, что не сумел бы убедительно сфабриковать наблюдения. Надо сказать, что в итоге университет принял сторону Пири, но почётное профессорство Кука не отозвал.

Пири тоже попал под расследование комиссий: его записи также были не слишком точны. В них он иногда хвастался свершениями сверхчеловеческого масштаба: например, как на обратном пути он несколько дней подряд преодолевал по 40 километров через торосы. Иные части его дневника искажали важнейшие детали: таковой была запись об открытии полюса 6 апреля 1909 года. Пири сделал эту запись не 6-го и даже не 7 апреля: на листе не значилось никакой даты, и его явно вставили в дневник через некоторое время. Точные координаты его местоположения тоже вызывали вопросы, как и время открытия. (Компасы в тех местах не работали, и ориентироваться было трудно, хотя Пири и использовал другие приборы и астрономические наблюдения.) Но в отличие от Кука у Пири в свидетелях были его товарищи: Кук оставил Авелу и Этукишука в Гренландии, и с ними не удавалось связаться. Учитывая все аргументы, почти не оставалось сомнений, что Пири подошёл к полюсу ближе, чем Кук, однако многие любопытствовали, не остановился ли он слишком рано или не прошёл ли дальше нужного. (В 1980-х годах полярный исследователь Уолли Герберт по поручению Национального географического общества пересмотрел путешествие Пири и заключил, что тот прошёл нужное расстояние, но мимо самого полюса промахнулся на 100 километров, неверно определив долготу.)

Полярная полемика выявила любопытное свойство культуры арктических исследований. И Пири, и Кук работали на то, чтобы возвеличить собственную персону, каждый в своём духе. Иначе исследователи себя не вели: по-другому было невозможно найти деньги на экспедицию, не говоря уже о том, чтобы выгодно издавать книги, продавать дорогие билеты на собственные лекции и лекционные туры. Фройхен, и сам выступавший с лекциями, это хорошо понимал.

Филип Гиббс был пронырливым репортёром и никак не мог обойти полярный скандал стороной. Daily Chronicle была знаменита материалами, которые разоблачали мистификации. Десять лет назад газета вскрыла обман Анри Луи Грина, швейцарского писателя, работавшего под псевдонимом Луи де Ружимон: он утверждал, что потерпел крушение в южных морях и тридцать лет прожил у каннибалов, которые поклонялись ему как богу. Полярная полемика обещала Гиббсу ещё больший взрыв, чем мнимые приключения де Ружимона, и датский друг Фройхен должен был ему помочь.

Привлекая Фройхена в качестве эксперта, Гиббс тщательно препарировал рассказ Кука: его маршрут содержал неточности; описания погодных условий не соответствовали доступным данным; рассказы о тех или иных местах сильно отличались от действительности. Когда материал Гиббса пошёл в печать, он привлёк большое внимание, и отчасти с его помощью наконец вскрылась правда. В частности, стало ясно, что Кук подделал фотографии Северного полюса, соединив несколько снимков, которые сделал в Гренландии. Некоторых экспертов это не убедило, и они продолжали дебаты многие годы, однако большинство авторитетных исследователей сошлись на том, что Кук – мошенник, и признали первенство Пири. Даже редакция Politiken, несмотря на прошлые колебания, позволила Фройхену писать о недобросовестности Кука, и он, получив разрешение говорить начистоту, внёс свой небольшой вклад в закрытие полярной полемики.

Всего год назад, когда Петер Фройхен вернулся из Гренландии, его имя ничего не значило. Кем он, в сущности, был? Мальчишкой, которому хорошо подвешенный язык добыл скромную должность кочегара на «Дании». Но полярная полемика вывела его из безвестности, и Фройхен укрепился в общественном сознании как полярный исследователь и журналист-разоблачитель. Теперь он был «газетчик» – титул, который Фройхен носил с гордостью.

И хотя новая стезя нравилась Фройхену, был в ней один изъян. Чем дольше Фройхен писал об Арктике, тем явственнее это напоминало ему, что он сидит в душном кабинете, а не меряет Арктику шагами. Он на скамейке запасных, а на поле творится столько невероятного – без него. Фройхен не мог обманывать себя: он хотел вернуться на Север, лучше всего в составе новой экспедиции. К счастью для него, вскоре Фройхен познакомился и подружился с необыкновенным полярным исследователем по имени Кнуд Расмуссен.

9. «Мне бы зиму и собак, а больше ничего и не надо!»

Фройхен давно восхищался Расмуссеном издалека. Этот человек был из тех универсалов, которые, казалось, успевают всё: полярный исследователь, поэт, писатель, антрополог, заправский шутник. В 1908 году, вернувшись из «Литературной экспедиции», Расмуссен выпустил книгу «Люди Крайнего Севера», которая стала международным бестселлером и задала новый стандарт литературы о полярных исследованиях. Книга, дававшая научную картину традиций и фольклора инуитов, была словно глоток свежего воздуха: поэтичное произведение, избавленное от надоевших штампов (например, автор избегал смаковать физические лишения, которые ему довелось пережить). New York Times восторженно отзывалась о книге, называя её «важнейшим трудом» «того редкого путешественника, единственная цель которого – обогатить мир знанием об одном причудливом и даже таинственном человеческом племени». (Забавный комментарий, учитывая, что Расмуссен был инуитского происхождения по линии матери.)

Фройхен проглотил книгу Расмуссена. Он и сам много времени провёл в Гренландии – но посещал в основном пустынные области, где о культуре гренландцев трудно было узнать (если не считать заброшенных жилищ). А Расмуссен писал о ней так красиво! Читатель сразу чувствовал, как автор любит Гренландию. Его книге особенно верилось, потому что он родился и вырос в Гренландии, к десяти годам стрелял почти без промаха и мастерски научился править ездовыми собаками. Другие исследователи часто описывали Гренландию безлюдной пустыней и хвастались, что выжили в таком жутком месте, – Расмуссен же описывал свою родину, которая подарила ему добрых друзей и нежные воспоминания. Отец автора, Кристиан Вильгельм Расмуссен, был миссионером и свою задачу видел в гуманистической стороне этой деятельности: он хотел, чтобы дети его росли включёнными в местную культуру и обычаи. Для Кнуда культура Гренландии была второй родной, он говорил на калааллисуте так же бегло, как по-датски.

Когда началась полярная полемика, журналисты часто просили Расмуссена прокомментировать происходящее. Изначально он был склонен верить Куку. Расмуссен был знаком с американским путешественником и, как и многие, питал к нему симпатию; к тому же он знал Авелу и Этукишука, спутников Кука, и доверял им (впрочем, их никто пока не опросил). Но когда Королевское Датское географическое общество опубликовало результаты своего расследования, он усомнился в словах Кука. «Увидев результаты расследования, я понял: это же скандал, – писал Расмуссен в Politiken. – Увы: я верил Куку, основываясь на личных симпатиях».

Кук сумел одурачить многих авторитетных людей, поэтому признание Расмуссена не повредило его репутации. Напротив, пресса стала чаще упоминать его имя. Только в New York Times вышло по меньшей мере двенадцать статей о Расмуссене – там цитировали его мнения, превозносили его достижения, имя Расмуссена теперь знали по обе стороны океана. Популярность повлекла за собой бесконечные просьбы журналистов написать о полемике. Расмуссена буквально завалили письмами, и ему пришлось направлять их к другим авторам. Но кто был достаточно авторитетен, на кого можно было положиться? Вскоре Расмуссен стал полагаться на Фройхена.

Как же познакомились эти двое? Поглощённый работой над «Людьми Крайнего Севера» Расмуссен делал краткие перерывы, чтобы написать двум друзьям детства, которые в то время участвовали в Датской экспедиции: Тобиасу Габриэльсену и Йёргену Брёнлунну. Оба в своих письмах очень хвалили некоего Петера Фройхена: тот, по их словам, в свободное время старательно изучал калааллисут. Подобное рвение впечатлило Расмуссена. Когда Датская экспедиция вернулась, Фройхен и Расмуссен встретились и тут же понравились друг другу. Отношения их сложились как у старшего и младшего брата: Расмуссен был на семь лет старше и более опытен. Вскоре они крепко сдружились благодаря похожему опыту и общим пристрастиям. Сомнений не оставалось: скорее рано, чем поздно эти двое пустятся на поиски новых приключений вместе.

Фройхен и Расмуссен были необычной парой. Фройхен был огромного роста и больше всего напоминал разбойника-викинга, который только что спрыгнул с драккара. Расмуссен был невысок и лицом походил на голливудский секс-символ: нежный взгляд больших глаз, волосы такие густые и тёмные, словно вырезаны из цельного куска угля. Когда Фройхен и Расмуссен стали вместе читать лекции, на сцене они выглядели почти комично. Но сработались они прекрасно: один держал себя непринуждённо, другой травил плутовские шутки. Оба хорошо импровизировали: это было на руку, потому что на лекциях часто случались технические заминки. Во время первого их совместного выступления сломался диапроектор: Фройхен и Расмуссен попытались спасти положение, на месте выдумав смехотворную историю, что все их слайды похитили ночью. Публика, к счастью, благодушно подыграла выступающим.

Дальше пошло без больших накладок. Фройхен и Расмуссен надеялись заработать с чтения лекций достаточно денег, чтобы финансировать амбициозный замысел Расмуссена. Он состоял в том, чтобы основать торговый пост в Эта: в этом отдалённом гренландском поселении на северо-восточной оконечности острова Расмуссен прожил десять месяцев, пока длилась «Литературная экспедиция». Инуиты, обитавшие в Эта, были всё ещё отрезаны от внешнего мира, если не считать встреч с Расмуссеном, Пири, Куком и некоторыми другими путешественниками: образ жизни их был по-прежнему первобытный.

У друзей было три причины основать торговый пост. Во-первых, это обеспечит местных товарами, к которым они уже пристрастились, приметив их у чужаков. Роберт Пири в своих многочисленных попытках достичь полюса в Эта завязал с инуитами торговые отношения: обменивал оружие и инструменты на их помощь и совет. Но когда Пири всё-таки достиг полюса, он перестал ездить в Эта и обмен прервался. Инуиты остались без дерева, винтовок, холодного оружия, – а ведь эти товары резко изменили их жизнь. Когда в Эта закончились патроны для винтовок, инуиты не вернулись к лукам и стрелам: они стали пытаться вырезать пули из костей, которые прежде шли на наконечники стрел. Многие не желали возвращаться к старому быту – они хотели пользоваться новыми технологиями. Скорее всего, впервые Расмуссен заметил эту проблему в 1909 году. Он тогда побывал в соседнем заливе Северной Звезды, помогая Датскому обществу миссионеров и Обществу гренландской церкви основать там миссию. (Миссионеры были калааллиты – «гренландцы», которых Расмуссен знал с детства.) Заметив спрос на иностранные товары, Расмуссен рассудил, что мог бы поставлять их в обмен на мех арктических животных, который высоко ценился в Европе. Некоторые европейцы предостерегали его от этого, боясь, что торговый пост создаст в Эта зависимость от внешнего мира, которой не было до Пири, – но Расмуссена это не слишком беспокоило, потому что, по-видимому, не беспокоило и местных. К тому же, если не они с Фройхеном создадут этот пост, торговый вакуум быстро заполнят другие люди, которых куда менее тревожит, не эксплуатируют ли они инуитов. Затея Фройхена и Расмуссена была частью колониального процесса, в этом нет никаких сомнений. Но они считали, что их проект отличается от других подобных. Например, датчане настаивали, чтобы торговый пост вёл дела честно, и часть прибыли собирались потратить на лекарства для местных.

Вторая причина основать торговый пост – выгодное расположение Эта. Оттуда удобно было начинать научные, географические и культурологические экспедиции. Пушной промысел – дело сезонное, и у двух друзей будет масса времени, чтобы заниматься исследованиями. Кто знает, какие открытия их ждут! Большая часть региона оставалась неисследованной и совершенно неизвестной для европейцев.

Третья причина была политическая. Строго говоря, ни у одной страны не было юрисдикции в Северной Гренландии, и Фройхен и Расмуссен надеялись, что их присутствие в Эта поможет присоединить эту территорию к Дании и защитить от притязаний других государств. Расмуссена особенно беспокоила деятельность норвежского путешественника Отто Свердрупа, который недавно объявил, что планирует основать тюленебойную станцию на острове Саундерс в Северо-Восточной Гренландии. Фройхен и Расмуссен считали, что Дания будет для Гренландии гораздо более благосклонной метрополией, чем Норвегия или другие северные державы: Россия, Канада, Соединённые Штаты. Если Дания первой не заявит свои права на Гренландию, это неизбежно сделают другие государства.

Замысел был смелый. Настолько смелый, что одними лекциями его было не окупить. Друзьям нужно было найти дополнительное финансирование. Надежда была на Расмуссена. Несмотря на то что он вырос в простой и вольной Гренландии, подростком родители отправили его в Херлюфсхольм, престижный датский интернат, где прежде учился и его отец. В школе Расмуссен научился находить общий язык с членами высшего общества, и теперь ему наверняка не составит труда обратиться к ним за деньгами. Ещё одно преимущество, на которое они полагались, – простота их делового замысла: как только фактория заработает, она тут же окупит себя, ведь пушной рынок процветает. А когда меха соберут и отправят в Европу, у друзей останется масса времени на любые экспедиции, к которым у них лежала душа.

Сначала Фройхен и Расмуссен обратились за финансированием в датское Министерство внутренних дел, но чиновники встретили их прохладно. У этих мечтателей не было ни чёткого бизнес-плана, ни даже толковой презентации. И Фройхен, и Расмуссен во время учёбы водили знакомство с артистами и художниками, а не с будущими бизнесменами, и по ним это было хорошо видно. Чиновники к тому же опасались, какого переполоха наделает датский торговый пост в Эта между северными державами, многие из которых считали Северо-Восточную Гренландию ничейной землёй. В это время Дания как раз вела переговоры по продаже Датской Вест-Индии Соединённым Штатам и не хотела привлекать к Гренландии внимание. Датское правительство опасалось, как бы американцы не решили, что у них есть право на Эта, потому что Пири посещал её. Поэтому Фройхену и Расмуссену быстро указали на дверь.

Расмуссен пережил отказ лучше, чем Фройхен: тот принял его близко к сердцу. Фройхену едва исполнилось 24 года, голова у него была забита юношескими идеалами, и он страшно расстроился, что датское правительство не понимало, сколько пользы мог принести их замысел. «Пока мы вели переговоры, я увидел человечество в худшем его проявлении», – писал он в дневнике. Не помогло делу и то, что Фройхен изрядно рассвирепел во время переговоров: вспыльчивость отличала его не только в юности. На одной из встреч он рявкнул на министра иностранных дел: «Неужели вы правда такой простофиля?!» Позже Фройхен застенчиво признавал, что его «неопытность в вопросах дипломатии» – это мягко говоря – значительно повредила их замыслу. Друзьям пришлось попытать счастья в другом месте.

Микелла Эриксен, высокая, красивая блондинка, наблюдала, как её молодой человек заходится в приступе гнева. Молодого человека звали Петер Фройхен, а злился он из-за отказа Министерства иностранных дел. Микеллу саму огорчили эти новости, и она сочувствовала Петеру. Они начали встречаться совсем недавно, но он уже пригласил её в будущую поездку в Гренландию, и Микелла с радостью согласилась. Когда у них завязались отношения, Фройхен ещё не знал, что у Микеллы есть связи, которые помогут ему в его предприятии.

Оказалось, что отец Микеллы Эриксен был дружен с Адамом Бирингом, известным датским богачом, который искал, куда бы инвестировать деньги (недавно он получил большой доход, вложившись в нефтяное месторождение в Баку). Заинтересовавшись идеей торгового поста в Гренландии и желая расширить поле инвестирования, Биринг даже не стал встречаться с Фройхеном и Расмуссеном лично: он без лишних проволочек дал им сумму, которая покрывала большую часть необходимого финансирования. Как только к делу подключился один бизнесмен, появился и другой: Мариус Иб Нейбе, у которого была доля в медном руднике на юге Гренландии, предоставил остаток финансирования. Нейбе уже был знаком с Расмуссеном и его женой Дагмар: они встретились два года назад в Гренландии, где пара проводила медовый месяц. (Мнения Дагмар Расмуссен об этой встрече и о медовом месяце в Гренландии история не сохранила.)

Деньги были получены, а это значило, что мечта о торговом посте вот-вот сбудется. Фройхену и Расмуссену предстояло обсудить ближайшее будущее с родными и близкими. Для многих это был бы нелёгкий разговор: речь шла о том, чтобы переселиться в Арктику на неопределённый срок, – но Фройхен никаких трудностей не встретил. Микелла Эриксен не только обеспечила им финансирование, но и планировала сама переселиться в Эта через год, когда дела пойдут на лад. А вот Расмуссен свалил на свою супругу этот грандиозный план, не спросив её заранее. К счастью для него, Дагмар отлично понимала, какую жизнь выбирает, выходя за него замуж. Поженились они 11 ноября 1908 года, когда «Новые люди» давно вышли из печати и Расмуссен уже прославился на весь свет как неутомимый искатель приключений. Конечно, натура его была известна и близким. Дагмар, без сомнения, понимала, что иногда Кнуд будет исчезать на годы, словно китобой, ушедший в море. Сам он говорил про себя так (и Фройхен, без сомнения, с ним соглашался): «Мне бы зиму и собак, а больше ничего и не надо!»

10. «Здоровяк Петер»

Летом 1910 года Фройхен наблюдал с палубы корабля, как над горизонтом поднимаются гренландские горы. «Море было неспокойно, и прибрежные скалы не обещали отдохновения, – записал он в дневнике. – Они высятся вдалеке, чёрные и безжалостные. Стоя у штурвала, я вдруг понял с абсолютной ясностью, что пути назад нет: я должен буду отдать этой земле всего себя».

Прежде чем Фройхен и Расмуссен покинули Данию, Министерство иностранных дел, по-прежнему ими недовольное, запретило друзьям сходить на берег в Южной Гренландии, подконтрольной Копенгагену. Но Расмуссен и слышать ничего не хотел: никто не смеет ему указывать, куда ему можно и куда нельзя в Гренландии! По дороге на север они бросали якорь где вздумается, и в каждом поселении Расмуссена встречали как легендарного героя. Люди толпились вокруг него, спрашивали, как поживают его родители, и с радостью слушали новости из Европы. Фройхен потерял счёт, сколько раз во время таких встреч Расмуссен приносил местным ящик контрабандного джина (в Гренландии были запрещены спиртные напитки): тогда увеселения продолжались далеко за полночь. Расмуссен обожал праздники. Как выразился один его биограф, «в Расмуссене уживались два человека: один – датский джентльмен, другой – гуляка эскимос. Только его энергия, обаяние и чувство юмора склеивали этих двух людей в одну личность».

Так, за праздниками и попойками, Фройхен и Расмуссен добрались до северной границы датской Гренландии, к заливу Мелвилл. Их конечная цель лежала на Крайнем Севере, на той стороне этого опасного водоёма, полного дрейфующих льдин.

В каждом регионе Гренландии – свои легенды, песни и шаманские ритуалы. Но Крайний Север – особенное место. В детстве Расмуссену рассказывали захватывающие легенды об этом месте. «Старуха гренландка говорила мне, что далеко-далеко на севере, на самой границе мира, живут люди, которые носят медвежьи шкуры и едят сырую рыбу, – вспоминал Расмуссен. – Землю там круглый год сковывает лёд, а солнце никогда не поднимается выше фьордов». Легенды эти часто бывали жутковатые: в одной, например, говорилось о человеке, который как-то забрёл далеко на север, и через десять дней его нашли мёртвым, а на одной ноге у него выросло копыто. В Южной Гренландии такими историями часто пугали молодых искателей приключений (вроде Расмуссена), чтобы те не сгинули на севере. Но на юного Кнуда эти легенды подействовали прямо противоположным образом – раздразнили его любопытство. Ещё больше тому способствовала «Литературная экспедиция».

Расмуссен будто очень спешил куда-то. Отчасти это было потому, что ему казалось: ещё немного – и Крайнего Севера не станет. Физически, может, он никуда и не денется – но в духовном смысле он исчезнет. Внешний мир стремительно менялся, расстояния между странами делались короче, культуры смешивались между собой, путешествовать становилось всё проще. Насколько Расмуссен знал, на севере Гренландии обитали всего несколько сотен инуитов, и их культура неминуемо изменится, как только внешний мир подберётся совсем близко. Пири с его торговыми отношениями – прямое тому доказательство. Расмуссен хотел описать древний быт инуитов настолько, насколько удастся узнать, – увековечить обычаи и страшные старые легенды, которые его так манили.

Фройхен тоже слышал северные легенды. Они так очаровали его, что со временем окажут значительное влияние на его писательский стиль. Легенды эти пытаются объяснить окружающий мир, но «рассказчик ничего не знает наверняка», писал Фройхен об их чарующей неясности. Истории эти переходили из уст в уста, обрастали новыми смыслами: «каждый добавлял что-то своё, что подсказывала ему фантазия». Стоит только пересечь залив Мелвилл, и Фройхен поселится в волшебной, таинственной стране, откуда пришли эти легенды.

* * *

Берег залива Мелвилл на 300 километров – сплошные чёрные отвесные скалы. Если корабль попадёт в беду, на сушу здесь не выбраться. Во времена Фройхена (с тех пор пейзаж стал другим из-за изменения климата) восемь месяцев в году залив был покрыт льдом толщиной по меньшей мере в метр. В летние месяцы, когда лёд начинал таять, навигация в заливе становилась возможна, – но корабль должен был искусно маневрировать между тесно сгрудившимися айсбергами. Многие поколения китобоев, охотников на тюленей и других моряков называли залив Мелвилл «судоразделочной верфью». Только в 1830 году здесь погибло столько кораблей, что на дрейфующих льдинах оказались тысяча человек одновременно. Моряки коротали время, сжигая обломки судов и пьянствуя: некоторые успели спасти выпивку с тонущего корабля. Так прошло несколько недель, и каким-то чудом ни один из этих людей не погиб: зато спасательные суда нашли их страдающими от жестокого похмелья.

Фройхену и Расмуссену, казалось, повезло больше, чем тем незадачливым морякам: путь через залив Мелвилл сопровождала хорошая погода. Но везение оказалось обманчивым. Они уже почти пересекли залив, когда налетел жестокий шторм. Корабль бросало туда-сюда, ветер рвал паруса, а матросы пытались предотвратить катастрофу. Инуиты порой говорили, что в дурной погоде виноват Сила (это слово одновременно означает «погода» и «сознание»). Сила – дух, который может устроить ловушку, убить, а то и даровать жизнь: зависит от его настроения. По легенде, Сила когда-то был гигантским младенцем, которого судьба разлучила с матерью. Его нашли несколько женщин и принялись играть с его гигантским пенисом: на нём могли усесться четыре женщины сразу. Но вдруг ветер поднял Силу в воздух, и тот стал погодой. Когда у Силы развязывается его гигантский подгузник, начинает идти снег и поднимается ветер. Плохую погоду может остановить только angakkok, лекарь, который поднимается в небо и завязывает подгузник покрепче. Шторм бросал корабль исследователей из стороны в сторону, пока тот не столкнулся с айсбергом и не лишился руля. Фройхен бросился на палубу, чтобы спустить фоки и спасти корабль от дальнейшего крена, – как вдруг ещё один удар раздробил две полости винта. Корабль стал совершенно неуправляем и теперь нёсся туда, куда гнал его ветер. Счастливый случай вынес его из залива Мелвилл в залив Северной Звезды, который глубоко вдавался в остров и обеспечил кораблю безопасную гавань. Окрестная земля Уманак располагалась на 77° северной долготы, здесь тянулась длинная полоска песка и холмы с плоскими вершинами.

Пока исследователи выбирались на берег, их вышли встретить местные инуиты. Они видели, как корабль борется со штормом, и уже размышляли, когда ждать обломков на берегу: плавник для них был настоящим сокровищем. Инуиты просияли, завидев среди чужаков Расмуссена: с ним они были знакомы с прошлого года – он помогал устроить здесь миссию (некоторые знали его ещё и по «Литературной экспедиции»). Когда утихли сердечные приветствия, один из инуитов сказал: «Знай мы, что на борту Кнуд Расмуссен, мы бы догадались, что корабль не погибнет!»

Жители Уманака две недели кряду праздновали прибытие путешественников, прерываясь только на короткий сон. Увеселения начались с того, что гостям подали деликатес – тёмное моржовое мясо, которое ферментировали почти два года. К этому вкусу надо было приспособиться – Расмуссен, давно к нему привычный, уплетал мясо за обе щеки, словно именинный пирог. Он был знаток и энтузиаст всякого ферментированного мяса и обожал его, аналогично тому, как французский шеф-повар обожает сливочные соусы. Фройхен, который к подобному мясу пока не привык, с трудом проглотил «деликатес».

Оказалось, что Фройхену не составляет большого труда общаться с местными: инуиты здесь говорили на диалекте, похожем на тот, что ходил на юге. Но нравы и обычаи отличались от южных, и в первые несколько недель Фройхен то и дело попадал в неловкие ситуации. Первая неудача случилась, когда он попросил нескольких женщин сделать ему kamiks (обувь), а те только посмеялись и разошлись. Расмуссену пришлось отвести друга в сторону и объяснить, что здесь «женщине шить для другого мужчины – это хуже, чем спать с ним»: Фройхену надлежало сначала спросить разрешения у их мужей. Следующий промах Фройхен совершил, когда увидел мальчишек, столпившихся вокруг глобуса – подарка Расмуссена. Старейшина племени как раз что-то рассказывал, когда Фройхен прервал его на своём ломаном калааллисуте и принялся объяснять инуитам очевидные вещи, которые они уже знали: что глобус – это планета Земля, а они находятся вот здесь, наверху. Опять Расмуссену пришлось отвести друга в сторону и объяснить, что старейшина рассказывает детям о полюсах и вполне справляется с уроком географии.

«Я ушёл пристыженный, – написал об этом случае Фройхен. – Эскимосы были намного больше развиты, чем я ожидал». Промахи эти научили его не делать преждевременных выводов о местных – впрочем, инуиты над ним только добродушно посмеивались. В общем-то новый гость им был по нраву, и они прозвали его Pitarssuaq, Здоровяк Петер. Фройхен был одним из немногих посланников внешнего мира, с которыми они когда-либо встречались, хотя инуиты имели о мире вполне адекватное представление. Чужаки уже почти столетие время от времени посещали Северную Гренландию. Первый европеец, которого они увидели, был Джон Росс в 1818 году (тот прозвал инуитов «арктическими хайлендерами»). Следующим на их землю пришёл Скотт Уильям Пенни (1850–1851), затем американцы Илайша Кент Кейн (1853–1855) и Чарльз Френсис Холл (1872–1873). Но самым важным контактом с европейцами для инуитов оказалось появление Роберта Пири в 1892 году и его последующие визиты в Эта, пока он пытался достичь полюса. В отличие от миссионеров на юге Пири не стремился менять образ жизни инуитов: общался он с ними, в основном обменивая винтовки, ножи и бытовые предметы на меха, помощь и совет. «На этом, я думаю, стоит остановиться, – писал он. – Попытка цивилизовать их дальше только избалует и испортит их. На самом деле эти люди – что дети, и к ним нужно относиться соответственно». Пири смотрел на инуитов свысока, и хоть не все, но многие исследователи разделяли его взгляд. Они принимали скромную жизнь инуитов за скудоумие, видели признаки варварства в традиции есть сырое мясо, а в их тихой задумчивости – отсутствие воображения.

Для одного качества инуитов делал исключение высокомерный Пири: он признавал, что очень полагается на них как на непревзойдённых охотников и следопытов. «Эти эскимосы – один из самых важных инструментов в моей арктической программе», – говорил он об их способности находить дорогу в тумане, ориентируясь только по крикам морских птиц, сидящих на прибрежных скалах, и по ритмичному грому ледяного прибоя. Наклонившись и проведя пальцами по застругам – снегу, пошедшему гребнями под ветром и потом затвердевшему, – инуиты легко определяли, в каком направлении двигаться, и в темноте, и на ослепительном снегу. Пири замечал и уважал их выдающиеся способности, в то время как иные исследователи закрывали на них глаза. Они являлись к инуитам, одетые в шерсть и хлопок, и потешались над их грубыми меховыми одеяниями, пока не замерзали насмерть. Пири же охотно перенял тёплую инуитскую «моду» и во многом полагался на их суровый опыт. У Пири было много задокументированных недостатков, но по крайней мере, расовые предрассудки не мешали ему признавать и оценивать по достоинству человеческие способности (он очень доверял афроамериканцу Мэтью Хенсону и публично хвалил его).

Фройхен и Расмуссен не были согласны с идеей, которую разделяли многие датчане: оставить инуитов в неприкосновенной изоляции, как музейные экспонаты. И в их времена, и по сей день продолжается спор, как появление новых технологий и европейских социальных норм влияет на инуитов. Некоторые считали, что это нарушит целостность их культуры. Однако это утверждение предполагает, что инуиты сами по себе – примитивные народы и не заинтересованы в благах внешнего мира, в том числе в развитой медицине (Пири, при всём его высокомерии, многому научил северных гренландцев в том, что касается санитарии). Многие инуиты считали (и до сих пор считают) оскорбительной изоляционистскую позицию, заявляя, что она не учитывает их способности развиваться и адаптироваться, как все люди, и при этом оставаться инуитами. С другой стороны, есть все основания опасаться, что внешнее влияние изничтожит культурные традиции, которые многие инуиты не хотели бы утратить. Спор этот был и остаётся сложным и тяжёлым. Расмуссен, сын миссионера, не видел ничего дурного в том, чтобы знакомить инуитов с христианством, – но только знакомить, ни в коем случае не навязывать. Фройхен, который склонялся к агностицизму, пока не решил, что думает по этому поводу. Оба они хорошо понимали, что перемены могут быть и разрушительны, и благотворны, и в Северную Гренландию пришли с целью культурного обмена, готовые и отдавать, и принимать. В Расмуссене проснулся антрополог: он рвался описать культуру Северной Гренландии во всей возможной полноте и поделиться данными с внешним миром. Образ жизни инуитов – общинный, лишённый всякого стремления к богатству – мог бы многому научить «цивилизованных» людей, погрязших в бездумном потреблении. Увы, великая историческая ирония состоит в том, что благородные порывы этих датчан пали перед мощью западного пушного рынка, который существовал с единственной целью – продавать людям излишества и плодить всё больше потребления. Что ждёт инуитов в условиях продолжающейся западной экспансии? Торговый пост и правда будет любопытным экспериментом.

Выброшенные на берег в заливе Северной Звезды Фройхен и Расмуссен рассудили, что факторию можно построить и здесь. Регион Уманак, правда, располагался несколько южнее Эта, но друзья поняли, что новая миссия привлечёт сюда людей – людей, с которыми можно будет торговать. Они быстро возвели торговый пост: с собой в экспедицию они взяли почти готовое строение. Напоминало оно дома, которые можно встретить в любой европейской или американской рыбацкой деревне: двускатная крыша, маленькие окна и деревянное крыльцо, которое скрипело всякий раз, когда в дом входили посетители.

Возведя торговый пост, взялись за следующую задачу: надвигалась зима, и пора было заготовить мясо для людей и собак. Запасы делали «по-арктически» – складывали замороженное мясо на открытом воздухе в большие кучи и заваливали крупными камнями. Такой способ защищал запасы от диких животных. Питались в этой части света в основном дичью, сырой или сушёной, в ход шла вся туша животного, ничего не выбрасывали: несъедобное пригождалось в хозяйстве. Из шкур тюленей, белых медведей, северных оленей, арктических зайцев или собак и оперения гаг шили палатки, спальные мешки и одежду. Любому меху и любой коже находилось применение. Из шкур взрослых карибу, на которых охотились ранней осенью, пока их покров не утеплился на зиму, делали тёплую и лёгкую одежду на холодное время. Летом носили одежду из тюленьей шкуры: она защищала от воды. Шкуры молодняка карибу шли на нижнее бельё и носки, а кожа с их передних ног хорошо подходила для верха сапог и ладоней варежек, поскольку была износостойкая. Капюшон парки обычно подшивали мехом волка или росомахи: на нём не задерживался иней, который образовывался от дыхания. Мягкие тапочки, на которые надевались сапоги, иногда изготавливали из кожи птиц. В дождь пользовались одеждой, сделанной из тюленьих внутренностей. Сапоги из меха белых медведей позволяли охотникам бесшумно передвигаться по снегу и нападать на новых белых медведей. В холодное время тетиву луков смазывали жиром карибу из ножных суставов: этот жир твердел при низких температурах, потому что располагался далеко от основного тела карибу. За долгие века инуиты научились пускать в ход все части животных, какие можно вообразить.

Первую значительную партию мяса Фройхен и Расмуссен добыли благодаря одному местному, который заметил на противоположной стороне фьорда стаю моржей. Началась охота: инуиты пересекли фьорд на каяках, а датчане следовали за ними на лодке под парусом. Охотиться на моржей было опасным делом: взрослый самец весил порой 680 килограммов, а саблеобразные бивни животных протыкали каяк, словно бумагу. В ближнем бою моржи – чрезвычайно подвижные и опасные противники. Большинство моржей питается донными животными, такими как крабы и моллюски, но в редких случаях они охотятся и на тюленей, чаще всего это делают одинокие самцы. Они атакуют и маленькие лодки: бросаются на них с большой плоской льдины, уходят под воду и неожиданно выныривают с фонтаном брызг.

Надо было соблюдать осторожность. Лодки медленно и бесшумно приближались к стае моржей, и дыхание охотников повисло над их головами плотным облаком. Наконец они подплыли к моржам, и в напуганных животных полетели гарпуны, поднялось страшное волнение. К гарпунам были прикреплены надутые мешки, и моржи не могли спастись бегством, уйдя под воду. Отрезав им путь к отступлению, охотники прикончили моржей копьями. Потом туши вытащили на берег и изрубили в крупные куски. Рядом с горой мяса сложили моржовые бивни, словно охапку диковинного хвороста. Бивни пойдут на разные полезные инструменты: застёжки для собачьих упряжек, лисьи силки и натяжные устройства для палаток. Покончив с разделкой туш, лучшие куски мяса отдали тем, кто первым попал в моржа гарпуном, следующим достались куски похуже.

Первого моржа убил Фройхен – правда, из винтовки, а не гарпуном, как остальные, но первый приз всё равно отдали ему. Получив внушительную гору мяса, он учтиво раскланивался со всеми. Впрочем, благодарности вскоре пришлось прервать, потому что инуиты принялись смеяться над Фройхеном. Оказалось, он опять сел в лужу. «Не надо нас так благодарить за мясо, – объяснил ему охотник по имени Соркак. – Оно твоё по праву. На нашей земле никто не хочет ни от кого зависеть. Никто никому не дарит подарки, и никто не принимает их, потому что подарки – это значит зависимость. Подарки – для рабов, так же как плеть – для собак!» Фройхену пришлось выучить и этот урок.

Торговый пост начал свою работу, и вскоре Фройхен стал замечать, что инуиты часто не согласны с его расценками. Его смущало, что инуиты зачастую настаивали на более высокой цене, чем та, что он просил. Фройхен устал возражать: он объяснял, что не хочет их обманывать, но те уверяли его, что отлично знают, что делают. Просто инуиты иначе понимали стоимость вещей.

«Цену определяет то, насколько человек нуждается в той или иной вещи», – объясняет Фройхен в своём дневнике. В пример он любил приводить историю про охотника по имени Паниппак, который пришёл на пост с желанием купить охотничий нож. Фройхен подал ему нож через прилавок, и в обмен Паниппак протянул ему пять шкур, которые в Европе стоили целое состояние. «Ты ошибся, – вежливо обратился к охотнику Фройхен. – Нож даже одного песца не стоит». Но Паниппак настаивал: «Прости, но ты ведь не знаешь, что я целый год хожу без ножа: мне его ужасно не хватает. Поэтому я даю тебе так много шкур. В самой вещи может быть мало ценности, но она нужна мне: я плачу за то, что мне нужно».

В Европе и Америке цены устанавливал продавец, но в Северной Гренландии это делал покупатель, ориентируясь на свои нужды. Чем выше нужда, тем больше покупатель платил, даже если продавец не просил многого. Поначалу Фройхену такая система не нравилась: они с Расмуссеном хотели, чтобы их торговля была честной, – но инуиты, платя больше необходимого, не считали себя обманутыми. Они даже иногда шутили, что это Фройхен и Расмуссен несут убытки, потому что отдают им редкие предметы, промышленные товары, которые нужно было везти издалека, а взамен просят предметы, которые на Севере любой добудет простой охотой. Многие инуиты полагали, что в своё время «обсчитали» Роберта Пири, который между тем сделал на их пушнине целое состояние.

Инуиты порой удивлялись западному представлению о торговле не меньше, чем те представлениям инуитов. Например, когда инуиты впервые увидели западную валюту с изображениями президентов, премьер-министров и монархов, они назвали её kiinaujaq – «похожее на лицо». Зачем нужна эта бумажная валюта, им стало ясно далеко не сразу: ею ведь не порежешь мясо и не подстрелишь зверя, с ней ничего нельзя делать, разве что любоваться.

Фройхен и Расмуссен бросили попытки переубедить инуитов: в конце концов, такая система была на руку и им, и их инвесторам. Друзья не считали свой торговый пост благотворительным учреждением и не стали бы отказываться от выгодных сделок. Однажды охотник принёс им некачественную кожу, и тогда Расмуссен прибил её гвоздём к стене: пусть охотнику будет стыдно, а другие не пытаются провернуть что-то подобное. Это был лучший способ донести неудовольствие, чем вслух бранить охотника: такого унижения ни один уважающий себя инуит не стерпит.

Весть о торговом посте быстро разнеслась по округе, однако Фройхен и Расмуссен решили, что им не помешает ещё больше рекламы: «пусть эскимосы знают, что песца можно очень выгодно обменять именно у нас». В качестве маркетингового хода друзья задумали переименовать Уманак, хотя местным и старое название нравилось. Расмуссен хотел было назвать землю в свою честь, но потом спохватился: уж очень это претенциозно звучало. Да и потом, путешественники вечно дают местам новые названия в честь себя или в честь своих инвесторов. Датчане же мнили себя не такими, как другие путешественники. Они решили назвать землю «Туле» – название это происходило от древнего изречения ultima Thule, которое иногда переводят как «севернее всего и вся». Слово это было латинское, не гренландское, но уж очень друзей манила его символичность. В классической литературе ultima Thule обычно значило «место за краем света».

11. «В темноте и холоде лучше думается»

В конце августа 1910 года Фройхен и Расмуссен возвращались с охотничьей экспедиции и обнаружили в водах залива «Беотик» – красивый пароход, который неспешно покачивался на волнах. Странно было видеть здесь корабль таким поздним летом: заморозки часто приходили рано, и корабли рисковали застрять во льду до самой весны. Друзья удивлялись, какая нелёгкая занесла сюда «Беотик».

Фройхен вышел в море, чтобы поговорить с капитаном, Бобом Бартлеттом: в своё время тот командовал «Рузвельтом», кораблём Роберта Пири, и знал эти воды как свои пять пальцев. Едва лодка Фройхена оказалась в пределах слышимости, раздался громовой голос Бартлетта. Он объяснял, что прибыл сюда по делам и вскорости собирался сняться с якоря, чтобы избежать ледяного плена. Желая узнать подробности, Фройхен забрался на борт. Там ему рассказали, что «Беотик» везёт на родину охотников-инуитов, которых наняли в качестве гидов два богатых американца, приехавшие в Арктику на сафари. (Северная Гренландия теперь привлекала не только исследователей и миссионеров, но и охотников на крупную дичь.) Бартлетт повторил, что скоро должен отбыть, но разрешил Фройхену познакомиться с пассажирами: среди них оказался и Этукишук, один из двух инуитов, что сопровождали Кука в его злосчастном походе к полюсу.

Один из американских охотников, Пол Рейни, был плейбой-космополит, живший на щедрое наследство, которое получил от своей семьи угольных магнатов. Лицом он поразительно напоминал Калвина Кулиджа, будущего президента США, и был из тех людей, что на большую охоту одеваются как на бал. Он убивал белых медведей и африканских львов так же непринуждённо, как облачался в щегольской костюм из твида и кожи. Второй американец, Гарри Уитни, был наследником одного из крупнейших бизнесов в Нью-Йорке. (Богаче его деда был разве что миллионер Джон Джейкоб Астор: именем Уитни скоро назовут знаменитый музей.) Оказалось, Уитни имел опосредованное отношение к недавней полярной полемике. Два года назад во время очередной охотничьей экспедиции он повстречал Кука: тот как раз рвался к Северному полюсу. Фройхену выпал шанс расспросить Уитни.

Уитни был рад рассказать, что знал. По его словам, Кук пытался втянуть его в полемику как свидетеля, но охотник не пожелал в этом участвовать. С Куком он встретился, когда стоял лагерем в Аноритуке, заброшенном инуитском поселении в 48 километрах к северу от Эта. Как-то раз он увидел на горизонте три движущиеся точки: это были Кук, Авела и Этукишук, едва живые от голода, они брели ему навстречу. Уитни расспросил их, и Кук заявил, что они возвращаются с Северного полюса. Но Уитни ему не поверил, как не поверил бы любой знающий Арктику человек. Более того, он нашёл рассказ Кука настолько абсурдным, что даже не расспросил о подробностях Авелу и Этукишука. Только вернувшись из охотничьей экспедиции и возобновив связь с миром, Уитни узнал, что Кук прикрывается его именем, чтобы доказать свою правоту. Кук отдал ему на хранение свои записи и навигационные инструменты – и теперь заявлял, что Уитни может подтвердить его рассказ. «Кук лгал! – объяснял Уитни Фройхену. – Да, я получил от него записи и инструменты – но не доказательства».

Когда Уитни закончил свой рассказ, Фройхена пригласили прогуляться по кораблю и поглазеть на животных, которых охотник недавно изловил и планировал подарить зоопарку. Фройхен согласился и отправился на нижнюю палубу, где стояли клетки. Когда глаза его привыкли к темноте, он заглянул в запертый ящик для угля и увидел белого медведя, который стал бурым: он был весь измазан углём, словно участвовал в каком-то фантасмагорическом представлении. На верхней палубе Фройхену показали пять несчастных моржей, которым было суждено провести остаток жизни в клетках. Пока Фройхен осматривал их, один из инуитов наклонился к нему и поделился своим потрясением: эти богачи американцы каждый день отваливали моржам целый ящик сгущённого молока! Немыслимая роскошь для инуита – сущий пустяк для туристов вроде Рейни и Уитни. На этом экскурсия закончилась. Капитан Бартлетт выпроводил Фройхена с корабля, торопясь покинуть северные воды.

На берегу Фройхен ближе познакомился с Этукишуком и описал его как «очень славного человека, сильного как медведь, широкоплечего, дородного, с вечной улыбкой на лице». Никого не удивило, что Расмуссен и Этукишук уже были друзьями: они встречались во время предыдущих путешествий Расмуссена по Северной Гренландии. Исследователи сгорали от любопытства: они хотели услышать от Этукишука о его работе на Фредерика Кука. Пришлось попотеть, но в конце концов они вытрясли из инуита полную историю.

Отправившись в путешествие с Куком, Этукишук оставил в Эта свою жену. Через некоторое время в Эта прибыл Пири и нанял её швеёй, а затем взял с собой в экспедицию к мысу Колумбия. Пока команда Пири стояла у мыса, один молодой охотник сказал ему, что хочет взять себе жену, и Пири по какой-то неизвестной причине позволил ему жениться на жене Этукишука. В патриархальной и полигамной культуре инуитов обращаться с женщинами как с собственностью не было новостью, как и подобные браки; но Пири определённо вмешивался не в своё дело и не имел права принимать такое решение. В результате Этукишук вернулся домой в пустую хижину.

На этом претензии Этукишука к европейцам не заканчивались. Поскольку экспедиция Кука завершилась катастрофой, в награду за помощь он не дал Этукишуку ничего, кроме коробков из-под спичек: буквально вытащил из кармана какой-то мусор и отдал ему. После, когда Пири посетил Эта на пути к полюсу, Этукишуку пришлось выслушивать оскорбления, которыми тот прилюдно поливал Кука: это позорило Этукишука, ведь он служил Куку проводником. Он нанялся к Рейни и Уитни, чтобы скрыться от унижения.

Выслушав историю Этукишука, друзья продолжили готовиться к зиме. Кроме всего прочего, они решили пригласить к себе соседа – инуита по имени Миник, у которого за плечами тоже был непростой опыт общения с американскими путешественниками. История Миника потрясла Фройхена.

Миник вернулся в Гренландию в августе 1909 года, двадцать два года проведя в Соединённых Штатах. В 1897 году он, самым маленьким из шести инуитов, поехал вместе с Пири в Америку. Пири привёз их в музей естественной истории, где их должны были изучать учёные. «Лейтенант Пири спросил у нас, не хочет ли кто отправиться с ним, – рассказывал Миник в интервью New York World в 1907 году. – Он пообещал нам хорошие тёплые дома в солнечной стране». Минику тогда было всего шесть или семь лет (точной даты своего рождения он не знал), и отправиться в далёкие края вместе с его отцом Кисуком казалось захватывающей перспективой. Увы, вместо «хороших и тёплых домов» инуитов поселили в тёмном музейном подвале, а работники музея обращались с ними как с лабораторными крысами. Вскоре четверо инуитов скончались от туберкулёза, в том числе Кисук, и Миник остался сиротой. Тогда управляющий музеем Уильям Уоллас взял его к себе, а последнего выжившего инуита отправили обратно в Гренландию.

Миник умолял работников музея позволить ему похоронить отца по инуитским обычаям. Те для виду согласились, но похороны устроили фальшивые, а тело Кисука оставили себе для исследований. Тело потом перевезли в жилище Уолласа и препарировали его прямо там, у Миника под носом. Плоть Кисука полностью сняли с костей, скелет скрепили проволокой и выставили в музее в стеклянной витрине на потеху посетителям. Миник узнал об обмане только в 1906 году, когда в нескольких нью-йоркских газетах появились статьи о происхождении скелета и ему рассказали об этом одноклассники.

«Неужели мне нельзя было похоронить отца в могиле – так, как он бы хотел быть похороненным, – только потому, что я бедный маленький эскимос?» – вопрошал Миник в интервью New York World. Руководство музея в ответ отказалось поддержать Миника и категорически отрицало, что скелет его отца находится у них. В 1908 году у Пири спросили, не отвезёт ли он Миника обратно в Гренландию на «Рузвельте», но путешественник отказался из опасения, что об этой ужасной истории прослышат другие гренландцы и откажутся помогать ему. «Я бы застрелил мистера Пири и директора музея, – сказал Миник журналисту из San Francisco Examiner, – вот только я хочу, чтобы они поняли, насколько я, простой дикарь-эскимос, превосхожу их, просвещённых белых людей». Статью сопровождала иллюстрация, на которой Миник в ужасе отшатывается от скелета своего отца, кое-как скреплённого воедино. Описание под иллюстрацией гласило: «Что было бы с мистером Пири, если бы он шёл по музейному залу и вдруг лицом к лицу столкнулся со скелетом собственного отца, взирающим на него с витрины?»

Сторонники Пири, опасаясь, что кошмарная история повредит его репутации, помогли Минику вернуться на родину.

Когда Фройхен и Расмуссен пригласили его к себе жить, Минику едва минуло двадцать лет. Жизнь в Гренландии давалась ему нелегко. Проведя столько лет в Америке, он почти забыл инуктун, свой родной диалект, и теперь ему было сложно общаться с родными и друзьями (даже сны ему снились по-английски). Жить с датчанами ему тоже не особенно нравилось, а те в ответ находили его слишком мрачным, хотя и понимали причину. Впрочем, Миник оказался первоклассным охотником, и вскоре их общее хозяйство обогатилось большими запасами мяса на зиму.

Многие жители Арктики зиму любят больше, чем лето, несмотря на её суровость. «В темноте и холоде лучше думается», – сказал как-то гренландец по прозванию Слепой Амброзий писательнице Гретель Эрлих. У зимы есть и другое преимущество: в морозы лёд становится крепче и по нему проще передвигаться, так что люди могут беспрепятственно навещать родных и друзей. И во времена Фройхена зима была радостной порой, когда люди собираются и веселятся вместе (при условии, что охота удачна). Такова была ранняя зима в 1910 году. Фройхен путешествовал по округе, нанося визиты соседям и рассказывая им, что торговый пост открыт и ждёт их. Расмуссен путешествовал отдельно, чтобы покрыть больше территории и привлечь больше «покупателей».

Вместе с Фройхеном отправились Асаюк и Арнаври, семейная пара без детей. Оба были хорошими охотниками и опытными путешественниками. Они обучили Фройхена многим полезным навыкам выживания, которыми он не обзавёлся во время Датской экспедиции: например, как быстро построить иглу или как безопасно спать в мороз. Фройхен всё это время таскал с собой старую отсыревшую перину, которая когда-то обитала на чердаке у его родителей. По ночам, улёгшись на неё и пытаясь уснуть, он дрожал от холода. Странно, что Расмуссен не научил Фройхена раньше, – зато Асаюк и Арнаври наконец объяснили бедолаге, что намного теплее спать на шкуре карибу, которая отлично сохраняет тепло. Спальный мешок Фройхена тоже был сделан из шкуры карибу, как и тёплое пальто, которым он дополнительно укрывался ночью. К утру оно изрядно промерзало, но после хорошего битья становилось как новенькое.

Ещё Асаюк и Арнаври показали Фройхену, как в Северной Гренландии ухаживали за ездовыми собаками: южане делали это иначе. На юге в свободное время собаки гуляли, где им вздумается, добывая себе еду, и нередко попадали в переделки. На Севере собак держали на привязи, чтобы те не бродили где попало и не портили инвентарь или постройки. Чтобы те не перегрызли поводок, хозяева стачивали им клыки с помощью камня или напильника. Делать это старались пораньше, ещё щенкам. Но у Фройхена были взрослые южные собаки, клыки которых были при них, так что их приходилось стачивать их только сейчас. Асаюк и Арнаври подвешивали собак Фройхена за шею, пока те не теряли сознание, потом раскрывали им пасти, сдерживая их ремнями, и стачивали зубы. Фройхен это назвал «жестокой операцией», но с радостью замечал, что собаки быстро приходили в себя после неё. Только теперь они не могли разжевать мороженое мясо, поэтому их корм приходилось резать на мелкие кусочки, которые можно было глотать целиком. Собаки дольше переваривали такое мясо, но это даже считалось предпочтительным, потому что они дольше ходили с полным желудком и реже требовали кормёжки.

Следуя на север к Нунатаку, трое путешественников наткнулись на тайник с мясом, который оставил здесь какой-то путник. Подобные находки были обычным делом: странствующие охотники часто пользовались тайниками, и согласно обычаю любой мог брать оттуда еду или пополнять запас. Но завидев этот тайник, Арнаври нахмурилась. У каждого охотника был свой стиль укладки камней, и этот принадлежал человеку, который здесь обычно не ходил, – некоему Сиглуку.

Устроившись на ночь в иглу, Арнаври решила узнать, что же происходит, и устроила сеанс ясновидения. Ритуал был древний и долгий, она напевала себе под нос и раскачивалась взад-вперёд, пока на неё не снизошло видение: кто-то недавно умер, неизвестно, кто именно. Фройхен не знал, что ему думать и верить ли в эту магию, но слова Арнаври не давали ему этой ночью спать спокойно.

На следующее утро путешественники подошли к озеру неподалёку от Инглфилд-фьорда. Зима ещё не вступила в свои права, снег освещал тусклый багровый свет, и трое путников отбрасывали длинные, жутковатые тени. Добравшись до берега озера, они ступили на лёд. На полпути к противоположному берегу они заметили впереди две далёкие фигуры, приближающиеся к ним.

Фигуры всё приближались, и Фройхен со спутниками обсуждали, как им быть. Путешественники обычно не встречались в этих местах, поскольку дичи здесь было мало. (Сами они отправились этим путём, потому что это была короткая дорога к стаду карибу, которое они надеялись найти у Нунатака.) Не то чтобы путники боялись чужаков – но не хотели напугать или смутить их своим появлением, ведь люди в этих глухих местах обычно не желают быть замеченными.

Вскоре Асаюк и Арнаври разглядели своих знакомых, мужчину по имени Одарк и женщину по имени Меко. Арнаври заметила Фройхену, что странно было встретить их вместе: у Меко был муж, Увисакавсик. Раз женщина путешествует в такой глуши с посторонним мужчиной, значит, они что-то скрывают.

Наконец встреча состоялась, но она была совсем не дружеская. Одарк окинул Фройхена подозрительным взглядом и резко спросил, кто он такой и зачем он здесь. Фройхен пустился было, как привык, рекламировать свой торговый пост и выгодные сделки, но Одарк остался равнодушен. Только имя Расмуссена помогло делу: инуит немедленно расплылся в широкой улыбке. Кнуда знают все, и врагов в Гренландии у него нет!

Как только напряжение спало, путники завели дружескую беседу и, недолго думая, решили дальше идти вместе. Одарк и Меко рассудили: раз Фройхен – друг Расмуссена, в ближайшем поселении устроят большой праздник в его честь. Такое пропустить нельзя!

Когда объединённый отряд добрался до ближайшего поселения, там и правда устроили весёлый праздник в честь их прибытия, подавали варёное мясо карибу, сушёное мясо нарвала и ферментированное мясо тюленя (Фройхен его наконец распробовал). Он радовался обществу гостеприимных инуитов, но что-то всё-таки не давало ему покоя: ему казалось, что Одарк и Меко что-то недоговаривают. Фройхен догадывался, что узнает их секрет нескоро: инуиты любили выдержать большую паузу, прежде чем поделиться большими новостями, в то время как европейцы или американцы выбалтывали всё первым делом. «Ничто так не радует эскимоса, как сидеть тихонько, зная, что в любую минуту он может обрушить на собеседника сенсационную новость», – писал об этом Фройхен.

Два дня прошли в пустяковых беседах, и наконец Фройхен кое-что выведал о своих попутчиках. Арнаври не ошиблась: Меко и правда была замужем за мужчиной по имени Увисакавсик, но он почему-то не появлялся, и никто не заговаривал о нём, а ведь Увисакавсик был одним из лучших охотников в поселении. Через некоторое время Фройхен наконец узнал всю правду.

Увисакавсик когда-то служил проводником Роберту Пири и был в числе тех инуитов, которых Пири взял с собой в Штаты в 1897 году. (Это его отправили обратно в Гренландию после того, как инуиты заразились туберкулёзом.) В Америке Пири иногда возил Увисакавсика с собой на туры лекций: если с тобой на сцену поднимается живой эскимос, весь закутанный в меха, билеты раскупают как горячие пирожки. Во время таких путешествий Увисакавсик повидал больше Америки, чем большинство американцев. Вернувшись в Гренландию, он горел желанием поделиться своими приключениями. В Нью-Йоркской бухте нет айсбергов, зато там теснятся сотни кораблей. А в городе люди живут друг на друге в многоэтажных домах, как в Гренландии гнездятся на скалах птицы. А уж как люди передвигаются! В подземных поездах, для которых не нужно тягловых животных. Но самое диковинное – это телефоны, по которым можно разговаривать с человеком на большом расстоянии через длинный провод.

Соседи Увисакавсика внимательно слушали его рассказы, но немногие им верили. У инуитов возникала масса вопросов: а откуда люди там берут столько дерева, чтобы строить все эти корабли? Разве может голос передаваться по проводу? Зачем людям передвигаться по тоннелям: ведь их сначала нужно выкапывать! Услышав ответы на свои вопросы, скептики чаще всего приходили к выводу, что Увисакавсик врёт. Они даже решили, что он повредился умом, и временно изгнали его за пределы поселения, пока не придёт в себя.

Но когда Увисакавсик вернулся, оказалось, что изгнание не вправило ему мозги: напротив, он стал наглее и только больше настаивал, что белые люди во многом превосходят инуитов. По его словам, некоторые белые люди даже не едят мяса: странный предмет для восхищения, учитывая, что Увисакавсик был очень хороший охотник. К тому же он не желал отказываться от некоторых привычек, которые перенял у Пири. Например, достигнув Северного полюса, Пири воткнул в землю немало флагов: флаг США, флаг Военно-морской лиги, флаг Красного Креста, флаг Дочерей американской революции и, наконец, флаг своего студенческого братства в колледже Боудун, «Дельта Каппа Эпсилон». Увисакавсик тоже хотел себе флаг, так что он поставил у своей хижины флагшток и поднял на нём медвежью шкуру. Соседи боялись, что это распугает медведей, на которых они охотились.

Но самое главное, что беспокоило соседей, – так это убеждённость Увисакавсика, что ему нужна ещё одна жена. Во время «ссылки» он добыл много хорошего меха и теперь заявлял, что у Меко не хватает рук, чтобы его обработать. Увисакавсик требовал многого: в поселении было мало незамужних женщин. Наконец Увисакавсик решил украсть жену у мужчины по имени Сиглук. Тот не смог воспротивиться, потому что боялся выступить против сильного охотника. Заполучив его жену, Увисакавсик продолжал издеваться над Сиглуком, а тот мог разве что молча кипеть от ярости. Всем было ясно, что рано или поздно Сиглук захочет отомстить.

Прежде Фройхен редко видел, чтобы мужчина-инуит брал себе в жёны нескольких женщин. Обычай этот нередко разжигал конфликты между мужчинами. Во многих инуитских поселениях женщин не хватало: мужчин ценили больше, поскольку те выполняли социальную роль охотников, и в голодное время девочек нередко убивали во младенчестве. «В былые времена это был вопрос выживания, – объясняет Фройхен в своей «Книге об эскимосах», антропологическом труде, который он написал в поздние годы. – Представьте себе край, где не существует пенсий и нет никакой возможности заработать деньги, где жизнь тяжела. Когда вы состаритесь и станете слишком слабы, чтобы охотиться, единственный способ защитить себя от верной голодной смерти – это иметь сыновей, которые возьмут вас к себе и помогут дожить ваш век в довольстве» [5].

К несчастью для Сиглука, в поселении охотились группами, поэтому ему приходилось регулярно видеть Увисакавсика, который не упускал случая прилюдно подразнить и высмеять его.

За три дня до того, как в поселение пришёл Фройхен со своим отрядом, Сиглук не выдержал и решил действовать. Увисакавсик вышел на охоту в каяке, Сиглук приблизился к нему вплотную, вскинул винтовку и спустил курок.

Эхо от выстрела повисло в воздухе, а по парке Увисакавсика расползалось красное пятно. Сиглук попал ему в плечо и не убил врага: его каяк слишком сильно качало, и он не смог прицелиться. Когда Увисакавсик сообразил, что случилось, он схватился за свою винтовку, собираясь выстрелить в ответ. Он уже наводил оружие на Сиглука, когда на месте действия появился третий каяк: Одарк, друг Сиглука, бесшумно подобрался к Увисакавсику со спины и поднял свою винтовку. Он выстрелил первым. Череп Увисакавсика с оглушительным взрывом треснул, и в воздухе повисла кровавая дымка. Тело его безвольно свесилось с борта каяка, на месте затылка – отвратительная мешанина из костей, мозга и крови.

Дело было сделано. Сиглук и Одарк решили поделить жён Увисакавсика между собой: жена Сиглука вернётся к нему, а Одарку достанется Меко. Последние двое спешно ушли из поселения, чтобы найти себе пристанище в другом месте, и через несколько дней на замёрзшем озере встретили отряд Фройхена.

Когда они закончили рассказ, Фройхен поглядел на мясо, которое ел, и понял, что его добыл Увисакавсик – уже покойник – на своей последней охоте. Одарк, познакомившийся с Фройхеном несколько дней назад, теперь говорил с ним как со старым другом. Сначала он опасался Фройхена, потому что знал, что белые не одобряют убийства врагов: вдруг Фройхена послали, чтобы наказать Одарка? Но теперь-то он видел, что Фройхен просто хотел познакомиться с соседями и рассказать о торговом посте!

Сам Фройхен понятия не имел, как отнестись к услышанному и что ответить Одарку. К счастью, он не успел снова попасть впросак: вмешались Асаюк и Арнаври и уверили Одарка, что никому в датской Гренландии не известно об убийстве. Фройхен просто охотился неподалёку.

Глядя, как светлеет лицо Одарка, Фройхен понял, что инцидент исчерпан. Обычаи, которые он пока не вполне понимал, гласили, что правосудие свершилось, и ни у кого из местных не нашлось возражений. Когда Фройхен описывал эти события, исход их как будто не беспокоил и его самого: он не осудил инуитов и не выразил ни возмущения, ни ужаса. Да, он удивился, узнав, что Одарк убил человека, но к тому времени Фройхен уже заключил, что Одарк ему симпатичен, и проще всего было не изменять этой симпатии. С этого странного происшествия началась близкая дружба на всю жизнь. Фройхен называл Одарка «одним из самых достойных людей, каких встречал». Однако убийство не обошлось без печальных последствий.

Когда Фройхен и его спутники узнали об убийстве, Арнаври заторопилась обратно в Туле. Там жил брат Увисакавсика, Самик, и она беспокоилась, как бы он не решил отомстить за брата: тогда начнутся убийства, которые трудно будет остановить.

Когда Фройхен и его спутники добрались до Туле, там все уже знали, как погиб Увисакавсик: Сиглук побывал в поселении и всем об этом рассказал. Самик и правда в гневе носился по округе, вынашивая план отмщения. У плана этого была извращённая логика: раз Сиглук помог Одарку убить его брата, Самик теперь убьёт младшего брата Сиглука, которого любили все соседи и который никак не был замешан в происшествии. Вся деревня сходила с ума от тревоги.

Но прежде чем Самик успел что-либо предпринять, вмешался Кнуд Расмуссен. Сиглук пришёл к нему за советом и признался, что подумывает, не убить ли Самика первым. Хорошо представляя, что это запустит бесконечную череду кровной мести, Расмуссен попросил Сиглука подождать. Затем разослал всем вовлечённым в конфликт просьбу собраться в фактории для мирных переговоров.

Пока люди устраивались в помещении, Расмуссен раздавал всем кофе и табак. Он хотел, чтобы переговоры прошли в дружелюбной атмосфере. Когда все расселись, он произнёс длинную речь, оплакивая смерть своего друга Увисакавсика – славного охотника, безвременно ушедшего из жизни. Но кровопролитием делу нельзя помочь. Конечно, Самик хочет отомстить за брата, но – Расмуссен посмотрел Самику прямо в глаза – разве это вернёт Увисакавсика к жизни? Расмуссен утверждал, что самый мужественный поступок в такой ситуации – оставить человеку жизнь, когда у тебя есть полное право отнять её. Милосердие требует настоящей силы духа, и тот, кто найдёт в себе милосердие, – поистине достойный человек.

Как только Расмуссен умолк, последовала долгая и жаркая дискуссия. Рассмотрев вопрос со всех сторон, Самик согласился не искать мести. Все присутствующие поздравили его с этим решением.

Добившись перемирия, Расмуссен продемонстрировал ещё одну выдающуюся способность: он ловко умел извлекать выгоду из напряжённых ситуаций. Прежде чем переговорщики разошлись, Расмуссен попросил каждого скрепить общее решение, предоставив ему пять песцовых шкур в знак удовлетворения. Пушнина идёт на благо торговому посту, объяснил он; а что на благо торговому посту – то на благо сообществу. Погиб хороший охотник, но не будем же мы из-за этого убивать больше охотников! Ведь торговому посту нужна пушнина.

12. «Красота нашей земли не даётся даром»

Остаток 1910 года прошёл благополучно, без убийств и раздоров. Фройхен и Расмуссен большую его часть провели в путешествиях и торговле мехами. Образ жизни их почти не отличался от образа жизни местных – разве что в дорогу они брали с собой фонограф. Каждый вечер Расмуссен осторожно ставил иголку на звуковую дорожку и заводил оперу. Когда начиналось пение, Расмуссен вторил ему. Студентом он мечтал стать оперным певцом и даже брал уроки у известного артиста Лаурица Тёрслеффа. Тот как-то пригласил на репетицию Расмуссена оперную звезду Вильгельма Херольда, но юный певец не произвёл на него большого впечатления. «Вашим баритоном мир не покорить, – сказал он. – Впрочем, способности у вас есть, и их можно развивать». Способности у Расмуссена правда были, но работать над ними не хватало терпения, поэтому он выбрал стезю полярного исследователя.

В последние месяцы 1910 года Фройхен по-настоящему пристрастился к местной кухне: первые знакомства с ней его не вдохновили. Но теперь он привык к сырому и ферментированному мясу и полюбил его уникальный вкус. На мысе Йорк Фройхен познакомился с kiviaq, блюдом, которое приводило в ужас многих европейцев: а между тем, по словам Фройхена, это было «самое праздничное кушанье, какое может подать вам эскимос». Угостил им Фройхена охотник по имени Ангутидлуаршук, который любил потчевать гостей с особым шиком. Гастрономическое представление началось с того, что охотник притащил к себе в дом здоровенную тушу тюленя, тщательно освежёванную так, чтобы не повредить шкуру и оставить на туше слой жира: операция эта требовала ловкого владения ножом. Туша была фарширована сотней чистиков: это маленькие арктические птицы величиной не больше скворца. Их мариновали в тюленьей туше целый год, пока белые пёрышки их не становились розовыми, а мясо нежным, как масло. Когда птицы были готовы, их подавали к праздничному столу: самым лучшим способом употреблять их было лёгким движением очистить тушку от перьев, высосать из-под кожи жир и потом проглотить целиком. Вкус напоминал лакрицу или перезрелый сыр: «ни на что не похожий вкус», как описал его Фройхен. Когда трапеза закончилась, гости дружно и громко рыгнули: так они давали понять, что оценили пиршество по достоинству. Охотник и его жена Итурашук радостно улыбнулись в ответ, гордые тем, что застолье удалось на славу. Фройхен наблюдал за Итурашук весь вечер и заметил за ней странную привычку: всякий раз, когда кто-нибудь заговаривал с ней, она переводила тему на детей. Когда Фройхен похвалил застолье, она ответила: «Кое-кому в этом доме грустно, что дети не могут подойти и получить свою порцию». Гости заговаривали о чём-нибудь другом – о погоде, о торговом посте, об охоте, но Итурашук каким-то образом удавалось вернуться к теме детей. Фройхен терялся в догадках, но вскоре узнал причину её странного поведения.

Раньше Итурашук была счастливо замужем за другим человеком. Они с мужем жили на острове Герберта (Qeqertarsuaq) в заливе Инглфилд: это был большой и малонаселённый остров. У супругов было пятеро маленьких детей, и они вели трудную, но счастливую жизнь – до одного злосчастного дня поздним летом, когда тело мужа вынесло на берег. Его каяк перевернулся, и он утонул.

Итурашук оказалась в тяжёлом положении. Еды оставалось немного: муж даже не успел принести домой дичь, которую добыл на соседних островах. Своей лодки у неё не было, и выбраться с острова она не могла, а родных и друзей можно было ждать в гости только с наступлением морозов. Ей оставалось только ждать, когда море встанет, и перейти на Большую землю, а пока перебиваться чем придётся. Вскоре она с детьми уже питались мясом ездовых собак, потом в ход пошли кожа животных и одежда. Итурашук и дети так исхудали, что казались прозрачными. Дети плакали от голода, и Итурашук тоже плакала, но скрывала от детей слёзы. Наконец у неё не осталось другого выхода. Убийство детей было крайней мерой, и о таком редко говорили. Умереть от рук родителей было ужасно – но всё же это считалось лучшей участью, чем голодная смерть.

Двенадцатилетняя дочь Итурашук и восьмилетний сын помогли матери удавить троих младших. Потом дочь накинула петлю себе на шею и покончила с собой. Настал черёд сына, но он вдруг передумал и сказал, что лучше попытается выжить, пусть и питаясь травой и кроличьим навозом. Итурашук не стала с ним спорить – да и разве она посмела бы.

Мать и сын кое-как дожили до зимних заморозков: они были истощены почти до смерти, рёбра просвечивали сквозь кожу, словно остов погибшего корабля. К счастью, когда море встало, их спас Ангутидлуаршук: он пришёл на остров поохотиться. Он выходил Итурашук и её сына и через некоторое время взял её в жёны. С тех пор Итурашук была одержима детьми. Она всё время ворковала над чужими детьми, горячо любила их и говорила только о детях.

Страшная судьба Итурашук произвела глубокое впечатление на Фройхена. Детоубийство было для него прежде абстрактной концепцией: он никогда не встречался с ним лицом к лицу, – а теперь перед ним сидела женщина, для которой детоубийство было кошмарной реальностью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

В своих записках Фройхен на удивление искренне рассказывает о своём сексуальном опыте, даже неприятном. Например, в одних воспоминаниях он описывает, как потерял девственность с баронессой, которая была намного его старше и, по его словам, изнасиловала его (Фройхен был ещё подросток, ей было за сорок). Случилось это на каникулах в загородном доме. Женщина застала его врасплох, заявив, что её заводят «неуклюжие, неловкие мальчики», и Фройхен даже не успел сообразить, что происходило. «Мальчику надлежит открыть для себя такие вещи в комфортных условиях и с его согласия, но у меня отняли такую возможность», – позже написал он об этом травматическом событии. (Здесь и далее, где не указано иное, прим. автора.)

Вернуться

2

Любопытно отметить, как национальность чужестранцев влияла на то, как они описывали инуитские сексуальные обыкновения. Французы хвалили их полигамию и почти не старались скрыть, что сами в ней с восторгом участвовали. Англичане и американцы были более сдержанны в воспоминаниях, участие принимали с радостью, но предпочитали не писать об этом. Скандинавы тоже участвовали с удовольствием, но обсуждали это в сухой, деловой манере, словно это не имело большого значения.

Вернуться

3

Роман Жюля Верна «Путешествие к центру Земли» не имеет никакого отношения к полярной тематике. Странно, что автор не упоминает «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» (1864), в котором как раз и рассказывается о полярной экспедиции и рисуется картина Северного полюса. По представлению Верна, у Северного полюса есть свободное море, а сама географическая точка находится в кратере действующего вулкана. Также странно, что автор обошёл вниманием другой роман Верна «Вверх дном» (1889), который по времени создания ближе к полярной гонке начала XX в. В нём предпринимается фантастическая попытка избавиться от смертоносного льда вокруг полюса, изменив наклон земной оси: тогда климат поменяется и до полюса можно будет добраться без препятствий. (Прим. пер.)

Вернуться

4

По морскому льду гораздо опаснее передвигаться, чем по речному, поэтому полярные исследователи всегда так долго ждали наступления настоящих морозов. Как сказал исследователь Арктики сэр Мартин Линдси, «[морской лёд] намного более хрупок, чем речной: последний будет долго трещать и ломаться у вас под ногами, прежде чем вы провалитесь. Но наступите на морской лёд в три раза толще – и, если вам не повезло, вы немедленно пойдёте ко дну».

Вернуться

5

Всякий раз, когда Фройхен описывал брачные и сексуальные обычаи инуитов – включая полиандрию и полигамию, – он делал это с осторожностью. Фройхен хорошо понимал, какое недовольство подобные вещи могут вызвать у его западных читателей. В большинстве случаев он описывал подобные обычаи деловым, отстранённым тоном. Кроме того, он старался включить в свою работу как можно больше контекста, чтобы западный читатель смог лучше понять (пусть даже и осудить при этом) культуру, которая в общем была Фройхену очень дорога.

Вернуться