Люси Уорд
Прививка для императрицы: Как Екатерина II и Томас Димсдейл спасли Россию от оспы

Переводчик: Алексей Капанадзе

Редактор: Нина Юдина

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Лидия Разживайкина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Мария Смирнова, Елена Чудинова

Верстка: Кирилл Свищёв

Дизайн обложки: Денис Изотов

Иллюстрации на обложке: Catherine II by J.B. Lampi, Thomas, Baron Dimsdale. Mezzotint by T. Burke

Иллюстрации в книге: Wellcome Collection, The Royal Society, Государственный музей-заповедник «Петергоф», Государственный Эрмитаж, РИА «Новости», Библиотека Гёттингенского университета, Государственная Третьяковская галерея, Библиотека Конгресса

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Lucy Ward 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Лайаму

Предисловие
Серебряный ланцет

Cобою подала пример.

Надпись на памятной медали, выпущенной в 1772 г. в ознаменование прививки российской императрицы Екатерины II от оспы

В один из промозглых октябрьских вечеров 1768 г. к дому Вольфа (купеческой летней резиденции, превращенной в карантинную больницу), расположенному на окраине Санкт-Петербурга, подкатил срочно вызванный экипаж. После нескольких недель тайных приготовлений из Зимнего дворца наконец поступило известие: императрица Екатерина II с нетерпением ждет своего английского врача – Томаса Димсдейла.

Томас Димсдейл был готов к этому, но все же предстоящее дело вызвало у него некоторое беспокойство. Он быстро забрался в карету вместе с сыном Натаниэлем, студентом-медиком. Натаниэль держал на руках спящего ребенка – шестилетнего Александра, выглядевшего слишком маленьким для своих лет. Мальчика закутали в меха, чтобы уберечь его от осеннего холода и побороть начавшуюся лихорадку.

Отъехав от охраняемых ворот дома Вольфа, карета помчалась по улицам, озаренным светом почти полной луны, на юг, к реке, до которой было совсем недалеко. Серые воды широкой Невы еще не замерзли, и экипаж пересек ее по наплавному мосту, после чего проследовал к задней части Зимнего дворца, подальше от шумной набережной. Как и было условлено, карета остановилась у ворот, расположенных близ величественных фасадов Миллионной. Докторов спешно препроводили внутрь и провели наверх по задней лестнице. Там их ожидал барон Александр Черкасов, президент Медицинской коллегии, получивший образование в Кембридже, – ему предстояло выступить в роли переводчика.

Пока они торопливо шли по богато украшенным коридорам, Томас испытывал трепет, и не без оснований. Да, за прошедшие несколько десятилетий 56-летний врач отточил практику прививки от оспы – целенаправленного заражения пациентов небольшой контролируемой дозой смертоносного вируса с тем, чтобы в дальнейшем они обрели иммунитет к этому ужасному недугу. Программный труд, объясняющий его методы, вышел всего годом ранее, в 1767 г., но в то время печаталось уже четвертое издание. Влияние этого трактата распространилось по всей Европе, подтверждая роль Англии как всемирного центра знаний и опыта по части профилактики оспы.

Несмотря на свою славу безупречного специалиста, успешно сделавшего тысячи прививок самым разным пациентам – от богатых аристократов, плативших за это немалые суммы, до нищих подкидышей, которых он прививал бесплатно, Томас знал, что ставки необычайно высоки. На карту была поставлена не только его собственная репутация, но и репутация медицинской процедуры, которая, он твердо верил, способна противостоять одной из величайших в истории угроз человеческому здоровью. В случае катастрофы (а испытания на русских пациентах, проведенные в доме Вольфа, встревожили Димсдейла противоречивыми результатами) оказалась бы запятнанной сама наука, а в общественном сознании возобладали бы предрассудки и суеверия.

Помимо страха за процедуру Томасу следовало беспокоиться о своей безопасности и о том, как все происходящее скажется на его положении на родине. Из Британии сам король Георг III следил за успехами подготовки к царской прививке, а дипломаты в Лондоне и Санкт-Петербурге встревоженно обменивались новостями. Им явно хотелось побыстрее оставить позади это политически рискованное дело. В английском ярмарочном городке Хартфорде семейство, которое Димсдейл неохотно покинул три месяца назад, молилось о его благополучном возвращении.

Ощущение опасности для Томаса лишь усиливало обещание императрицы: если что-то пойдет не так, у ворот дворца ждет особый экипаж, который тут же домчит его в безопасное место – на яхту, пришвартованную в Финском заливе и готовую отплыть к берегам Англии. Было понятно, что смерть государыни от рук иноземца тут же породит желание отмщения. Димсдейл лично видел и блистательность русского двора, и мрачную жестокость жизни за его пределами. Он не без причины полагал: если в случае неуспеха процедуры ему не удастся немедленно бежать, он поплатится жизнью за свою врачебную ошибку.

Все это занимало мысли Томаса, когда он вошел в небольшой зал, где ее величество императрица Екатерина II в одиночестве ожидала его – с совершенно спокойным видом и, судя по всему, абсолютно уверенная в необходимости процедуры. Дивясь ее решимости, Томас достал серебряный с перламутром футляр размером не больше своей ладони и откинул снабженную петельками крышку. В футляре обнаружились три лезвия с перламутровыми ручками. Вынув одно из них, он опустился на колени возле Александра, пребывавшего в полубессознательном состоянии, и обнажил руку мальчика до плеча, чтобы отыскать место, куда привил его несколькими днями ранее. Извлеченным ланцетом он проткнул образовавшийся волдырь и перенес на лезвие каплю зараженного материала. Императрица подтянула парчовые рукава платья, и врач сделал мельчайшие проколы в бледной коже верхней части ее рук, внеся по капле зараженной жидкости в каждый надрез.

Процедура была завершена почти мгновенно – какому-нибудь игроку едва хватило бы времени, чтобы бросить кости. Самодержице всероссийской согласно ее личному желанию целенаправленно сделали прививку от оспы – страшного древнего заболевания, которое за столетия уничтожило около 60 млн человек, а обезобразило и ослепило неизмеримо больше. Прежде у Томаса не было неудачных прививок, но любой укол лезвием был рискованным.

Екатерина отправилась почивать. Врачи, несущие мальчика, вышли наружу, в холодный петербургский вечер. Оставалось одно – ждать.

Рано утром, после тайного визита врачей в Зимний дворец, Екатерина поехала в карете в Царское Село – изящное поместье, располагавшееся примерно в 20 милях к югу от Петербурга. Там, как следует укутавшись от холода, она прогуливалась по парковым угодьям (они почти не изменились и по сей день), по окаймленным деревьями аллеям, на которые опадали последние листья, тут же уносимые ветром. В тот день ее трапеза была простой: жидкий суп, вареная курица, овощи. Затем она почти час поспала и проснулась свежей и бодрой. Настроение государыни, как отметил ее врач, было «веселым и жизнерадостным», однако в последующую ночь вокруг надрезов на ее руках началась боль, ее суставы заныли, затем появились головокружение и жар. Вирус оспы, один из самых опасных из всех известных человечеству, проник в ее кровеносную систему. Организм Екатерины готовился сопротивляться. Пути назад не было.

Докторский ланцет, XVIII в.

Введение
Пятнистое чудовище

…самое ужасное из всех орудий смерти.

Томас Бабингтон Маколей{1}

Перед нами история встречи самого интимного свойства. Но это не история любви – во всяком случае, не в привычном смысле этого слова. Связь между английским врачом Томасом Димсдейлом и российской императрицей Екатериной Великой не принадлежала к разряду романтических, однако она была по-своему физической и более опасной, чем те сексуальные интрижки, которые в нашем сознании слишком часто затмевают наследие Екатерины. Отношения императрицы с этим доктором, продолжавшиеся вплоть до ее смерти в возрасте 67 лет, были более значимыми, чем мимолетные романы с некоторыми из любовников. Они защитили ее собственную жизнь, жизнь ее сына и наследника (а позже – двух ее внуков) и позволили запустить прививочную программу по всей ее огромной империи. При этом и сама императрица, и ее врач рисковали жизнью: она – из-за процедуры (хотя перед этим тщательно взвесила свои шансы), он – в силу тех печальных последствий, которые, скорее всего, наступили бы для него, случись худшее.

Пара обсуждала тайный план. В ходе этих обсуждений врач иногда сидел на изукрашенной кровати пациентки вместе с ее любовником, графом Григорием Орловым. Когда кончилось лето и наступили прохладные осенние дни, между врачом и государыней протянулась нить доверия, которая не рвалась в течение всей жизни императрицы. Врач испытывал тревогу, государыня была полна решимости, но оба придерживались единого мнения по поводу предстоящей процедуры.

Новость о прививке российской императрицы разлетелась по всему миру: о ней сообщали в американских газетах, о ней судачили в лондонских кофейнях, о ней слагали торжественные строки французские и немецкие поэты. К тому времени королевские дома Европы, следуя примеру британских Георгов, уже привили своих отпрысков, но Екатерина II стала единственным правящим монархом, который самолично подвергся этой процедуре – отважное деяние, с тех пор почти забытое. Она приложила все усилия, чтобы сделать свой поступок достоянием общественности. Тому было множество причин, но ее основная задача состояла в том, чтобы на примере собственного тела показать наиболее действенное на тот момент средство, позволяющее побороть главный бич XVIII в. – оспу, бросить вызов предрассудкам и способствовать прославлению достижений науки.

Императрицу и ее врача объединяла общая цель, но сама их связь стала во многих смыслах встречей противоположностей. Екатерина, к 1768 г. правившая Россией уже шесть лет, не только отобрала престол у своего психически неуравновешенного супруга Петра III, но и сохранила корону, после того как мужа через несколько дней убили ее же союзники. Смелая, харизматичная, обладающая острым политическим чутьем 39-летняя Екатерина главенствовала над блистательным, обожающим удовольствия петербургским двором. Ее стиль можно назвать непринужденным, даже в чем-то игривым, однако она отличалась быстротой ума и немалой любознательностью. «Я принадлежу к числу тех, кто любит разбираться в причинах, во всех этих "почему"», – писала она впоследствии барону Фридриху Гримму, журналисту и одному из многочисленных адресатов ее посланий среди европейской интеллектуальной элиты.

Принцесса из малозначительного немецкого рода, с ранней юности запертая в темнице стратегического брака с наследником российского престола, Екатерина быстро поняла дипломатическую важность внешней, показной стороны вещей. Она использовала свой переход в православие и театрализованную коронацию, чтобы выразить любовь к приютившей ее стране, через иконографию официальных портретов демонстрировала уникальную разновидность своей женской власти.

К моменту прибытия Томаса даже необъятная территория России уже не могла сдержать амбиции государыни. Императрица готовилась к захватнической войне с Турцией на южных рубежах, при этом обращаясь на запад, к великим державам Европы эпохи Просвещения, в поисках художественного и культурного вдохновения, а также новейших плодов философской и научной мысли.

Екатерина являлась во всех смыслах общественной деятельницей, а вот Томас Димсдейл, рожденный в семействе квакеров и проживавший в обширном сельском доме у самой окраины английского ярмарочного городка Хартфорда, отец семерых детей, был по природе своей человеком закрытым и нелюдимым. Одевался он довольно просто: темный костюм, туго завитой парик. Потомственный медик, Димсдейл успел послужить хирургом и армейским лекарем, прежде чем обратиться к прививкам от оспы. Медицинская практика в графстве Хартфордшир, в Лондоне и за их пределами давала ему весьма неплохие средства к существованию, но параллельно Томас разработал новейшие и наиболее эффективные методики прививок, опубликовав их в виде трактата, который принес ему международную известность. Несмотря на успех, он не стремился к личной славе. Он проводил кропотливые эксперименты, тщательно записывал и анализировал свои открытия, стараясь не подвергать риску никого из многочисленных пациентов и не подставлять под удар репутацию прививочного дела.

И императрица, и Димсдейл отмечали: запись прививочной процедуры во всех ее физических аспектах играла весьма важную роль в их общей миссии по ее продвижению. Впоследствии об этом забыли. Историю Екатерины подчинили себе другие, предпочтя после ее смерти изображать ее тело как орудие сладострастного желания, а не как символ первопроходческой медицинской практики. Но это событие изгладилось из памяти человечества еще и из-за того, что метод прививок (английское слово inoculation происходит от латинского inoculare, означающего прививание новой почки, побега или глазка от одного растения к другому) и сам почти забылся. Новые открытия затмили «утраченное столетие» в истории иммунизации, хотя его впечатляющие достижения проложили дорогу к самой, быть может, важной медицинской методике, известной человечеству, – к вакцинации.

В основе прививки лежал принцип «клин клином вышибают». Чтобы защитить пациентов от оспы, им целенаправленно вводили крошечную дозу вируса – каплю гноя от человека, заразившегося оспой естественным путем или вследствие прививки. Материал вносили в надрез на коже, тем самым вызывая легко протекающее заболевание, дающее, однако, тот же пожизненный иммунитет к оспе, что и естественное заражение.

Эта процедура и прежде была столетиями известна во многих частях мира как народная практика. В начале XVIII в. она стала проникать в Европу из Турции. Там пожилые женщины хранили инокулят (зараженный прививочный материал) в ореховой скорлупе и вводили его детям нехитрым способом – с помощью тупой иглы. Пионеры этой практики в Британии придали ей западный медицинский лоск и внесли в нее опасные изменения, от которых постепенно отказались, во многом вернув метод к его изначальному виду, однако тут же столкнулись с антипрививочными силами – скептиками и религиозными оппонентами, убежденными, что лишь Господь должен управлять распространением недугов. Сторонники прививок проявили упорство и благодаря беспрецедентным всемирным усилиям сумели выработать безопасный и надежный метод, несущий в себе лишь минимальный риск. В Британии он применялся настолько успешно, что дальновидные доктора (в том числе и наш Томас Димсдейл) надеялись на чудо: быть может, оспу, этот бич, столетиями терзавший человечество, в конце концов удастся полностью искоренить.

Тем не менее прививочный метод имел серьезные недостатки. Живой вирус натуральной оспы – возбудитель этой болезни – остается опасным биологическим оружием, требующим осторожного обращения. Важнее всего то, что пациенты, получившие прививку оспы, на протяжении короткого периода были заразными для окружающих – существовал риск, что они, защищаясь сами, передадут смертельную болезнь другим.

Именно эти опасения побудили глостерширского врача Эдварда Дженнера (он тоже прививал оспу, к тому же в детстве сам страдал от последствий скверно сделанной прививки) проверить достоверность слухов о том, что более мягкие формы вируса оспы, которыми болеют сельскохозяйственные животные, тоже могут создавать иммунитет к человеческой оспе, но без риска заразить пациентов именно человеческой разновидностью болезни. Прививочная технология уже была доступна и проверена, Дженнеру требовалось лишь модифицировать ее, чтобы установить, справедлива ли его теория. В 1796 г. он вытянул гной из оспенных волдырей на руке молочницы, заразившейся коровьей оспой в ходе дойки, и при помощи ланцета перенес этот материал в руку сына своего садовника. Дженнер назвал эту процедуру прививкой коровьей оспой. К тому времени, когда он провел нужные испытания, доказал действенность и опубликовал методику этой адаптированной процедуры, она уже была известна под новым названием – вакцинация, образованным от латинского слова vacca – «корова».

Вакцинация стала революционным шагом в развитии науки. Она задействует иммунный отклик организма на мягкую форму заболевания, чтобы защитить человека от его смертоносной разновидности. Не прошло и десятка лет, как этот метод начал активно применяться по всему миру. Он быстро вытеснил прививки в прежнем значении этого слова. Механизм процедуры оставался тайной вплоть до середины XIX в., когда французский микробиолог Луи Пастер и немецкий врач Роберт Кох доказали справедливость микробной теории распространения болезней. Мир поддержал предложение Пастера, согласно которому слово вакцина должно было стать общим термином применительно к методам лечения, подразумевающим использование бактерий или вирусов для создания иммунитета к тем или иным инфекционным заболеваниям{2}.

Вакцинация изменила мир, но она не появилась бы без прививочного метода старого типа. Столетие иммунологического прогресса, то самое время, в которое вступил Дженнер, проложило дорогу к одному из самых важных медицинских достижений в истории, спасшему миллионы жизней. В течение нескольких десятилетий до выхода фундаментального труда Дженнера врачи испытывали и совершенствовали метод, который он позже адаптировал. Они обменивались знаниями и вырабатывали понимание тех принципов, которые сделали возможным его следующий шаг, имевший огромное значение.

В ходе активнейшего международного сотрудничества с постоянным распространением трактатов и статей в Европе и колониальных владениях в Америке постепенно рос необходимый корпус знаний, расширялся практический опыт. Прививки упоминались в газетах, журналах, церковных проповедях, рекламных объявлениях, письмах, карикатурах, стихах. Во всем этом играли свою роль инокуляторы-любители, матери-аристократки, рабы и рабыни, философы, сироты, узники тюрем, принцессы. Эдварда Дженнера часто называют отцом вакцинации, но у нее имелось множество дедушек и бабушек, которые тоже заслуживают своего места в истории.

Оспа, жуткое «пятнистое чудовище», как называли этот недуг в Англии XVIII в. из-за характерной сыпи в виде плотных бугорков, выступающих на коже больного, была заболеванием ужасным и смертоносным. Лекарства от нее не существовало, более того, его так и не нашли. Сегодня, когда мир столкнулся с новыми кризисами, связанными со здоровьем, мы в какой-то степени утратили память о страшном воздействии этого монстра, хотя его мрачная тень по-прежнему живет в глубинах нашего воображения. Сокрушая империи и резко сокращая население целых стран, оспа тысячелетиями бушевала по миру, убивая и калеча миллионы людей из всех слоев общества и тем самым меняя ход истории.

В пору ее пугающего «расцвета» это было «самое ужасное из всех орудий смерти», как писал в 1848 г. историк Томас Бабингтон Маколей. Он отмечал: «Оспа всегда пребывала где-то рядом, наполняя церковные погосты трупами, терзая постоянным страхом всех, кого она еще не поразила, оставляя на тех, чьи жизни они пощадила, отвратительные следы своей власти»[1]{3}. Кожа, изрытая оспинами, шрамы, как от ожогов, поврежденные конечности, слепота – все это служило постоянным зримым напоминанием о катастрофической силе вируса. Среди уцелевших жертв болезни, которые остались жестоко изуродованными ею, был и Петр, муж Екатерины. Молодой жене казалось, что его покрытое шрамами распухшее лицо «омерзительно»[2]. Заражение вирусом было практически неизбежным. В те времена существовала поговорка: «От любви да от оспы мало кто убежит».

Мы точно знаем, когда оспе пришел конец: в 1980 г. Всемирная организация здравоохранения заявила, что заболевание искоренено. По сей день это единственная болезнь, которую удалось стереть с лица земли посредством усилий человека[3]. Лишь за первые восемь десятилетий XX в. она уничтожила, по оценкам специалистов, около 300 млн человек[4]. Проследить ее древние корни труднее. Никто не знает, где и когда оспа впервые стала поражать людей, хотя она, вероятно, адаптировалась постепенно, быть может возникнув в виде сравнительно безобидных форм вируса оспы одомашненных животных, когда человек впервые начал жить в сельскохозяйственных поселениях, или в результате контакта людей с дикими животными. Как показывают археологические находки, вирус закрепился на территории Восточного Средиземноморья и долины Инда уже 3000 лет назад. Лезии, похожие на оспины, испещряют лица египетских мумий 2000-х гг. до н. э. В дошедших до нас китайских и индийских письменных источниках IV в. наглядно описаны вполне узнаваемые симптомы оспы.

Спустя еще три столетия заболевание проникло в Европу и стало постепенно распространяться вместе с передвижениями купцов, крестоносцев и армий завоевателей. В XVI в. вспышки недуга наблюдались почти на всем континенте. Конкистадоры и работорговцы занесли смертельный вирус в Северную и Южную Америку. Там оспа не встретила иммунитета у жителей и содействовала разрушению империй ацтеков и инков, да и вообще погубила огромное число коренных американцев.

Английская королева Елизавета I в 1562 г. пыталась бороться с болезнью, завернувшись в алую материю: ее врачи верили древнему, но безосновательному представлению, согласно которому красный цвет отвращает этот вирус. Королева впала в кому, но все же выжила, хоть и навсегда осталась покрыта оспинами, которые замазывала свинцовыми белилами.

Столетия спустя оспа стала главным европейским убийцей, обогнав по вирулентности бубонную чуму. Каждый год от нее погибали сотни тысяч людей по всему континенту. Среди заразившихся умирал примерно каждый пятый, причем наиболее часто жертвами становились дети (с огромным отрывом от прочих возрастных групп). Но даже тем, кто избежал вируса в младенчестве, редко удавалось спастись от него впоследствии. В марте 1685 г. писатель Джон Ивлин поведал в дневнике о том, что его дочь Мэри, 19 лет, умерла от оспы, «к нашей несказанной скорби и потрясению. …О милое, сладчайшее и желаннейшее дитя, как мне расстаться со всем этим благом и добродетелью, не испытывая горечь печали и нежелание любящего родителя смириться с утратою?» Не прошло и полугода, как его другая дочь, по имени Элизабет, пала жертвой этого же недуга, отправившись в могилу вслед за сестрой.

Монархи вовсе не были в большей безопасности перед этим бичом народов, не принимавшим в расчет ни общественное положение, ни чины, ни титулы. В Британии королева Мария II скончалась от особенно вирулентной формы оспы в 1694 г., к ужасному горю своего супруга Вильгельма Оранского. Вскоре от этой же болезни умер Уильям, герцог Глостерский, единственный остававшийся в живых сын наследницы царственной четы – королевы Анны. Ему было всего 11 лет. Мальчик являлся последним наследником королевской династии Стюартов, и после кончины Анны британский престол перешел к Ганноверской династии. В который раз оспа изменила течение истории.

Но все эти смертоносные волны и их политические последствия меркнут по сравнению с дальнейшими ужасами, вызванными оспой. В XVIII в. она в полной мере обрушила на Европу свою гибельную мощь. Спрятаться было негде. По континенту прокатывались катастрофические эпидемии, то затухая, то вспыхивая вновь. Они уносили в могилу и младенцев, и тех, кому до этого посчастливилось избежать заражения. В Лондоне и других крупных городах заболевание стало эндемическим, то есть присутствовало постоянно. В эту «эпоху оспы» (как ее стали называть) в одной только Европе недуг, по оценкам ученых, ежегодно уносил жизни примерно 400 000 человек[5].

На протяжении этих десятилетий вирус поражал не только организм отдельного человека, но и, по сути, все аспекты жизни общества. Его присутствие в английской культуре было неизбежно: в семейных письмах постоянно звучали такие мотивы, как страх заражения и скорбь о близких, ставших жертвой болезни; в дневниках изливалось личное горе; поэты и романисты использовали драматическую силу этой убивающей и обезображивающей болезни, чтобы создавать эффектные повороты сюжета и усиливать эмоциональное воздействие текста. Даже бесстрастная похоронная статистика, содержащаяся в приходских книгах, дает некоторое представление об истинной цене, которую людям приходилось платить за этот недуг.

Так, приходские книги Литл-Беркхамстеда (местечка неподалеку от Хартфорда – родины Томаса Димсдейла) отмечают прошедшие в январе 1768 г. похороны Джорджа Ходжса, бедного деревенского мальчика «примерно десяти лет от роду». Приходской священник записал: после того как ребенок болел уже несколько дней, отчаявшиеся родители обратились за советом к доктору Димсдейлу, который тем же вечером, пробравшись сквозь снег «футовой глубины», сумел дойти до жалкого жилища семейства. Обнаружив, что Джордж покрыт грязью и язвами, «доктор с присущим ему человеколюбием обмыл больного, устранил все неприятные помехи и попечением своим продлил ему жизнь на несколько дней. Возвратясь в пасторат{4}, он сообщил мне, что это оспа наихудшей разновидности»[6]. Попечение Томаса, возможно, и облегчило страдания мальчика, но жизнь юного Джорджа уже нельзя было спасти.

Дети бедняков умирали от оспы в неисчислимых количествах, но и европейские дворцы оставались уязвимыми перед этим страшным поветрием. На протяжении XVIII в. оспа погубила пять царствующих монархов, в их числе и российского императора Петра II, 14-летнего внука Петра Великого: он умер в 1730 г., в день собственной свадьбы. В Вене императрица Мария Терезия, принадлежавшая к династии Габсбургов, оправилась от недуга, но он страшной волной пронесся по ее двору, забрав жизни ее сына, двух дочерей и двух невесток в 1767 г.

Немудрено, что российскую императрицу Екатерину II терзал страх перед оспой, явно угрожавшей и ей самой, и ее болезненному 13-летнему сыну – великому князю Павлу. В Санкт-Петербурге годом позже снова разразилась вспышка болезни, и весной Екатерина выехала из столицы. Она стала проводить время в своих дворцах, рассеянных вдоль ветреного побережья Финского залива или укрытых в сельской местности. «Я бегала из дома в дом, целые пять месяцев была изгнана из города, не желая подвергать опасности ни сына, ни себя», – позже напишет она прусскому королю Фридриху Великому[7].

Но вируса нельзя было избегать вечно. Чтобы защитить себя, своего наследника и свой престол, императрица нуждалась в более надежном методе. С приходом лета она приняла судьбоносное решение: и она, и ее сын должны получить прививку. Так началось осуществление плана, который привел Томаса Димсдейла из маленького английского ярмарочного городка в столицу России. В ходе своего путешествия он преодолел 1700 миль.

Я пишу эту книгу во время пандемии COVID-19, когда вакцинация снова в центре внимания всего мира. Методики, используемые, чтобы защитить нас, не позволить новейшему заболеванию беспрепятственно прокатиться по планете, основаны на передовых технологиях, от применения белковых фрагментов, мимикрирующих под вирус, до генной инженерии для выработки нужных белков и формирования иммунного отклика.

Изощренные методы современной науки, разрабатываемые в лабораториях, кажутся неизмеримо более прогрессивными, чем подход «клин клином вышибают», который применяли врачи, прививавшие оспу в XVIII в., с их иглами, ланцетами и каплями зараженного гноя. Однако то и другое связывает линия преемственности, один принцип – искусственная стимуляция иммунной системы, призванная мобилизовать защитные ресурсы организма и тем самым защитить людей от болезни.

Опыт наших предков, пытавшихся побороть оспу, отражен не только в научных исследованиях COVID-19. Подобно нам, наши прародители старались замедлить распространение вируса при помощи изоляции и карантина; они тоже терпели экономические лишения, закрывали магазины и школы, страдали от усиления давления на систему здравоохранения во время эпидемий. Хозяева богатых домов, нанимая слуг, смотрели, имеются ли у них оспины – это был своего рода иммунный паспорт. Почти 250 лет назад один врач из Честера предложил детальный план изоляции и отслеживания контактов, подкрепленный особыми социальными выплатами, которые позволяли бы всем потенциально зараженным оставаться дома (а на тех, кто откажется соблюдать карантин, следовало налагать штрафы).

Во времена, когда в Британии еще не существовало организованной государственной системы здравоохранения, Томас Димсдейл и другие энтузиасты ратовали за введение общенациональных программ прививок от оспы, чтобы защитить от нее бедняков, а в конечном счете искоренить это заболевание на территории страны. Некоторые продвигали идею обязательных прививок, особенно для детей из бедных семей, однако на протяжении XVIII в. ее так и не взяли на вооружение, если не считать таких учреждений, как лондонская Больница для подкидышей. Вакцинация от оспы стала обязательной лишь в середине XIX в., что спровоцировало народные бунты.

С тех самых пор, как ее начали внедрять в Европе, процедура прививки встречала не только поддержку, но и скептицизм и даже противодействие. Пытаясь убедить сомневающихся, сторонники прививок обращались к фактическим данным, дабы показать эффективность прививки (точно так же, как поступают власти сегодня, опираясь на графики и слайды), при этом приводилось сравнение с заражением натуральной оспой. Подобно своим современным собратьям, пропагандирующим пользу антиковидного укола, специалисты XVIII в. быстро обнаружили, что психология риска – вещь непростая и что бесстрастная статистика и обещания «защищенности в долгосрочной перспективе», как правило, менее весомы для человеческого сознания, чем непосредственная угроза, пусть даже самая незначительная.

Но там, где не помогают цифры, может подействовать сила личного примера. Екатерина Великая, будучи самодержавной правительницей в стране с абсолютной монархией, могла силой навязать прививку своим подданным, но предпочла сама выступить, как мы сегодня выразились бы, ролевой моделью. Она использовала факт своего успешного восстановления после прививки, чтобы убедить других последовать тем же путем. Ее выздоровление прославляли церковные службы, в его честь проводились празднества с фейерверками, были отчеканены специальные медали. В наши дни знаменитости, лидеры мнений и политики постят в соцсетях фотографии, показывающие, как их вакцинируют от ковида, а Букингемский дворец сознательно нарушил традиции не давать комментариев по поводу здоровья монарха и официально объявил, что королеве была сделана прививка.

Вакцинация успешно прошла проверку временем, зарекомендовав себя как одна из самых действенных процедур в сфере общественного здравоохранения на планете. Больше 40 лет назад оспу удалось полностью ликвидировать благодаря согласованным действиям, проводящимся под эгидой Всемирной организации здравоохранения. В 2017 г. количество детей по всему миру, вакцинированных от различных заболеваний, достигло исторического максимума, превысив 116 млн. Глобальная инициатива по искоренению полиомиелита, самая масштабная в истории координируемая международная программа в области общественного здравоохранения, позволила сократить заболеваемость полиомиелитом более чем на 99 % с момента запуска в 1988 г.; не за горами полное избавление человечества от этой болезни[8]. Сейчас, когда я пишу эту книгу, противоковидная вакцинация уже показала себя как мощное оружие борьбы с коронавирусом, хотя крайне неравномерное распределение самих вакцин наглядно свидетельствует о высоком уровне неравенства в современном мире.

Несмотря на все эти важные вехи, вакцинация до сих пор нередко встречает скептическую реакцию, с которой сталкивались еще первые врачи, делавшие прививки. Вакцинная нерешительность (этот термин применяется по отношению к тем, кто откладывает прививку или вовсе отказывается от нее, несмотря на доступность вакцины) и антипрививочные настроения сейчас снова на подъеме. Их подогревают многообразные факторы: и политики-популисты, и застарелая обида на экспертов, и социальные сети – дезинформация через них распространяется по миру практически мгновенно, для этого требуется даже меньше времени, чем для прививания одного ребенка.

При этом недоверие общества к вакцинам и службам здравоохранения, которые занимаются вакцинацией, стремительнее всего растет не в бедных странах, а во вполне обеспеченных государствах Запада: проведенное в 2016 г. глобальное социологическое исследование уровня доверия к вакцинам показало, что скептицизм опрошенных выше всего в Европе, которая опережает по этому показателю все прочие регионы[9]. «Тревоги, связанные с вакцинацией, вещь не новая, однако вирусное распространение обеспокоенности, усиливаемое давлением онлайновой дезинформации, нарастает и охватывает весь мир», – пишет автор исследования в медицинском журнале The Lancet[10]. Во время пандемии COVID-19 правительства западных стран начали вмешиваться в этот процесс, стараясь укрепить уверенность общества в новых вакцинах и требуя, чтобы соцсети-гиганты удаляли посты, вводящие пользователей в заблуждение по поводу прививок, и продвигали сообщения, верные с точки зрения науки.

Эксперты ВОЗ еще в 2018 г., через восемь лет после начала объявленного вакцинного десятилетия, предупреждали, что выгоды иммунизации, достигнутые тяжким трудом, можно легко утратить. В 2019 г. ВОЗ заявила, что в Европе будут приняты срочные меры после резкого всплеска заболеваемости корью, и лишила четыре страны (в том числе и Великобританию) официального статуса «государство без кори», поскольку уровень иммунизации там опустился ниже порога, необходимого для того, чтобы от заболевания было защищено все население (иными словами, чтобы был достигнут групповой иммунитет). В том же году ВОЗ включила вакцинную нерешительность в число десяти главных мировых угроз здоровью.

Подобно прививочным дебатам XVIII в., нынешний вакцинный скептицизм показывает, как ярко прививки отражают особенности времени. Мышление эпохи Просвещения с его рациональным взвешиванием большего и меньшего вреда сталкивалось с бытовавшим в обществе нежеланием брать на себя непосредственный риск или бросать вызов Провидению с его конкретными, пусть и неведомыми планами на каждого человека. Экономические факторы тоже играли свою роль: Томас Димсдейл ехидно замечал, что прижимистые английские приходы порой все-таки можно убедить профинансировать прививки для бедных, ибо похороны умерших от оспы обходятся дороже[11]. Сегодняшние правительства рассматривают противоковидную вакцинацию не только как общественное благо в сфере здравоохранения, но и как помощь в быстром запуске экономических систем, пробуксовывающих после месяцев локдауна.

В эпоху интернета и прочих массовых инструментов мгновенной, лишенной всяких фильтров коммуникации на фоне растущей подозрительности по отношению к экспертам традиционные власти, авторитеты и даже сама наука, по сути, швырнули вакцинацию в горнило культурных войн. Идея коллективного иммунитета, согласно которой значительное большинство людей должно быть вакцинировано, чтобы сдержать распространение болезни, породила напряженность, вызванную противоречиями между свободой личности и интересами государства, стремящегося к общему благу. Службы общественного здравоохранения могут сколько угодно рассылать напичканные статистикой послания о безопасности вакцин в массовых масштабах, но эти сообщения затеряются на фоне бьющих по эмоциям (и удобных для распространения в Сети) заявлений о мнимом вреде, который кому-то якобы нанесла прививка. Процедура, имеющая истоки в народной медицине, проводившаяся старыми знахарками, которые хранили вирусный материал в ореховой скорлупе, вдруг начала выставляться как некий инструмент подавления и угнетения масс, применяемый злокозненными элитами.

Да, прививки выявляют предубеждения каждой эпохи, но отражают и нашу постоянную особенность – вечные взлеты и падения, свойственные человеческой природе. В поисках новых способов, позволяющих справиться с вакцинным скептицизмом, ВОЗ и другие организации общественного здравоохранения во многом проходят путь, который человечество неоднократно проходило в былые столетия. Прививки, особенно если речь идет о детях, затрагивают наши самые глубинные и неискоренимые эмоции – любовь, страх смерти – и наши самые темные черты: склонность к предрассудкам, эгоизм, иррациональность.

Прививка свела вместе Томаса Димсдейла и его царственную пациентку больше двух с половиной веков назад, но их надежды, опасения и сложные мотивы вполне узнаваемы и сегодня. Екатерина II подавила свой детский страх перед оспой, чтобы подвергнуться процедуре вакцинации ради сына, с которым она никогда не была особенно близка, и ради населения страны, к которому относилась полупрезрительно и которое тем не менее хотела защитить. Ее врач преодолел собственную тревогу и, по сути, поручился своей жизнью за успешность медицинского прорыва, в который страстно верил. Придворные, желавшие подвергнуться новому иноземному лечению не больше, чем прыгнуть в ледяные воды Невы, в одночасье решили, что эта практика – последний крик моды.

Прививку Екатерины окружал вихрь эмоций, но в основе процедуры лежали конкретные факты. Какие бы страхи и амбиции ни мотивировали доктора и его царственную пациентку, они твердо верили в научные основы прививочного метода и в его способность победить недуг, ставший ужасным бичом человечества. Оба старательно документировали прививку и активно распространяли точные сведения о ней, стремясь как можно шире разрекламировать эту практику. Бросая вызов предрассудкам и стараясь внушить другим доверие к фактам и научным доказательствам, и государыня, и ее врач желали, чтобы их история стала широко известна.

Барон Томас Димсдейл. Портрет кисти Карла Людвига Христинека (Логина Захаровича Кристинека), 1769 г.

1. Врач

…джентльмен необычайно искусный в своем ремесле, наделенный несказанной человечностью и щедростью.

Приходская книга Литл-Беркхамстеда. 1768 г.

Рождение Томаса Димсдейла официально зафиксировано в аккуратном рукописном свидетельстве. Младенец появился на свет 29 мая 1712 г., став шестым ребенком – и четвертым сыном – Джона и Сюзанны Димсдейл, проживавших в приходе Тейдон-Гарнон (графство Эссекс, Англия). Документ подписали шесть свидетелей.

Сохранился и второй листок бумаги, на одной стороне которого приведены даты рождения Томаса и некоторых других отпрысков четы Димсдейл. На другой стороне имеется нечто довольно неожиданное – медицинский рецепт. В нем указано, что для излечения от камней в почках необходимо добавить шафран, куркуму, перец и кору бузины в три пинты белого вина и принимать это снадобье утром, едва проснувшись, и вечером, перед сном. В конце отмечено: «Прежде надлежит вызвать у себя рвоту»[12].

В доме Димсдейлов хранилось множество таких рукописных рецептов лекарственных средств. Врачами были и Джон, отец Томаса, и Роберт, отец самого Джона. Если отступить еще на одно поколение назад, мы увидим, что во времена Английской гражданской войны прадед Томаса, активный сторонник парламента, одновременно подвизался и в качестве хозяина постоялого двора в хартфордширской деревне Ходдсдон, и в качестве местного брадобрея-хирурга[13]. Джон Димсдейл обзавелся практикой в Эппинге – маленьком ярмарочном городке, притулившемся среди пастбищ и широко разбросанных деревушек примерно в 17 милях к северо-востоку от Лондона, у самого кончика длинной полосы древнего леса, который до сих пор носит название Эппингского. Там он лечил не только тех, кто мог себе позволить заплатить за его услуги, – он помогал сотрудникам попечительства о бедных Тейдон-Гарнона, обеспечивая базовое здравоохранение множеству обнищавших семейств, единственным подспорьем для которых было приходское пособие.

Самодельное свидетельство о рождении проливает свет на детали генеалогии Димсдейлов. Семья принадлежала к квакерам – членам религиозного пуританского движения, возникшего столетием раньше, к исходу Английской революции. Отказываясь признавать власть церкви Англии и ее наемного священства, члены Религиозного общества Друзей, как официально именовались квакеры, отвергали приходские книги и вели собственную независимую запись рождений, бракосочетаний и смертей. Согласно представлениям членов общества, Господь пребывает в каждом смертном, и квакерам полагалось трепетать от Его слова.

К моменту рождения Томаса власти Англии уже вполне терпимо относились к квакерству, но опыт преследований был свеж в памяти членов семьи. Роберт Димсдейл, дед нашего героя, родившийся в соседнем графстве Хартфордшир, перешел в эту веру в первые годы существования движения, когда после реставрации монархии в Англии квакеры столкнулись с протестами, конфискацией имущества и преследованиями, связанными с их отказом присягать на верность престолу и платить церковную десятину. «Друзья» придерживались миролюбивой философии, но их считали угрозой общественному порядку. В 1661 г. Роберта даже ненадолго поместили в хартфордскую тюрьму за то, что он не ходил в церковь. Его выпустили, но почти тотчас же снова посадили за решетку (еще на девять лет) за то, что он «занимается врачеванием без надлежащей лицензии». По-видимому, его врачебная работа, пусть он и не имел официальной квалификации, оказалась достаточно успешной, чтобы его соперники-конформисты увидели в ней угрозу для себя.

В конце концов Роберт, очевидно, решил: «С меня хватит». Устав от угнетения на родине, он присоединился к тысячам других диссентеров, искавших подлинную религиозную свободу и «покойную жизнь» в Новом Свете, где ирландец Уильям Пенн и другие квакеры успели приобрести целых три американских колонии. Задержавшись лишь для того, чтобы отхватить 5000 пенсильванских акров как первый покупатель в 1682 г. (в том самом году, когда флот Пенна преодолел бурные воды Атлантики и добрался до новой колонии), Димсдейл эмигрировал в Америку вместе с женой Мэри и юными детьми, но обосновался на другом участке земли, который перед этим купил на территории округа Барлингтон в Западной Джерси.

Провинция Западная Джерси находилась рядом с Пенсильванией – по другую сторону реки Делавэр. Это была уже вполне обустроенная колония, процветавшая благодаря следованию квакерским принципам терпимости, простоты жизни, религиозной и политической свободы в сочетании с трудолюбием, честностью и активной предпринимательской деятельностью. Явившись сюда, европейские поселенцы обнаружили малонаселенные земли, богатые растительностью и живностью и весьма перспективные с точки зрения сельского хозяйства. Они не сомневались в своем праве на колонизацию, но все-таки подписали договоры с индейцами ленни-ленапе, обитавшими в этих краях. Между местными жителями и колонистами сложились мирные отношения, что представляло собой яркий контраст с теми конфликтами, которые бушевали в других поселениях.

Хотя Роберт (возможно, истосковавшись по лугам и лесам Юго-Восточной Англии) вместе с семьей вернулся в родные места в 1689 г., временная эмиграция и разумные инвестиции принесли ему немалое богатство (он и до этого был человеком обеспеченным), высокое общественное положение как члена законодательного органа и окружного суда западноджерсийского Барлингтона и опыт проживания в сообществе, в основе существования которого были положения его, Роберта, веры. Сам Пенн описывал его как «человека хорошего и основательного, изобретального [sic] и самодостаточного». Роберт передал эти принципы своим сыновьям, а затем их унаследовали его внуки. Профессия врача также стала семейной.

Томас, тот самый ребенок, чье рождение было наспех записано на обороте медицинского рецепта, был, как уже упоминалось, отпрыском Джона Димсдейла, старшего сына Роберта. Семья жила на окраине Эппинга, в обширном доме тюдоровской архитектуры, именовавшемся «Кендаллс». Это был один из объектов недвижимости, приобретенных Робертом по возвращении из колоний и завещанных Джону, который унаследовал и врачебную практику отца. Кучку более скромных строений и пристроек, относящихся к тому же дому, занимали жильцы-ремесленники, а прилегающий к нему луг позволял отдохнуть от шума и суеты и стал отличным местом для игр детей[14].

В двух шагах от «Кендаллс», чуть севернее, располагался недавно построенный квакерами городка дом собраний – здание из красного кирпича под соломенной крышей. Димсдейлы являлись сюда для нехитрых и по большей части безмолвных богослужений. Джон Димсдейл, следуя традициям Друзей, женился на квакерше – Сюзанне Бауйер. Деньги и связи ее семейства помогли упрочить положение мужа, профессия которого, впрочем, и без того приносила хороший доход. Сообщество квакеров весьма неодобрительно смотрело на брак с «посторонними» (то есть с иноверцами), и на то, чтобы загонять отступников обратно в лоно квакерства, употреблялись немалые усилия.

Томас и семеро его братьев и сестер росли в уюте семьи, для которой были очень важны квакерские ценности. Принципы честности, равенства, ненасилия и справедливости были для них не абстрактными представлениями, а настоящим кодексом жизни. В XVIII в. именно голоса квакеров стали главными в движении за отмену британской работорговли, социальные реформы, пацифизм и общественное здравоохранение – за все это впоследствии выступил и Томас Димсдейл.

В 1751 г. Сюзанна Димсдейл, составляя завещание в пользу Томаса и его брата Джозефа (все остальные их братья и сестры к тому времени уже умерли), по-прежнему настаивала, чтобы ее взрослые сыновья поступали согласно догматам их веры и воспитывали собственных детей в том же духе: «Я желаю, чтобы вы оба жили в истинной любви и привязанности друг к другу, в согласии с тем, что ваше сердце видит правильным, и сторонясь всяческого зла, дабы вы являли собой добрый пример вашим детям». Впечатления квакерской семейной жизни во многом сформировали натуру Томаса Димсдейла. Его приверженность вере отцов и приязнь к ней не покидали его в течение всей жизни, хотя в некоторых отношениях он разошелся с ней. Наличие друзей и знакомых, принадлежащих к квакерству, не единожды сыграло важную роль в его карьере: именно благодаря этим связям его пригласили в Россию, что навсегда переменило его жизнь.

Семья Томаса помимо веры дала ему и определившую его судьбу медицинскую практику. «Я жил вместе с отцом и наблюдал за его работой врачевателя, великолепной и весьма обширной», – написал он позже[15]. Джон Димсдейл был хирургом, однако ему запрещалось учиться на медицинских факультетах Оксфорда и Кембриджа (ведущих университетов Англии), так как он был квакером. Он оттачивал свои врачебные умения, работая бок о бок с отцом в Западной Джерси и Эссексе. Приход платил ему, чтобы он лечил местных жителей (согласно Елизаветинскому закону о бедных, установившему английскую систему локальной помощи беднякам, организуемой церквями и финансируемой местными налогами на недвижимость и церковной десятиной). Закон требовал, чтобы все приходы поддерживали «увечных, немощных, старых, слепых» и других несчастных, неспособных работать, предоставляя нуждающимся предметы первой необходимости (еду, одежду, топливо и т. п.), а также обеспечивая их медицинским уходом. Тогда еще не существовало централизованной службы здравоохранения или государственной системы социальных пособий. В Эппинге отдельные деревенские жители (среди них личности с прозвищами Старушка Королева и Бетти-Нищенка) неоднократно получали денежные выплаты, тогда как другие обитатели этих мест получали вспомоществование натурой: им выдавали жилеты, чулки, хворост и старые башмаки с новыми подметками[16].

Приходские ресурсы и щедрость приходов в распределении пособий беднякам весьма отличались в разных уголках страны, но сохранившиеся записи о платежах Джону Димсдейлу (а позже – Роберту, старшему брату Томаса), осуществлявшихся сотрудниками попечительства Тейдон-Гарнона, отражают немалые расходы на медицинскую помощь. Регулярно выплачивались (зачастую за неуказанные услуги) крупные по тем временам суммы, 5–18 фунтов и более, вплоть до самой смерти Джона в 1730 г. Тогда приходские власти распорядились об особой выплате в покрытие всех долгов, какие могли возникнуть у покойного в ходе попечения о бедных. В общей сложности врач получал более 5 % общего ежегодного бюджета попечительства. Эта доля время от времени вызывала ворчанье богатых налогоплательщиков и неодобрительные призывы заручаться одобрением попечительства, перед тем как приступить к лечению того или иного бедняка.

Среди требований к английской приходской казне одно обращает на себя особое внимание. Запись, которую власти Тейдон-Гарнона сделали в 1724 г., гласит: «Апреля 3-го выплачено для Мэри Годфри, болевшей оспою, 3 ф. 3 шилл. 0 п. Уплачено м-ру Димсдейлу за Мэри Годфри 1 ф. 7 шилл. 0 п.»[17]. Скупые строчки проливают свет не только на конкретный случай Мэри, но и на тот факт, что это широко распространенное заболевание, часто протекавшее в острой форме, поглощало от 1/10 до 1/5 всех приходских средств, отпускаемых на помощь бедным[18]. Лечение больных оспой обходилось особенно дорого, так как требовало заботливого ухода на протяжении нескольких недель, а порой и последующей терапии тяжелых долговременных осложнений. Бедняки, лишаясь возможности работать во время болезни или ухода за больными родственниками, сталкивались с серьезными финансовыми затруднениями, а похороны умерших от оспы еще сильнее истощали приходской бюджет.

Голоса самих бедняков никто не записывал, и они канули в небытие, но кое-какие отзвуки их мытарств все-таки дошли до наших дней. Так, сохранилось письмо, живописующее страдания семейства некоего Джорджа Паттерсона, проживавшего в деревне Литл-Хорксли (графство Эссекс), чьи жена и пятеро детей подхватили эту болезнь:

Сын около тринадцати лет, слегший в четверг, весь покрыт лиловыми пятнами, так что ему, по всей видимости, осталось жить не так много дней. …Теперь, вероятно, сляжет и жена, ибо у нее обычные симптомы… начинаются они со страстного желания пищи… им потребно оказать вспомоществование такого рода, у них нет дров и вообще всего необходимого, за исключением лишь немногого, что покупается за гроши и немедля тратится… Коль скоро сын умрет, предстоят расходы на погребение[19].

Томас Димсдейл, сопровождая отца в его врачебных обходах, не мог не видеть ужасного воздействия оспы как на жертв, так и на местное сообщество в целом. А неподалеку, в Лондоне (сядь в карету – мигом домчишься), куда он вскоре перебрался, чтобы начать обучаться на хирурга в больнице Святого Фомы, заболевание носило эндемический характер – в 1725 г. оно было причиной каждой восьмой смерти[20]. В сельских районах вроде его родного графства присутствие оспы ощущалось то слабее, то сильнее, но угроза опустошительной эпидемии постоянно нависала над ними. Всем казалось, что способа противостоять заболеванию не существует.

Вирус натуральной оспы, микроскопический агент, оставался неизвестен Димсдейлам и всему медицинскому миру, однако симптомы недуга были уже тогда слишком хорошо знакомы каждому. Попав в организм через рот или нос, вирус проходил инкубационный период (около 12 дней), постепенно распространяясь по кровеносной системе больного. По окончании этого периода, когда пациенты становились крайне заразными, появлялись первые явные признаки болезни: жар, головная боль, тошнота, а уже потом – сыпь на лице и теле. Затем сыпь превращалась в сотни пустул, из которых сочился гной. Они источали отвратительный запах, прилипали к постельному белью, вызывая мучительную боль, мешали принимать пищу и пить, если поражали горло. В худших случаях (при так называемой сливной оспе) тысячи таких вздутий сливались в лиловую массу, что обычно приводило к смерти пациента.

Если больной избегал заражения крови и полиорганной недостаточности, примерно через неделю после начала лихорадки пустулы высыхали и покрывались струпьями. Наконец, после месяца страданий большинство выживших оставались с заметными рытвинами на коже, а зачастую и со слепотой или необратимым повреждением суставов. Джозайя Веджвуд, представитель славного английского семейства производителей фарфоровой посуды, пережил оспу в 1742 г. (ему было тогда 11 лет), но зараженный и ослабленный правый коленный сустав мешал ему работать на традиционном гончарном круге; в конце концов врачам пришлось сделать ему ампутацию[21].

В попытке понять оспу врачи начала XVIII в. опирались на медицинскую доктрину, в основе которой лежала античная идея гуморов (соков, телесных жидкостей). Определение им дал еще Гален, самый влиятельный врач Римской империи, который, в свою очередь, опирался на древнегреческую традицию, заложенную Гиппократом. Гуморальная теория описывала четыре жизненно необходимых гумора: кровь, флегму, черную и желтую желчь. Для поддержания здоровья требовалось, чтобы они находились в равновесии. Как полагали адепты теории, дисбаланс в распределении этих телесных жидкостей, циркулирующих в организме, как раз и вызывал болезни, а такие симптомы, как понос, обильное потоотделение или кровотечение, считались попытками организма восстановить утраченное равновесие, выводя избыток материи через отверстия и поры. В IX в. персидский ученый ар-Рази на основе этой идеи описал оспу как отдельное заболевание, объясняя, что она является следствием природной склонности крови бродить и выбрасывать продукты этого брожения через кожу[22]. Согласно этой теории, долго пользовавшейся немалым влиянием, каждый человек рождается с оспой, дремлющей в организме, а подобное выведение ненужных веществ – процесс естественный.

Большинство европейских докторов, основываясь на этих древних идеях, по-прежнему лечили оспу, стараясь поддерживать и ускорять «естественные» попытки организма избавиться от «яда», содержащегося в крови, подталкивая его к поверхности кожи, подальше от внутренних органов. Больных держали в как можно большем тепле, помещая их в жарко натопленные непроветриваемые комнаты и туго закутывая в одеяла, дабы подстегнуть процесс «брожения» и способствовать выведению через поры и пота, и заразы. Считалось, что исцелению помогает и красный цвет – символ жара, именно поэтому австрийский император Иосиф I, принадлежавший к династии Габсбургов, был спеленут «20 ярдами алого тонкого английского сукна с шелковистой отделкой», когда в 1711 г. заболел оспой, однако это не помогло: вскоре он умер[23].

Существовал и противоположный подход – за полвека до этого его разработал блистательный английский врач Томас Сиденхем. Сторонники этого подхода утверждали: вместо того чтобы способствовать лихорадке больного, следует, напротив, подавлять ее, держа пациента в прохладе (в этом состоял ключевой принцип такого лечения). Адепты «холодного» метода разрешали больным вставать с постели, открывать окна и даже прогуливаться вне дома. Эта идея, недвусмысленно бросавшая вызов гуморальной теории, была довольно спорной, однако впоследствии обрела громадное значение для развития прививочного метода.

В придачу к «горячему» и «холодному» лечению врачи могли применять целый ряд других методов, нацеленных на корректировку нарушенного баланса гуморов путем избавления организма от зловредных веществ. Кровопускание (при помощи острого лезвия ланцета или живых пиявок) широко использовалось для ослабления жара. К этому методу, берущему начало еще в Античности, весьма охотно прибегали для лечения самых разных недугов вплоть до XIX в., когда удалось экспериментально доказать его неэффективность. В аналогичных целях прописывали слабительные (чтобы вызвать понос) и рвотные. Диета также играла роль в попытках лечения оспы – не в последнюю очередь из-за того, что роскошная жизнь и неумеренное потребление жирной пищи считались одними из причин опасного «внутреннего брожения». Врачи запрещали употребление мяса, специй и спиртного, заменяя их овощами, бульонами и другой простой пищей. В рацион больного могли добавлять растительные или чисто химические средства сомнительной ценности.

Неуверенность по поводу действенности многих противоречивых методов лечения оспы не мешала врачам вести оживленные дискуссии о них. Выпускалась масса всевозможных брошюрок, в каждой из которых расхваливалась какая-то новая «основанная на личном опыте» комбинация утвердившихся в практике, но по большей части неэффективных методик. Порой разгорались нешуточные страсти. В 1719 г. почтенные врачи Джон Вудворд и Ричард Мид затеяли весьма недостойную импровизированную дуэль, поспорив о том, как следует лечить больных оспой – с помощью рвотного или же с помощью слабительного. «Прощайтесь с жизнью!» – воскликнул Мид (энтузиаст целительной рвоты), когда его противник поскользнулся и упал. «Что угодно, лишь бы не ваше лечение», – ответил Вудворд[24].

При всей своей страстности тогдашние доктора не были способны исцелить пациентов от оспы и мало что могли сделать даже для того, чтобы облегчить их страдания. Исходя из своего понимания болезни, они полагали, что их способы лечения имеют под собой рациональную подоплеку, однако на практике стандартные методы, когда пациенту пускали кровь, старались, чтобы он пропотел, а иногда прокалывали гнойники и применяли вяжущие глазные капли, как правило, оказывались неэффективными, а зачастую и сами причиняли вред.

Богатство или слава не помогали купить эффективное лечение. Вольфгангу Амадею Моцарту, чей отец Леопольд решил не прививать сына, а положиться на «милость Господню», давали «черный порошок» из домашней аптечки, когда он заразился оспой во время эпидемии 1767 г. в Вене. Но это средство, варварское слабительное, содержащее кротоновые семена{5} и скаммоний (смолу из корней скрипковидного вьюнка), не помогло отвратить недуг[25]. Одиннадцатилетний вундеркинд тяжело заболел. Веки у него настолько распухли, что возникли опасения за сохранность его зрения. Когда он наконец выздоровел, отец явно испытал огромное облегчение. В письме, отправленном из Моравии 10 ноября, он восклицал: «Te Deum Laudamus!{6} Маленький Вольфганг благополучно пережил оспу!»[26]

Доктора, получившие университетский диплом и находившиеся на иерархической лестнице того времени выше хирургов и аптекарей, диагностировали и лечили тех, кто мог позволить себе оплачивать их услуги, в домашних условиях, опираясь на наблюдения и обсуждения. Они адаптировали методики лечения к симптомам и образу жизни больных, принимая в расчет особенности окружающей среды – скажем, время года. Хирурги занимались «внешней» стороной тела, а доктора владели монополией на «внутреннюю» медицину и применяли гуморальную теорию и личный опыт, стараясь предсказать течение болезни и ее исход. Физические осмотры проводились редко – британские врачи ограничивались тем, что слушали дыхание больного, пробовали на вкус его мочу, определяя степень ее сладости, измеряли силу и частоту пульса, отмечали, какого оттенка кожа. Всякий недуг рассматривался как совокупность меняющихся симптомов, и безусловным центральным элементом любого лечения считался пациент и его конституция, а не конкретное заболевание. Наиболее искусными докторами полагали тех, кто лучше всего умел подогнать свои методики лечения под личные нужды и привычки конкретных больных, несмотря на тот факт, что врачебное вмешательство многих из этих эскулапов приносило пациентам больше вреда, чем пользы.

Врачи плохо понимали как природу самой болезни, так и пути ее распространения. Сама по себе повсеместность оспы и стремительное усиление ее вспышек позволяли предположить, что это некая врожденная болезнь, существующая в организме в виде каких-то «семян», которые могут пробуждаться под действием определенных внешних условий. Медики размышляли: быть может, миазмы (зловонные вредоносные испарения в воздухе тех мест, где велика людская скученность или просто грязно) способствуют пробуждению недуга или же как-то передают его пациенту? А может быть, дело в заражении, когда некий особый невидимый агент передается от одного человека к другому? Возможно, уже одного страха достаточно, чтобы вызвать к жизни дремлющие «семена» болезни?

Не существовало способа, который позволил бы с уверенностью определить, в чем причина оспы. Единственной доступной и эффективной стратегией борьбы с ней оставалась изоляция. Больных старались лечить, удалив их на некоторое расстояние от здоровых, для чего все чаще применяли специально выстроенные «чумные бараки», размещенные в отдалении от населенных районов, – в таких зданиях можно было обеспечивать пациентов базовым уходом. Страх заразиться от трупов приводил к тому, что похороны проводились быстро, зачастую под покровом ночи и за городом, а не на церковном погосте. «Принимаются должные меры, дабы совершать погребение мертвых частным порядком, оправившимся же от недуга дают возможность положенное время побыть на воздухе, пока они не окажутся в состоянии, позволяющем вернуться домой, уже не неся с собой опасности заразить других, – отметил Томас Димсдейл в одном из своих трактатов. – Сей метод, когда ему должным образом следуют, предотвращает распространение болезни и предохраняет населенную область от всеобщего заражения»[27].

Количество умерших от оспы никогда не удавалось точно подсчитать. Основная часть соответствующих сведений, касающихся Британии XVII–XVIII вв., почерпнута из «Лондонских ведомостей смертности» – системы, введенной в 1603 г. для еженедельной записи в каждом столичном приходе числа крещений и похорон; с 1629 г. указывалась и причина смерти, какой она была определена при кончине. Поначалу оспу учитывали вместе с корью, но в 1652 г. вынесли в отдельную категорию, после чего «Ведомости» стали отмечать неуклонный рост смертей от оспы среди жителей Лондона. Впрочем, эта система записи была далека от совершенства – она полагалась на «искателей», каковыми, как правило, служили пожилые женщины, нанятые для осмотра трупов и выявления причин смерти. У многих из них имелся опыт ухода за больными в домашних или больничных условиях, однако женщины в то время не имели доступа к профессиональной медицинской подготовке, к тому же иногда такие «искатели» охотно брали взятки от тех, кто не желал, чтобы его предприятие, лавку, контору и т. п. связывали со смертельной заразной болезнью. А маленькие дети вообще могли умереть еще до появления легко выявляемой оспенной сыпи, поэтому их смерть приписывали невнятной «лихорадке», что еще больше искажало цифры. Но при всем недоучете случаев оспы «Ведомости» ясно показывают, что в начале XVIII в. заболевание было более вирулентным, а эпидемические циклы ускорялись.

Затем вирус стал еще более губительным. В начале XVIII в. в британской столице оспа становилась причиной в среднем каждой двадцатой смерти (из официально зафиксированных), но к 1750-м гг. – уже примерно каждой десятой. В годы эпидемий (например, в 1752 г., когда недуг унес жизни более 3500 человек) пропорция сделалась еще более ужасающей: в среднем более чем одна из семи смертей была вызвана оспой[28].

Для 9/10 английского населения, проживавшего за пределами Лондона, смертность от оспы весьма существенно варьировалась в зависимости от подъемов и спадов эпидемических волн. Длительный промежуток между такими подъемами означал меньший иммунитет на местном уровне, и «пятнистое чудовище» могло ворваться в любой район, оставляя за собой множество жертв. Страх перед оспой был особенно силен в сельских областях, и некоторые деревенские жители предпринимали изощренные усилия, пытаясь изолировать себя от потенциального воздействия болезни. Чтобы убежать от недуга, родители Джона Скотта, поэта-квакера, вместе с детьми перебрались из Лондона в хартфордширскую деревню Амуэлл. Они старались оградить свое талантливое чадо от заражения, не пуская его в школу и оборвав все свои связи с литературным миром. Лишь в 1766 г., когда Томас Димсдейл успешно сделал ему прививку (Джону было тогда уже 35), поэт наконец освободился от «страха этой напасти» и смог вновь посетить столицу, где в течение предыдущих 20 лет побывал всего единожды[29].

Но для большинства людей, особенно из числа бедняков, драконовские меры «избегания всего» были попросту невозможны. Как позже отметил французский математик Шарль-Мари де ла Кондамин в своем программном обращении, пропагандирующем прививки, оспа подобна быстрой и глубокой реке, которую должен рано или поздно пересечь почти каждый, а те, кто пока этого не сделал, живут в страхе, что их в любой момент могут бросить в воду[30]. Этому фаталистическому принятию неизбежной судьбы почти не было альтернативы; многие даже предпочитали, чтобы дети переболели оспой пораньше, пока их болезнь наносит меньший экономический ущерб семье. Тем не менее именно дети составляли подавляющее большинство умерших от оспы: 90 % тех британцев, которых этот недуг свел в могилу, были младше пяти лет; каждый год от этой болезни умирали примерно 1/7 всех русских младенцев и 1/10 шведских[31]. Родителям советовали не пересчитывать своих отпрысков, пока те не вырвутся из когтей оспы. Мемориальная плита в церкви Святого Михаила в Бишопс-Стортфорде, хартфордширском городке, где жила сестра Томаса Димсдейла, содержит имена семи детей семейства Мэплсден. Шесть из них (в возрасте от 5 до 20 лет) скончались на протяжении пяти недель осени 1684 г., а в июне за ними последовало седьмое дитя.

Оспа жестоко терзала экономику не только отдельных семей, но и целых сообществ. Колоссальные расходы на уход за больными бедняками и поддержку домохозяйств, где умер кормилец, оказывали непосредственное влияние на способность приходов выполнять свои обязанности по поддержанию объектов местной инфраструктуры, например дорог и мостов. В 1712 г. три прихода, отвечавшие за деревянный мост на оживленной дороге Челмсфорд–Брейнтри (графство Эссекс), разъясняли в петиции, адресованной квартальной сессии местного суда, что «в нынешнюю весьма болезненную пору по причине оспы» не хватает средств на ремонт моста[32].

Вспышка оспы в небольшом городке нарушала течение повседневной жизни, нанося огромный ущерб торговле: ярмарки и рынки закрывались, продавцы и покупатели старались держаться подальше друг от друга. Чтобы воспрепятствовать распространению недуга, закрывались и школы (часто на несколько недель), что прерывало учебный процесс и вынуждало владельцев этих заведений залезать в долги. Сходным образом болезнь влияла на церковные службы и ритуалы, например крещения или бракосочетания. Машины закона и власти не могли функционировать, когда волна оспы мешала их привычной работе. Судебные заседания (ассизы – выездные сессии суда присяжных, действующего в графстве, или квартальные сессии) приостанавливались или переносились за пределы зараженного района. Джозеф Кинг писал клерку челмсфордского суда, извиняясь за то, что пропускает участие в судебном заседании в качестве присяжного:

Я бы с готовностью принял участие, однако меня поставили в известность, что оспа свирепствует в Челмсфорде и окрестностях, между тем ни моя супруга, ни мои дети пока не перенесли ее, а потому она вселяет в меня такой страх и ужас, что я не дерзаю явиться и смиренно заклинаю вашу честь на сей раз извинить меня[33].

Даже после того как эпидемия стихала, люди не спешили массово возвращаться в города, что вынуждало городские власти выпускать официальные объявления о том, что район свободен от оспы и открыт для ведения бизнеса.

Зримость оспы не только при болезни, но и после нее – в виде шрамов, которые она оставляла после себя, – отбрасывала мрачную тень на повседневное общение между людьми. Богатые семейства, опасавшиеся заражения, публиковали в местных газетах объявления о найме слуг, указывая, что те должны быть переболевшими оспой, о чем будет свидетельствовать их кожа. В свою очередь, соискатели работы давали понять, что они благополучно перенесли эту болезнь, а значит, в этом смысле не представляют риска для нанимателей, поскольку, как мы сегодня выразились бы, обладают иммунитетом к ней. Одна молодая женщина, искавшая место молочницы или горничной, описывала себя как «девушку трезвого поведения, которая уже переболела оспой и которую можно смело рекомендовать как честную работницу».

Подмастерья, заключившие договор об ученичестве, но удравшие от мастеров, обнаруживали, что степень чистоты их лица упоминается в объявлениях, сулящих награду за их возвращение. Так, The Ipswich Journal давал описание Роберта Эллиса, подмастерья кузнеца, «от роду годов двадцати», сбежавшего в Лоустофте: «Волосы рыжие, кожа изрыта оспинами, лицо сильно веснушчатое, ноги кривые»[34]. В 1735 г. объявление о вознаграждении за поимку известного разбойника Дика Турпина описывало этого преступника как «человека высокого, со свежим цветом лица, но с весьма многими оспенными отметинами… носит серо-голубой кафтан и светлого цвета парик из натурального волоса»[35].

Читатели многочисленных газет, появлявшихся в XVIII в. как грибы после дождя, находили на их страницах огромное количество рекламы всевозможных мазей и притираний, якобы уменьшающих боль от оспенных шрамов. Эти объявления размещали предприимчивые, но неквалифицированные лекари-шарлатаны, занимавшие самую нижнюю ступень медицинской иерархии. «Знаменитый сердечный эликсир доктора Даффи», предлагаемый всего по два шиллинга за полпинты (спешите, предложение больше не повторится!), якобы исцелял все на свете, от цинги и подагры до похмелья и геморроя, а кроме того, служил «верным средством от оспы и кори»[36]. Семейные сборники рецептов часто содержали не только кулинарные рекомендации, но и описания медицинских снадобий. В них нередко указывалось, как на основе тех или иных растений сделать домашнее средство от симптомов оспы и ее следов.

Для женщин, особенно занимающих сравнительно высокое положение в обществе, обезображивание, вызванное оспой, несло особенно тяжелые последствия. Утрата «безупречной» красоты становилась не просто предметом личного огорчения – лицо, изрытое оспинами, означало снижение шансов на успешный брак. Выжившие жертвы оспы женского пола, кожа которых была испещрена следами болезни, платили за это существенную цену чисто в экономическом смысле – их «рыночная стоимость», измеряемая не только общественным положением, но и внешней привлекательностью, могла резко снизиться буквально в одночасье. Чтобы избавить богатых жертв оспы от ужаса созерцания собственного изменившегося отражения, со стен в домах снимали зеркала, а маски и вуали гарантировали, что их наружность не испугает посторонних. Однако все эти жесты лишь подчеркивали утрату не только социального статуса женщины, но и, по сути, самой ее личности, идентичности: если быть женщиной означает непременно быть красавицей, то может ли рябая особа в полной мере считаться женщиной?

На фоне всех этих важнейших вопросов бытия все-таки удавалось находить способы, позволявшие брачному рынку по-прежнему действовать. Появился отдельный жанр галантной оспенной поэзии – готовые стишки с названиями наподобие «Даме, по случаю ее выздоровления от оспы» становились удобным шаблоном для воздыхателей, стремившихся объявить, что их любовь отнюдь не поверхностна. В попытке признать то, что невозможно игнорировать, но при этом вдохнуть новую жизнь в понятие красоты, авторы прибегали к довольно неуклюжим метафорам: «Ужели солнца свет слабее оттого, / Что пятнами усыпан лик его?»[37].

Однако с таким бичом, как оспа, не сумела бы справиться никакая поэзия, равно как и всевозможные мази, эликсиры, пиявки и прочее в том же роде. Лишь радикально новый подход мог бы успешно бросить вызов этому вирулентному заболеванию, которое уносило на тот свет все больше жертв. Когда юный Томас Димсдейл еще только начинал осваивать медицинское искусство, перенимая его основы у отца, новости об одном медицинском новшестве, которое в конце концов резко повысило шансы человечества в борьбе с оспой, стали поступать из самых что ни на есть ближних мест – из Лондона, до которого было всего несколько миль. Первым сторонником и пропагандистом этого метода в Британии стал не какой-нибудь почтенный врач, а женщина, которая несла на себе и эмоциональные, и физические следы оспы.

Леди Мэри Уортли-Монтегю, аристократка, мать семейства, женщина большой проницательности и ума, отличалась решительностью и отвагой. Кроме того, при бунтарском нраве это была модная дама с великолепными связями в свете, отлично понимавшая силу влияния человека на других. Получилось весьма эффективное сочетание: неудержимая аристократка признавала медицинскую значимость прививок и знала, что может вполне успешно продвигать этот метод личным примером.

Дочь члена парламента от партии вигов Ивлина Пьерпонта, графа Кингстона, леди Мэри с детства вращалась в политических и придворных кругах. У нее с ранних лет выработалось особого рода чутье к общественной жизни и к тому, какое место она в ней занимала. Мэри жадно глотала книги, сочиняла стихи, самостоятельно выучила латынь. В автобиографии, составленной в подростковые годы, она провозглашала: «Я намерена написать историю весьма необыкновенную, сочетающую в себе простоту изложения, чтобы даже я сумела ее поведать, с атмосферою романтическою, притом в ней не будет ни единого слога фальшивого»[38].

В 1712 г. (в том самом году, когда родился Томас Димсдейл) Мэри вопреки желанию отца, прочившего ее за англо-ирландского политика Клотуорти Скеффингтона, сбежала с аристократом и политиком Эдвардом Уортли-Монтегю. Она славилась красотой, остроумием и интеллектом, так что быстро заняла видное место при дворе, а также среди аристократической и литературной элиты Лондона.

Но, как нам известно, социальное положение не давало защиты от оспы: болезнь с равной жестокостью обрушивалась на бедноту и знать. В 1713 г. Уильям, младший брат Мэри, которого она очень любила, умер от оспы, а два года спустя недуг добрался и до нее самой. Ей было тогда 26 лет. Она выздоровела, но ее лицо осталось испещренным оспинами, к тому же у нее выпали все ресницы, что породило ее знаменитый пронизывающий взгляд – и ощущение утраченной красоты, не покидавшее Мэри до конца жизни.

В 1717 г., едва оправившись от переживаний, супруги Монтегю поехали в Турцию (Эдварда назначили послом при оттоманском дворе в Константинополе). Вскоре после прибытия Мэри познакомилась с традиционной медицинской практикой, которая, к ее немалому изумлению, бросала нешуточный вызов страшному вирусу: это была прививка. По ее наблюдениям, местные семьи каждый сентябрь проводили «оспенные вечера», на каждом из которых лечили огромное количество детей – до шестнадцати за один раз. Она с воодушевлением писала леди Саре Чизуэлл, своей подруге детства: по турецкой методе старухи при помощи иглы переносили каплю гноя из пустул больного оспой в вены ребенка в нескольких местах, а потом закрывали ранки кусочками ореховой скорлупы. Ребенок заболевал оспой в слабой форме, после чего обретал иммунитет к ней до конца жизни. «Оспа, столь смертоносная и столь распространенная среди нас, здесь совершенно безвредна – благодаря изобретению прививания, как они это именуют, – сообщала она. – Каждый год этой операции подвергаются тысячи… и нет никаких примеров, чтобы кто-нибудь от нее умер. …Я в достаточной мере патриотка, чтобы по мере сил своих постараться ввести сие полезное изобретение в моду у нас в Англии»[39].

И Мэри сдержала слово. Она подвергла своего пятилетнего сына Эдварда болезненной, но успешной прививке, которую осуществила «старая гречанка» при помощи тупой ржавой иглы (при этом присутствовал Чарльз Мейтленд, посольский хирург). Затем она вернулась в Лондон, полная горячего стремления всячески пропагандировать эту практику[40]. Она отлично выбрала время. В апреле 1721 г., после необычайно теплой зимы (в январе цвели розы), оспа свирепствовала в британской столице «точно ангел-разрушитель». Все большее количество ее собственных знакомых умирали от этого недуга, и Мэри пригласила к себе Мейтленда, чтобы тот сделал прививку ее трехлетней дочери, которую тоже звали Мэри[41]. Хирург неохотно согласился, но настоял, чтобы при процедуре присутствовали два дипломированных врача – «не только для подания советов по части здоровья и безопасности дитяти, но и для того, чтобы выступить свидетелями сей практики и споспешествовать росту доверия к ней и ее репутации».

Девочке сделали прививку в обе руки (без всякого предварительного кровопускания, приема слабительного или рвотного), после чего она «хорошо и благополучно» переболела оспой, оставившей на ее коже лишь несколько заметных пятен[42]. Когда три почтенных члена Королевского колледжа врачей{7} (вероятно, в их число входил и его тогдашний президент – сэр Ганс Слоун) прибыли осмотреть юную пациентку, они обнаружили, что она «весело резвится в комнате, превосходно себя чувствуя и совершенно оправившись от оспы»[43]. Это была первая прививка, официально сделанная в Великобритании.

Это событие явило собой важную веху в истории, однако ее можно было достичь и иным путем. Сообщения о прививках, делавшихся в Китае и Оттоманской империи, стали поступать в Англию с начала XVIII в. Наиболее влиятельным поставщиком таких известий явился врач Эммануэль Тимони, грек по рождению. Его краткий письменный доклад об использовании этого метода в Константинополе был представлен на заседании Британского королевского научного общества в 1714 г.[44]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Macaulay, T. The History of England from the Accession of James the Second, ed. C. H. Firth. London: Macmillan & Co. Limited, 1913–15, vol. 5, pp. 2468–2470.

Вернуться

2

The Memoirs of Catherine the Great, trans. M. Cruse and H. Hoogenboom. New York: Modern Library, 2006, p. 23*.

* Некоторые цитаты из мемуаров Екатерины II приводятся по изданию: Екатерина II. Сочинения / Сост. и примеч. В. К. Былинина и М. П. Одесского. М.: Современник, 1990 (http://az.lib.ru/e/ekaterina_w/text_0380.shtml). Екатерина писала в основном по-французски, но имя переводчика французского текста не указано. Можно предположить, что текст готовился по одному из ранних изданий воспоминаний, вышедшему в те времена, когда было вообще не принято указывать имена переводчиков. Письма Екатерины в основном даются в обратном переводе с английского (большинство ее писем, цитируемых автором книги, в оригинале написаны по-французски).

Вернуться

3

9 декабря 1979 г. специальная международная комиссия удостоверила, что оспа полностью искоренена на планете. Этот вывод официально подтвердила XXXIII ассамблея Всемирной организации здравоохранения, прошедшая в 1980 г.

Вернуться

4

Источник: Всемирная организация здравоохранения.

Вернуться

5

Behbehani, A. M. The Smallpox Story: Life and Death of an Old Disease. Microbiological Reviews (December 1983): 455–509. См. также: Miller, G. The Adoption of Inoculation for Smallpox in England and France. Philadelphia: University of Philadelphia Press, 1957, p. 26.

Вернуться

6

Записи, сделанные приходским священником Литл-Беркхамстеда уже после смерти мальчика, содержатся в приходской книге. Hertfordshire Archives and Local Studies (HALS), DP/20/1/2.

Вернуться

7

Екатерина Великая – Фридриху Великому, письмо, 5 декабря 1768 г. Catherine the Great: Selected Letters trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev. Oxford: Oxford University Press, 2018, p. 70.

Вернуться

8

Источник: Poliomyelitis – Key Facts, 22 July 2019, www.who.int/news-room/fact-sheets/detail/poliomyelitis.

Вернуться

9

State of Vaccine Confidence 2016: Global Insights through a 67-Country Survey, September 2016. DOI: 10.1016/j.ebiom.2016.08.042.

Вернуться

10

Larson, H. The State of Vaccine Confidence. The Lancet, 392, 10161 (2018), pp. 2244–2246, DOI: 10.1016/S0140-6736(18)32608-4.

Вернуться

11

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations. London: William Richards, 1776, p. 63.

Вернуться

12

Копия свидетельства о рождении Томаса, сделанная его матерью, вместе с другими документами такого рода хранится в частной коллекции семьи Димсдейл, к которой я часто обращалась в ходе работы над книгой.

Вернуться

13

По материалам Hertfordshire Archives and Local Studies (HALS), отобранным Робертом Димсдейлом для его неопубликованных и неоконченных семейных мемуаров «Наследство» (декабрь 2018) Dimsdale, R. Inheritance]. В судебном постановлении 1630 г. прадед Томаса, которого также звали Роберт, описывается как «брадобрей». В ту пору рамки этой профессии были весьма широки – у брадобреев было множество занятий, от собственно стрижки и бритья до прокалывания нарывов и вправления вывихов.

Вернуться

14

По данным, хранящимся в Essex Record Office и процитированным в: Dimsdale, R. Inheritance.

Вернуться

15

Dimsdale, T. A Tribute of Friendship to the Memory of the Late Dr. John Fothergill. Эта короткая статья-некролог – одна из нескольких подобных работ, воздававших дань уважения необыкновенной жизни и необыкновенным трудам доктора Джона Фозергилла, была за свой счет напечатана Томасом в 1783 г. Цит. по: Hingston Fox, R. Dr. John Fothergill and His Friends. London: Macmillan, 1919, pp. 416–417. Оригинал статьи хранится в семейной коллекции Димсдейлов.

Вернуться

16

Dimsdale, R. Inheritance.

Вернуться

17

Essex Record Office, DP 152/12/1, 2, 3.

Вернуться

18

Brunton, D. Pox Britannica: Smallpox Inoculation in Britain, 1721–1830. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1990, p. 137.

Вернуться

19

Smith, J. R. The Speckled Monster: Smallpox in England, 1670–1970. Chelmsford: Essex Record Office, 1987, p. 17.

Вернуться

20

Bennett, M. War Against Smallpox: Edward Jenner and the Global Spread of Vaccination. Cambridge: Cambridge University Press, 2020, p. 24.

Вернуться

21

Лишившись возможности управляться с ножным приводом гончарного круга, Веджвуд уже не мог самолично выделывать горшки на продажу и вместо этого направил свои таланты на технологию окраски и глазурования керамики, а также, как мы сегодня выразились бы, на дизайн и брендинг. Его бизнес разросся до огромного предприятия, которое прославилось на весь мир. Впоследствии одной из его клиенток стала сама Екатерина Великая.

Вернуться

22

Glynn, I. and J. The Life and Death of Smallpox. London: Profile Books, 2004, pp. 21–22. Абу Бакр Мухаммад ибн Закария ар-Рази (в западном мире его обычно именуют латинизированным именем Разес) родился в персидском городе Рей примерно в 854 г. Почти всю жизнь он провел в Багдаде, где руководил больницей.

Вернуться

23

Hopkins, D. R. The Greatest Killer: Smallpox in History. Chicago: University of Chicago Press, 2002, p. 43.

Вернуться

24

Рассказ об этой знаменитой дуэли почерпнут из «Летописи Королевского колледжа врачей Лондона» Уильяма Мунка, обычно именуемой просто «Летописью Мунка»: Munk, W. The Roll of the Royal College of Physicians of London, vol. II, 1701–1800. London, 1878, https://archive.org/stream/rollofroyalcolle02royaiala/rollofroyalcolle02royaiala_djvu.txt. Там содержится несколько более разухабистое по сравнению с рассказом самого Вудворда описание событий. Рассказ Вудворда приведен в его письме от 13 июня 1719 г. (в свете этого письма версия, содержащаяся в позднейшем источнике, выглядит несколько сомнительной).

Вернуться

25

Кротон, ядовитое растение из семейства Euphorbiaceae молочайные], обладает мощным слабительным действием. Скаммоний – ходовое название скрипковидного вьюнка Convolvulus scammonia, на родине которого, в Восточном Средиземноморье, это растение использовалось в медицинских целях как слабительное и как средство для уничтожения паразитов человека (круглых и ленточных червей).

Вернуться

26

Jenkins, J. S. Mozart and Medicine in the Eighteenth Century. Journal of the Royal Society of Medicine 88, 1995, рр. 408–413, 410. См. также: Glynn, I. and J. The Life and Death of Smallpox, p. 1.

Вернуться

27

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, Written and Published at St Petersburg in the Year 1768, by Command of Her Imperial Majesty, the Empress of All the Russias: With Additional Observations on Epidemic Smallpox, on the Nature of that Disease, and on the Different Success of the Various Modes of Inoculation. London: W. Owen, 1781, p. 151.

Вернуться

28

Эти статистические данные содержатся в работе: Guy, W. A. Two Hundred and Fifty Years of Smallpox in London. Journal of the Royal Statistical Society XLV, 1882, рр. 431–433, цит. по: Brunton, D. Pox Britannica, pp. 10, 253–254; Miller, G. The Adoption of Inoculation for Smallpox, pp. 33, 291.

Вернуться

29

Hoole, J. Critical Essays on some of the Poems of Several English Poets: by John Scott, Esq. with an Account of the Life and Writings of the Author; by Mr Hoole. London: J. Phillips, 1785, pp. i–lxxxix.

Вернуться

30

La Condamine, C–M. de. A discourse on inoculation, read before the Royal Academy of Sciences at Paris, the 24th of April 1754, trans. M. Maty. London: P. Vaillant, 1755, p. 50.

Вернуться

31

Цифры почерпнуты из работы: Fenner, F. et al. Smallpox and Its Eradication. Geneva: World Health Organization, 1988, p. 231.

Вернуться

32

Smith, J. R. The Speckled Monster, p. 24.

Вернуться

33

Ibid.

Вернуться

34

The Ipswich Journal, 9 June 1764.

Вернуться

35

The London Gazette, issue 7379, 22 February 1734, p. 1.

Вернуться

36

The Ipswich Journal, 3 February 1733.

Вернуться

37

Цит. по: Smallpox in Poetry, из серии подкастов History of the Eighteenth Century in Ten Poems, Faculty of English Language and Literature, University of Oxford.

Вернуться

38

Montagu, M. W. Autobiographical romance: fragment] / Lady Mary Wortley Montagu: Essays and Poems and Simplicity, A Comedy, ed. R. Halsband and I. Grundy. Oxford: Clarendon Press, 1993, p. 77.

Вернуться

39

Мэри Уортли-Монтегю (Адрианополь) – Саре Чизуэлл, письмо, 1 апреля 1718 г.: Montagu, M. W. The Turkish Embassy Letters. London: Virago, 1994, pp. 80–82. Сара позже умрет от оспы.

Вернуться

40

Maitland, C. Mr Maitland's Account of Inoculating the Small Pox. London: J. Downing, 1722, https://wellcomecollection.org/works/v9stfkzk, цит. по: Boylston, A. W. Defying Providence. North Charleston, SC: CreateSpace, 2012. Это была не первая «официальная» прививка, сделанная британскому подданному: как отмечает Алисия Грант, два сына мистера Хеффермана, секретаря британского посла, были привиты в Турции в 1715 г. или даже раньше. Затем их отправили в Британию, где членов Королевского научного общества пригласили осмотреть их и выяснить, защищает ли прививка от второй атаки оспы. Но члены Общества так и не воспользовались этим приглашением. Grant, A. Globalisation of Variolation: The Overlooked Origins of Immunity for Smallpox in the 18th Century. London: World Scientific Europe, 2019, p. 31.

Вернуться

41

Maitland, C. Account.

Вернуться

42

Сообщение Чарльза Мейтленда о прививке Мэри Монтегю, содержащееся в архиве Королевского научного общества, воспроизведено в виде одного из экспонатов онлайновой выставки «Женщины и Королевское научное общество»: https://artsandculture.google.com/exhibit/women-and-the-royal-society-the-royal-society/ogJSHD47mg0ZLQ?hl=en.

Вернуться

43

Maitland, C. Account.

Вернуться

44

Timonius, E. 'An Account of History, of the Procuring the Small Pox by Incision, or Inoculation: As It Has for Some Time Been Practised at Constantinople'. Philosophical Transactions 29, 1714, рр. 72–82. Латинизация фамилии Тимони была вполне в русле тогдашней научной практики, особенно в чисто научных контекстах. Такая латинизация позволяла проводить своего рода международную унификацию имен.

Вернуться

Вернуться

Комментарии

1

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик Викторианской эпохи, автор пятитомной «Истории Англии». – Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, прим. пер.

Вернуться

2

Терминология прививочного дела сложна и зачастую вызывает путаницу. Именно эта путаница во многом стала причиной широко распространенного неверного понимания истории прививок в додженнеровскую эпоху. В наши дни термин вакцинация используется как универсальный, однако на протяжении почти всего XIX в. он обозначал исключительно использование коровьей оспы для профилактики оспы человеческой. После открытия Дженнера прививку (инокуляцию) старого типа, то есть использование человеческого вируса для борьбы с человеческой же оспой, стали называть общим термином вариоляция (variola – вирус натуральной человеческой оспы), чтобы отличить ее от вакцинации, но в этой книге термин вариоляция не используется, так как его ввели только в XIX в. – Прим. авт.

Вернуться

3

В квадратных скобках даются ссылки на авторские примечания.

Вернуться

4

Пасторат – дом приходского священника.

Вернуться

5

Кротон – род растений семейства молочайные. В данном случае имеется в виду кротон слабительный (croton tiglium) – низкорослое дерево или кустарник с продолговатыми зазубренными листьями. Кротоновое масло, получаемое из его семян, является сильным слабительным средством, смертельным даже в сравнительно небольших дозах.

Вернуться

6

Тебе Бога хвалим! (лат.) – название (и первые слова) старинного христианского гимна.

Вернуться

7

Королевский колледж врачей (Королевская корпорация врачей, Королевская коллегия врачей) – британское общество профессиональных врачей (медицины общего профиля и узких направлений). Общество получило королевскую учредительную грамоту в 1518 г. и было утверждено особым законом парламента в 1523 г.

Вернуться

Вернуться