Кэнди Стайнер
Градус любви

Copyright © 2022 Kandi Steiner

All rights reserved.

© Конова В., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается всем, кто любит виски и солнце,

долгие летние деньки и посиделки на крыльце,

купание в речке, и не воспринимает жизнь чересчур всерьез

Глава 1
Ноа

Что вам приходит на ум при слове «Теннесси»?

Может, первое, что возникает в мыслях – кантри-музыка. Возможно, вы даже видите яркие огни Нэшвилла, слышите, как в барах играют различные группы, а на улице их музыка сливается в прекрасную симфонию. Или думаете об Элвисе, Грейсленде[1], Долливуде[2] и других достопримечательностях. Может, чувствуете очарование «Грэнд Ол Опри»[3] или восхищаетесь Залом славы и музеем кантри, ощущаете, как история оживает на Бил-стрит[4] в Мемфисе.

Возможно, вы вспоминаете о Грейт-Смоки-Маунтинс[5], свежем воздухе и хайкинге, о величественных видах и долгих выходных в лесных коттеджах. Может, закрываете глаза и видите белоснежные пики гор, слышите трель пеночки-певуна, ощущаете свежий аромат сосны и дуба.

Вероятно, при мысли о Теннесси вам на ум приходит все это и многое другое.

А в моей голове всплывает только одно слово из двух слогов.

Виски.

Я видел янтарное жидкое золото всякий раз, как закрывал глаза. Чувствовал его дубовый финиш с каждым вдохом. Мои вкусовые рецепторы с малых лет были натасканы улавливать каждую мельчайшую ноту в бутылке, а сердце – натренировано любить виски задолго до того, как я научился любить женщину.

Виски Теннесси был моей неотъемлемой частью, он насыщал кровь. Я родился и рос в его окружении, и нет ничего удивительного в том, что к двадцати восьми годам стал членом команды, которая производила самый известный теннессийский виски в мире.

Для меня это было неизбежно. Я всегда об этом мечтал.

Во всяком случае, так я считал.

До дня, пока в город не вернулась Руби Грейс.

Я заткнул уши ярко-оранжевыми берушами, но все равно слышал за громким шумом техники, как напевает скрипучий голос Криса Степлтона[6]. Я вытер пот со лба, закрепив металлическое кольцо на очередной бочке с виски, и отправил ее на конвейер, а потом взялся за следующую. До лета оставалось всего несколько недель, и все в винокурне вспотели от привычной для Теннесси жары.

Должность сборщика бочек в винокурне «Скутер Виски» была привилегией. Наша сплоченная команда состояла из четырех человек, и работа, которую еще не умели делать станки, оплачивалась достойно. Каждая бочка изготавливалась вручную, и ежедневно я собирал не одну сотню. Наш виски был таким запоминающимся как раз благодаря бочкам, да и сам процесс тоже отличался уникальностью – вот почему марка «Скутер» была так широко известна.

Мой дед тоже начинал сборщиком бочек в четырнадцатилетнем возрасте. Он установил стандарт и усовершенствовал процесс, который остается актуальным вплоть до наших дней. Там его впервые заметил основатель компании Роберт Джей Скутер. Это стало началом их дружбы, партнерства, наследия.

Но деда и семью лишили всего. Я никогда этого не забуду, даже если навсегда покину свой город и винокурню, которая стала для моей семьи как благословением, так и проклятием.

– Эй, Ноа, – позвал меня Марти, делая срез на крышке очередной бочки. Вокруг его защитных очков в разные стороны летели искры, и Марти смотрел не на дерево, а на меня, но двигал руками уверенно и толково. – Слыхал, у тебя бурная ночка была.

Остальные напарники тихонько захихикали, заулюлюкали и засвистели, а я подавил усмешку.

– Тебе-то что до этого?

Марти пожал плечами и пригладил густую бороду. Она была кустистой и темной, с сединой на кончиках, как и длинные волосы, висящие вокруг крупного лица.

– Просто хочу посоветовать: в следующий раз душ хотя бы прими. Здесь с пяти утра разит сексом.

– Так вот чем пахнет? – спросил Пи Джей и остановился, поправив обычные очки под защитными. Он поморщился, покачал головой, а очки в толстой черной оправе приподнялись до переносицы. – А я думал, нам в столовой снова дадут рыбные палочки.

Парни громко заржали, и я шлепнул по руке самого молодого члена нашей команды. Пи Джей в свои двадцать один был еще совсем салагой, да еще и самым мелким. Он пока не успел накачать руки, изо дня в день собирая бочки на протяжении долгих лет, хотя под рабочими перчатками наконец начали появляться мозоли.

– Не, это всего лишь трусики твоей мамы, Пи Джей. Она подарила их мне на память. Держи, – сказал я, засунув правую руку в карман. Я вытащил носовой платок и быстро сунул ему под нос, пока он не успел отвернуться. – Принюхайся.

– Ноа, иди на хрен. – Скривившись, он отпихнул мою руку, а парни снова загоготали.

Я потряс над его головой платком и спрятал в карман, а потом потянулся за досками, чтобы собрать следующую бочку. На это уходило около тридцати трех досок, и я превратил процесс в целую науку: сочетал и комбинировал доски разных размеров и ширины, пока не получалась идеальная бочка. С тех пор, как в двадцать один год я начал их собирать, минуло семь лет, и за это время ни у одного моего изделия не случилось протечки. Чтобы освоить процесс, понадобилось всего полгода, и к своему двадцать второму дню рождения я стал в нашей команде самым быстрым сборщиком, будучи в то же время и самым юным.

Мама всегда утверждала, что папа бы мной гордился, но этого я никогда уже не узнаю.

– Нет, серьезно, – продолжил Марти. – Ты уже трижды выползал под первые крики петухов из дома Дафны Свон. Идешь на рекорд.

– Скоро он купит колечко, – влез в разговор последний член нашей команды. Илай был всего на несколько лет старше меня и как никто другой знал, что я не завожу серьезных отношений. Но на этом его осведомленность обо мне заканчивалась, потому что, как и остальные, он предполагал, что я просто-напросто обычный кобель.

Все решили, что я до конца жизни останусь холостяком, меняя женщин как перчатки и не волнуясь о том, сколько попутно разобью сердец.

Но я хотел остепениться, хотел дать какой-нибудь девушке фамилию Беккер и завести с ней детей. И, возможно, хотел этого сильнее остальных в Стратфорде. Вот только, в отличие от друзей, я бы не стал этого делать с первой же девушкой, испекшей мне пирог. В нашем небольшом городке много красивых женщин, но я хотел большего – такой же любви, какая была у моих родителей.

Все, кто их знал, понимали, что искать я буду долго.

– Мы с Дафной друзья, – объяснил я, складывая следующую бочку. – И мы пришли к соглашению. Она хочет по ночам обнимашек, а я хочу, чтобы меня объезжали, как быка на родео. – Я пожал плечами. – Считайте это таким современным бартером.

– Мне тоже нужна такая подруга, – буркнул Пи Джей, и мы засмеялись, а потом услышали, как открылась дверь.

– Сюда идет экскурсия, – сообщил наш менеджер Гас. Он направился к своему кабинету, не отрывая взгляда от документов. – Ноа, зайди ко мне, когда они уйдут.

– Да, сэр, – ответил я, и, хотя парни издали зловещее «о-оу», беспокойства у меня не было. Гас испытывал ко мне одно сплошное уважение, как и я к нему. Может, слишком самоуверенно с моей стороны, но я знал, что неприятностей не будет. Работы у него невпроворот, а я всегда был его правой рукой.

Дверь снова распахнулась, и все подколки моментально стихли. Мы сосредоточились на работе, когда мой брат провел в цех группу туристов.

– Итак, не забывайте, что в этой зоне тоже запрещено фотографировать. Пожалуйста, не доставайте телефоны, пока мы не выйдем отсюда. Поскольку наш завод один из последних продолжает самостоятельно изготавливать бочки, мы не хотим, чтобы наши секреты стали известны. Уж мы-то знаем, что минимум половину из вас прислали из Кентукки в качестве шпионов.

Группа тихонько рассмеялась, но все вытаращили глаза, когда зашли внутрь, чтобы получше нас рассмотреть. Марти ненавидел экскурсии, и я уже слышал, как он недовольно ворчит, будто эту группу специально прислали сюда, чтобы испортить ему день. Что до меня? Я любил экскурсии не только потому, что «Скутер Виски» по-прежнему был узнаваемым брендом, а это в свою очередь гарантировало работу, но и потому, что у меня появлялась возможность побесить младшего брата.

У меня было три брата: Логан, Майкл и Джордан.

Джордан – самый старший, между нами разница в четыре года. Мама с папой усыновили его до моего рождения, и, хотя внешне он не походил на остальных членов семейства Беккеров, брат был одним из нас от и до.

Майклу, самому младшему, было всего семнадцать, и после этого лета он перейдет в выпускной класс.

И Логан, который только что провел в цех экскурсионную группу. Он был на два года младше меня, а это означало, что задирать его я любил сильнее остальных.

В конце концов, он был моим первым младшим братом.

Как только все зашли в цех, Логан, широко улыбаясь, показал на нас.

– Эти прекрасные джентльмены – наши сборщики бочек. Возможно, вы узнаете их по видео, которое вам уже показали. Как в нем упоминалось, каждая бочка изготовлена вручную четырьмя уважаемыми джентльменами: Марти, Илаем, Ноа и Пи Джеем.

Когда Логан представил нас, мы все помахали, а я ухмыльнулся наудачу самой сексуальной девушке в группе. Она была старше, наверное, чуть за тридцать и походила на чью-то мамочку. Но сиськи у нее были упругими, будто ей всего двадцать один, а еще она смотрела на меня, как на кусок горячего хлеба после месяца безуглеводной диеты.

Она улыбнулась в ответ, накрутив на палец прядь светлых волос, и что-то прошептала компании девушек, с которой пришла, на что они все захихикали.

Логан продолжал рассказывать о том, как каждый день мы вчетвером собираем более пятисот бочек, а потом отправляем их на конвейер для обжига. Он пояснил, что виски «Скутер» попадает в бочки абсолютно прозрачным, а янтарный цвет и известный сладковатый привкус ему придают процессы дубления и обугливания.

И хотя руки у меня двигались на автопилоте, я наблюдал за братом, раздувшись от гордости. Волосы у него были песочно-орехового оттенка, как у меня, хотя я стригся коротко, а у брата из-под бейсболки завивались кончики. Он был выше на несколько дюймов, что в детстве всегда выводило меня из себя, и худощавым, поскольку много лет играл в бейсбол, в то время как я, благодаря многолетней футбольной практике и профессии сборщика бочек, был довольно крепким.

В Стратфорде в детстве все занимаются по меньшей мере одним видом спорта. Так уж у нас было заведено.

И хотя внешне мы были разными, любой заметил бы, что мы братья. Логан был мне лучшим другом, а еще отчасти сыном. Во всяком случае, так мне стало казаться после смерти отца.

Как и сборщиков бочек, экскурсоводов у нас тоже было немного. Они были лицом винокурни, им хорошо платили за знания и обаяние, но помимо этого гиды получали весьма приличные чаевые от проезжающих через наш город туристов. Их работа была одной из самых востребованных, и Логан получил ее в восемнадцать лет – после смерти папы, а это означало, что никто не помогал брату поступить на эту должность.

Он стал гидом, потому что был лучшим в деле, и я очень им гордился, как гордился бы и наш отец.

Когда Логан получил работу, никого из нашей семьи это не удивило, учитывая его пристальное внимание к деталям. Брат с самого детства был таким – в его комнате царил идеальный порядок, он ел в определенной последовательности, по возвращении из школы сразу же садился за домашку, а позже занимался делами по дому. И только потом шел играть на улицу.

Логану было спокойнее, когда все шло своим чередом.

Бедолага почти закончил трепаться, когда я пнул бочку, над которой работал, и уронил на пол металлическое кольцо, издав громкий шум.

– Ай, мой палец!

Скорчившись от боли, я схватился за средний палец правой руки, и ко мне подлетели остальные члены команды. Туристы в ужасе заохали, озабоченно смотря, как я кряхчу и чертыхаюсь, сдавив палец.

– Что случилось?

– С ним все в порядке?

– Господи, если там кровь, я свалюсь в обморок.

На последнее заявление я с трудом не засмеялся, будучи почти уверенным, что это сказала та сексапильная мамочка с классной грудью.

Побелевший Логан подлетел ко мне и отпихнул с дороги Пи Джея.

– Черт, Ноа, что ты натворил? Ты в норме? – Он стукнул Пи Джея по плечу. – Позови Гаса!

– Подожди! – скривившись, окликнул я и поднял руку. Она была стиснута в кулак, и когда все перевели взгляд на нее, я медленно пошевелил пальцами свободной руки, будто уговаривая выпустить черта из табакерки, и с самодовольной улыбкой показал младшему брату средний палец.

Парни засмеялись, а брат расстроенно вздохнул, закатив глаза, а потом крепко обхватил меня за шею. Я отпихнул его, стащил кепку и, нахлобучив ее себе на голову задом наперед, быстро направился к группе туристов.

– Народ, простите за суматоху, – сказал я, пустив в ход обаятельный протяжный говор, с которым родился и вырос в Стратфорде. – Не мог упустить возможность поиздеваться над младшим братом.

На лицах некоторых появилось замешательство, но вскоре, догадавшись в чем дело, все заулыбались.

– Значит, у вас все хорошо? – услышал я тихий голос. – Вы не ранены?

Вопрос задала та мамочка, и я, опершись рукой на одну из машин, стрельнул в сторону девушки улыбкой.

– Только тем фактом, что провел целую жизнь, не зная тебя, милая.

Ее подружки захихикали, а на одной из них я заметил приколотый значок «Невеста». Мамочка стояла вся красная, а Логан тем временем сорвал с меня кепку и отпихнул обратно к брошенной бочке.

– Хватит, Казанова. Оставь в покое мою группу.

– Просто помогаю сделать их экскурсию по винокурне «Скутер Виски» незабываемой, братишка, – пожурил я и, подмигнув напоследок мамочке, вернулся к работе.

Логан продолжил экскурсию, провожая группу к выходу, а я не сводил взгляда с девушки, пока она не вышла за дверь.

Предполагаю, вечером столкнусь с ней в единственном баре города.

Марти отчитал меня за глупое поведение, а Пи Джей и Илай исподтишка дали пять. Ребята привыкли к моим розыгрышам, особенно в сторону братьев. Когда растешь в небольшом городе с одними и теми же людьми, и вы все работаете на одном месте и делаете одну и ту же чертову работу, то учишься извлекать немного удовольствия из ежедневной рутины.

– Ноа.

Голос Гаса привел меня в чувство, и я выпрямился, стерев с лица самодовольную ухмылку.

– Живо в мой кабинет.

Он даже не встал со стула, но я знал, что Гас слышал шум-гам от моей выходки. Когда я снял рабочие перчатки и направился в кабинет, уверенность в том, что я неприкосновенный сотрудник винокурни, немного пошатнулась.

– Закрой за собой дверь, – не поднимая взгляда, сказал он.

От внезапно наступившей тишины в ушах зазвенело, и я закрыл дверь до щелчка, а потом сел в одно из стоящих напротив него кресел.

Приподняв бровь, Гас поглядел на меня поверх бумаг, которые перебирал в руках, а потом вздохнул и положил документы на стол.

– Для начала: я ценю, что ты вносишь сюда немного веселья, но не валяй дурака, когда речь идет об охране труда, ладно?

– Да, сэр.

– Я знаю, что Логан – твой брат, и не возражаю против эпизодичных выходок. Но если ты отрежешь себе палец, это не повод для шуток. И наш основатель тому доказательство.

Мы всегда рассказывали туристам историю о том, как создатель нашей винокурни скончался от незначительной травмы пальца. Жил-был здоровый мужчина, пожилой, но не страдающий от болезней, и вдруг гордыня его одолела. Он порезал средний палец в ладонном суставе, но решил никому не говорить, просто перебинтовал его и вернулся к работе. Таким образом, Роберт Джей Скутер лишился жизни из-за инфекции задолго до того, как пришло его время.

– Понимаю, сэр. Этого больше не повторится.

– Хорошо. – Он откинулся на спинку стула, провел рукой по лысой голове и снова уткнулся носом в документы. – У нас есть потенциальный покупатель, который хочет приобрести одну из эксклюзивных бочек. Но предприятие это несколько сомнительное.

– Почему?

Гас нередко просил меня показать клиентам одну из наших редких бочек. Чаще всего это были пожилые джентльмены, которым денег девать было некуда. Каждая бочка продавалась по цене свыше пятнадцати тысяч долларов, и большая часть этих денег отправлялась старому доброму дядюшке Сэму.

– Дело в том, что покупательнице всего девятнадцать лет.

– Это незаконно.

– Спасибо за констатацию очевидного. – Гас хлопнул рукой по стопке документов. – Она – Барнетт.

Я присвистнул.

– А, то есть отказать мы не можем.

– Не можем.

– А еще не можем допустить, чтобы об этом все узнали. Тем более, когда округ Брайар только и ищет повод снова нас закрыть.

– Ты быстро схватываешь.

Я кивнул и почесал подбородок, покрытый щетиной. Барнетты были одной из самых влиятельных семей в городе наряду со Скутерами и когда-то Беккерами. В роду Барнеттов было много мэров, и если они хотели эксклюзивную бочку виски от «Скутер», то отказывать им нельзя – в независимости от возраста.

– Во сколько придет эта девушка?

– Вообще-то она уже здесь. Потому я тебя и позвал. Ты должен показать ей бочку, но держи это в тайне. На всякий случай не устраивай привычную дегустацию. Покажи ей помещение, дай поверхностное представление, что она получит за свои деньги, и выведи оттуда.

– Ее родители заберут бочку на церемонии?

Каждый год мы устраивали большую церемонию, которую лучше назвать вечеринкой в захолустье. Рассказывали о бочках с разным виски, их отличительных нотках и вкусах, а еще об их новых владельцах. Помимо этого, откупоривали одну из бочек, чтобы угостить жителей города – единственную, что не продали по баснословно высокой цене.

– Скорее всего, заберет ее жених. Ему двадцать четыре, так что это законно.

– Тогда почему он не проверит ее сам?

Гас нахмурился.

– Не знаю, вроде девушка хочет преподнести бочку в качестве подарка на свадьбу. Кстати, она уже ждет, потому уладь это поскорее. Справишься?

– Легко.

Не сказав больше ни слова, Гас меня отпустил, обрадовавшись, что я выполню за него всю нудную работу.

Я прошмыгнул в единственную уборную в этой части винокурни, умыл руки и лицо, по-быстрому приведя себя в порядок. Хотя это было ни к чему. Людям, которые имели достаток, чтобы приобрести бочку виски по цене неплохой тачки, было наплевать на мой облик. Их волновало только жидкое золото в ней.

Итак, я вытер лицо и руки, повторив слова, которые говорил сотням других богачей, но сам понимал, как толково звучит заявление Гаса.

– Надо поскорее с этим покончить.

Глава 2
Ноа

Всякий раз, когда нужно было зайти в инфоцентр, я привлекал к себе любопытные взгляды.

В холле толпилось несколько небольших туристических групп, которые, дожидаясь своей очереди, фотографировались со статуей нашего основателя и читали о том, как за эти годы изменялись бутылки. Когда я прошел мимо туристов, многие повернули головы в мою сторону и, заметив мой внешний вид, приподняли брови. Оно и понятно, ведь на одежде всегда были пятна, а еще от меня немного пахло потом. Мама бы возразила, заявив, что туристы пялятся потому, что «от моей привлекательности и церковный хор стал бы заикаться в один голос».

Она утверждала, что внешностью я тоже пошел в отца.

Я же спорил, что таращатся из-за запаха пота.

Я улыбнулся паре пожилых женщин, стоящих возле билетной кассы. Им ни капельки не было стыдно за то, с каким вожделением они смотрели. Их мужья, напротив, испепеляли взглядом так, словно я клоп, которого нужно раздавить. Им я тоже просто улыбнулся и опустил голову.

– Ноа Беккер, – раздался громкий, оживленный и знакомый голос, когда я подошел к билетной кассе. – Чем обязана такой чести?

– Пришел умолять тебя о свидании, конечно. – Я как бы невзначай наклонился над стойкой и дерзко ухмыльнулся. – Что скажешь, Люси? Позволишь мне покружить тебя на танцполе в эту пятницу?

Она захихикала и покраснела, а вокруг ярких глаз обозначились морщинки. У нее была темная кожа, но, заигрывая с Люси, я всегда улавливал на лице румянец. Эта приятная женщина, которая прославилась тем, что откармливала работников винокурни домашним пирогом со сладким картофелем, была ровесницей моей мамы.

– Я тебе не по зубам.

– О, мне ли этого не знать. – Я постучал пальцем по столу и огляделся. – Ищу девушку, которая, возможно, купит бочку. Она должна была ждать здесь.

– А, – сказала Люси, выпятив губы и прижав язык к щеке. – Барнетт.

– Настолько все плохо, да?

Люси кивнула в сторону входных дверей.

– Слишком хорошенькая, чтобы быть обученной манерам. Но винить ее не в чем, учитывая, кто ее мать.

Люси продолжала говорить, ну а я перевел взгляд на девушку в белом платье и с огненными волосами, ходившую на улице туда-сюда. Солнечный свет отражался от ее рыжих волос, придавая им сходство с огненным морем. Глаза она спрятала за темными очками, слишком большими для лица, и расхаживала по тротуару в белых туфлях на шпильках. Одну руку она положила на тонкую талию, которую подчеркивал золотистый ремень, а другой прижимала к уху телефон. Девушка шевелила губами так же быстро, как и ногами, а на щеках сиял румянец такого же яркого оттенка, что и волосы.

Ей девятнадцать лет, но одета она была как тридцатилетняя женщина, а походка дала мне понять, что девушка не потерпит неуважительного к себе отношения.

– Вышла поговорить по телефону несколько минут назад, – сообщила Люси. – Хочешь, скажу ей, что ты готов?

– Нет-нет, – быстро ответил я и посмотрел на девушку. – Я сам. Спасибо, Люси.

Выйдя на характерную для Теннесси жару и прищурившись на солнце, первое, что я заметил – ноги этой девушки.

Из здания я тоже, конечно, их видел, но, только подойдя ближе, обратил внимание, какие они у нее изящные. Стройные ноги с подтянутыми мышцами икр, которые подчеркивали остроносые туфли на высоком каблуке. Девушка, на удивление, была загорелой, учитывая цвет ее волос и веснушки, усыпавшие нос и щеки, а золотистая кожа так контрастировала с белым платьем, что с трудом удавалось не таращиться на нее во все глаза. Юбка платья была летящей и приличной длины, но немного приоткрывала бедро, и мне пришлось мысленно залепить себе затрещину за то, что я так пялюсь на совсем еще юную девчонку.

– Мам, плевать, какие будут цветы: пыльно-розовые или нежно-розовые. Для меня это вообще один оттенок. – Она остановилась, повернулась на одной ноге и пошла к другому концу тротуара.

Я продолжал пялиться на ноги.

– Ну а я не Мэри Энн. – Она снова помолчала. – Тогда почему бы тебе не позвонить ей? Она с радостью поспорит, какой оттенок розового лучше.

– Мисс Барнетт?

Девушка резко остановилась, сдвинула очки ниже и зыркнула на меня незабываемыми карими глазами, а потом вернула очки на место.

– Мам, мне пора. Кажется… – Она помедлила, оценив мой внешний вид. – Кажется, я вижу того славного джентльмена, который покажет бочку.

Я ухмыльнулся и скрестил на груди руки. Если она решила, что я спасую перед этими замашками «я лучше тебя», то ее ждало большое разочарование.

– Да, потом я сразу же поеду домой. Ладно. Хорошо, хорошо. – Она вздохнула, постучав ногой, а потом отвела телефон от уха. – Ладно, мне пора. ПОКА!

Закончив разговор, девушка снова вздохнула и расправила плечи, словно вдох помог ей вернуть самообладание. Она через силу улыбнулась мне и, засунув телефон в огромную сумку, подошла.

– Здравствуйте, – поздоровалась девушка и манерно протянула левую руку, а я увидел на безымянном пальце бриллиант размером с пятак. – Я – Руби Грейс Барнетт. Это вы покажете мою бочку?

– Я. – Я взял ее руку, нежная кожа в моей грязной, покрытой мозолями ладони показалась на ощупь как шелк.

Она поморщилась и отдернула руку, а потом, осмотрев ее в поисках грязи, потянулась к сумочке и вытащила небольшой тюбик с антисептиком.

– Я уже устала вас ждать. – Она выдавила каплю на руку и растерла ее. – Может, перейдем к делу?

Я хмыкнул и засунул руки в карманы.

– Конечно. Прошу прощения, мэм.

Я пошел к складу, где хранились бочки, но не стал смотреть, идет ли она за мной. Я услышал за спиной, как она спешно зацокала каблучками, пытаясь поспеть.

– Мэм, – скептически повторила она. – Так обращаются к моей матери.

– Извините, – сказал я, но в голосе и намека не было на то, что мне стало совестно. – Хотите, чтобы я обращался к вам «мисс»?

– Хочу, – сказала она, подстроившись под мой шаг. Когда мы вышли на дорожку, усыпанную гравием, Руби Грейс немного покачнулась. – Эм… мы пойдем пешком?

Я кинул взгляд на ее обувь.

– Да. Справитесь?

На самом деле для клиентов, желающих приобрести эксклюзивную бочку виски, у нас был служебный гольф-кар. И в глубине души я понимал, что стоило бы им воспользоваться. Мисс Барнетт была нашим потенциальным покупателем. Но памятуя о том, как ответила Люси на упоминание этого имени, как Руби Грейс фактически скривилась при виде меня, я очень кстати забыл о машине.

Малышка Руби Грейс и пешочком пройдет в этих туфлях, которыми она так любит притопывать.

В ответ на мое предположение она прищурилась.

– Прекрасно справлюсь. Просто удивилась, что у ваших клиентов… нет права выбора. Тем более, если учесть, сколько стоит товар, который меня интересует.

Ее фраза прозвучала странно – Руби Грейс произнесла эти слова с некоторым высокомерием, которое смягчил характерный для Теннесси говор. Словно она была еще девчонкой, напялившей мамины туфли, чтобы казаться старше.

Я резко остановился, и Руби Грейс, затормозив на гравии, чуть не врезалась в меня.

– Могу вас отнести, – предложил я и протянул руки.

Она слегка приоткрыла маленький ротик и провела взглядом по моей грязной футболке. И хотя Руби Грейс смотрела на меня, как на грязную лужу, которую пришлось обходить, я заметил, как она зарделась и резко сглотнула.

– Мне не нужно, чтобы вы меня несли, сэр. – Она поправила на плече ремешок сумки. – Кстати, как вас зовут?

– А это важно?

Я снова направился вперед, и она фыркнула, поспешив меня догнать.

– И как это понимать?

Да я же знаю, что тебе начхать на мое имя, и ты забудешь его, как только выйдешь с винокурни и вернешься в свой мир, где тебе все подают на серебряной ложечке.

Я вздохнул и попридержал язык, чтобы не выставить себя полным ублюдком.

– Ноа.

– Ноа, – повторила она, поджав губы, словно пыталась распробовать на вкус мое имя. – Приятно познакомиться.

Отвечать я не стал и, протянув руку, отпер дверь склада. Услышав, как щелкнул замок, потянул дверь на себя и жестом пригласил Руби Грейс внутрь.

Она переступила порог и подняла очки на голову, привыкая к тусклому свету. Нас окружил отчетливый запах дуба и дрожжей, а когда дверь закрылась, Руби Грейс посмотрела на меня круглыми глазами, в которых читалось любопытство.

– Погодите-ка, – сказала она, когда я пощелкал по выключателям. – Вы Ноа Беккер?

От того, как она произнесла мою фамилию, по шее пробежали мурашки. Будто имя говорило обо мне больше, чем грязная одежда.

– И что с того? – Я повернулся и увидел, как близко она стояла, почти касаясь меня своей грудью. Даже на высоких каблуках Руби Грейс была ниже меня рос-том, но уверенно смотрела в глаза.

– О, извините, – сказала она и осторожно шагнула назад. – Я не хотела. Просто раньше я сидела за вами в церкви. Когда была маленькой. – Она вспыхнула от смущения. Мы играли в ту игру… господи, забудьте! Мне так неловко.

Она махнула рукой и отошла назад, опустив голову. Затем сцепила руки на талии, дожидаясь, когда я заговорю и поведу мимо высоких рядов из бочек, но я просто стоял и смотрел на нее.

Я будто увидел ее впервые.

Это извинение, осознание себя было искренним и настоящим. За обликом, который она демонстрировала с такой легкостью, мелькнула юная девушка.

И я улыбнулся.

Потому что вспомнил.

Не знаю, как я не понял сразу, но разве можно было узнать в этой великолепной, стильной женщине ту веснушчатую девчонку, что пинала в церкви спинку скамейки, на которой я сидел? Она тогда была совсем ребенком, а мне уже исполнилось восемнадцать. Я только что закончил школу, и в церкви мне было так же скучно, как ей. Даже не помню, в какую игру мы играли – помню лишь, что Руби Грейс хихикала так громко, что мать стучала по ее запястью свернутой в трубочку программкой.

Вспомнив эту картину, я улыбнулся, а потом меня осенило.

Я только что пялился на женщину, которую знал в прошлом как надоедливую девчонку, сидящую за мной в церкви.

Это низко даже для тебя, Беккер.

– Ты была той еще мелкой засранкой, – наконец сказал я.

Она вытаращила глаза, но мило улыбнулась.

– И это говорит Беккер? Ребята, да вы прославились своими проделками.

– Нам нравится отрываться.

Она засмеялась.

– Это еще мягко сказано.

Когда она по-новому смерила меня взглядом, в ее глазах замерцали искорки. Руби Грейс уже не смотрела так, словно я был грязным отребьем ниже по положению, а, скорее, расценивала меня как старого друга, который напомнил о детстве.

Ей было всего девятнадцать, но по грустинке в глазах я понял, что она давным-давно распрощалась со своей наивностью.

Я осознал, что неотрывно смотрю на нее, и мы встали чуть-чуть ближе друг к другу, пока она не прочистила горло и не сделала шаг назад.

– Итак, – сказала Руби Грейс, обводя взглядом бочки. Они были уложены стопками по тридцать в высоту и сотню в ширину, и в каждой из них виски выдерживался до идеального вкуса. – Какая из этих красоток моя?

– Эксклюзивные там, – ответил я и направился вдоль длинного ряда из бочек.

По пути Руби Грейс разглядывала этих деревянных чудищ, и я открыл было рот, чтобы как обычно выдать речь о преимуществах эксклюзивных бочек: о том, что их выпускают в ограниченном количестве, что ни у кого не будет виски такого же вкуса, что каждая бочка выдерживалась по-особенному – при разной температуре и в течение разного времени. Но вместо этих слов изо рта вырвался вопрос:

– Значит, ты покупаешь бочку для жениха?

Смотря на бочки, она легонько вздохнула, а уголки губ немного приподнялись.

– Верно.

Я снова поглядел на ее кольцо.

– Когда состоится это важное событие?

– В воскресенье через шесть недель, – вздохнула она, цокая каблуками по тихому складу и водя пальцами по дереву.

– Уже совсем скоро, – присвистнул я. – Готова?

Руби Грейс остановилась, держа пальцы на бочке, и хмуро на меня глянула.

– К чему?

Я выгнул бровь. Опять сказанул что-то не то?

– К свадьбе. К статусу замужней дамы. К тому, чтобы связать судьбу с человеком до конца жизни, к тому будущему, на которое ответила «да»?

Она сглотнула.

– Я… ну, раньше мне не задавали таких вопросов.

– Никто не спрашивал, готова ли ты к замужеству?

Руби Грейс покачала головой.

Каким-то образом ряды между бочками казались меньше, как будто они надвигались на нас, прижимая друг к другу сантиметр за сантиметром.

Было так много неправильного в том, что никто не задал ей этот ключевой вопрос – во всяком случае, на мой взгляд. Этой юной девушке не было и двадцати, она еще даже не вступила в свои лучшие годы, а уже выходит замуж. В Стратфорде, да и в любом провинциальном городишке это дело было привычным. Многие мои друзья женились сразу по окончанию школы. У большинства родились дети еще до того, как наступил законный возраст для употребления алкоголя.

Но что-то мне подсказывало: не такое будущее представляла себе Руби Грейс.

– Ну а я спрашиваю. Ты готова?

Она моргнула и тем самым словно вырвалась из мыслей, которые одолевали голову. Руби Грейс снова стала вышагивать, скрестив руки на груди. Я заметил, как она пытается надеть ту же маску, в которой была на момент знакомства. Ей хотелось, чтобы все поверили: она была уравновешенной, безупречной и полной достоинства леди, которая не терпит неуважительного отношения.

Но правда заключалась в том, что вместе с тем Руби Грейс была еще девятнадцатилетней девчонкой. Кто внушил ей, будто нет ничего хорошего в том, чтобы быть юной девушкой, которая даже мир-то еще не познала?

– Разумеется, – наконец ответила она. – Энтони – прекрасный человек. Он старше меня на шесть лет и очень зрелый. Только что он закончил магистратуру политологии в Университете Северной Каролины. Там мы и познакомились, – сообщила Руби Грейс, слегка кивнув мне. – В кампусе, на одной вечеринке. Он сказал, что, как только увидел меня, сразу же понял: однажды я стану его женой. А это очень мило. И он хочет заниматься политикой. – Она улыбнулась, но легкая дрожь в голосе не исчезла. – Мы обручились чуть раньше, чем я рассчитывала… спустя год после знакомства. Но, думаю, если человек твой, то это сразу чувствуешь. Понимаешь?

В ответ я только ухмыльнулся.

– А мама была так рада, когда мы объявили о помолвке, что захотела сразу же сыграть свадьбу. Голова идет кругом от того, что подготовку, которая обычно занимает год, нужно уложить в шесть недель. Но мама взяла большую часть забот на себя… Господи, как же эта женщина любит планировать! – Руби Грейс тихонько рассмеялась и продолжила: – А Энтони… именно так моя семья и представляла будущего супруга. И мы ладим, понимаешь? Нам очень весело вместе.

Почему казалось, что она пыталась меня убедить? Или, возможно, пыталась убедить себя.

– И ты его любишь, – указал я.

Она замолчала, посмотрев мне в глаза, и заправила прядь волос за ухо.

– Именно так. Я его люблю.

Я мог бы смотреть на нее так целый день, пытаясь разгадать как загадку, ответ на которую был очевиден, если призадуматься. Но Руби Грейс поежилась под моим взглядом, и, кинув взор на огромный камень у нее на пальце, я вспомнил, что этот пазл есть кому собирать – и уж точно не мне.

– Мы на месте, – заявил я и похлопал по одной из бочек, лежащих у дальней стены. Они были сложены вплоть до самого потолка, и на каждой бочке был проставлен серийный номер и прикреплена изысканная позолоченная дощечка, на которой указывалась вся информация о том, когда виски был изготовлен, разлит по бочкам, где выдерживался, и не только.

– Сколько их тут, – разглядывая ряды, сказала Руби Грейс. – И как выбрать? Мне стоит искать что-то особое?

Я поскреб подбородок.

– В каждой из этих бочек содержится исключительный виски. Только одно уже делает покупку заманчивой – то, что ты станешь обладательницей виски, не имеющего аналога, – сказал я, наконец вспомнив речь, с которой так долго тянул. – Обычно мы даем потенциальным покупателям попробовать несколько сортов для сравнения, но… – Я ухмыльнулся. – Но тут у нас возникает неловкая ситуация из-за возраста, с которого можно по закону употреблять алкоголь.

Руби Грейс засмеялась.

– Ах да, эти устаревшие традиции.

Она переступила с ноги на ногу и легонько поморщилась, глядя на бочки.

– Ты в порядке?

Она снова скривилась, перенеся вес тела на левую ногу.

– Да. Извини, это все дурацкие туфли. Я говорила маме, что не надену каблуки на винокурню, но она не разрешила надеть сапоги.

На долю секунды я представил ее в сапогах. Интересно, они будут доходить до колен, а если она наденет их в паре с шортами, будут ли оголены бедра? Или Руби Грейс наденет джинсы, которые полностью скроют ноги от моего взора?

Беккер, а ну-ка перестал думать о ее ногах.

– Сними туфли.

Брови у нее взлетели на лоб, и Руби Грейс посмотрела круглыми от удивления глазами.

– Что? – со смешком спросила она. – Не могу же я просто взять и снять обувь. – Она всплеснула руками, показывая на помещение, в котором мы стояли. – Мы на старом, грязном складе.

– А ты ведешь себя так, будто не родилась в старом грязном городе.

– Да, ну ладно, – скрестив руки, сказала она. – Но ведь я не работала на винокурне и не пасла коров в окрестностях. Я дочь мэра и росла в несколько иной атмосфере.

Она попыталась улыбнуться, а когда снова переступила с ноги на ногу, у нее тихонько вырвалось ругательство.

Я не мешкая потянулся к воротнику футболки и, стянув ее через голову, положил на землю у ног Руби Грейс.

– Вот, – протянув руку, сказал я. – Можешь встать. Может, это и не только что отполированный пол из мрамора, но твоим драгоценным ножкам будет удобнее.

Руби Грейс открыла рот и провела взглядом по моему животу и груди.

– Я…

– Снимай. Туфли, – показал я на ноги. – Если согласишься, дам тебе попробовать виски из пары бочонков. Только никому не говори и уж тем более родителям.

Она хихикнула, но наконец сняла туфли. Они упали набок, а Руби Грейс, встав на мою футболку, облегченно вздохнула и поджала пальчики.

– Боже, так намного лучше.

Я покачал головой и протянул руку к первому ряду бочек за дегустационными стаканами, которые там держали.

– Ты всегда такая упрямая?

– Но ведь я не упрямилась.

– Думаю, вот я и получил ответ, – сказал я, плеснув немного виски, и протянул стакан. – Держи. Сделай глоток.

– О, нет, – закачав головой, поспешно сказала она. – Все нормально. Как ты и сказал, я несовершеннолетняя.

– То есть ты ни разу не выпила ни одного глотка алкоголя? – возразил я.

Руби Грейс прикусила губу.

– То есть… пила, но не виски. Это мужской напиток.

Услышав ее ответ, я от души расхохотался.

– Что это, черт возьми, за разговоры такие? Виски – мужской напиток? – Я покачал головой. – Это виски. К тому же дорогой виски. Уверяю тебя, он очень вкусный, независимо от того, есть у тебя грудь или нет.

Руби Грейс покраснела и подавила улыбку, прикусив губу.

– Господи, извини. Говорю в точности как моя мать. С каждым днем становлюсь все больше на нее похожей, – задумчиво произнесла она, посмотрев под ноги, а потом снова глянула на стакан, который я держал.

Я протянул его ей.

– Только глотни. Опьянения уж точно не почувствуешь, но уловишь разницу между виски, выдержанным разными способами. – Я сглотнул. – И сможешь выбрать идеальный для будущего супруга.

Она помедлила, не решаясь, но протянула руку и взялась за другую сторону стакана. Мы легонько соприкоснулись кончиками пальцев, и я отдернул руку.

– А еще бонус, – продолжил я, пытаясь развеять неловкий напряженный момент. – Если хочешь, можешь вести себя «неженственно». Осуждать не стану. Можешь даже рыгнуть, если тебе и впрямь хочется повеселиться.

Руби Грейс засмеялась и покосилась на виски так, словно по-прежнему сомневалась, а потом пожала плечами и отсалютовала стаканом.

– О, да пропади оно пропадом! Пей до дна.

Она сделала глоток, но живо скорчила мину и высунула язык.

– Боже, да это ужасно. – Руби Грейс покачала головой и пихнула мне стакан в руки. – Больше точно не стану пробовать.

Я засмеялся, ополоснул стакан водой из бутылок, которые мы держали рядом, и наполнил тем же виски.

– Ладно, тут я ошибся. Наверное, надо было сначала рассказать, как стоит пробовать. – Я снова вручил стакан, на который она посмотрела так, словно в нем находился яд. – Сначала понюхай.

Она послушалась моего совета и снова посмотрела с сомнением.

– Не уверена, что правильно это делаю.

– Не уверена, правильно ли нюхаешь?

Она прищурилась.

– Ты прекрасно меня понял. Я не… Я таким штукам не обучена.

– Ничего, я здесь как раз для этого. – Сделав к ней шаг, я забрал стакан, а когда вдохнул, то почувствовал вместо виски ее аромат.

Руби Грейс пахла лавандой, как открытое поле в летний зной.

– Смотри, – сказал я и снова вдохнул, но теперь сосредоточил внимание на виски. – Сначала понюхай, а потом подумай, что ты чувствуешь. Дуб? Ваниль? Мед? Клен? Каждый виски пахнет по-разному, в зависимости от того, сколько его выдерживали, как обжигали бочки. Заметь, какие ноты раскроются первыми. А потом, – продолжил я, сделав первый глоток. Я задержал виски во рту, покрутив его, а потом медленно проглотил. – Распробуй его. По-настоящему распробуй на вкус. Чувствуешь ли ты различия между вкусом на кончике языка и на корне? Он обжигает или от него просто становится тепло? И какое послевкусие?

Руби Грейс завороженно наблюдала, чуть приоткрыв губы, а потом опустила взгляд на мою обнаженную грудь, когда туда упала капелька виски. Я смахнул ее большим пальцем и снова передал Руби Грейс стакан.

– Теперь попробуй.

Она сделала глубокий вдох, словно ей нужно было сосредоточиться, чтобы верно выполнить инструкции, а потом повторила за мной. И на сей раз, проглотив напиток, улыбнулась.

– Ничего себе, – сказала Руби Грейс. – Совсем другой вкус, если не опрокидывать в себя, как стопку водки.

Я хохотнул.

– Ну, виски опрокидывать не стоит. Его нужно смаковать по-теннессийски, – сказал я и сделал вид, будто приподнимаю шляпу. Я засунул руки в карманы и кивнул на следующую бочку. – Теперь попробуй из этой.

– Могу я сама налить?

Я кивнул.

– Просто немного поверни носик, не слишком сильно. Чтобы распробовать, много виски не нужно.

Она замялась, налив в стакан небольшое количество, в глазах вспыхнул огонек, а с губ сорвался радостный возглас:

– У меня получилось!

И следующие десять минут я смотрел, как Руби Грейс ведет себя, как девчонка.

Она была так не похожа на ту высокомерную женщину, которая подала мне руку во время знакомства, будто удостаивая наградой. Руби Грейс была еще совсем юной девушкой, почти перешедшей на второй курс колледжа, и сейчас она пила виски, узнавала что-то новое и просто радовалась.

Интересно, когда она веселилась в последний раз и делала ли это вообще?

По тому, как она выглядела, когда смеялась, я понадеялся, что Руби Грейс все же веселится. Понадеялся, что не впервые ее смех звучит искренне, не впервые разносится в воздухе. Смех был подобен дуновению ветра: сперва звучал мягко, а потом накатывал внезапным порывом, и был напрочь лишен стыда от того, что может безвозвратно изменить окружающую атмосферу.

Определившись насчет бочки, Руби Грейс с сожалением надела туфли, а я натянул футболку и повел ее к инфоцентру.

– Итак, – сказал я и пошел медленнее, чтобы она не споткнулась по пути к машине. – Какие планы у Энтони, когда ты вернешься в колледж?

– О чем ты?

– О том, что вы, наверное, съедетесь, а он там найдет работу? Или какое-то время у вас будет брак на расстоянии?

Она засмеялась, смотря под ноги, и волосы немного закрыли ее лицо.

– Я не вернусь в колледж.

– О… – выдавил я. – Ты не хочешь?

– Думаю, хочу… но в этом нет смысла. Видишь ли, я выхожу замуж. Я стану его женой, и забот будет невпроворот. Энтони уже начал политическую карьеру, и ему нужна поддержка, нужна моя помощь в предвыборной кампании, в усилении связей. – Руби Грейс пожала плечами. – Чтобы заниматься этим, мне вовсе не нужен диплом об образовании.

– Так вот чем ты хочешь заниматься?

– Не важно, чем я хочу заниматься, – быстро вставила она. – Меня к этому готовили.

– Готовили? – нахмурился я. – Но ты же не лошадь. Ты человек.

Руби Грейс резко замерла у входа в инфоцентр, щелкнув каблуками, и воинственно скрестила руки, посмотрев мне прямо в глаза. Ей даже ни к чему было больше говорить – я и так понял, что затронул неприятную тему, и передо мной вот-вот предстанет та женщина, которую я встретил ровно на том же месте часом ранее.

– Слушай, ты ничего обо мне не знаешь, понял? И о моей семье, о том, чего хочу или не хочу, так что перестань за меня додумывать.

– О, ты только взгляни на себя, – упрекнул я и подошел ближе, вторгнувшись в ее личное пространство. – Снова сыплешь пафосными фразочками.

Она фыркнула.

– Как говорится: в нашей провинции ничего не меняется. Думается, ты только что доказал правоту этих слов.

– Это моя работа, – выпалил я в ответ. – Доказывать зловещую правоту этих слов. Рад, что мне это еще по силам.

Мы снова стояли близко друг к другу, почти соприкасаясь грудью, и пятна на моей не слишком чистой футболке особенно выделялись на фоне белизны ее платья.

– Люси примет деньги, – кивнув на двери у нее за спиной, сказал я. – Поздравляю с помолвкой.

Она открыла рот, но я уже отвернулся, не став оглядываться.

– Спасибо за дегустацию, – нарочито громко и четко произнесла Руби Грейс.

– Вперед, скажи еще громче, принцесса, – бросил я. – И угодишь в неприятности так же, как и я.

Руби Грейс промолчала в ответ, а когда я обернулся, от ее милого личика буквально валил пар, когда она резко распахнула дверь, ведущую в инфоцентр.

Я не удержался и хохотнул.

Не хотел я трепать ей перышки, но будь я проклят, если мне не понравилось выводить из себя эту прелестную птичку.

Глава 3
Руби Грейс

Ах!

Я стиснула руль кабриолета, даже не пытаясь пригладить волосы, которые развевал ветер. Мама так старательно уложила их утром, что расстроится, если домой я вернусь растрепанной, но меня это не волновало.

Только ветер мог унять мою злость.

– О, посмотрите-ка – снова сыплю пафосными фразочками, – ерничая, повторила я за Ноа Беккером.

Я повернула руль, сделав еще один круг по городу. Домой ехать я пока не готова, как и не готова к тому, что мама засыплет меня кучей вопросов, какие цветы я хочу и чем обвязать стулья на официальной церемонии – лентой или жгутом. Еще и двух дней не прошло с возвращения из колледжа, а мама уже успела свести меня с ума.

Сердце екнуло при мысли об Университете Северной Каролины, в который я хотела поступить с шестнадцати лет, когда побывала там вместе с лучшей подругой. Я поступила, и первый год прошел ровно так, как и надеялась.

Но я туда не вернусь.

«О, ты не хочешь?».

Голос Ноа снова встряхнул меня, словно он был мячиком для пинг-понга, а я – ракеткой, отбивающей его о стенку.

Я вздохнула, издав еще один расстроенный стон, и свесила левую руку с двери. Подъезжая к Мэйн-стрит, сбавила скорость, лишив провинциальных копов возможности выписать мне штраф.

Видит бог, они так томятся здесь от безделья, что не преминут это сделать.

Я вообще не понимала, почему меня так расстроил и взбесил Ноа. Он просто поддерживал разговор, просто задавал вопросы, но о таком меня раньше никто не спрашивал. И, что еще хуже, на его вопросы не было ответов – во всяком случае, вразумительных.

Я могла дать ему только те ответы, которые мне внушили, которые я пересказывала, повторяя по ночам раз за разом, пока сама в них не поверила.

Но меня привели в смятение не только его вопросы, но и сам мужчина.

Думаю, узнала Ноа до того, как он назвал свое имя. Возможно, как раз потому я так и настаивала, чтобы он его сказал. Трудно забыть парня, на которого запала еще девчонкой и о котором фантазировала ровно до того дня, когда покинула Стратфорд.

Стоило мне взглянуть на него, и я снова стала девятилетней девочкой, а Ноа – симпатичным парнем, который сидел передо мной в церкви.

В последний раз я видела его на вечеринке на ферме, тогда он перебрал с алкоголем и орал на старшего брата, выясняя, кто теперь глава семьи после смерти отца.

Это случилось пять лет назад, когда мне было четырнадцать, и я впервые исподтишка улизнула на вечеринку. Помню, тем вечером я не выпила ни капли, потому что боялась закончить жизнь, как Ноа Беккер.

Но эти пять лет его изменили.

Он взял себя в руки.

Орехово-каштановые волосы, которые раньше завивались у ушей, теперь были коротко и ровно подстрижены, отчего волевой подбородок выделялся еще сильнее, чем в мальчишеском возрасте. Глаза, поведавшие о том, кто он, до того, как Ноа назвал фамилию, ничуть не изменились с нашей последней встречи – они были того же темно-синего цвета, а у зрачка почти серого. Однако теперь в его взгляде было меньше беспокойства, а больше уверенности, словно ему, как и мне, нужно что-то доказать. Руки и грудь стали мощнее, что удалось засвидетельствовать лично, когда он снял футболку, а кожа была загорелой, как бывает только у тех мужчин, что частенько трудятся на свежем воздухе.

Ноа возмужал, из мальчика став мужчиной, и все в нем казалось больше. Даже обаяние было нереальным.

Более того, уверенность исходила из него волнами. А, может, это была самонадеянность. Так или иначе, он меня поразил. Я вошла в винокурню с высоко поднятой головой и была готова показать этому городу новую Руби Грейс Барнетт – элегантную и достойную леди, как моя мать. Я была готова покорить этот город вместе со своим женихом и будущим спикером Палаты представителей от штата Северной Каролины. Я оставила в прошлом ту веснушчатую девчонку с острыми коленками и вернулась преуспевающей женщиной.

Во всяком случае, план был таким.

В действительности я стояла босиком на грязной старой футболке Ноа и хихикала, впервые наливая себе виски из бочки.

Шикарно. Мама бы мной гордилась.

Возможно, это и расстраивало сильнее всего – я не только отклонилась от плана, не только перестала быть женщиной, какой хотела предстать перед окружающими, но между делом еще и хорошенько развлеклась.

Правда заключалась в том, что я весь день могла бы провести на старом грязном складе, полном бочонков с виски, с Ноа Беккером. Он смог меня рассмешить, и на один-единственный час я перестала быть будущей женой Энтони Колдуэлла, раздающей улыбки и рукопожатия.

Я просто была собой.

Но вопросы Ноа, заданные в конце нашего тура, мигом вернули меня в реальность, и вот, наконец, я поворачиваю в сторону дома.

Руби Грейс Барнетт возвращается в реальный мир.

У меня зазвонил телефон, как только я свернула на длинную подъездную дорожку, ведущую к знакомому белому дому. Он был двухэтажным и полностью симметричным, а вокруг него располагалась веранда. На ней, как в мечте любой южной красавицы, находились качели и садик, за которым всю мою жизнь с особой гордостью и отрадой ухаживала мама. Над лестницей величаво свисал американский флаг, развеваясь на легком теннессийском ветру.

Не сводя взгляда с флага, я выудила из сумки телефон и улыбнулась, увидев фотографию на экране. На ней веселый Энтони обнимал меня, одетую в одно из моих любимых платьев. Этот снимок мы сделали той весной в доме его родителей на озере.

– Привет, – ответила я.

– Привет. Как поживает моя прекрасная невеста?

– Устала, – вздохнув, призналась я и заглушила движок. Я нажала на кнопку, чтобы поднять крышу, и плечи перестало припекать солнце.

– Снова подготовка к свадьбе?

– И только подготовка к свадьбе. Но у меня есть отличные новости: я нашла тебе свадебный подарок.

– О, правда? И что ты подаришь?

Я улыбнулась.

– Ну, разве я могу тебе рассказать? Тогда это перестанет быть сюрпризом.

Энтони засмеялся, а я откинула голову на подголовник и представила, как он сейчас выглядит. Я соскучилась по его смеху, улыбке и объятиям.

Но больше всего я соскучилась по нашим разговорам.

До того, как он сделал предложение, мы болтали часами напролет обо всем на свете. Мы обсуждали наши мечты, планы на будущее, отношения с родителями, делились прошлым и затаенными страхами. А после помолвки все разговоры свелись к свадьбе и тому, что я стану его женой.

– И то верно. Не могу долго разговаривать, но хотел узнать, как ты. Отец заставил работать с той командой журналистов, освещающей мой дебют в Палате представителей. Здесь царило настоящее безумие.

– Уж не сомневаюсь, но ты всегда этого хотел, – напомнила я. – Мечты начинают сбываться.

– И когда они воплотятся в жизнь, ты будешь рядом со мной.

Я улыбнулась, но заметила, как от этих слов засосало под ложечкой. Я радовалась за Энтони и отчасти с нетерпением ждала возвращения в Северную Каролину после свадьбы. Разумеется, я жалела, что не вернусь в университет, но не совсем понимала почему.

Ведь я хотела именно этого. Всегда надеялась, что это случится.

Я выхожу замуж за человека с такими же политическими взглядами, что у моего отца, у его отца и деда. Моя семья всегда хотела для меня именно этого. Если уж на то пошло, у Энтони были большие амбиции: он хотел стать не только мэром – он метил в президенты.

А меня ждет роль первой леди.

От перспективы оказаться в роли, которая позволит мне изменить мир к лучшему, улыбка стала искренней. Жизнь в политических кругах всегда привлекала именно этим. Я могла бы помогать детям, женщинам, подвергающимся насилию, или бездомным. У меня будет политическая программа, цель и голос.

А еще супруг, который будет поддерживать меня так же, как я – его.

– Я соскучился, – вздохнув, сказал Энтони и вернул меня мыслями в настоящее.

– Я тоже. Но мы скоро увидимся. Осталось шесть недель.

– Шесть недель, – повторил он. – А потом ты встанешь вместе со мной у алтаря.

Внутри снова что-то екнуло, и я положила руку на живот. В это же мгновение на веранде появилась мать. Она поставила руки на пояс и пристально посмотрела.

– Меня ждет организатор свадьбы, – сказала я. – Удачи тебе с медийным ажиотажем.

– Спасибо, детка. Скоро поболтаем. Передавай маме привет.

Я рассмеялась.

– Передам, если смогу вставить хоть слово.

Когда я открыла дверь машины, мама уже спустилась с веранды и направилась ко мне. Она взялась за ручку и вытаращила глаза, увидев мой внешний вид.

– Руби Грейс, поверить не могу, что ты распустила волосы после того, как я все утро потратила на то, чтобы их уложить, – пожурила она, но все равно протянула руку и забрала сумку.

– Я все уладила, – сказала я, выйдя из машины и хлопнув дверью.

Мама взяла меня под руку, а другой стала перебирать мои спутанные пряди.

– Как все прошло?

– Отлично, – ответила я, и мы поднялись по ступенькам на веранду. – Но я по-прежнему считаю, что чересчур тратить столько денег на бочку с алкоголем.

– Да, – согласилась она. – Но полезно вносить вклад в сообщество, а у твоего отца за эти годы сложились прекрасные отношения с винокурней. Уверена, Энтони тоже там понравится.

– Сомневаюсь, что он вообще пьет виски.

– Начнет, как только станет членом семьи, – посмеиваясь, сказала мама. – Отец об этом позаботится.

И то правда. Любой, кто становился членом семьи Барнетт – да любой семьи в Стратфорде, – обязательно должен полюбить виски. Наш город выстроили вокруг винокурни «Скутер Виски», и здесь она была основным источником прибыли. Винокурня обеспечила город туризмом и славой. Любой житель Стратфорда, либо кто-то из его семьи обязательно там работал. Она была средством к существованию.

«Скутер Виски» известен по всему миру. Трудно отыскать бар, в котором не подавали этот напиток, к тому же «Скутер» был брендом не только для виски. Женщины носили узкие топики с их логотипом на груди. Мужчины надевали мотоциклетные куртки с этим названием и делали с ним татуировки на руках. Многие дома украшали бочки виски «Скутер» и неоновые вывески, стаканы и барные принадлежности, постеры и брендированные стулья.

Это был не просто виски, а образ жизни, и зародился он именно в Стратфорде.

– К слову, где папа?

Мама махнула рукой.

– О, ты же его знаешь! До семи как минимум проработает, а потом точно пойдет играть в карты или делать ставки на скачках.

Я кивнула. В Теннесси не было казино, но на границе любого штата можно найти способ сыграть в азартные игры. Папа всегда увлекался картами и лошадьми, иногда спортивными соревнованиями. Он частенько зависал или в казино на границе Джорджии, или в доме одного из членов совета, где они сами устраивали казино.

Я повесила сумку на крючок в прихожей, скинула туфли и поморщилась, пошевелив пальцами на твердом деревянном полу. Подушечки обеих ступней горели, пальцы болели, а лодыжки ныли.

Наклонившись, мама тут же подняла туфли, как только я их бросила, и с укором покачала головой.

– Руби Грейс, это дизайнерские туфли. Их нельзя просто взять и скинуть. Отнеси их в свою комнату.

Если бы она только знала, где я сбросила их всего час назад.

– Да, мам.

Она протянула туфли, но не успела я повернуться к лестнице, чтобы подняться наверх, как мама снова запустила руки мне в волосы, пытаясь убрать беспорядок на голове, который возник из-за ветра. Я тем временем внимательно разглядывала еле заметные морщинки на ее лице и теперь, в девятнадцать лет, увидела в нем столько черт, похожих на мои, что это немного испугало.

Ее волосы были такого же огненного оттенка, что мои, хотя она носила каре. Наши носы пуговкой были почти одинаковыми. Ее глаза были цвета мокко, а мои – ореховыми, как у отца. Веснушки на ее коже проступали чуть заметнее, кожа была светлой, как у Белоснежки, а моя с легкостью покрывалась загаром на летнем солнце. Мама была очень худенькой и всего метр пятьдесят ростом, а мои формы были незначительны, но все же имелись.

Мы во многом отличались друг от друга и все же во многом были совершенно одинаковы.

Мне стало интересно, смотрю ли я на свое будущее, на женщину, которой стану сама: женой, матерью, носящей фамилию, известную всему городу.

Или, возможно, известную целой стране.

Мама вздохнула, оставив в покое мои волосы, и снова уперлась руками в бока.

– Почему бы тебе не подняться наверх и не переодеться? Отец будет дома через час. Поможешь мне с ужином, а заодно снова обсудим фотографов. Я уговорила мистера Джентри снизить цену. И нам нужно принять решение, лента или…

– Лента или жгут, – подавив вздох, закончила я за нее. – Знаю.

Я стала подниматься по лестнице, чувствуя, как ноют ноги при каждом шаге, но мама продолжила:

– Да, а твоя сестра сказала, что после ужина мы могли бы созвониться по видеосвязи и обсудить, какой оттенок розового выбрать для цветов. – Когда я направилась по коридору к своей прежней комнате, мама заговорила еще громче: – Ты не могла бы принести ту книгу? О, и…

– План рассадки гостей, – сказали мы в один голос. – Я принесу, мам. Скоро спущусь.

Закрыв дверь спальни, я прижалась спиной к деревянному полотну и закрыла глаза, упиваясь мгновенно наступившей тишиной.

Окажись на моем месте старшая сестра Мэри Энн, то от счастья она взлетела бы на седьмое небо. Сестра была старше меня на четыре года и, закончив колледж, тут же сбежала в Европу, одержимая мечтой стать дизайнером одежды. Вот только папа говорил, что на сегодняшний день она просто транжирила его деньги и целовалась с иностранными мальчишками. Не знаю, правда ли это, но в трех моментах уверена на все сто.

Во-первых, эти свадебные хлопоты пришлись бы ей больше по нраву, чем мне. Мэри Энн уверенно бы принимала решения, выбирала цвета и места за столом.

Во-вторых, я немного ей завидовала: сестра вырвалась из этого городка, улизнула от обязательств, возлагаемых на дочь Барнеттов.

И в-третьих, ее здесь нет. А даже если бы и была, то она точно не смогла бы спасти меня от нескончаемого списка приготовлений, которые предстояло завершить до свадьбы.

Я вздохнула, прижавшись головой к двери. Разве я не должна радоваться всем этим хлопотам? Не должна гореть желанием заняться рассадкой гостей, выбрать оттенок цветов, интересоваться фотографами, разрезанием торта и первым танцем? Ведь это моя свадьба. Она случается только раз в жизни, но мне скорее напоминает изнурительную работу, чем важное событие, о коем я мечтала с самого детства.

Я люблю мужчину, за которого выхожу замуж, и люблю город, в котором мы сыграем свадьбу.

У меня готово платье моей мечты, рядом будет стоять лучшая подруга, а медовый месяц мы запланировали провести на Багамах.

Все было идеально, и, если бы вы спросили моих друзей, то они бы сказали, что я самая везучая девушка в Теннесси.

Но почему мне кажется, что я тону?

* * *

* * *

– Ну неужели это та самая мисс Руби Грейс?

Моя лучшая подруга Энни громко поприветствовала меня со своим характерным теннессийским акцентом, находясь за стойкой регистрации единственного в Стратфорде дома престарелых. Она встретила меня широкой и приветливой щербатой улыбкой, когда я закрыла дверь. А стоило мне снять с шеи легкий шарфик мятного цвета, как она охнула, прижав ладошку к груди.

– О, и правда Руби Грейс. О, небеса! Кто-нибудь, дайте пожилому мистеру Бьюкенену лекарство от давления, пока она не успела пройтись по коридорам.

Я фыркнула от смеха и, повесив сумочку и шарф за стойкой, приподняла бровь.

– Мы не виделись с Рождества, и вот такой прием меня ждет?

– Я бы бросилась тебе на шею с объятиями, но в последнее время это немного трудновато, – сказала Энни и показала на живот размером с дыню, который торчал из-под ее огромного медицинского костюма.

– А если я посодействую?

Я нагнулась и, взявшись с Энни за руки, потянула ее наверх. Мы обе засмеялись, когда она отклонилась назад, чтобы сохранить равновесие из-за огромного живота. В голове не укладывалось, что передо мной та самая девушка, с которой всего два года назад летом я ездила в Северную Каролину, та же светловолосая смешливая девушка, с которой неоднократно засиживалась допоздна по ночам, смеялась, мечтала и строила планы, размышляя о наших будущих мужьях и семьях. Я ничуть не сомневалась, что в колледже мы заселимся в одну комнату или последуем за нашими мечтами и примемся путешествовать по стране и помогать в Амери-Корпусе. Да чем бы мы ни занялись – я просто знала, что мы будем делать это вместе.

А потом Энни влюбилась в Трэвиса, и все изменилось.

Нет ничего странного в том, что девятнадцатилетняя жительница Стратфорда ждет ребенка. Половина моих одноклассников уже переженились и нарожали детишек. Но мне было непривычно видеть свою лучшую подругу с животом размером с Техас. Вот и подтверждение тому, что мы стали старше, что жизнь переменилась, что сбывались все мечты, которые мы строили, играя в детстве в дочки-матери.

Энни вышла замуж. А вскоре станет и мамой.

И я не сильно от нее отстала.

– Энни, выглядишь…

– Толстой? Потной? Прыщавой, как в девятом классе?

Я рассмеялась.

– Нет, ты прекрасна. И светишься.

– Почему все так говорят? – спросила она и обняла меня так крепко, насколько ей позволял живот. – Только здесь нет никакого свечения. Если только эти люминесцентные лампы не отражаются на моем и без того потном лице.

Мы взорвались смехом, а когда успокоились, Энни покачала головой и обвела меня взглядом. Она легонько вытаращила глаза, заметив туфли на низком каблучке, которые заставила меня надеть мама, хотя знала, что я целый день проведу на ногах.

– Выглядишь невероятно. Честное слово, глазом моргнуть не успею, а моей лучшей подругой однажды станет твоя мать.

Я поморщилась.

– Пожалуйста, не надо так говорить.

Она хмыкнула и вразвалочку направилась к стулу.

– Я не ожидала увидеть тебя так скоро. Ты ведь вроде только в воскресенье ночью приехала?

– Угу, – вздохнув, ответила я и плюхнулась рядом с ней на другой стул. – И с тех пор, как я приехала, организация свадьбы мчится со скоростью сто миль в минуту. Мне просто нужен передых, нужно что-то сделать для себя.

Энни понимающе кивнула и похлопала меня по руке, и в то же мгновение к стойке подошел посетитель. Пока она его регистрировала, я глубоко вздохнула, осмотревшись в знакомой обстановке дома престарелых.

Впервые я стала работать волонтером в четырнадцать лет, когда училась в девятом классе. Мне предложил папа, скорее из желания вернуть долг обществу, но он и не подозревал, сколько любви пробудится в моем сердце.

Я до сих пор помню первый день, когда провела несколько часов с людьми старше меня раз в семь, как они рассказывали интереснейшие истории на свете. Помню аромат парфюма миссис Джинни, коллаж из фотографий, который она повесила на стену, где была запечатлена медсестрой во время войны во Вьетнаме. Помню, как испекла лимонный пирог по рецепту мисс Барбары, ведь ей это было уже не под силу, помню, как пирог таял во рту в тот день.

Она чуть не заплакала, попробовав первый кусочек.

Я помню прикосновение мягких и нежных рук миссис Гамильтон, когда мы медленно покачивались, танцуя в ее комнате, и свое воодушевление, когда поставила старую пластинку из пятидесятых и увидела счастливые лица; помню, какую испытала несравнимую радость, увидев, что ворчливый мистер Тавос благодаря мне впервые за много лет рассмеялся.

Впервые я почувствовала кайф от своего личного наркотика – помощи другим людям. Эта искра разожгла во мне пламя, которое ярко горело и по сей день. Мне нравилось быть волонтером, дарить свое время людям, обществу, делам, которые были для меня важны.

Я увлекла за собой Энни, и хотя она освоилась здесь не так быстро, как я, но тоже нашла в этом месте дом. А теперь Энни и вовсе работала тут штатным сотрудником.

– Хочешь, чтобы я быстренько тебя провела или пока сама пошатаешься? – спросила Энни, когда молодая семья, которую она зарегистрировала, пошла по коридору к комнате их матери.

– Я похожу, попытаюсь быть полезной.

Она откинулась на спинку стула и погладила живот.

– Ладно. Когда закончишь блуждать, ты должна мне ланч и подробный отчет обо всех свадебных приготовлениях, которыми загрузила тебя мать.

Я фыркнула.

– Тогда одним обеденным перерывом мы не ограничимся.

– Поверить не могу, что ты так скоро выходишь замуж.

– Через шесть недель, – прошептала я, ерзая на стуле.

Энни внимательно на меня посмотрела.

– Не самый лучший ответ от невесты, которая вступит в брак уже через шесть недель.

Я вздохнула и покачала головой, а потом откинулась на спинку стула.

– Я правда рада. Рада, что выхожу замуж, создам семью, буду поддерживать Энтони, когда он начнет воплощать мечты в жизнь. Просто я…

Я замолчала, потому как эгоистично и неблагодарно с моей стороны добавлять нечто жалкое, вроде «Я просто хотела путешествовать по миру или получить образование до свадьбы». Об этом мечтали многие девушки в нашем городе, о том мечтала и я – просто обрела это все раньше, чем представляла.

И я любила Энтони. Мне вообще повезло встретить такого мужчину.

Вместо ответа я вздохнула, а Энни просто продолжала потирать живот.

– Знаю, – сказала она. – Я даже не сомневаюсь, что организация свадьбы с такой семьей, как твоя, проходит очень тяжело и напряженно.

Я снова подняла голову и кивнула, не став делиться с ней своими истинными чувствами.

– Да. Но мне повезло с родителями, которые взяли на себя расходы по такой дорогущей свадьбе, и с женихом вроде Энтони. Для себя и своей семьи я и мечтать не смела о партии лучше.

– Угу, – согласилась Энни, но, заметив, какой она кинула взгляд, я поняла, что маска с моего лица соскользнула. Она увидела то, что я пыталась скрыть не только от нее, но и от самой себя. – К слову об организации свадьбы. Слышала, ты нашла для Энтони классический свадебный подарок.

Я нахмурилась.

– Как ты могла уже об этом услышать? Я была на винокурне всего час.

Энни хмыкнула.

– Да брось, как будто ты не знаешь, что в этом городе полно скучающих пожилых дам, которые только и делают, что треплют языком. – Она замолчала, подавив улыбку, и заговорщически пошевелила бровями. – Но это не все, о чем я слышала.

– Что? О том, что я попробовала виски? Можно подумать, в Стратфорде никто не пил алкоголь, будучи несовершеннолетним.

– О нет, сплетни пошли не из-за дегустации, – сказала она. – Все болтают об одном сборщике бочек, который проводил дегустацию.

Я разинула рот и перестала покачивать ногой.

– О Ноа? И что же они говорят?

– О, ничего особенного, – сказала Энни, поглядев на кожицу вокруг ногтя, и снова перевела взор на меня. – Только о том, что он выглядел безумно сексуальным, когда привел тебя на склад, а ты казалась немного возбужденной, когда вы оттуда вышли.

Щеки обожгло румянцем при воспоминании о том, что утро понедельника я провела с Ноа, в присутствии которого по моей коже ползли мурашки, но я не знала, как это понимать.

Энни взвилась, вытаращив глаза.

– Погоди, так в этой сплетне есть и доля правды?

– В этом городе правды нет вообще. – Я резко встала, подготовила бейджик волонтера и прикрепила его к блузке. – Люди выдумали какую-то чушь.

– Что произошло? Он стоял к тебе слишком близко? Подарил фирменную сексуальную ухмылку Беккеров? – Она охнула. – Боже! Если он тебя поцеловал, я умру.

– Ради бога, да не целовал он меня. Он показал мне бочку, и самое предосудительное из случившегося заключается в том, что он дал мне попробовать капельку виски.

– С его языка?

– Энни, я помолвлена!

Она вскинула руки.

– Говоришь так, будто любому из братьев Беккер это помешало бы страстно поцеловать тебя.

Я закатила глаза.

– И на этой ноте я пошла делать обход.

– Выкладывай! – закричала она мне в спину, когда я направилась дальше по коридору. Я взмахнула руками над головой, оставив ее без внимания, и она простонала: – Руби Грейс, это просто-напросто жестоко.

Я хихикнула, покачав головой, и нырнула в первую комнату, представившись новому постояльцу, который поступил сюда после моего отъезда в колледж. Его звали Ричард, и вскоре после знакомства он стал рассказывать о своей работе на винокурне и показывать снимки покойной жены.

В один миг я позабыла о стрессе, который доставляла подготовка к свадьбе.

Я потерялась среди этих стен, делясь мыслями и энергией с другими людьми. Я просила рассказать о тех периодах, когда еще не появилась на свет, раздавала лекарства, играла в настольные игры, укладывала волосы, наносила макияж, шутила, вязала крючком, танцевала и не успела опомниться за разговорами, как утро подошло к концу.

Именно так мне и нужно было снять напряжение.

– Эй, – сказала Энни после ланча, и ее взгляд стал мягче, когда она увидела, как я достаю стопку журналов из кожаной сумки от Кейт Спейд. – Помни, что я тебе говорила.

– Помню.

Она еще сильнее нахмурилась.

– Просто не хочу, чтобы ты расстроилась. Возможно, она тебя даже не узнает.

– Я не расстроюсь, даже если она не вспомнит меня, – пообещала я, удерживая журналы на сгибе локтя, и улыбнулась. – Но сегодня утром я разговаривала с Иисусом, и, думаю, она вспомнит.

Энни тоже улыбнулась.

– Не понимаю, как это место держится без тебя на плаву.

– Легко! – ответила я и стукнула ее по носу указательным пальцем. – У них есть ты.

Я повернулась, продолжая улыбаться и излучать уверенность, а потом пошла налево к самой дальней комнате. Я проводила взглядом по табличкам с именами и декором на закрытых дверях и кивала тем, кто выглядывал в коридор из комнат. Постояльцы смотрели телевизор или читали в постели. Подойдя к самой последней в коридоре двери, к которой еще со времен моей старшей школы был прикреплен красно-белый венок, я судорожно вздохнула и посмотрела на знакомое имя, выгравированное золотом над венком.

Бетти Коллинз.

Мои губы тронула улыбка при мысли о вспыльчивой старушке, с которой я познакомилась много лет назад. Бетти восемьдесят девять лет, и у нее был громкий, искренний смех и родимое пятно на лбу. Она прикрывала его седой растрепанной челкой, по которой постоянно водила веснушчатыми кончиками пальцев, и любила рассказывать мне истории о любимых кинозвездах.

Бетти была забывчивой, и хотя половина работников считала, что у нее есть признаки деменции, я знала, что это не так. Бетти находилась в здравом уме, чего нельзя сказать о половине моих ровесников. Просто ее память была избирательной, а еще она совершенно не выносила людей, к которым была равнодушна.

Энни волновалась, что из-за моего долгого отсутствия Бетти не сможет меня вспомнить.

И снова я была уверена в обратном.

Пока меня не было в городе, мы поддерживали связь, переписываясь и иногда созваниваясь. Когда я вернулась на рождественские каникулы, она прекрасно меня помнила, и казалось, что никогда и не забудет, даже если и впрямь диагностируют деменцию.

И я тоже знала, что никогда ее не забуду.

Бетти первой открыла мне глаза на мир за пределами Стратфорда, убедила не бояться рисковать, двигаться по жизни увлеченно и непримиримо.

«Обычную жизнь может влачить каждый, дитя мое, – одним спокойным днем сказала она. – Но лучшие приключения предназначены для тех, кому хватает храбрости быть незаурядным».

Я глубоко вздохнула, тихонько постучав, а потом открыла дверь и вошла в комнату.

Бетти сидела в том же кресле-качалке, где я видела ее в последний раз, перед тем как вернуться в колледж. Она повернулась лицом к окну, хотя шторы были задернуты, и осторожно покачивалась, напевая мелодию Good Morning из «Поющих под дождем». Я улыбнулась, увидев ее длинные седые волосы, коллажи из журналов, старые киноафиши. Когда дверь закрылась за мной, Бетти перестала качаться и прислушалась.

– Кто там?

– Лучше бы ты повернулась и посмотрела сама, старушка, – дерзко ответила я.

Бетти резко повернула голову, сведя брови на переносице, словно ей нанесли личное оскорбление, а когда заметила меня, ее лицо тут же смягчилось, и она расплылась в улыбке.

– Будь я проклята, глядите-ка, кого принесло.

Я улыбнулась в ответ и, обойдя кровать, села на край поближе к креслу. Наклонившись вперед, положила ладонь на руку Бетти, и у нее заблестели глаза от непролитых слез.

– Перестань так сильно хмуриться, – сжав ее запястье, сказала я. – А то морщины появятся.

– Ха! – загоготала она, сжав в ответ мою руку. – В молодости я слишком часто улыбалась. Теперь просто пытаюсь восполнить ущерб.

Я засмеялась, а она опустила взгляд на журналы, которые я держала.

– Это мне?

– Хм… смотря по обстоятельствам. Когда ты в последний раз воровала пудинг?

– На прошлой неделе, – заговорщически наклонившись ко мне, призналась Бетти, и ее серые глаза почти заблестели серебром. – Но он был ванильным, так что разве это считается?

Я ухмыльнулась и отдала стопку журналов. Бетти улыбнулась еще шире, чем при нашей встрече, взяла их и принялась листать, а я откинулась на ее кровать. Спустя несколько страниц она стала рассказывать, что Энн Хэтэуэй назвали в честь жены Шекспира, а я кивала и внимательно слушала. Бетти продолжала листать журналы, останавливаясь на каждой странице и выдавая мне новую историю о еще какой-нибудь знаменитости.

Бетти родилась и выросла в Стратфорде, но не отъезжала от города, который называла домом, дальше, чем на два округа. Хотя она ни разу не путешествовала, воображение у нее было очень богатым: Бетти любила убегать в мир фильмов и книг, проживать судьбы шпионов, королев и юных студентов. Коллажи, украшавшие стены, оживляли ее любимые приключения, и мысленно она успела повидать целый мир.

Она испытала все.

– Я выхожу замуж, – спустя час сообщила я, и Бетти перестала читать об увлечениях Криса Пратта, а по ее лицу пробежала странная тень.

– Правда?

Я кивнула.

– Как он сделал предложение?

– На вечеринке, где присутствовали все его друзья и семья, – сказала я. – Он объявил, что баллотируется на пост представителя штата.

– А, политик, – задумчиво произнесла Бетти. – Наверное, твой отец его любит.

– Очень.

– А ты?

Я улыбнулась, и у меня перехватило дыхание, чего раньше, когда мне задавали этот вопрос, не случалось – во всяком случае, до тех пор, пока об этом не спросил Ноа Беккер.

– Люблю, – сказала я, стараясь побороть непривычную неловкость.

– Что ж, – все так же задумчиво сказала она и кивнула, сосредоточив взгляд на странице журнала. – Я бы хотела с ним познакомиться. Ты его приведешь?

– Он приедет через шесть недель, к свадьбе, – ответила я. – Попробую его выкрасть.

– А ты куда улизнешь, когда свяжешь себя узами брака? – Она взглянула на меня, снова сдвинув брови на переносице.

Я наклонилась и накрыла ее руку ладонью.

– Не так уж и далеко. Я всегда буду рядом.

Я понимала, что Бетти не осознает, сколько минуло времени с нашей последней встречи, но она точно чувствовала, что это было давно. Я сжала ее руку, молча смотря, как она пролистала второй журнал, а потом зевнула. Я протянула руку за журналами и, положив их на тумбочку, помогла Бетти лечь на кровать.

– Этот мужчина, за которого ты выходишь замуж, – сказала она, когда я накрыла ее вязаным одеялом до плеч. – Рядом с ним ты чувствуешь себя, как Джулия Робертс рядом с Ричардом Гиром в «Красотке»?

Я улыбнулась, подоткнув одеяло и задумавшись над ее вопросом. Чувствовала ли я себя с Энтони особенной, желанной, красивой настолько, что он не смог устоять? Не факт. Но чувствовала ли я рядом с ним себя в безопасности, чувствовала, что обо мне заботятся и создают мне комфорт? Да.

– Думаю, да, – прошептала я, но приподняла брови, встретившись с ней взглядом. – Хотя он не такой красивый.

– Ну, красивее Ричарда Гира не найти, моя дорогая, – театрально вздохнув, сказала Бетти, будто это и без того было понятно. – Не будь к себе слишком сурова.

Я рассмеялась, а Бетти улыбнулась и вскоре закрыла глаза. Через несколько минут она тихонько захрапела, а я поняла, что смотрю на ее любимый плакат из «Красотки», который висел над кроватью. Я представила эту сцену, задумавшись, как бы выглядел Энтони, если бы примчался спасать меня, как Ричард Гир – рыцарь в лимузине, а не на коне.

Я была уверена: если бы пришлось, он пошел бы на этот широкий жест. Была уверена, что он обо мне позаботится, что мне будет комфортно рядом, когда Энтони начнет воплощать свои политические мечты. И была уверена, что он такой же красивый, как Ричард Гир, хотя Бетти этого не сказала.

Но, смотря на широкую улыбку Джулии Робертс, я не была уверена лишь в одном: хочу ли я стать принцессой, которую он спасет.

В мыслях мелькнул голос, что я пыталась забыть с понедельника.

«Никто не спрашивал, готова ли ты к замужеству?»

И я задалась вопросом, почему мне никогда не приходило в голову, что и относительно этой свадьбы у меня есть право голоса.

Глава 4
Ноа

В пятницу вечером после очередной тяжелой недели в винокурне я сидел за столом, который сколотил мой отец, вместе с тремя братьями и воспитавшей нас женщиной и пил холодный «Будвайзер». В прошлом я бывал на ужинах в семьях друзей и пары девушек, и всегда меня постигало разочарование. Потому что в большинстве случаев за столом царили тишина, порядок и уважение, а в моей семье все происходило иначе.

В доме Беккеров за ужином всегда главенствовало сумасшествие.

И сплошной бардак.

– Боже, ты омерзителен, – сказал Логан и кинул зеленую фасоль в нашего младшего брата Майкла, который рыгнул так громко, что даже я поразился.

Мама неодобрительно шлепнула Майкла по руке, но не смогла скрыть ухмылку.

– Веди себя прилично, Майки.

– Что? Лучше выплеснуть наружу, чем держать в себе, – осклабился Майкл и снова рыгнул.

– Логан, убери ноги со стола, – снова сделала замечание мама, положив ему на тарелку кусок мясного рулета. Она поставила тарелку туда, где только что лежали ноги, и отпихнула руку, когда он попытался ковырнуть пюре. – Пока не помолимся, нельзя.

– Да, Логан. Нельзя, пока не помолимся, – сказал я, тайком откусив рулет.

Логан посмотрел на меня цепким взглядом, и мама тут же шлепнула по руке и меня.

– Седина, – прошептала она, качая головой. – От каждого из вас у меня седины прибавляется.

Она села на свое место и протянула руки – одну мне, а другую – старшему брату Джордану, – и мы все взялись за руки и склонили головы.

– Отец небесный, благодарю тебя за эту пищу и за этих мальчишек, хотя они доводят меня до исступления. Благослови эту еду и этот день и не оставляй тех, кто нуждается в тебе сильнее всего. Аминь.

– Аминь, – хором повторили мы и принялись за еду, а в доме стало тише.

И хотя нам нравилось подтрунивать друг над другом, мы с братьями были близки. Мы были как хорошо отлаженный механизм, а мама с папой служили тем винтиком, благодаря которому этот механизм находился в исправности. После смерти папы мама взяла эту роль на себя, и, на моей памяти, только единожды этот механизм сломался.

Наш папа был хорошо известен в городе, особенно потому, что его отец был лучшим другом основателя «Скутер Виски». Они вместе создали этот бренд, по большому счету построили и сам город, и все, кто видел, как бренд «Скутер Виски» захватывает мир, знали, что это случилось благодаря моему деду, который был важным звеном в команде.

Но после смерти Роберта Джея Скутера, не оставившего завещания, все унаследовала его семья, а мы остались без средств к существованию. Вскоре скончалась наша бабушка, а за ней на тот свет отошел и дедушка. Папа всегда утверждал, что дед умер от разбитого сердца, но так и не раскрыл, разбила ли ему сердце смерть бабушки или семья Скутер.

Я всегда считал, что причиной послужило и то, и другое.

Однако отец не оставил нашу семью в беде, к тому же еще до смерти основателя он стал неотъемлемой частью команды винокурни «Скутер Виски». Отец был молод, амбициозен, и семейство Скутер с радостью оставило его в команде. Он поднялся по карьерной лестнице, в конечном итоге став членом правления, и вот тут-то и начались проблемы.

В какой-то момент отец перешел дорогу не тем людям.

Он хотел оставаться верным бренду «Скутер», компании, которую помог основать его отец, но те, кто унаследовали винокурню, планировали все совсем иначе. Если отец жаждал придерживаться традиций, изготавливая виски старым способом, то семейство Скутер хотели модернизировать процесс. Чем больше отец сопротивлялся, тем чаще они отстраняли его от дел, и со временем он просто научился подчиняться требованиям, чтобы выжить.

Но это сказалось на его зарплате и должностных обязанностях.

Он перестал руководить компанией и начал, по сути, перекладывать бумажки, занимаясь текущими задачами, которые больше подходили для секретаря. Одной из последних порученных ему задач была уборка старого кабинета Роберта Джея Скутера, и хотя мама расстроилась, когда на него возложили эту обязанность, папа отнесся спокойно. Он всегда был оптимистично настроен и говорил: «Каждый опыт, каким бы пустячным он ни казался, – это возможность. Некоторые мои лучшие идеи и важные достижения случались, на первый взгляд, в самый обычный день».

Мы и не подозревали, что в простой, на первый взгляд, день, казалось бы, заурядная задача в буквальном смысле доведет его до смерти.

На винокурне «Скутер Виски» произошел только один пожар, а мой отец стал его единственной жертвой.

Никто в нашей семье и по сей день не верит в историю, которую нам подкинуло семейство Скутер. Пожарная служба заявила, что пожар начался из-за сигареты, а наш отец не курил. Никогда не забуду, как Патрик Скутер, старший сын Роберта, пытался возразить моей матери, сказав, что не раз видел, как курил наш отец.

«Может, он просто вам не рассказывал», – заявил Патрик, и я увидел в глазах мамы ярость, с которой она подошла к этому взрослому мужчине, встав вплотную к нему, и сказала с растекшейся по лицу тушью, что никто не знает ее мужа лучше, чем она. А еще мама бесстрашно заявила, чтобы он больше не осмеливался заявлять обратное.

За все эти годы, сколько бы ни пытались, правды мы так и не узнали.

На моей памяти, единственный раз в жизни наш механизм поломался.

Мы ругались. Плакали. Просили ответов, хотя даже не понимали, какие задавать вопросы. Мама впервые в жизни напилась, а мы с Джорданом изо всех сил пытались объединить семью и между делом ругались из-за того, кто теперь будет главой семьи.

Я ужасно хотел получить это право, а Джордан попытался отнять его только потому, что был старшим. Потому однажды ночью мы подрались, отмутузив друг друга до синяков и кровавых ссадин, а потом пришли к общему решению.

Это Джордан заставил меня понять, что мы все стоим во главе нашей семьи и в этой битве предстоит сразиться вместе.

С того дня механизм заработал лучше, чем при жизни папы. Мы были на одной волне, подстраиваясь под нужды друг друга, и всегда и всюду друг друга защищали.

Да убережет Господь любого, кто попытается сломить Беккеров.

– Мальчики, чем сегодня займетесь? – спросила мама, воспользовавшись тем, что мы все сидели с набитыми ртами.

В Стратфорде вечер пятницы был скорее еженедельным праздником. За исключением экскурсоводов, для большинства работников винокурни выходные текли медленнее, а это означало, что они тратили меньше времени на работу и больше – на жизнь. По пятницам мы всегда устраивали семейные ужины, а потом расходились по своим делам до конца выходных.

Майкл – единственный из нас, кто еще жил с мамой, и ему только исполнилось семнадцать. Осенью он пойдет в выпускной класс, и мы ждали того дня, когда он объявит, что покидает дом и съезжается со своей школьной возлюбленной. Они встречались уже два года, и из всех нас я мог представить остепенившимся только Майкла.

Однако меня беспокоил его переезд, отчасти я даже задавался вопросом, не стоит ли мне снова переехать к маме. От мысли, что она одна живет в доме, когда-то вмещавшем шесть человек, становилось не по себе.

– В «Черной дыре» вечеринка, – улыбнувшись маме, ответил Логан. – Хочешь пойти?

– И лично стать свидетелем кутежа, после которого кто-то из вас угодит в тюрьму? – Она покачала головой. – Просто присматривайте друг за другом, увидимся на ужине на следующей неделе.

Улыбка Логана точь-в-точь походила на мамину, сходство было необыкновенным. Они с Майклом внешностью пошли в маму: золотисто-карие глаза, смуглая кожа, худощавая и подтянутая фигура и широченная улыбка. Я же больше походил на отца: крепкий, с загорелой кожей с красноватым оттенком, который он объяснял тем, что в наших жилах течет кровь коренных американцев; яркие голубые глаза, на солнце становившиеся почти серебристыми. Мама говорила, что порой, смотря на меня, она видела отца в юном возрасте, когда они впервые познакомились.

Я всегда гордился этим сходством.

Джордан, который за столом молчал больше остальных, вообще не был на нас похож. Кожа у него была светло-коричневой, волосы черные и коротко подстриженные. Он был самым высоким и крупным и всегда выделялся на семейных снимках.

И все-таки он был нашим братом.

– Мы с Бейли едем на выходные в Нэшвилл, – заявил Майки, и, судя по округлившимся маминым глазам, она впервые услышала об их планах.

– Что?

Набив рот пюре, он кивнул и заговорил:

– Ее компания звукозаписи устраивает прогон в одном из баров на Бродвее[7]. Она впервые выступит в Нэшвилле в составе их команды.

– Мне казалось, она еще не подписала ни с кем контракт? – спросил Джордан, заговорив впервые с тех пор, как мы сели ужинать.

– Не подписала.

– А когда подпишет? – нахмурившись, спросила мама.

Майки стих, гоняя по тарелке фасоль, а потом наколол несколько штук на вилку и пожал плечами.

– Не знаю. Наверное, тогда и обсудим, куда переедем, чем потом займемся.

Над столом повисло неловкое молчание. Мы знали, что настанет день, когда Майкл съедет, но все волновались из-за уверенности брата в будущем с Бейли, хотя вслух этими опасениями не делились.

А еще мы сомневались, что она испытывает ту же уверенность.

Казалось, Бейли его любила, дорожила их связью, как дорожил и Майки, и все мы знали, что его желания схожи с моими: он тоже хотел таких же отношений, что были у родителей. Они познакомились в старших классах, и я знал, что Майки чувствовал, будто Бейли идеально ему подходит, потому что тоже со школьных времен была его возлюбленной.

Но все, кто ее знал, понимали, что ее первой любовью была музыка. И мы толком не представляли, как это отразится на Майки.

– Ладно, – выдавив улыбку, наконец произнесла мама. – Будьте осторожнее. И не попадайте в неприятности.

Мы в ответ фыркнули, потому что фамилия Беккер означала, что неприятностей долго ждать не придется.

После ужина мы с Логаном помогли маме убрать со стола, что было любимым занятием брата, а Джордан вместе с Майки отнесли его вещи в машину. Я вышел на старое деревянное крыльцо и увидел, как отъезжает машина Майки, а солнце скрывается за холмами. Проводя рукой по перилам, я подошел к Джордану, скрестившему руки на груди, и открыл две банки пива, что принес с собой.

– Старший брат, ты слишком волнуешься.

Он хмыкнул, взяв протянутое пиво, и открыл крышку.

– Малой прикидывается выносливым, но если эта девушка его бросит…

– Это разобьет ему сердце, – закончил я за него. – Знаю. Он оправится. Он же Беккер.

Джордан кивнул, и его плечи немного расслабились, будто ему не хватало только подтверждения, что все будет хорошо.

– Как дела у команды? – спустя минуту спросил я, сделав первый глоток пива.

– Лучше, чем в прошлом году. Старшеклассники не падают духом, а еще у нас появилась парочка годных девятиклассников и несколько десятиклассников, которые окрепли. – Джордан покачал головой. – Но еще слишком рано говорить, что они сработаются. Впереди целое лето тренировок.

– А родители?

Он закатил глаза.

– Все те же ублюдки.

Я усмехнулся, отхлебнув из банки, а потом снова свесил руку с перил. Джордан уже четыре года работал главным тренером футбольной команды старшей школы Стратфорда. Он единственный мужчина в семье, который не работал на винокурне, потому что не хотел. Порой я мечтал, чтобы он примкнул к нам, перенял наследие отца и помогал закрепить фамилию Беккер в истории «Скутер Виски». Но не мог винить его за нежелание работать целыми днями на грязном складе и просто поддерживал Джордана, видя его на другом поле.

Футбол для него был смыслом жизни.

Джордан играл в него всю жизнь, и если мы с братьями вымещали агрессию друг на друге, на противниках или незнакомцах в баре, то он вымещал ее на поле.

А теперь он учил делать то же самое других мальчишек.

Джордан был требовательным тренером, и родители это знали – вряд ли бы они хотели оспорить, кто выйдет в стартовом составе, а кто будет сидеть на скамейке запасных. Ну а что касается мамочек-одиночек в Скутерграде?

Короче говоря, они были более чем довольны тренерской работой Джордана.

Да и замужние дамочки тоже не особо возражали.

– Слыхал, на этой неделе ты устроил небольшую сцену на винокурне?

Я изогнул бровь.

– Слыхал?

– Слушай, я всячески пытаюсь не обращать внимание на болтовню мамочек с трибун, но иногда они как будто специально говорят громче, чтобы я их услышал.

– К примеру, каким подтянутым кажется твой зад?

– Или обсуждают, что ты искушаешь судьбу, давая несовершеннолетней попробовать виски.

Теперь наступил мой черед закатывать глаза.

– У них нет доказательств.

– А они им нужны? Тебе, как и мне, прекрасно известно, что люди, которые правят этим городом, смогут найти доказательства, когда им заблагорассудится.

Мы оба смолкли, сделав по глотку пива и вспоминая смерть отца. Небо окрасилось в пурпурные тона, и застрекотали сверчки.

– Это была дочь Барнеттов, – прервал я затянувшееся молчание.

– Мэри Энн?

– Руби Грейс.

Джордан взвился:

– Ноа, ей же шестнадцать!

– Девятнадцать, – поправил я и снова глотнул пива. – И она выходит замуж. Она покупала один из эксклюзивных бочонков в качестве свадебного подарка.

– Интересно, кто этот счастливчик.

– Какой-то молодой политик, с которым она познакомилась в Университете Северной Каролины.

– Политик? – Джордан устремил взгляд куда-то вдаль. – Тогда, думаю, он отлично впишется.

Я кивнул, но внутри что-то сжалось, когда представил глаза Руби Грейс – круглые и испуганные моим вопросом, готова ли она выйти замуж. До сих пор не могу поверить, что я первый, кто спросил об этом.

Как и не верю, что она сама знает ответ на этот вопрос.

Нелепо, что я испытывал некое сочувствие к девушке, которая смотрела на меня, как на грязь, испачкавшую ее модные туфли. Они с семьей никогда ни в чем не нуждались, и все же мне было жалко Руби Грейс, потому как, пробыв рядом с ней всего три минуты, понял, что она несчастлива.

Она не знала, кем была.

Хотя, с другой стороны, знал ли я в свои девятнадцать?

Из дома донеслась знакомая мелодия, отвлекая меня от мыслей о Руби Грейс, и я улыбнулся. Глянул на Джордана и увидел, что брат тоже улыбается. Он снова посмотрел на дом и тяжко вздохнул.

– Когда-то я думал, что мама снова выйдет замуж, найдет себе кого-нибудь. Однако, слушая, как она на протяжении первого года каждый вечер включает эту песню, понял, что ошибался.

Я проследил за его взглядом, и у меня перехватило дыхание при виде мамы и Логана, танцующих в гостиной под “Wonderful Tonight” Эрика Клэптона. Под эту песню они с папой танцевали вечером в день свадьбы, и я не упомню, сколько раз видел, как они танцевали под нее в гостиной.

Но теперь ее обнимал сын, с улыбкой покачивая в танце, и вел себя так, словно эта песня никому из нас не приносила боли. Логан картинно наклонил маму, а потом закружился с ней вокруг кофейного столика, и она все смеялась и смеялась, а растрепанный конский хвостик раскачивался в такт движениям.

– Сомневаюсь, что она могла бы быть с другим, – задумчиво произнес я.

Джордан кивнул, мы допили пиво, а я задумался, каково это – любить так сильно.

Задумался, познаю ли сам такую любовь.

Глава 5
Руби Грейс

– Да ты надо мной издеваешься.

Я скрестила на груди руки, с каменным выражением лица испепеляя взглядом лучшую подругу, хотя на мгновение усомнилась в этом звании.

За ее спиной горел высокий согревающий костер, который развели близнецы Дженсены. Вокруг огня и амбара толпились жители Стратфорда. Рядом стояли пять пивных кегов, а стол был уставлен бутылками с алкоголем и шейкерами. Все до одного держали в руках красные пластиковые стаканчики с пивом или коктейлями. Пришедшим было от шестнадцати и до пятидесяти пяти, хотя все разбились по компаниям, больше подходящим им по возрасту. В последний раз я была здесь со старшеклассниками, которым нравилось тусоваться в амбаре возле местного ди-джея. А теперь не знала, куда себя девать и в какую компанию можно влиться.

В нашем городе «Черная дыра» была самым популярным местом для вечеринок, особенно по пятницам, и Энни упросила меня пойти с ней, потому что я только вернулась домой.

А теперь она решила слинять.

Энни съежилась, выдавив улыбку, и показала на живот.

– Знаю, извини. Я, правда, хотела пойти, но маленький сегодня весь вечер крутится. Мне уже просто хочется завалиться на диван.

– Идея замечательная, – сказал муж Трэвис, обхватив ее рукой. Он притянул жену к себе и поцеловал в висок, и Энни тут же прильнула к нему. Они посмотрели друг на друга томным взглядом, а потом он поцеловал ее в нос.

И как бы мило ни смотрелись Энни и Трэвис, они не настолько милы, чтобы вот так просто взять и кинуть меня.

– Я вообще не хотела сюда приходить, – напомнила я, почти заныв. – Энни, это ты меня уговорила. Мы пробыли тут всего час, а ты уже хочешь уйти?

Она снова извинилась, обещая загладить свою вину и сводить меня на этой неделе в любимое кафе поесть мороженого, а еще поклялась приехать и помочь нам с мамой в подготовке к свадьбе. Чем больше Энни болтала, умоляя меня, тем сильнее подпрыгивал ее животик и тем меньше я могла сдерживать злость.

Моя лучшая подруга была слишком милой.

Я вздохнула и провела рукой по слегка завитым волосам – волосам, на укладку которых ушел целый час, – и признала поражение.

– Ладно, пойдемте.

Энни побледнела.

– Погоди, это мы хотели уйти, – сказала она, показав на себя и Трэвиса. – То есть мы вдвоем. А ты оставайся. Выпей, пообщайся с людьми.

– А с кем мне тут общаться? – бросила я в ответ. – С девушками, которых в школе считала подругами до того, как мы с тобой на собственной шкуре убедились, что они дружат только потому, что мы богаты? Или с парнями, которые после выпускного остались мальчишками, и уже в очередь встают, чтобы пригласить меня на свидание… прекрасно зная, что я помолвлена?

Я бросила взгляд на компанию парней, которых знала со старших классов: кто-то из них уже окончил колледж, кто-то учился на старших курсах. Они одновременно отвернулись, попивая пиво, и сделали вид, что вовсе не пялились на меня.

Энни хихикнула.

– Ладно, не поспоришь, – сказала она и посмотрела куда-то мне за спину. – О, ты только посмотри – твой друг с винокурни.

Проследив, куда она смотрит, я повернулась и тут же встретилась взглядом с Ноа Беккером.

Он стоял рядом со своим младшим братом Логаном, и они наполняли стаканчики из кега. Заметив, что я смотрю на него, Ноа ухмыльнулся и что-то сказал Логану, а потом направился ко мне, и я, вытаращив глаза, резко отвернулась.

– Он идет сюда, – прошептала Энни, и Трэвис притянул ее к себе, прощаясь со своими приятелями.

– Я заметила. Так, давайте выдвигаться, – процедила я сквозь зубы, но даже шагу ступить не успела, а Ноа Беккер уже стоял перед нами.

– Руби Грейс, – медленно произнес он, протянув мне один из красных стаканчиков.

– Ноа, – почти прошипела я, но предложенный им стаканчик не взяла. – Мы уже уходим.

– Уходим только мы, – поправила меня Энни, показав на себя и Трэвиса, который уже стоял в паре метров в компании друзей. – Руби Грейс, ты разве не хотела остаться?

– Нет, не хотела.

Ноа ухмыльнулся, глядя на Энни, потом перевел взгляд на меня.

– Увидел, что ты стоишь с пустыми руками, и решил побыть джентльменом и принести еще пива.

– Как мило с твоей стороны, – сказала Энни, почти впав в карикатурный обморок.

Я свирепо посмотрела на нее.

– Я не пью пиво, – сообщила я Ноа, не сводя взгляда с Энни.

– О, я даже не подумал. Это тоже мужской напиток?

Я закатила глаза.

– Если честно, да. И в нем много калорий. Мне еще предстоит влезть в свадебное платье.

Ноа не сводил с меня взгляда, но на это замечание уголок его рта еле заметно дернулся.

– Как хочешь, – пожав плечами, ответил он. А потом поднес к губам стаканчик, который мне предлагал, и осушил его тремя крупными глотками, после чего поставил полный стаканчик в опустевший.

– Как элегантно, – пробубнила я.

– Спасибо. Один из моих трюков для вечеринки.

Я ждала, что он уйдет, но зря. Ноа стоял напротив, одной рукой держа стаканчик, а вторую засунув в карман потертых голубых джинсов. Я разозлилась на себя за то, что обратила внимание, как они на нем сидят и как свисают с его бедер. Под темно-синей футболкой торчал край коричневого ремня. На футболке был незнакомый логотип, а в сочетании с мягким оранжевым светом от костра эта футболка завораживающе подчеркивала синеву его серо-голубых глаз. Рукава натянулись на его мощных бицепсах, а когда я снова посмотрела на Ноа, то поняла, что он тоже меня разглядывает.

Ноа не сводил глаз с моих ног.

Я прочистила горло и скрестила на груди руки, перенеся вес на другую ногу.

– Не староват ли ты для подобных сборищ?

– А ты не слишком ли юна? – парировал он, сделав глоток пива, и посмотрел мне за спину с таким видом, словно внезапно ему стало скучно.

Я нахмурилась.

– Слушай, если ты подошел, чтобы меня отчитывать, то я тебя не задерживаю.

Услышав эти слова, он тут же перевел взор. Ноа буквально пригвоздил меня взглядом, словно я была ребенком или его следующей целью – какой именно, точно не знаю.

– Я подошел, чтобы принести тебе пива, – напомнил он. – Пытался вести себя как джентльмен и хотел извиниться за то, что расстроил тебя в винокурне. А теперь вообще не понимаю, зачем утруждался.

Ноа покачал головой и прошел мимо меня, задев плечом, а я застыла, хватая воздух ртом, как рыба. Я поморгала, переварив сказанное, и почувствовала, как от смущения вспыхнули щеки.

Энни поморщилась.

– Руби Грейс, мне он не кажется таким уж гадом, – сказала она, когда Ноа отошел. – Он вроде как пытался загладить вину. Может, ты должна принять его извинения.

Я закрыла глаза, сделав глубокий вдох, а потом повернулась и побежала за ним.

– Подожди!

Ноа замер и повернулся на месте, когда я его догнала. Я сглотнула, встретившись с ним взглядом.

– Извини, – сказала я, проведя руками по волосам, а потом шлепнула по оголенным бедрам. – Я не хотела тебе грубить. Просто… – Я стихла и хотела выдать целый перечень оправданий – о том, как напряженно идет подготовка к свадьбе, что лучшая подруга потащила меня на вечеринку, куда я вообще не хотела идти, а через час решила оставить. Но я знала, что Ноа Беккера не интересуют мои проблемы, потому не стала вдаваться в подробности. – Просто неделя выдалась безумной.

Ноа в ожидании кивнул.

Я продолжила:

– В общем, спасибо за пиво, хоть я его и не взяла. И спасибо, что извинился за случившееся на винокурне. – Я снова умолкла. – Наверное, и мне стоит извиниться за тот день.

Ноа чуть наклонил голову, с любопытством смотря на меня.

– Значит, ты извинишься?

Я закатила глаза.

– Не мог бы ты просто перестать быть таким паршивцем?

В ответ он хохотнул и отпил из стакана.

– Не припомню, чтобы кто-то называл меня паршивцем, помимо мамы.

– Мамы всегда правы.

– Твоя правда, – сказал он, постучав пальцем по стакану, а потом кивнул через плечо. – Давай ненадолго отсюда сбежим.

Я вытаращила глаза.

– Что?

– Ты же не хотела сюда приходить, – напомнил он. – И, если честно, я сам умираю от скуки. У ручья есть несколько конюшен. Давай покатаемся.

– Не можем же мы увести чужих лошадей.

– Одна из них моя.

На его аргумент я прикусила язык.

Я замялась, заправив волосы за уши, и огляделась. Люди уже пялились на нас и шептались, заинтересовавшись, почему Руби Грейс Барнетт болтает с парнем из семейства Беккеров.

– Мы не можем уйти вместе, – тихо сказала я, снова скрестив на груди руки. – Люди заметят.

Ноа нахмурился, словно не совсем меня понял, а потом, проследив за моим взглядом и увидев, как на нас глазеет компания девушек примерно моего возраста, понимающе кивнул.

– А, понимаю, – сказал он, засунув руку в карман, и сделал глоток пива. – Тебя волнует, что подумают люди.

– Нет! – быстро, слишком быстро выпалила я, провалив и без того неудачную попытку казаться невозмутимой.

Ага, теперь он точно поверит.

По правде, чужое мнение меня волновало – и сильнее, чем казалось. В нашем городке любили посудачить, и меньше всего хотелось становиться объектом чужих сплетен.

– Нет, дело не в этом, – снова сказала я уже более уверенно, но мои слова все равно были ложью.

– Хм-м.

– Правда, не в этом, – по-детски возразила я. – Мне плевать, что думают обо мне в этом городе.

– Хорошо. Тогда докажи, – сказал Ноа, допив пиво и выкинув стаканчики в ближайший бак. Он просто направился к виднеющимся вдалеке конюшням, не оглядываясь назад, чтобы убедиться, пошла ли я за ним.

Я прикусила губу, посмотрев туда, где стояли Энни и Трэвис. Стояли – это громко сказано. Их уже и след простыл, а когда пискнул телефон, я увидела сообщение от подруги.

«Мы ушли. А ты оставайся и повеселись, реально. Не дай пожилой супружеской паре испортить тебе вечер. Позвони, если за тобой нужно будет заехать. Люблю!».

Я простонала, засунула телефон в карман и оглянулась в сторону Ноа. Он уже был по другую сторону костра.

– Докажи, – передразнила я, скрестив руки. – Плевать! Я не ребенок и не обязана ему что-то доказывать.

Но стоило сорваться с языка этим словам, я поняла, что они не отражают моих истинных чувств. Я хотела доказать Ноа, всем, кто смотрел, да, возможно, и себе, что он ошибается, а я могу делать все, что мне заблагорассудится, невзирая на мнение остальных.

К тому же… я не каталась верхом с тех пор, как уехала учиться в колледж. Раньше мне нравилосьездить верхом. Это намного веселее, чем пить с людьми, до которых мне даже нет дела… правда?

Я убедила себя, что именно по этой причине побежала вслед за Ноа и попросила его подождать. Побежала за ним, не потому что я упрямая и непокорная, а потому что отчаянно хотела ответить за свои слова и доказать, что он совсем ничего обо мне не знает. И дело вовсе не в нем или в том, что я хотела быть с ним рядом.

Мне просто нужен был предлог уйти с этой вечеринки и хотелось покататься на лошади.

Когда я, запыхавшись, догнала Ноа, он хмыкнул, но не сказал ни слова. Вскоре музыка и голоса с вечеринки стали тише, и вместо них мы услышали знакомый шум ручья и стрекотание сверчков. Я вздохнула, отдышавшись и чувствуя, как мое тело покидает напряжение.

– Лучше? – спросил Ноа, когда шум вечеринки окончательно стих, приглушенный привычными для Теннесси звуками.

Я улыбнулась, не став признавать, что он прав, и просто пихнула его. Обхватив бицепс рукой перед тем, как толкнуть, я немного покраснела, поскольку даже от этого мимолетного прикосновения вспомнила, какой этот парень крепыш. За годы сборки бочек он стал образцом мужественности, не имеющий себе равных.

Он ухмыльнулся, с легкостью увернувшись от моего толчка, и провел взглядом по моим ногам.

– А теперь-ка давай посмотрим, сможешь ли ты усидеть на лошади в этих сапогах.

* * *

Ноа

Не знаю, что меня подтолкнуло.

Не знаю, что заставило налить пиво во второй стакан и пройти с ним через всю «Черную дыру» к Руби Грейс Барнетт. Отчасти и правда хотелось извиниться за слова, которые ее расстроили после дегустации на винокурне, но отчасти и хотелось поговорить. Повода у меня не было, потому я принес то пиво, думая, что оно растопит лед.

Может, оно бы и растопило, не будь Руби Грейс такой упрямой.

Но я в любом случае рад, что подошел к ней поговорить, ведь пускай Руби Грейс и вела себя дерзко, будто не желая уделить мне и пары минут своего времени, она все же немного скинула маску взрослой женщины, которую я видел на винокурне, и снова стала той юной девушкой. Она ослабила бдительность, призналась, что ее тревожило возвращение домой, посещение «Черной дыры». Я не знал истинной тому причины, но сейчас ей нужна чья-то поддержка.

И этим человеком стал я.

Я улыбнулся, когда Руби Грейс провела руками по гладкой шее Тэнка в черно-белых узорах табиано, слегка почесав его ухоженными ноготками. Тэнк прильнул к ее руке и тихонько заржал, размахивая хвостом.

– Не знала, что ты ездишь верхом, – спустя несколько минут призналась она, взглянув на меня широко раскрытыми глазами, и снова перевела внимание на коня. – Не в обиду будет сказано, но совсем не так я представляла себе хобби Беккеров.

Я хмыкнул.

– Что, думаешь, мы целыми днями бухаем и деремся?

Она не ответила, но по виноватому взгляду я понял, что она и впрямь так считала.

Смотря на нее, я усмехнулся, оттолкнувшись от стены конюшни, к которой прислонялся.

– Мама научила меня ездить верхом, когда я был еще совсем мелким. Моих братьев это занятие не особо зацепило, тогда как для меня езда всегда была отдушиной. Отец купил Тэнка, когда мне исполнилось четырнадцать. Тогда ему был всего год. – Сердце, как всегда, заныло при упоминании отца. – Мы держим Тэнка у Дженсенов, потому что здесь для него есть все условия. Я ежемесячно плачу им и потому могу приходить и кататься, когда пожелаю.

– И часто ты это делаешь?

– Минимум раз в неделю, иногда чаще.

Руби Грейс улыбнулась. Мы снова замолчали, а она провела пальцами по гриве Тэнка. Он был американским пейнтхорсом – жеребцом пегой масти, сильным и мускулистым, и его пятнистая грива особенно притягивала внимание. Тэнку сейчас было пятнадцать лет, и хотя он не сильно состарился, я все равно обращался с ним бережнее, чем в юности. Тогда мы прыгали через бревна и круглые бочки, пересекали ручей, скакали галопом так быстро, насколько он мне позволял. Теперь же по вечерам я выводил его на длительные прогулки, чтобы он размялся, а сам погружался в мысли. Иногда мы ходили к старому домику на дереве, который папа построил для меня и моих братьев, а порой просто исследовали тропинки, гуляли вдоль реки или там, куда нас заводили копыта Тэнка.

У меня участился пульс при виде того, как Руби Грейс его гладит. Она не первая девушка, на которой я использовал этот прием. По вечерам я частенько приводил сюда женщин, которым нравился, и смотрел, как они ласкают Тэнка и сюсюкают, какой он милый, а потом укладывал их на солому и трахал до рассвета. Но Руби Грейс – первая, кого я сюда привел, потому что ей нужно было спрятаться, нужно было сбежать.

Я и сам сюда приходил для того же.

Я знал, что не буду трахать Руби Грейс. Во-первых, ей девятнадцать. Во-вторых, она помолвлена. А еще она дико действует мне на нервы, и ни разу я не встречал такой строптивой девчонки, склонной к резким суждениям. Руби Грейс совершенно не в моем вкусе. Мне нравились необузданные, немного вспыльчивые женщины, которые могли задать мне жару в постели. Но это не отменяло того факта, что Руби Грейс была очень-очень миловидной.

Тогда на винокурне я задумался, как бы она выглядела в сапогах, и мое желание исполнилось. Коричнево-бирюзовые ковбойские сапоги доходили ей чуть ниже колен, и моему взору предстала гладкая загорелая кожа. Эта кожа и ее подтянутые бедра, кажущиеся длиннее в сапогах и крошечных рваных шортах белого цвета, кружили голову. Ее сегодняшний наряд полностью отличался от того, в котором я видел ее в первый день – ни тебе модного платья, ни дорогих туфель. В майке, шортах и сапогах она выглядела совсем девчонкой.

Деревенской девчонкой.

И меня бесило, какой эффект производил на меня этот вид.

Я сглотнул, запихнул мысли куда подальше и оторвал взгляд от ее ног, решив подойти ближе. Я протянул руку, чтобы погладить Тэнка, и задумался, в самом ли деле готов сделать следующее заявление, потому что раньше никогда так не поступал.

– Хочешь на нем прокатиться?

Руби Грейс вспыхнула от радости и повернулась ко мне, широко улыбаясь.

– Правда? Ты разрешаешь?

Сердце снова сжалось, потому что я никому не разрешал ездить на Тэнке, кроме Дженсенов, которые за ним присматривали. Но с тех пор, как Руби Грейс вернулась в город, я еще не видел ее такой беззаботной, как сейчас, и по какой-то причине мне захотелось, чтобы она такой и оставалась.

– Да, правда, – хохотнув, ответил я. – Подожди, дай я его соберу.

Руби Грейс осматривала конюшню, пока я прошелся щеткой по Тэнку, пристегнул к нему потник, седло, подпругу и уздечку. Я дважды все проверил, осмотрел каждое копыто. На этой неделе я обрезал ему копыта, но хотел убедиться, что они в хорошем состоянии. Осмотрев Тэнка, я вывел его из конюшни на теплую летнюю ночь.

– Готово, – сказал я, похлопав по седлу, и повернулся к Руби Грейс, держа в руках поводья. – Залезай.

Я ждал, что она заноет, фыркнет или спросит, как, по-моему, ей залезть на коня в этих шортах. Но, на удивление, маленькая мисс Руби Грейс ни слова поперек не сказала. Она вставила ногу в стремя, протянула руку и ухватилась за рожок, перекинула ногу, а потом немного перенесла вес, чтобы сесть поудобнее.

Заметив выражение моего лица, она ухмыльнулась и, поведя плечом, перекинула назад длинные рыжие локоны.

– Что? Думал, я неженка, которая не умеет ездить верхом, Ноа Беккер?

Я покорно поднял руки:

– Я ни слова не сказал.

– Это и ни к чему. У тебя на лице все написано, – сказала она.

– Ладно, на секунду следи за ногами, – проигнорировав последний выпад, сказал я. Руби Грейс нахмурилась, когда я передал поводья, и ее охватило замешательство, как только я вставил ногу в стремя и подтянулся, садясь за ней. Я подвинулся вперед, и молния на джинсах задела задние карманы на ее шортах. Я резко вдохнул и посмотрел на луну, словно она могла унять мой стояк, как только мы начнем катание верхом и эта милая попка окажется точно напротив меня.

– О, – сказала Руби Грейс. Даже сидя за ней, я увидел в лунном свете, как она покраснела. – Я… я не знала, что ты тоже залезешь.

– Думаешь, я собирался просто идти рядом, пока ты катаешься на моем коне, принцесса?

– Не называй меня так, – нахмурилась она.

– Как скажете, мэм.

В ответ она еле слышно рыкнула и ткнула меня локтем в живот, а я засмеялся, взявшись за поводья, и мы тронулись с места.

Луна сегодня ночью была полной и яркой и отражалась от ручья, вдоль которого мы шли. Какое-то время мы молчали, наслаждаясь влажным ночным воздухом, шумом воды и насекомых, запахом земли. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох, обретая то же спокойствие и утешение, которое всегда ощущал, сидя верхом на Тэнке. Правда, благодаря присутствию Руби Грейс к этому ощущению примешивалось и нечто необычное. Мне стало интересно, о чем она думала, счастлива ли находиться здесь, нервничает ли из-за того, что назавтра будут говорить люди.

А им точно будет что сказать.

Не припомню, сколько лет мне было, когда я понял, что это никогда не изменится, но я могу изменить свое отношение, не давая людям силу, которую они хотят получить с помощью этих сплетен. Когда это случилось, отец уже умер, а я был старше, чем Руби Грейс сейчас. Сначала меня бесили сплетни, раздражало, что горожане болтали об отце, будто все о нем знали, тогда как это было не так. Но со временем я научился не обращать внимание на сплетни, пока мне не стало начхать на все, кроме своей семьи.

Мы шли трусцой по моей любимой тропе и пригибали головы под слишком низкими ветками деревьев. Я был прав, и попка Руби Грейс прижималась к моему паху. А когда она отодвинулась назад, как будто желая сесть поудобнее, ткань ее джинсовых шорт потерлась о мой член так, что пришлось кусать губы, чтобы не застонать вслух.

– Итак, почему ты так вспылила, что чуть не откусила парню голову, когда он предложил тебе пиво? – спросил я, пытаясь завязать разговор, чтобы выкинуть из головы мысли о том, что мы соприкасаемся телами.

Я думал, Руби Грейс огрызнется в ответ, но она лишь усмехнулась и, на вздохе пожав плечами, ответила:

– Не знаю. Наверное, из-за возвращения домой. Я считала университет своим новым домом, а теперь вернулась сюда и не знаю, как тут приспособиться. А еще мама носится с этой свадьбой и кучей приготовлений, которые ждут меня впереди, потому что осталось всего шесть недель. Но… не знаю. Лето, я должна веселиться, но просто чувствую…

– Словно тебя подавляют, – закончил я за нее.

Она обернулась назад, и, хотя мы не могли посмотреть с этого ракурса друг другу в глаза, я понял, что попал в яблочко.

– Да, – согласилась Руби Грейс, снова отвернувшись и смотря вперед. – Именно так.

Я кивнул.

– Не сомневаюсь, что на тебя, как дочку мэра, оказывают большое давление. А теперь еще и свадьба прибавилась. – Я хорошенько задумался, но все же озвучил мысль вслух: – Не пойми меня превратно, потому что я не хочу тебя обидеть, но… ты так молода. Я удивился, когда босс сообщил, что нужно показать бочку девятнадцатилетней невесте.

– Многие женятся в девятнадцать, – выпалила она. – Особенно в Стратфорде.

– Знаю, – мягким, успокаивающим голосом сказал я, чтобы она поняла: я не ищу повода поругаться. – Просто я даже себя-то в твоем возрасте не понимал и уж точно не знал, с каким бы человеком хотел провести остаток жизни.

Руби Грейс помолчала, и на мгновение вокруг нас были слышны только ночные звуки. Я подумал, что снова перешел границы дозволенного, и ждал, что она спихнет меня с коня или потребует отвезти ее обратно, но спустя долгую паузу Руби Грейс просто вздохнула.

– Думаю, они рассчитывали, что я буду похожа на сестру, – прошептала она. – Мэри Энн любит всем этим заниматься: подбирать оттенок цветов, выбирать ленты или жгутики, искать идеальное платье.

Я помнил ее старшую сестру, особенно потому, что она была всего на пару лет младше Логана. Они вертелись в одних кругах и бывали на одних и тех же вечеринках. Но после колледжа Мэри Энн уехала в Европу учиться дизайну одежды. С тех пор она нечасто наведывалась в город.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Грейсленд – особняк Элвиса Пресли в Мемфисе, на юго-западе штата Теннесси.

Вернуться

2

Долливуд – тематический парк и аквапарк исполнительницы кантри Долли Партон.

Вернуться

3

Знаменитая американская радиопрограмма музыки кантри, которая с 1974 года ведётся из концертного зала the Grand Ole Opry House.

Вернуться

4

Улица в центре г. Мемфис – важное место в истории блюза. Сейчас здесь часто проводят фестивали и концерты.

Вернуться

5

Национальный парк, входит в список объектов Всемирного наследия Юнеско.

Вернуться

6

Крис Степлтон – американский кантри-певец.

Вернуться

7

Главная улица в центре Нэшвилла, известная живыми выступлениями в стиле кантри.

Вернуться