Оксана Есипова
Куда изгибается лоза

«Есть многое на свете, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам»

«Гамлет», Вильям Шекспир

«…Когда же, с треском рухнет Занавеска,

увидим все, как заблуждались мы…»

Омар Хайям

Глава 1. Вето

«Я хочу улыбаться,

Чтобы не разминуться…»

«Кошка», Веня Д'ркин

Едва различимые звуки растревожили ночную тишину. Атмосфера на площади неуловимо изменилась, наполнившись тревогой и отчаянием. Воздух сжался, помертвел. Дышать стало почти невозможно.

Наконец-то!

Они!

Хищно оскалившись, я слегка переменил положение тела, чуть наклонившись вперед. Четыре часа ожидания. Не так плохо: всё могло затянуться на несколько суток. Точнее, напряженных ночей. Прибыли ровно в три часа ночи. И как не верить после этого в магию точных ритмов?

Фигуры выступали из темноты, приобретая пока ещё нечёткие очертания. Всего трое. Я думал, их будет по крайней мере десять. Время настало. Покинув укрытие в нише стоящего на площади пьедестала памятника Возвышающемуся, я шагнул вперёд, не обращая внимания на бешено застучавшее сердце.

– Приветствую, Всадники! – низко, но не без гордости я склонил голову и снова поднял, жадно разглядывая вновь прибывших.

Троица остановилась, приняв нарочито расслабленные позы, но Всадники не спешили отвечать на почтительное приветствие. Меня не могла обмануть это мнимая несобранность. Сила и мощь угадывались в обликах пришедших: каждая клеточка их тел таила угрозу. Я не сомневался, что небрежного движения пальца любого из Всадников будет достаточно, чтобы от меня осталось мокрое пятно. Но я прекрасно знал, кого ожидаю. И поставил на кон всё, что имел, включая собственную жизнь.

Никаких коней у троицы не было, я назвал их Всадниками, ибо именно так именовали прибывших городские легенды. Но все эти передаваемые из уст в уста предания не намечали даже поверхностные контуры природы незнакомцев. Молва утверждала, что хоть раз повстречавшие Всадников навеки канули в Молчащее Незыблемое. Мы встретим их не раньше, чем сами скроемся за туманным горизонтом. Но если это так, откуда взялись эти слухи?

Молчание затягивалось. Долго пялиться на Всадников было и опасно, и непочтительно. Тем более я понимал: для представших предо мною темнота не помеха. Они видели меня насквозь. Я снова смиренно опустил голову, продолжая наблюдение сквозь опущенные ресницы.

Незнакомцы действительно поражали воображение.

Самый представительный из троих, широкоплечий Всадник с изувеченным шрамами лицом высился небольшой глыбой почти вровень с памятником Возвышающемуся. Я не мог оторвать взгляд от его истерзанного лица. Одна из бровей Всадника рассечена посередине, от славного удара остался большой уродливый шрам. Рубцы поменьше составляли причудливый рисунок, который завораживал и манил, одновременно ужасая. Моя неугомонная буйная фантазия моментально подсунула несколько картинок, которые могли бы объяснить происхождение страшных шрамов.

Разгорячённые огненной водой, дико хохочущие, бессердечные тюремщики вволю глумятся над поверженным Всадником в темнице. Привязанный к кресту обнажённый великан, лицо и тело которого немилосердно терзают налетевшие хищные птицы. Пообещавшая необыкновенное наслаждение коварная любовница, вместо этого сковавшая мужчину и рисующая ножом на лице Всадника рисунок своих обид.

Я моргнул, и наваждение испарилось. Осторожно продолжил рассматривать великана. Его широкие брови нависали над пронзительно карими, почти чёрными глазами. Сама ночь, древняя, густая и дерзкая, тонула в их глубине. Казалось, что темнота на площади потихонечку втягивается в мрачную пустоту его зрачков, а когда они затянут в себя всю тьму, наконец-то настанет рассвет. Тонкие губы Всадника плотно сжаты в одну неукоснительно прямую линию.

Рядом с великаном мелким холмиком затаился горбатый карлик с огромными волосатыми руками, почти достающими до земли, короткими ногами и тщедушным тельцем, непонятно как удерживающим непропорционально большой горб. Морщинистое, злое и крайне недружелюбное, обезьянье лицо карлика заставило меня внутренне содрогнуться. Видимо, таких наглецов, как я, именно он отправлял в Молчащее Незыблемое. И, судя по всему, делал это не без удовольствия.

Третьей Всадницей оказалась молодая стройная девушка, на первый взгляд совершенно неуместная в этой компании. Закутанная в теплый серебристый плащ до земли, с накинутым на голову капюшоном, само воплощение таинственности и мягкости, Всадница производила впечатление самой снисходительной и безобидной из всех, а потому именно на неё в конце концов я и устремил молящий взгляд. В ответ на него девушка откинула капюшон, и я счёл это добрым знаком, также как красоту и очевидную юность Всадницы. Длинные серебристые волосы до пояса тут же выскользнули наружу. Подобно тому, как глаза Всадника-великана впитывали ночную тьму, волосы девушки слегка светились, распространяя вокруг приглушенно сверкающую бриллиантовую дымку. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы перестать нетактично пялиться на волшебное виденье.

Поскольку гости славного города Болео выжидающе молчали, я продолжил:

– Меня зовут Эллари, я прочёл Знаки, – здесь мне показался уместным органичным лёгкий поклон, – и предсказал ваше появление.

Ожидая ответ от высокого Всадника, который больше всего походил на предводителя, теперь я смотрел преимущественно на него и почти пропустил момент, когда девушка, не спрашивая никого даже взглядом, выступила вперёд:

– Да хранит тебя Суровое Незыблемое, Эллари!

У неё оказался приятный, мелодичный голос, стальные нотки которого маскировала лёгкая улыбка, заскользившая по её губам, как только она обратилась ко мне.

– Что ищешь ты? Зачем прервал наш путь?

– Позвольте примкнуть к вам, господа Всадники, – робко, но твёрдо произнёс я дерзкую, неслыханную просьбу. – Готов служить вам. Ибо я единственный из всех прочёл Знаки и предсказал ваше появление.

Карлик нетерпеливо топнул ногой, поднимая ко мне огромные сжатые кулаки, но девушка, не оборачиваясь, лишь слегка махнула рукой в его сторону, и низкорослый послушно отступил, понуро потупившись.

– Какие Знаки ты прочёл, прозорливый Эллари? – как мне показалось, насмешливо спросила-пропела красавица.

– Герб на Ратуше, – торопливо кинулся перечислять я, – Лоза раньше изгибалась вправо, теперь – влево. Статуя Единорога на площади Семи Лучей. Он рыл землю правым копытом, теперь опирается на левое. Жрецы стали читать проповеди по субботам, а не по воскресеньям, как раньше, и утверждают, что так было всегда. Знаменитая речь Возвышающегося про Суровое Незыблемое…

– Достаточно, – скривился карлик.

На этот раз девушка повернулась к нему и произнесла несколько гортанных звуков. Я впервые слышал такой язык. Низкорослый ощерился, но промолчал и отвернулся. Красавица снова обратилась ко мне:

– Эллари, нам не нужны слуги, – девушка произнесла это мягко, без насмешки и угрозы. – Ты сейчас пойдёшь домой и забудешь всё, что узнал за последнее время, включая наше появление. Герб, Единорога, проповеди, речь. Всё, что смутило твою неокрепшую душу. Всё будет хорошо, я обещаю, – она снова улыбнулась и сделала шаг вперёд.

Я оцепенел от этого вкрадчивого голоса. Хотелось слушать его бесконечно, растворяясь в оттенках и переливах плавной речи. Тело стало необыкновенно лёгким. Вот оно, счастье, настоящее счастье. Но хотя, как казалось, тело моё ничего не весило, в тоже время я не мог сдвинуться с места. Всё вокруг меня понемногу погружалось в туман: исчез постамент Возвышающегося, карлик, высокий Всадник, осталась только лёгкая улыбка самой красивой девушки на свете… Незыблемый меня сохрани, неужели я раньше находил совершенной другую?

Неожиданно туман рассеялся, и изувеченный Всадник, которого я, как оказалось, не зря принял за предводителя, шагнул вперёд. Хватило лёгкого кивка головы, чтобы девушка немедленно отступила назад, снова накинула на голову капюшон и замерла неподвижным изваянием. Чары моментально спали, мне стало неинтересно смотреть на Всадницу, теперь всё моё внимание привлекал только высокий Всадник.

– Я ещё ничего не решил, – медленно проговорил он глубоким спокойным голосом.

Я вздрогнул, окончательно приходя в себя, поражаясь, настолько голос Всадника не соответствовал его страшной внешности. Шрамы в моём сознании ассоциировались с громким, командным голосом, хриплым, низким и зловещим. Голос великана больше подходил для проникновенного прочтения Священной Торы Незыблемого.

– Нам нужны кровавые жертвы, с ними изменения проходят легче, – словно что-то подсчитывая в уме, буднично добавил Всадник и ещё сильнее нахмурился, хотя это казалось невозможным. – Не менее дюжины. Правда, Великая?

Низкорослый оглушительно расхохотался. Великан скосил на него глаза, но даже не улыбнулся.

В ту же минуту карлик оказался прямо передо мной. Его губы расплылись в мерзкой ухмылке. Я заметил в его левой руке что-то вроде огромной кувалды, которая почему-то блестела, как будто поверхность отполировали и натёрли до блеска. Мерзкий уродец отвёл руку назад, с наслаждением замахиваясь, а я снова не смог пошевелиться, на этот раз отчётливо осознавая происходящее, не смягчённое ни чарами, ни красотой, ни нежностью девичьего голоса.

– Вето! Я налагаю вето, – тишину прервал неожиданно громкий и сильный голос девушки.

В нём больше не было мягкости. Я с трудом оторвал глаза от угрожавшей мне кувалды и перевёл взгляд на властную красавицу. Теперь девушка стояла рядом со мной лицом к своим спутникам, вновь откинув капюшон и простирая к низкорослому Всаднику тонкие, но мускулистые руки. Глаза её сверкали так ярко и яростно, что, казалось, сейчас из них начнут бить молнии. Откуда-то я знал, что решение Всадницы скоропалительно и спонтанно, что она сама ему не рада, но взять обратно опрометчивые слова уже не получится.

Карлик разочарованно зарычал, но кувалду опустил.

– Вето? Ты уверена, Великая? – удивлённо, но без злости спросил высокий Всадник, – Ты же помнишь, какую цену придётся заплатить? Право вето не применялось без малого тысячу лет. Тебе стоило просто попросить. Мы же вроде обо всём условились?

Я заметил, что при этих словах Всадника девушка едва уловимо поморщилась. Это длилось всего долю мгновения. Но чувства обострились до предела, ничто не могло укрыться от моего внимания. Стало понятно: Великой почему-то очень важно, чтобы мужчина не разглядел её досаду и разочарование.

– Что в нём, – Всадник с неудовольствием покосился на меня, а затем снова поражённо воззрился на свою спутницу, повышая голос, – такого особенного?

– Уверена, Великий! – девушка твёрдо вернула взгляд. – Призываю в свидетели Суровое Незыблемое! По праву, данному мне Рождением, Трилистником и Сущим Изменением, я налагаю вето на ваше решение относительно Эллари, заступившего нам путь.

– Зачем так официально? – было заметно, как смутился Великий.

Происходило что-то странное. По сравнению с тем, что я испытал за последние минуты, огромные качели на площади Семи Лучей, на которых можно взмыть вверх едва ли не выше ворот Дворца Возвышающегося, унылы и тоскливы. Кажется, красавица заступилась за меня, и я останусь жив. Но к чему эти ненужные расшаркивания? Что особенного в том, что кто-то наложил вето, если имеет право? Да, Всадница произнесла официальные слова, но она же не вскрыла вены и не оросила первородной мостовую в подтверждение.

Все знают, что без первородной, то есть пролитой крови мага, хотя бы капли, всё пустое. Об этом то ли случайно, то ли с тайным расчётом проболтались несколько чародеев. Судя по тому, что проговорились уважаемые примерно в одно и то же время в разных частях города, да ещё и в самых популярных тавернах, до отказа набитых простолюдинами, произошло это всё-таки с неким умыслом. В те не такие уж далёкие времена, когда магия ещё не была под полным запретом и не каралась так сурово, лучшие из лучших изредка ненароком раскрывали пред тёмным народом сокровенные тайны. Смелые маги говорили в полный голос, хотя уже тогда на них за это косо посматривали стражники.

Великий намекал на некую цену, которую придётся заплатить, но разве Всадники не владеют всеми богатствами и силами мира? Что для них ничтожная плата?

– Мы бы и так не стали тебе перечить, – повторил Всадник, на этот раз отводя глаза.

– Кончено! – торжественно произнесла моя великолепная спасительница, но я заметил, что слова давались ей тяжело. – Теперь судьбу Эллари решаю я.

Всадники отступили назад, карлик больше не рычал, его физиономия из раздражённой стала растерянной и жалкой. Он смотрел себе под ноги, видимо, тоже не понимая, почему Великая приняла такое решение, но не смел комментировать, только уныло шевелил кустистыми бровями да что-то бормотал себе под нос. Лицо же высокого Всадника вновь приняло бесстрастное выражение.

– Повелевай, Великая, – на этот раз глухо, с непонятной мне скорбью произнёс он, – человек, заступивший нам путь – твой.

При этих словах великан и карлик сделали шаг назад, а девушка, напротив, шагнула вперёд. Она медлила, не торопясь навести на меня чары.

Я тоскливо подумал о том, что стоило городить этот непонятный огород, для того чтобы стереть мне память и отправить обратно домой. Нельзя сказать, что я не боялся смерти. Она страшила меня, как любое мыслящее, разумное, осознающее себя существо. Был благодарен Всаднице за вмешательство, но в тоже время испытывал такое раздирающее меня на части разочарование, что практически не чувствовал облегчения. Ещё мгновение, и я погружусь в темноту невежества. Дело всей моей жизни сотрётся, улетучится, обратится в прах. Если я мог надеяться, что после смерти обо мне будут горевать близкие и родные, искренне вздохнут знакомые, то всё, что я узнал, собрал, о чём догадался только мой пытливый ненасытный ум, канет в небытие безвозвратно. Никто не проронит ни слезинки. Даже я. Просто не вспомню. Намного ли это лучше смерти?

Всю жизнь я ждал чего-то особенного. Разыскивал городские легенды, расспрашивал странников, внимательно слушал менестрелей, собирая воедино крупицы неосторожно рассыпанной кем-то мудрости. У моей жизни была цель, стирая её, Всадники уничтожали большую часть меня. Было противно, что под чарами Великой я забуду любовь, прельщусь наваждением.

Я понимал, что не смогу избежать позорной участи, а потому недавняя благодарность к Всаднице сменилась раздражением. Торжество от осознания моей прозорливости, позволившее столь точно вычислить появление Всадников, бесследно улетучилось от тщетности попытки. Остались лишь досада и пустота. Бежать бесполезно, я всё равно приму свою участь, но получу дополнительно щедрую порцию унижений.

– Эллари, – перебил мои мысли мелодичный голос, – прозорливый Эллари, узревший Знаки и сумевший их прочесть и верно истолковать. Бесстрашный Эллари, прекрасно осознающий опасность, но дерзнувший встать на нашем пути! Повелеваю тебе служить мне до скончания времён. Да хранит нас всех Суровое Незыблемое!

Если бы мостовая разверзлась пред ногами, я не удивился бы так, как от этих неожиданных слов. Но почему, почему Великая передумала? Ведь она сразу собиралась стереть мне память, пояснив, что загадочной троице слуги не нужны. Если в душе юной Всадницы неожиданно проснулось милосердие, о чём, казалось, она сейчас пожалела, то, вырвав мою жизнь из кровожадных лап карлика, ей было достаточно просто меня отпустить.

Неужели дело в вето? Быть может, цена его на самом деле так высока, что взамен Великая решила получить бесплатного раба? С паршивой овцы хоть шерсти клок? Что же такого ужасного в произнесённом вето, вызвавшем столь странную реакцию спутников Всадницы?

Я продолжал ошеломлённо таращиться на непоследовательную красавицу, пока она повелительно не качнула головой. Наконец-то догадавшись опуститься на колени, я поцеловал край плаща, который словно бы случайно заколыхался у лица. А подняв голову, увидел пред собою пустую площадь, силуэты Всадников едва угадывались вдали.

Не медля более ни секунды, помчался вслед за ними. Я надеялся, что вскоре смогу разгадать секреты таинственной троицы.

Глава 2. Всадники, храни их Суровое Незыблемое

Через неделю мгновенных перемещений по возлюбленной Амаге – владениям Возвышающегося, меня наконец-то перестало сгибать пополам, услужливо освобождая от принятой пищи. Всего лишь адски болела и кружилась голова, постоянно тошнило, тело ломило, как будто я неделю не спал и сутками таскал глыбы для очередного памятника Возвышающемуся. Для Всадников же перемещения в пространстве не доставляли ни малейших неудобств. И это несмотря на то, что наша Амаге намного превосходит по площади все заморские государства, а Всадникам, как видно, доставляло удовольствие носиться из одного конца в другой, с юга на север, с запада на восток.

Физические ощущения оказались настолько невыносимыми, что я не мог толком наблюдать, а главное, анализировать работу высокородных спутников. Пока удалось понять только то, что Всадники уничтожали или изменяли свидетельства и документы, в которых отражалась прежняя реальность. «Неправедная» – так говорили о ней таинственные пришельцы. Под нож шли изображения памятника Единорога, священные книги, в которых упоминались обязательные воскресные проповеди, бумаги со старым гербом, свитки с речами Возвышающегося и многое другое.

Тщетно я пытался понять, как именно работают Всадники.

Великая занималась физическим уничтожением свидетельств, оставшихся от неправедной реальности. Для этого она использовала все стихии, с равным мастерством пользуясь Огнём, Водой, Землёй и Воздухом. Конечно, с равным – только на мой дилетантский взгляд.

Человек может мастерски владеть и правой, и левой рукой, но ведущая – только одна, и определить её внимательному наблюдателю не составит труда. Примерно также обстоит дело у магов со стихиями. Но если ведущую руку человека определяет её Величество природа, то в выборе стихии маг свободен.

Одна из них становится самой привычной, родной и любимой. Продолжением тела, а затем и вовсе ещё одной его частью – невидимой, нематериальной, но не менее важной, чем все остальные. Ведущая стихия как кровь, текущая по венам, как кислород, наполняющий лёгкие, как спинной мозг в позвоночном столбе. Она как рисунок на подушечках пальцев, со своим неповторяющимся отпечатком, который если и напоминает другие, то только людям несведущим. Любимая стихия горит в глазах, отражается в походке, невольно пробивается в интонации. Она как привычное ругательство, которое невольно срывается с уст, когда в ногу невзначай вонзается кинжал или на руку льётся раскалённая лава. Некстати разбуженный маг непроизвольно продемонстрирует родную стихию во всей устрашающей красе. Она будет его последним доводом в битве, признанием в истинной любви, заветом наследнику.

Но Всадники – не просто маги. С основной стихией высокородных всё могло оказаться куда сложнее. Я надеялся со временем приблизиться к их тайнам, постигнуть истинную суть, разобраться с таинством происхождения. Кто они? Высшая раса? Посланники Незыблемого? Его материальные воплощения, явившиеся во плоти? Но разве, когда жрецы рассказывали о проявлениях Незыблемого, они описывали Всадников? Как я не старался, не находил ничего общего.

Пытался я прикрыть завесу и над другими загадками Всадников.

Не они ли, так легко и непринуждённо использующие магию, добились её запрета в нашем мире? Не из-за них ли каждую пятницу с главного балкона Ратуши глашатай зачитывал список подозреваемых в колдовстве, чтобы затем со вкусом, толком и расстановкой стражники казнили уличённых магов в субботу? Вместо тех, кого пока не поймали, вешали набитые соломой мешки. Под несколько унылые рукоплескания толпы, предпочитающей смотреть на живые страдания.

Несмотря на то, что в ту памятную ночь на площади я присягнул служить именно Всаднице, помыкала мной вся троица, причём мужчины куда чаще и охотнее. Я почти привык быть у них на побегушках, выполняя мелкие поручения великана и надуманные прихоти карлика. Но однажды вечером разгорячённый огненной водой низкорослый горбун долго пялился на меня мутными поросячьими злобными глазками, а затем, ухмыляясь, приказал станцевать перед ним голым. Лицо карлика стало таким довольным, каким я ещё ни разу его не видел. Растерявшись и не смея ослушаться, я стал было расстегивать рубаху, но в тот же момент в комнате, в которой до этого не было никого, кроме нас двоих, с громким хлопком из ниоткуда появилась Великая и задумчиво окинула горбуна пронзительным взглядом. Я бы не хотел, чтобы на меня когда-нибудь хоть кто-то посмотрел таким взглядом, даже пробегающая под окном крыса.

Захмелевший мерзавец икнул, подхалимски осклабился в сторону девушки, досадливо махнул рукой на дверь, подавая знак убраться подобру-поздорову, и начал медленно раздеваться. Прикрывая за собой дверь, я краем глаза увидел, как горбун пляшет перед Великой без одежды. После этого эпизода приказы карлика стали носить более сдержанный характер.

Стоит ли говорить, что Всадница утруждала меня меньше всех. Иногда казалось, что она слишком нарочито меня избегает.

В иерархии Всадников разобраться толком тоже не удалось. Первое время я считал главным великана, затем девушку, вскоре решил, что они равны, а карлик им подчиняется. Не зря же только к ним обращались почтительно: «Великие». Но в тот же вечер услышал, как высокий Всадник обратился так к низкорослому, чему я очень удивился. Но следом последовала жестокая шутка, и все рассмеялись. Тогда я счёл обращение сарказмом, но на всякий случай решил продолжить наблюдения, не делая окончательных выводов.

Меня достойным доверия явно не считали. Ни разу при мне высокородные не обратились друг к другу по именам. Да, истинное имя не стоит разглашать кому попало. Узнав его, умелый маг может навести порчу, причинить страдания, подчинить своей воле, а то и вовсе умертвить. Но что мог сделать Всадникам я, ничтожнейший из ничтожных? Изредка троица переходила на свой непонятный гортанный язык, а каждый вечер всенепременно запиралась на тайные совещания. Происходящее наполняло меня досадой и унынием, но я не уставал напоминать себе, что и так удостоился величайшей чести находиться при Всадниках.

Они не убили меня, не стёрли память, кормили, поили, особенно не утруждали и относились вполне сносно.

Но так уж устроен человек, что как бы высоко и незаслуженно не поднимало нас провидение, через какое-то время мы начинаем считать такое положение дел само собой разумеющимся, а также следствием исключительно своих достоинств и заслуг.

Мы свысока поглядываем на тех, кого фортуна поставила ниже, считая их недостаточно усердными, умными, талантливыми и расторопными. Их беды и несчастья не трогают, сравнение с ними не может утешить или польстить, потому что наша персональная шкала начинается с того места, где в данный момент находимся мы сами.

Бывает и иначе. Порой мы ставим себе новые цели и расстраиваемся, что путь к ним тернист, а порой и опасен, забывая о том, сколько уже преодолели. Иногда полезно обернуться назад.

Но точно не будет лишним не только возносить свои заслуги до небес, но быть благодарным тем, кто помогал, а также высшим силам, которые надоумили появиться в нужном месте в нужное время. Время – штука неоднородная, а в «подходящем моменте» точно плещется колдовство.

Мне стоило благодарить судьбу за то, что я находился при Всадниках, а не роптать и кривиться. Всё сложилось невероятно благоприятным для меня образом (и я до сих пор не знал, почему).

Я твердил эту нехитрую мудрость утром и вечером, засыпая и просыпаясь, пытаясь преисполниться благодарностью и терпением. Но, увы, досада и плохое настроение если ненадолго и отступали, то только для того, чтобы собраться с силами и триумфально вернуться, подползти ещё ближе, терзая острыми зубами моё понурое эго.

Изменения встречались куда реже, чем банальные уничтожения. Ведали изменениями карлик и великан, Великая не вмешивалась. Как оказалось, изменить что-либо куда труднее, чем просто уничтожить, и я недоумевал, почему распределение именно такое? Неужели мужчины забрали себе более трудную, да что там, более грязную часть работы?

Низкорослый обожал использовать кровь. Не обязательно человеческую, хотя несколько раз горбатый приносил в жертву осуждённых на смерть преступников. Когда попадались маги, работа карлика продвигалась семимильными шагами: первородная хранила в себе магию, изменения происходили без дополнительных ритуалов.

Всякий раз, когда раздавался особый, троекратный стук в дверь и стража заводила в подвал закованных в кандалы несчастных, я невольно покрывался мурашками, во рту пересыхало, а через некоторое время меня начинало потряхивать и тошнить. Ужасало, что в эти моменты карлик становился особенно радостным и оживлённым.

Я относился к Всадникам если не как к самому Незыблемому, то как к высшим существам, наделённым магической силой, и даже помыслить не мог, что они используют такие жестокие и грубые методы. Много ли нужно магической энергии, чтобы немного подправить герб на свитках? Неужели для этого нужно приносить человеческие жертвы?

Великан работал скрытно, меня к себе и близко не подпускал. Когда я робко предлагал помощь, он молча и зловеще поигрывал мускулами, либо благодарил так угрюмо, что я быстро усвоил: навязываться не стоит.

Зачем нужны магия стихий и кровь, а то и первородная для изменений, а тем более уничтожений свидетельств, я понял не сразу. Всадники могли легко перемещаться в пространстве (и даже перемещать меня вместе с собой), потому поначалу предположил, что для Великих переместить к себе, уничтожить или изменить любой предмет, а затем вернуть его на место, яйца выеденного не стоит. Но магия высокородных работала иначе. Они вольны были перемещать лишь себя и тех, кто полностью находился в их власти, к примеру, меня, принадлежащего Великой, или переданных Всадникам заключённых, приговорённых к смертной казни.

Поэтому Всадники действовали хитро. Создавали образ предмета, работали над ним, и только после этого настоящий предмет обновлялся или исчезал. Вот для этого и нужна была магия стихий, а порой кровь и первородная.

Как известно, слабый маг, приносящий кровавую жертву, с большей вероятностью добьётся успеха, чем сильный маг, жертв гуманно избегающий. Балом правили те, кто шли к своей цели по головам, подбирая по пути всё, что могло понадобится дальше, в том числе и чужие жизни.

Физическое уничтожение предмета происходило только после магической работы.

Всё выглядело более чем правдоподобно. Например, после работы над образами свитков из неправедной реальности в хранилище монастыря начинался пожар. Большая часть манускриптов сгорала, по «нелепой случайности» уничтоженными оказывались именно нужные свитки. Небольшие изменения происходили в реальности как бы сами по себе, а потому требовали при магической работе гораздо больше усилий.

Нередко вечерами меня звали в комнаты, в которых весь день работали Всадники-мужчины. Пол, а часто и стены оказывались залиты жертвенной кровью, и иногда приходилось до утра трудиться, смывая тошнотворные следы, чтобы утром Всадники вновь творили незыблемомерзкие дела в чистоте и уюте.

Зачем Всадники так часто перемещались из одной дальней части Амаге в другую, оставалось для меня загадкой. Но чаще всего мы всё же находились в дорогом моему сердце Болео, столице Амаге.

Однажды мы перенеслись в древний монастырь Святого Трилистника, расположенный на окраине Нижнего Болео. Во дворе нас с глубоким поклоном встретил настоятель, едва ли не упав на колени перед Всадниками (чем снова зародил во мне сомнение относительно их природы). После чего проводил в отдельно стоящее здание, в котором находилось несколько келий такого ничтожного размера, что комфортно там себя могла бы чувствовать разве что крупная крыса, и ещё одно странное помещение. Хотя я не был во Дворце Возвышающегося, но главный придворный зал представлял себе именно так, по крайней мере, его площадь и высоту. У меня никак не укладывалось в голове, почему в кельях я то и дело задевал головой потолок, а в «тронном зале», который моментально облюбовали себе карлик и великан, высота поражала воображение. Я всё никак не мог адекватно оценить её, но представлял, что она примерно равна трём-четырём ростам Великого.

Но к этому я вскоре привык, потому что Всадники задали моему бедному мозгу загадку потруднее. Когда я на утро зашёл в огромное «рабочее помещение», то в ужасе увидел, что одна из его стен загадочно мерцает, поверхность бурлит, словно варево в котле нерадивой хозяйки, которая беспечно перестала следить за горящим под котлом огнём и набросала дров как попало.

Дальше – хуже. Стена стала прозрачной, и я увидел, что происходит в соседней комнате. А ещё через несколько мгновений сообразил, что это не соседняя комната, Всадники наблюдают за теми помещениями в монастыре, которые им интересны. Я догадывался, что всё это дел рук моих загадочных хозяев, вряд ли монастырь располагал такими колдовскими комнатами. Мне хотелось узнать как можно больше подробностей, но меня ожидаемо выгнали.

Но поскольку в монастыре мы задержались почти на неделю, кое-что разведать всё-таки удалось.

Горбун и великан пристально следили за действиями монаха-писаря, который ночами, крадучись, пробирался в монастырскую мастерскую и при неверном свете свечных огарков марал огромные свитки поспешной писаниной.

– Он не из этих двух, – наконец вынес вердикт высокий.

По счастливой случайности я присутствовал при разговоре, поскольку Великая распорядилась отнести мужчинам лёгкие закуски. Я старался слиться со стеной, чтобы не отвлекать своим недостойным видом Всадников, да и, что греха таить, чтобы не выгнали меня светлоокие раньше времени. Из слов великана понять ничего не удалось, но я жадно прислушивался, стараясь в точности сохранить в памяти каждое слово, чтобы затем спокойно поразмышлять на досуге.

– Пойдёт на жертву, – расплылся в ухмылке карлик, потирая огромные волосатые ладони.

Постоянно грязные и сальные, распухшие пальцы горбуна вызывали во мне отвращение.

Великан поморщился и нехотя предложил:

– Можем попробовать поменять местами, отправить монаха обратно.

Низкорослый аж подпрыгнул от возмущения:

– Потратить столько сил на перенос? Не стал ли ты слишком трепетно относиться к людям? Они лишь на фигурки на шахматной доске, забыл?

Высокий гневно топнул ногой:

– Придержи язык.

Великий покосился на меня (я продолжал усиленно притворяться монастырской мебелью, выставив впереди себя, словно щит, поднос, на котором принёс нехитрую снедь) и вдруг впервые за долгое время обратился ко мне вежливо и даже дружески:

– Эллари, не хочешь побеседовать с писарем?

– Как прикажете, господин, – тут же перестав делать вид, что я одно целое со стеной, с поклоном ответил я. – Что мне следует сказать достойному монаху?

– Повтори тоже, что сказал при встрече нам. Поделись наблюдениями, спроси, не замечал ли он чего-нибудь странного, – благодушно продолжил великан.

– И передать ответ вам? – спросил я и тут же понял, что сморозил глупость.

Великан чуть заметно изогнул бровь, не удостоив ответом. Всадники круглосуточно следили за писарем и, посылая меня с разговором, будут наблюдать ещё пристальнее, так что пересказ не понадобится. Я мог бы сообразить и сам.

Я привык к тому, что горожане – жители родного досточтимого города Болео, даже уважаемые всеми Старцы, признавали мой острый ум. Ко мне шли за советами в трудных ситуациях, а получив крупицу мудрости, не скупились на низкие поклоны, восхищённые речи и пламенные благодарности. Никого не смущал мой юный возраст и потрёпанная одежда.

Поиски Знаков и попытки разгадать тайну прибытия Всадников отнимали большую часть моего времени, поэтому работа подмастерьем позволяла разве что не умереть с голоду и не ходить совсем уж в обносках.

Только пару раз в жизни я так умаялся на работе, что не смог даже размышлять о Сущем. В ту пору, томимый нежными чувствами, жаждал заработать достаточно, чтобы поднести Лиете достойные её дары. Осуществив это спорное желание, я ощутил одновременно терзающее ликование, словно обладал сокровищем, показать которое нельзя никому под страхом смерти, а ещё опустошение и сожаление. Мне представлялось, что, победив дракона, я внезапно обнаружил, что накануне его прекрасная пленница бежала, и нет никакой возможности догнать её, или хотя бы понять направление побега.

Дары я подкинул тайно. Но глаза мои, как ни старались, так и не поймали блеск драгоценных камней на шее Лиеты. Тщетно я всматривался в её наряды, надеясь увидеть тунику из великолепного шёлка, одеяния из которого носили разве что при дворе Возвышающегося. И как аккуратно не выспрашивал горожан, никто не заметил увлажнившихся очей Лиеты, когда она, тайно вздыхая, пробегала глазами свиток с любовными балладами самого Джейностина.

Тогда я дал себе зарок больше так не поступать. Душа рвалась к Лиете, но я полагал, что должен всецело отдаться цели более возвышенной и благородной: служение человечеству. Служить же ему в полной мере не представлялось возможным, пока не разгаданы Знаки. А потому постылая работа и презренный металл не могли более отвлекать меня от цели.

Мне часто предлагали денег за советы, которые подчас помогали просителям сэкономить немало средств. В помощи я отказывал редко, а вот от денег неизменно открещивался, даже когда остро в них нуждался.

Моя мудрость не должна была стать разменной монетой. Я не уличный шут, что сыпет премудростями за подачки. Моя цена куда выше. Я знал, что когда-то мне сполна воздастся по заслугам. В обносках и рваной обуви я ходил с высоко поднятой головой, гордился острым умом и наблюдательностью, уважал себя сам и заставил уважать всех, включая премудрых старцев.

Но разговаривая с Всадниками, я ощущал себя недотепой, малолетним дурачком. По неведомой причине выдавал глупость за глупостью, которые помимо воли вырывались у меня изо рта. Я не стал глупее, но разница в статусах с Всадниками придавливала меня неподъёмной плитой. Это бесконечно раздражало и угнетало. Я злился, но снова и снова сам же ставил себя в нелепое положение.

Но такое положение вещей всё меньше и меньше меня устраивало. Предчувствие, что скоро всё внезапно поменяется, колотилось в грудной клетке трепетным соколом. Я точно не знал, когда, почему и каким образом всё случится, но лёгкие струны сожаления об этом, в целом непростом и не устраивавшем меня этапе, трепетали, выдавая едва различимую мелодию. Но я этой мелодией пока не управлял.

Внутри пробуждался, потягиваясь, зевая и неуверенно осматриваясь, тот, другой «я», который дремал всё это время. Я опасался его, восхищался и мечтал когда-нибудь переспорить.

Когда я вырасту, то стану им. А лучше – превзойду и оставлю далеко позади.

Глава 3. Плиний

«Только гость я, гость случайный

На горах твоих, земля»

«Там, где вечно бродит тайна», Сергей Есенин

Но долго сокрушаться не пришлось. Горло сдавило, из лёгких выдавило воздух. Перед глазами пронеслась разноцветная рябь. Помутневшим взором я сумел рассмотреть неслышно вошедшую в зал Всадницу. И тут же мне почудилось, что тысячи ярких серебряных искр с её святящихся дымчатых волос полетели навстречу, словно я стал мишенью, законной добычей. Каждая искорка уверенно достигла цели, маленькие горячие угольки изранили тело. Я мог побиться об заклад, что они радостно верещали и улюлюкали, соревнуясь в том, кто быстрее долетит и больнее ужалит.

Кожа немилосердно нагрелась и нестерпимо заныла. Хотелось броситься на пол и кататься по нему в тщетной надежде унять кошмарные ощущения.

Я было взвыл, но карлик сжал кулаки, поднял вверх и покачал головой, мерзко ухмыляясь, отчего мне в рот словно вставили невидимый кляп. От нестерпимой боли и головокружения я упал на одно колено, но горбун резко взмахнул левой рукой в сторону, от чего волна горячего воздуха подняла меня и слегка подбросила в воздухе. Я снова стоял на том же месте, в той же позе, но это было настолько болезненно, словно все мышцы порвали в мелкие клочья и оставили зарастать как попало. Умоляюще посмотрев на карлика, я опёрся рукой о стену, ожидая, что он снова взмахнёт рукой, заставив вернуться в прежнее положение. Вместо этого горбун крутанулся на месте и кивнул Всадникам головой. Троица очень медленно, одновременно начала поднимать руки вверх, и когда они наконец застыли в одном положении, стало происходить нечто странное.

Всё вокруг меня внезапно увеличилось в размерах, как будто на городской ярмарке я смотрел на мир через колдовское стеклышко мага, притворяющегося шутом.

Но тут же мне пришло в голову (и я уверен, что так оно и было), что не мир вокруг увеличился, а я уменьшился. Стал уже меньше грубо сколоченной лавки, возле которой недавно стоял, небрежно опираясь на неё коленом. Рядом со мной высилась дурно пахнущая горка, и до меня дошло, что это крысиный помёт. Неужели меня решили наказать за дерзость и всё-таки убрать за никчемностью и ненадобностью? Сейчас карлик наступит грубым башмаком, и мокрое пятнышко от меня не придётся даже вытирать, настолько оно будет мало и ничтожно.

Я закрыл глаза, покоряясь незавидной участи и в тоже время пытаясь охватить разумом то, что удалось понять за это время. Приходилось признать, что от разгадки природы Всадников я всё также бесконечно далёк. Покину этот мир, так и не разобравшись с тайнами изменений.

Но тело, которое было остыло, снова начало нагреваться. Неведомая сила оторвала меня от пола. Поспешно открыл глаза и понял, что стремительно лечу по направлению к Всадникам. Карлик дико загоготал и широко открыл отвратительный рот, из которого потянуло гнилью и смрадом. Неужели я лечу в отвратительное отверстие? Неужели буду переварен желудком несносного горбуна?

Но направление движения изменилось, и я понял, что меня несёт в зрачок великана. В один из тех самых зрачков, что втягивали в себя тьму перед рассветом. В неведомую чёрную дыру: ужасающую, опасную и тем не менее манящую. Я попытался закричать, но изо рта не вылетело ни звука. Достигнув зрачка, я легко преодолел это препятствие и погрузился в кромешную тьму.

Неожиданно я обнаружил себя в келье с высокими потолками. Тело продолжало чесаться и болеть, но было уже не до него.

На коленях, спиной ко мне, пред ликом Незыблемого истово молился писарь. Келью освещали пять небольших свечей, пламя которых боязливо затрепетало при робкой попытке приблизиться к монаху, чем выдало меня с головой. Писарь перестал бить земные поклоны, глубоко вздохнул, внимательно посмотрел на свечи и медленно повернулся назад, глядя огромными чёрными глазами прямо мне в душу. Роба из грубой ткани болталась на худом теле. Длинные редкие волосы спутанной копной падали на лицо, острые черты которого придавали облику писаря сходство с монастырской тощей крысой, случайно превращённой в человека, но это впечатление портили глаза. В них плескались неземная мудрость, ядовитая горечь, несвойственная монахам гордость и странно контрастирующее с этим смирение.

«Они послали меня к сумасшедшему», – промелькнула шальная мысль и тут же скрылась под напором других, более важных. «Впервые мне дали серьёзное поручение. Кем бы он ни был, не важно! Я должен оправдать доверие».

– Да хранит тебя Суровое Незыблемое, незнакомец, – глубоким, хорошо поставленным голосом обратился ко мне писарь, не поднимаясь с колен. – Присоединишься к моей молитве?

Странно, ему бы проповеди читать таким внушительным голосом. Свитки переписывать могли и те, кто не обладали подобным врождённым очарованием. Куда смотрит настоятель?

Хотя я никогда не отличался особенной склонностью к учению Незыблемого, после речи монаха захотелось оставить все земные дела, в том числе толкование Знаков (кому они, в самом-то деле, сдались?), тайн Всадников, а главное, фокусов, которые последнее время вытворяла реальность, и посвятить себя служению до конца дней.

– Во веки веков! Храни Суровое Незыблемое всех нас! – я поспешил ответить, как умел.

Никогда мне не удавалось достойно, а главное, правильно, в соответствии с канонами, произнести все эти религиозные формулировки. Постоянно путаясь, что и в какой последовательности следует говорить, как и на что отвечать, я предпочитал обходиться простым светским приветствием. Благо, горожане на соблюдение формальностей смотрели сквозь пальцы. Но сейчас я в монастыре, и к молитве меня приглашал писарь-монах. Если я продолжу вести себя также небрежно, он без труда распознает во мне пришлого чужака.

На первый взгляд, правила казались очень простыми. Самого Незыблемого, творца всего Сущего, поминать всуе в светском обществе считалось дурным тоном, а среди монахов – смертным грехом. К Незыблемому взывали в особых случаях. Отчаявшиеся родители, сидящие у постели тяжелобольного умирающего ребёнка, осуждённые на смерть преступники перед казнью, старики, стоящие на пороге вечности, могли обратиться «напрямую».

Но не только неминуемо маячившая пред очами смерть служила поводом для обращения к «Самому». Считалось, что если благонравная, блюдущая честь девица полюбила парня истинной любовью, и цель её благая и праведная: создать семью, нарожать ребятишек, то молодая могла молить Незыблемого, но только единожды. Если всё же пара не находила общий язык, просить о другом женихе уже не разрешалось. Ведь всем известно, свет истинной любви загорается только в самый первый раз.

В этом случае обращаться можно «уровнем ниже»: к Суровому Незыблемому – так теперь называли царство Незыблемого.

Освещённое благодатью небесного создателя, раньше Незыблемое служило пристанищем верным Крылатым созданиям, на которых в мудрости своей опирался Незыблемый. В царстве том не было болезней и смертей, мучений и страданий, голода и боли. Любовью и нежностью дышали каждый новорождённый листочек, каждая травинка, о счастье и свободе пели птицы и вздыхал ветер. Благоухающие цветы на деревьях уже к обеду становились сочными плодами, вода в роднике оставалась чистой и прозрачной, а на вершинах гор лежала манна Незыблемого. Дороги к большинству вершин были легки и доступны, преодолеть их мог даже ребёнок. Наградой же становилась манна Незыблемого, которая принимала именно тот вкус, что жаждал её вкусивший.

Когда-то среди Крылатых созданий, купающихся в любви Незыблемого, среди цветущих садов в долине, окруженной горами, можно было заметить и Шатаруса. Нет в мире созданий более красивых, чем Крылатые, но Шатарус выделялся даже среди них. Совершенство линий его лика поражало. Огромные бездонные глаза принимали то цвет бескрайнего неба, то игривой травы, то жесткой коры деревьев. Сам Незыблемый нет-нет да улыбался, глядя на неподражаемого Шатаруса. Ему дозволялось сидеть на ступенях невидимого трона, в то время как темнота и свет встречались, преломляясь друг в друге, дабы явить миру сияющего во мраке Незыблемого.

Но шло время, и обласканный своим небесным господином Шатарус так возгордился своим особенным положением, что дерзнул бросить вызов Незыблемому. Выглядело это так, словно отломанный кусочек ногтя с руки человека покусился на своего хозяина. Шатарус и сам не заметил, как оказался за воротами. Милостивый Незыблемый лишь тяжело вздохнул. Он не тронул глупца, сохранил ему презренную жизнь, всего лишь выставив из своего царства, оставив навсегда болтаться между Небом и Землёй.

Вот только Шатарус не раскаялся. Кое-как приноровившись к новым условиям, неблагодарный начал собирать силы, чтобы ударить по Незыблемому. Нашлись недовольные сложившимся положением вещей Крылатые, что примкнули к изганнику, польстившись дерзкими речами.

Предательство Шатаруса сразило Незыблемого. Потемнело небо над царством. Засверкали молнии над горами. Обиженно и угрожающе загрохотал гром. Притихли Крылатые.

С тех пор птицы стали петь тише и неохотнее. Плоды хорошо если созревали к вечеру, а дороги на вершину стали настолько опасны, что преодолеть их едва ли могли самые опытные путешественники. Манна Незыблемого всё чаще оказывалась не того вкуса.

Стало Незыблемое Суровым. Но святости не растеряло, наоборот, только приобрело.

К нему, Суровому Незыблемому, взывают жрецы, монахи, стражники, простые люди, когда нуждаются в защите. Его мы молим денно и нощно. Пред ним преклоняем колени.

Простые смертные всего лишь случайные гости на бренной грешной земле. В свой день и час каждый отправится в Молчащее Незыблемое, приговор этот подписан с самого рождения и обжалованью не подлежит.

Оттуда, из страны вечных грёз, покуда никто не воротился. Но жрецы намекают, что в Молчащем мокро от слёз скорбящих по ушедшим, воздух там так влажен, что одежда никогда не высыхает, солнечные лучи не греют, а только намекают на то, что где-то во Вселенной ещё теплится жизнь. Обитатели Молчащего вечно грезят, но грёзы их горьки, унылы и безнадёжны. Раз за разом несчастные прокручивают в своих головах ошибки, стремятся поступить иначе, да вот только ничего не выходит. Грехи не отпускают, лишь крепче связывают по рукам и ногам. И кажется, что нет просвета. Нет выхода. Нет жизни. Нет забвения смерти.

Но было обещано, что в Судный час распахнутся двери Молчащего. И сам Незыблемый шагнёт из Сурового в Молчащее, чтобы отделить праведных от неправедных. И получит каждый по делам его. Суровое Незыблемое примет достойных.

Суров, ох суров будет тот Суд Незыблемого. Одна надежда, что триединая мать, дочь и душа Славиа вступится за нас недостойных. Да только после предательства вероломного незыблемомерзкого Шатаруса оберегает Незыблемый триединую Славию не только от лишних взглядов, но даже от слов.

А потому не стоит произносить имя Славии всуе, ни по поводу, ни без повода. Налетят тучи злые и грозные, испепелят на месте беспощадные молнии. И молить о прощении бесполезно.

Имя же верной спутницы и небесной супруги Незыблемого жрецы испокон веков скрывали от народа. Известно, что семь прекрасных бессмертных Славниц прислуживают Той, чьё имя нельзя называть.

Чтобы занять место среди достойных, нужно не забывать повторять как можно чаще: «Храни Суровое Незыблемое всех нас». В стародавние времена добавляли: «Оставь нам место во благости своей». Но жрецы сочли мольбу эгоистичной и неприемлемой, а потому произносить запретили. Ибо не пристало Незыблемому оставлять места подле себя кому попало. Не просто так в милости своей возвысил Незыблемый жрецов, они и подскажут, когда придёт Судный день, кого принимать и сажать подле себя, а на кого не стоит тратить время.

Потому праведные жители досточтимой Амаге спешат к жрецам с подношениями, делятся добычей и заработком, отдают лучшие куски.

Но всё же одной фразой «Храни Суровое Незыблемое всех нас» люди сведущие не ограничивались. В зависимости от ситуации, дальше должно последовать уместное продолжение. А вот какое и когда его нужно произносить, я всё время забывал.

– Почту за честь, – совсем стушевавшись под пристальным взглядом хозяина кельи, ляпнул я.

И тут же проклял свой дурацкий язык. Я же не на приёме во Дворце Возвышающегося!

Но писарь словно не заметил промаха. Небрежно оправил робу и гостеприимно подвинулся, приглашая присоединиться к молитве. Понимая, что выхода нет, я опустился на колени рядом. Прорисованный тёмными широкими мазками лик Незыблемого, умело освещенный стоящими по бокам свечами, снизу представал ещё более величественным, неземным и недоступным. Я невольно поёжился, и в то же мгновение мне показалось, что достаточно схематично изображенное по всем каноном суровое лицо исказила усмешка.

Надежда на то, что монах станет бормотать молитву, а я смирно постою рядом, вяло шевеля губами, провалилась. Писарь пал ниц пред ликом и надолго затих. Когда по ощущениям прошло добрых полчаса, ноги немилосердно затекли, а спина взорвалась нещадной болью, я, чувствуя себя очень глупо, переменил положение и тоже бухнулся вперёд, прижавшись лбом к холодному полу. Перемена позы пошла на пользу спине, но не ногам. Тогда я осторожно повернул голову в сторону собрата по молитве и с ужасом обнаружил, что тот не дышит. Выпрямившись, слегка тронул писаря за плечо. Ничего! Тогда я вскочил на ноги и затряс монаха уже изо всех сил. Только трупа мне ещё не хватало!

Хозяин кельи как ни в чём не бывало открыл глаза и, в свою очередь, разогнулся. С удовольствием потянулся, шумно прохрустев позвонками.

– Благодарю тебя, брат! – с поклоном прошептал мужчина. – Совместная молитва во сто крат сильнее одиночной. Ты даже не представляешь, как это важно. Незыблемый должен узнать, – пробормотал он совсем тихо, но я расслышал, всем существом сосредоточившись на странном разговоре.

Я жалел об удивительной способности, которая возникла у меня в ту ночь на площади: мгновенно подмечать мельчайшие изменения. Дар исчез также быстро, как появился. Я даже помнил момент исчезновения: как только присягнул Великой.

Но я не собрал бы Знаки, не предугадал появление Всадников на площади, если бы не обладал наблюдательностью, терпением и способностью полностью сосредоточиться на интересующем предмете или существе.

Во всём мире не нашлось бы ничего, что смогло бы отвлечь моё внимание от писаря. Великолепнейшим куртизанкам, появись у них сейчас нелепая мысль соблазнить меня, пришлось бы с позором отступить. Самым удивительным и несметным сокровищам мира не удалось бы привлечь моё внимание. Я бы даже не взглянул в их сторону. Даже так давно манящие меня тайные манускрипты, готовые поведать все тайны нашего бренного мира, остались бы нетронутыми.

Между тем я поклонился в ответ, но монах, казалось, этого не заметил. Опасаясь, что он снова погрузится в долгий глубокий транс, я торопливо произнёс:

– Брат мой! Поделись своей мудростью, драгоценным монашеским опытом. Во имя Незыблемого!

– Мои молитвы простые и известные. Я повторяю их несчетное количество раз, пока они не начинают звучать сами, независимо от меня и происходящего вокруг, – с лёгкой улыбкой отвечал писарь.

Но как ни старался монах смиренно опустить глаза долу, я заметил в них огонь, блеснувший и тут же погасший. А также то, что в улыбке писаря плескалось куда больше лукавства, чем благодушия.

– О, я не об этом! – тело ломило, вдобавок от чада свечей и духоты начала совершенно некстати раскалываться от боли голова, что мешало подбирать слова с осторожностью.

«Помогли бы, Великие!» – мысленно взмолился я, но ни вразумительного телепатического ответа, ни избавления от боли не получил. Впрочем, всерьёз на помощь Всадников я и не рассчитывал.

– А о чём же? – удивился монах, удобно скрестивший ноги и, казалось, не испытывающий никаких телесных неудобств.

– Я видел Знаки, – прямо выпалил я и в ужасе прикрыл глаза.

Головная боль головной болью, но нельзя же так тупо провалить первое полученное серьёзное задание! При чём тут совместная молитва и увиденные Знаки? Неужели нельзя было подобраться к теме поизящнее?

Мне даже показалось на миг, что неосторожные слова вылетели изо рта не по моей воле. Ох уж эти игры разума, жалкие оправдания психики!

Но, видимо, подсознание горело желанием меня как-то утешить, потому что теперь я уверился, что Всадники не вмешивались в наше общение с писарем, по неведомой мне причине для них это было важно.

Монах вздрогнул всем телом.

– Какие? – требовательно спросил он, пристально взглянув мне в глаза.

В памяти всплыл разговор на площади со Всадниками, обдав неприятной волной непоправимости происходящего. Откуда-то я знал, что совершаю ошибку. Но какую, не понимал, потому что вроде бы цель достигнута: монах разговор поддержал. Мне ничего не оставалось, как довести дело до конца и честно ответить на вопрос.

– Герб на Ратуше, – послушно начал перечислять я, – Лоза раньше изгибалась вправо, теперь – влево. Статуя Единорога на площади Семи Лучей. Он рыл землю правым копытом, теперь опирается на левое. Жрецы стали читать проповеди в субботу, а не в воскресенье, как раньше, и утверждают, что так было всегда. Знаменитая речь Возвышающегося про Незыблемое…

– Как зовут тебя, мой юный друг?

– Эллари.

– Эллари, я – Плиний. Так ты помнишь старый герб с лозой, изгибающейся вправо?

– Да, я же так и сказал.

– Понимаешь, брат, я тоже помню старый герб. Без лозы. И без единорога. Со змеёй, обвившейся вокруг разящей стрелы, – тихо закончил он.

Глава 4. Имена

Мне показалось, что при словах писаря свечи полыхнули алым. В келье заметно посвежело, а когда я изумлённо выдохнул, изо рта вылетело облачко пара. Монах придвинулся ко мне, судорожно, до боли стиснул руку и шикнул:

– Тихо. Слушай!

Меня не надо было уговаривать, я и так каждой клеточкой тела впитывал происходящее. Через несколько секунд, которые показались вечностью, в ушах зазвенело. Решив, что это из-за внезапно наступившей тишины, я с досадой потёр уши, но ничего не изменилось. Писарь раздражённо покосился на меня и больно пихнул локтем в бок. И тут раздался тихий свист, который постепенно перерос в натужный хрип. А затем словно раскат шатарусного хохота пронёсся по келье. Уши моментально заложило.

Я не отрывал взгляд от Плиния. Монах побагровел, вытянул шею и застыл немым изваянием, сжимая в руке фигурку единорога, которая до этого висела у него на шее.

– Вот и всё, – прошептал он потухшим голосом.

В келье снова стало жарко и душно, свечи горели ровно и спокойно, а тишину прерывало только наше с Плинием неровное дыхание.

– Что это было? – отважился спросить я.

– Привет от старого мира.

Голос писаря дрогнул. Он снова бухнулся на колени и замер, на этот раз не приглашая меня присоединиться. Но у меня не было времени ждать. Это были какие-то другие Знаки. Совершенно другие. Непривычные. И я не понимал, как на них реагировать.

Что же происходит?

– Покажи мне свои свитки, – требовательно произнёс я, отбросив всякую осторожность.

Монах медленно поднялся:

– Откуда ты про них знаешь, Эллари?

– Знаю. Время шуток закончилось. Нужно разобраться, что происходит.

Плиний горько, снисходительно и в тоже время покровительственно и мягко улыбнулся. Так мог умирающий старик улыбаться ребёнку, который просит его повременить с уходом.

–Я уже не надеюсь разобраться. Успеть бы запечатлеть.

– Но зачем? Если ты не надеешься сам понять, что к чему, то почему не хочешь передать свитки мне? В этом нет логики. Я моложе. У меня есть опыт работы со Знаками. Я смог бы продолжить твоё дело! Я хочу, очень хочу разобраться!

– Не обижайся, Эллари. Я не слепой и вижу, что ты полон энтузиазма, – мягко начал писарь, и мне очень не понравился его тон, – но ты не сможешь. Ты не из них.

«Значит, он в курсе про Всадников? Ну ещё бы. Его знаки иные. Возможно, он даже знает имена Великих и хочет иметь дело с ними, а не с их недостойным слугой», – с досадой подумал я. Обидчивость сыграла мне на руку, потому что пока я молча дулся и пыхтел, Плиний истово продолжил:

– Двое придут. Незыблемый сохранит меня для них.

Я замер в замешательстве. Стоило ли признаться писарю, что Всадники уже здесь? И не двое, а трое? Что они внимательно наблюдают за ним, а я, ничтожный слуга, послан ими? Разрешения на это мне не давали, но именем Всадников я, пожалуй, вполне мог отобрать так интересующие их свитки.

– Плиний, они… – начал было я.

Но тут меня словно подхватили под мышки невидимые руки, и я обнаружил себя стоящим перед глубоко задумавшимися Всадниками. Обратный переход оказался более лёгким и практически безболезненным, всего лишь немного закружилась голова. Это не могло не радовать. Но я заподозрил, что меня поспешно выдернули из кельи только для того, чтобы не ляпнул лишнего.

Это была одновременно хорошая и плохая новость. Хорошая заключалась в том, что перемещение могло быть заурядным и незатейливым, без боли и страданий.

Но тогда получалось, что театральную постановку с изменением размеров и полётом через зрачок великана разыграли специально для меня? Но зачем?

Не много ли чести? Может, это развлечение для самих Всадников, которым захотелось немного повеселиться? Подобно тому как в праздничные дни на площади Семи Лучей устраивают тараканьи бега на потеху толпе. Никого же не волнует, нравится ли это пойманным насекомым?

А вот это означало уже плохую новость. Данное мне поручение вполне могло оказаться иллюзией. Я чувствовал себя малышом, которому вручили полотенце и дали протереть железную миску, серьёзным взрослым тоном уверяя, что он очень сильно помогает маме с мытьём посуды.

Но был ещё один вариант: экзамен. Цыганские дети на площади играют с мелкими рысятами вроде бы на потеху толпе, но на самом деле родители внимательно наблюдают, как отпрыски реагируют на опасность, как ведут себя в стрессовой ситуации, как взаимодействуют с хищниками, зрителями, братьями и сестрами. Троица испытывала меня?

Спрашивать, какой вариант верный, бессмысленно. Но разобраться придётся. Я уже почти готов «перевернуть доску», заставить Всадников относиться ко мне иначе. Сейчас же нужно наблюдать ещё внимательнее, чем прежде. Один сегодняшний день дал больше пищи для размышлений, чем всё время, проведённое в обществе троицы.

Всадники стояли кучкой и с похвальным единодушием буравили взглядом стену, которая по их величайшей магической прихоти становилась окном в желанный мир. Интересно, они могли видеть только комнаты в монастыре? Очень похоже. Попробую выяснить.

Троица продолжала внимательно наблюдать за писарем, который, казалось, не заметил моего исчезновения. Он снова молился, бухнувшись на колени пред ликом Незыблемого.

Всадница рассеянно кивнула мне:

– Спасибо, Эллари, можешь идти.

На лицах моих повелителей в кои-то веки не было агрессии и злобы, а потому я посчитал момент подходящим, набрался наглости и спросил:

– Но что это было? Что за Знаки узрел Плиний? Что за старый мир? Я мог бы забрать у него свитки силой или вашим именем, почему вы не позволили? Мы были в шаге от разгадки.

С первых же слов карлик злобно ощерился, а после того как я закончил говорить, угрожающе двинулся ко мне, с садистским удовольствием занося руку для удара. Но Великая лишь сверкнула на горбуна глазами, заставив вернуться на место, затем повернулась ко мне и не без высокомерия произнесла:

– Никто не обещал тебе, Эллари, ответов на вопросы. Ты взят в услужение по просьбе твоей. Не забывай же о милости, тебе оказанной, будь благодарен и смиренен.

В любой другой день и час я бы молча склонил голову и, скрипнув от бессилия зубами, удалился прочь. Но меня ещё трясло от пережитого волнения и возбуждения, кожа помнила ожоги, тело – нестерпимую боль и ужасающий полёт, а душа – унижение. Меня заставили страдать потехи ради. Так пусть заносчивая троица изволит объясниться.

Но главное, я открыл для себя, что писарь не так прост, он знает о Знаках, о других Знаках, о существовании которых я даже не подозревал. Я и сам соприкоснулся с чем-то, что Плиний назвал «приветом от Старого мира». Мне стало плевать на ставшую уже привычной агрессию карлика и высокомерие Всадницы.

Меня понесло.

– Готов служить, о Великая, – дерзнул я ответить, почувствовав, что момент настал (сейчас или никогда!), – но, льщу себя надеждой, что могу принести куда больше пользы, если буду понимать, что к чему. Вы даже не сочли нужным сообщить мне ваши имена. Я не обладаю магическими способностями, но смог не просто прочитать Знаки, а просчитать момент вашего появления. Мне есть что предложить! Я могу помочь!

– Да что за надоедливая муха, – прорычал высокий Всадник, но был также остановлен простертой к нему рукой Всадницы.

– Эллари мой, – холодно напомнила девушка.

Мужчины, ворча, отступили.

– Ты во многом прав, Эллари, – мягко заговорила Великая, и я снова изумился тому, как быстро она передумала, – но и во многом ошибаешься. Прежде всего, способности к магии у тебя есть, иначе ты не смог бы нас даже увидеть. Магом человека делает Сила, а не знание заклинаний. Сила течёт в твоих венах. А благодаря нашей связке она с каждым днём усиливается.

– Великая, не стоит! – торопливо вмешался высокий.

Всадница даже не обернулась.

– Он и сам поймёт, – досадливо махнула она рукой. – Хотите вы или нет, но это уже происходит. Эллари, мы скажем тебе наши имена. Точнее, одни из наших имен, ведь мы многолики. Я – Оулини, это – Эгон Дайк, – девушка повернула голову в сторону недовольного великана, а затем указала на карлика, – и Глэд.

У меня возникло страшное подозрение, что и милости Великой я удостоился не из-за пламенных речей, убедительных аргументов и расторопной службы, а из-за её врождённого чувства противоречия. Похоже, Всаднице доставляло удовольствие действовать наперекор желанию Всадников-мужчин. Неужели этой же причине я обязан своему чудесному спасению?

Но, как ни странно, мужчины тоже сменили гнев на милость. Низкорослый горбун как ни в чём не бывало шутливо поклонился. Эгон Дайк слегка склонил голову, отчего я едва не потерял сознание и поспешил отвесить обоим Всадникам низкий поклон, что вызвало их насмешливое фырканье.

– Вопросы твои сформулированы верно, – продолжала Оулини, – но ответить на них не так просто. Пока тебе не ясна сама наша природа. Она эфемерна.

– Осторожно! – тихо, но очень зло прорычал Глэд.

Но больше всего меня удивил Эгон Дайк. Великан, который наблюдал всю эту сцену с непередаваемым выражением лица, неожиданно сделал шаг вперёд и вкрадчиво произнёс:

– Ну что же ты, Великая? Сказала «а», говори и «б»!

Видимо, все Всадники меняли мнение так же стремительно, а не только Оулини, которую хотя бы извиняла её принадлежность к слабому полу, как известно, не отличающемуся постоянством. Только что великан пытался остановить Великую, чтобы та не сболтнула лишнего. И вот уже призывает её высказаться яснее. Но зачем?

Между тем Оулини в ярости топнула ногой:

– Эгон! Перестань.

Но Всадник уже наступал на неё, яростно выплёвывая слова:

– Считаешь, что можешь вот так раскрыть наши имена первому встречному, по нелепой прихоти, сумасбродству и дурацкому противостоянию с нами, взятому под твоё крыло? Внушать ему, что он силён? Раскрывать наши секреты? Так давай расскажем всё. Нет, ну если ты так ему доверяешь! Если сплела связку с проходимцем! Ты всё не можешь забыть поражение в нашем споре, Великая?

Оулини побледнела и отступила на шаг:

– Прекрати.

– Отчего же? Мы можем всё сейчас же исправить, отправив Эллари обратно. Да, связок тебе не создать теперь пару тысячелетий. В любом случае! Но они тебе и не нужны. Или давай, оправдывай высокое доверие. Ну же! – продолжал бушевать Эгон Дайк.

Я перестал понимать, что происходит, но каждой клеточкой ощущал грозящую опасность. Спрятаться негде. Постарался вжаться в стену кельи, мне даже показалось, что та сочувственно приобняла меня за плечи.

– Он не поймёт! – почти простонала Оулини.

– Ой ли? Он, поджидающий нас на площади? Прочитать Знаки – ладно, возможно. Но предсказать наше появление?! Знать, где нас ждать! Ты уверена?!

С каждым словом Эгон всё повышал и повышал голос, понемногу приближаясь к Оулини. Она побелела как полотно, глаза метали молнии. Глэд откровенно наслаждался ситуацией, пожирая глазами разбушевавшегося Всадника и загнанную в угол Великую. Я мечтал провалиться сквозь землю, стена кельи по моим ощущениям сочувственно отодвинулась назад на пару сантиметров, но я понимал, что и они меня не спасут.

– Так что ты решила? – внезапно совершенно спокойным голосом произнёс высокий Всадник.

Оулини сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев, и бросила на меня затравленный взгляд, отчего мне захотелось уменьшиться в несколько раз, а лучше стать маленькой горошинкой и закатиться в ближайшую щель кельи. Да хотя бы тем самым крысиным помётом, неважно. Лишь бы не стоять здесь и не смотреть на сцену, которая началась из-за моих неосторожных слов. Шея Оулини напряглась, лицо исказилось, и я понял, что мне точно несдобровать. Как вдруг Великая ещё раз стрельнула в мою сторону глазами, обмякла и прошептала:

– Пусть всё останется как есть!

Великан смерил Оулини тяжёлым взглядом с высоты своего роста, едва заметно улыбнулся и спокойно и ровно произнёс:

– Быть посему.

Карлик хихикнул и шумно почесал левый бок.

– Эллари, друг мой, – Эгон Дайк шагнул ко мне и положил мощную руку мне на плечо, отчего я содрогнулся. – Ты уже понял, почему лоза на гербе теперь изгибается в другую сторону? Почему жрецы читают проповеди в субботу, а не в воскресенье?

Голос Всадника звучал дружелюбно. Даже в прищуре карлика не было угрозы. Оулини же смотрела прямо перед собой, мимо меня, словно происходящее её нисколько не касалось.

– Происходят изменения Сущего, – осторожно ответил я, – это предвещало ваш приход. Древние пророчества предупреждали об этом.

– Ты путаешь причину и следствие. Не мир меняется перед нашим приходом. Мы появляемся, когда меняется Сущее. Но понял ли ты, почему?

В голове словно ударила молния и озарила мои разбежавшиеся по углам мысли. Мне не приходило в голову таким образом посмотреть на события. Но ведь это означает… Означает… Храни нас Незыблемый!

Но тут карлик вскочил на ноги и завопил что-то несвязное:

– Плиний! Мы ошиблись! Быстрее! Почти раскололась!

Раздалось три хлопка. Всадники поочерёдно растворились в воздухе. Первой эффектно ушла Оулини, изящно скрестив ноги и сделав еле уловимый жест рукой. За ней последовал Эгон Дайк, он крепко упёрся ногами в пол и ударил себя в грудь кулаком. Последним исчез Глэд. Части его тела постепенно становились прозрачными, в конце концов остался только раззявленный рот, из которого хлынула тьма.

Она начала хлестать и через стену, которая до этого услужливо показывала троице, что происходит келье Плиния. Одновременно потемнело в углах, а затем тьма затопила всё вокруг, и я почувствовал, что растворяюсь в ней, что меня вот-вот не станет.

Предел моему удивлению и ужасу остался где-то в зрачках Эгона Дайка.

Я остался один.

Сердце колотилось, но я как приклеенный оставался на месте, ожидая, что будет дальше. Метаться по странному залу бессмысленно. Да я уже и не был уверен, что всё ещё там нахожусь.

Возможно, Всадники в спешке забыли взять меня с собой, но кто-то из них вспомнил обо мне и небрежно швырнул во мрак перемещений. Если это так, то вскоре я окажусь в самом неожиданном месте.

А может, в монастыре произошла катастрофа. В таком случае постарались сами Всадники, одним изящным решением избавившись и от писаря, и от его драгоценных свитков, и от всех, с кем он успел пообщаться. Значит, погибну и я. Бежать поздно и некуда.

Мне в голову пришло ещё несколько вариантов.

Среди них и самый страшный: раскололась сама реальность, мир, который мы знали. Он давно пошёл трещинами, а Всадники, призванные его спасти, не смогли или не успели предотвратить непоправимое. Я вспомнил как страшно кричал Глэд: «…Она почти раскололась». Реальность? Почти раскололась реальность?

В этом случае гибель грозит не только мне, но и всему человечеству. Родителям, приятелям и Лиете. Я почти не вспоминал её всё это время, проведённое среди Всадников, но сейчас при мысли о её возможной смерти у меня защемило сердце. Одно дело навсегда отказаться от любви, но знать, что с Лиетой всё в порядке, совсем другое – осознавать, что любимой грозит опасность, погибель.

Помертвев от тревоги за Лиету, я пропустил момент, когда чьи-то красные глаза, горящие злобой, стали надвигаться на меня в кромешном мраке, в котором мне так и не удалось начать видеть яснее, что обычно происходит, когда зрачки привыкают к смене освещения. Заметив неистовый, недобрый огонь в глазах неведомого существа, полностью скрытого тьмой, я невольно отодвинулся к стене, но было поздно.

Огромная мохнатая лапа с длинными острыми когтями крепко схватила и сжала моё плечо, отчего я заорал от боли и почувствовал, как кровь заливает спину, а потом внезапно крутанула на месте, так что я, сделав полтора не слишком изящных оборота, со всей дури плюхнулся на ледяной пол. Пахнуло смрадом. Тотчас просвистел кнут, пронзая тьму и вонзаясь в беспомощное тело. Мне показалось, что кожа на спине лопнула, а позвоночник треснул пополам.

Этого я не вынес. Я уже давно орал так, что меня должны были услышать все обитатели монастыря, включая загадочного Плиния, как сквозь землю провалившиеся Всадники и ни о чём не подозревающая Лиета. Но мои вопли потонули в диком хохоте, внезапно раздавшемся со всех сторон. На мою спину обрушился новый удар. Теряя сознание, я прошептал женское имя.

И это имя было не Лиета.

Глава 5. Диковины

В лицо ударил шаловливый солнечный луч. Я часто заморгал и с усилием открыл глаза. Яркий солнечный свет обильно заливал комнату через широкое резное окно в пол, перед глазами рябили разноцветные всполохи, а потому толком разглядеть ничего не удавалось. Внезапно я вспомнил кнут, алые злые глаза в темноте, огромную мохнатую лапу с длинными когтями и чудовищную, невыносимую боль в спине.

Вот только сейчас у меня ничего не болело. Замирая от страха, я перевернулся на живот и осторожно исследовал спину. Спина как спина. Руки не нащупали ни повязок, ни ран, ни даже оставшихся рубцов и шрамов. Что же это было? Кошмарный сон? Страшное видение? Чьё-то предупреждение?

Но если это так, то откуда эта невероятная слабость и ощущение, что я провёл в постели долгое время?

Скрипнула дверь, и я увидел приближающуюся ко мне Оулини. Распущенные длинные волосы сверкали на солнце и богато отливали золотом, а не серебром, как раньше. Простое льняное тонкой выделки платье в пол не скрывало соблазнительные изгибы фигуры. В руках Всадница держала поднос, на котором стояли изящный серебряный кувшин и простая глубокая глиняная миска. Я моргнул и решил, что всё-таки сплю: это объяснило бы и отсутствие ран на спине, и странный вид Оулини. Она заметила мои открытые глаза и просияла от радости, что опять же, могло быть только в сновидении.

– Милый Эллари, ты очнулся! – Оулини поставила поднос на небольшой столик и поспешно присела на кровать рядом со мной.

Я решил сполна воспользоваться столь реалистичным сном и протянул руки с твердым намерением заключить простоволосую Всадницу в полупрозрачном платье в объятия. Но едва ладони даже не дотронулись, а приблизились к талии Всадницы на непочтительно близкое расстояние, в меня словно ударила небольшая молния. Из глаз полетели искры, а тело забилось в судорогах. Будто много маленьких, но невероятно дерзких боевых ежей запрыгнули на меня с разбега, вонзая иголки в самые укромные и нежные места.

Я ошалело замотал головой, а Оулини весело рассмеялась. От её смеха все неприятные ощущения тут же испарились. Всадница продолжала покатываться со смеху, что опять же никак не вязалось с её прежним поведением. Делала она это так заразительно, что я присоединился к ней, хотя с досадой понимал, что хохочу сам над собой. Вдоволь насмеявшись, Оулини лукаво произнесла:

– Бьюсь об заклад, Эллари, ты решил, что это сон. Или ты ещё под воздействием хмельного нуонорфия, которым я протирала твои лицо и грудь долгие три недели, пока ты спал богатырским сном.

Во все глаза я смотрел на Великую, которая потянулась к столику, отчего лёгкое платье соблазнительно облепило тонкий стан. Я судорожно сглотнул. Оулини ловко подхватила кувшин и от души плеснула в миску прозрачной жидкости, отдающей изумрудным блеском. В комнате запахло мятой, полынью и ещё какой-то завораживающей горечью. Оулини погрузила в миску кусок тряпицы из чистого полотна, хорошенько смочила, выжала и протянула мне:

– Будет лучше, Эллари, если сегодня ты оботрёшь лицо и грудь сам.

Я уже давно привстал и теперь сидел на кровати, как тупой пень, непонимающе глядя на влажный кусок ткани, который протягивала Оулини. Тогда Всадница рассмеялась ещё задорнее и веселее, и слегка толкнула меня в грудь, отчего я послушно упал обратно на мягкую подушку, самую мягкую, какая только была в моей жизни. Оулини живо склонилась надо мной и начала умело, нежно и аккуратно протирать моё лицо. Странный запах, в котором теперь в равных пропорциях смешались горечь и сладость, усилился и заставил меня непочтительно чихнуть.

Чувствуя, как кровь прилила к щекам, я сбивчиво попросил прощения, на что Оулини только улыбнулась. Замерев, я боялся пошевелиться. Всадница внимательно посмотрела на меня и начала расстегивать чужую белоснежную рубашку, в которой я почему-то спал. И вот уже Великая собственноручно протирала мою грудь, не забывая окунать тряпицу в миску.

– Это нуонорфий, – насмешливо объяснила Оулини, кидая кусок полотна на поднос и вставая. – В вашем мире это средство усмиряет боль и дарует красочные видения. Те, кому однажды довелось им насладиться, подсаживаются на хмельное чудо. Обычно хватает щепотки порошка, нанесенной на слизистую носа. Но самые отчаянные и настырные разводят нуонорфий, чтобы вколоть в вену. Эффект превосходит ожидания. Средство редкое и дорогое. В попытках достать дозу люди отдают всё, чем владеют. А когда предложить уже нечего, бросают на алтарь жизнь. Для всех, кто дерзнул открыть для себя мир нуонорфия, обратной дороги нет. Он не отпускает своих жертв, досуха выпивая жизненные соки, оставляя после себя ничтожную труху, что рассыпается в прах. Но ты не должен беспокоиться, Эллари. Тебя это не коснётся. В моих руках нуонорфий творит совсем другие чудеса. Теперь ты полностью здоров, Эллари.

– Благодарю, Великая, – я почтительно склонил голову, поспешно застегивая пуговицы на рубашке под насмешливым взглядом Оулини. – Но что со мной произошло? Последнее, что я помню: громкие хлопки, ваше исчезновение, а затем появилось лохматое существо с красными глазами, которое исхлестало меня кнутом до полусмерти.

– Всё так, – теперь Всадница смотрела на меня внимательно и серьёзно.

– Но спина моя вроде бы здорова, я не нащупываю даже рубцы.

– Нуонорфий, Эллари, нуонорфий. В моих руках он творит ещё не такие чудеса. Но твоему телу пришлось три недели восстанавливать себя под моим неусыпным контролем.

– О, Великая, вы лично, своими руками протирали мою спину нуонорфием? И давали принимать внутрь?

– Ты невнимателен, Эллари. Я только что сказала, что протирала тебе лицо и грудь.

– На моей спине не было ран?

– Были. И ещё какие, Эллари, ещё какие. Не хочу пугать, но твой хребет был переломан.

Я вскочил с кровати и бросился на колени перед Оулини, целуя край её платья:

– Вы спасли меня, о, Великая, и с этих пор я вдвойне ваш раб. Буду смиренно ждать момента, когда смогу отдать за вас жизнь. Но я ничего не понимаю. С тех пор, как я у вас в услужении, понимаю всё меньше и меньше. Дозвольте испить хотя бы каплю эликсира истины своему ничтожному рабу, пока он не издох от жажды.

– Да ты поэт, Эллари, – снова насмешливо пропела Оулини. – Вставай же скорее, ты ещё слишком слаб. Ну же, в постель. Уж не хочешь ли ты, чтобы мои труды пропали даром?

– Я не посмею, Великая. Позвольте же мне узреть истину…

– Эллари! Быстро в постель. И смени высокопарный тон на человеческий, хорошо?

Глаза Всадницы заметали молнии, а потому я сметливо поднялся с колен, с сожалением отпустил край платья, который Оулини у меня не отнимала, и юркнул обратно в кровать. Великая тут же сменила гнев на милость и снова присела рядом. Она протянула руку и взлохматила мои отросшие кудри.

– Сколько лет тебе, настойчивый Эллари?

– Двадцать два, Великая.

Оулини нахмурилась:

– Говори правду, юный отрок.

– В сентябре исполнится восемнадцать.

Это тоже не было правдой, но вроде бы устроило Всадницу. На вид ей самой было не больше восемнадцати, но Оулини обычно вела себя так, словно годилась мне в матери или… повелительницы. Впрочем, так и было: Всадница была моей хозяйкой. Сегодняшнюю перемену во внешнем виде и поведении Великой я объяснил себе тем, что она не ожидала найти меня в сознании. Ухаживая за мной лично три недели, Оулини расслабилась.

Лично. Но почему же лично?

Между тем Всадница откинулась назад так, словно хотела рассмотреть меня получше. Затем внезапно подалась вперёд, потянулась ко мне, очень медленно и нежно провела рукой по лбу, носу, губам, подбородку. Трепетными пальцами пробежалась по шее вниз до яремной ямки. Моя бедная голова пошла кругом, сердце бешено застучало в груди, а когда Оулини вновь провела тонким пальчиком по моим обветренным губам, я едва не потерял сознание.

Не может быть, чтобы Великая так запросто дотрагивалась до своего ничтожного слуги. Быть может, ей не подходит мой возраст? Сейчас она насильно раскроет мой рот и заставит проглотить яд. Что ж, даже не буду сопротивляться. Сквозь платье Оулини просвечивала упругая грудь, я мог поклясться, что чувствовал свежее дыхание Всадницы рядом со своим лицом, особенный, сладкий запах юного тела.

Если бы сейчас передо мной поставили Лиету и Оулини, то… Суровое Незыблемое меня храни, о чём я думаю. Оулини – бессмертная госпожа. Лиета – мечта, вдохновение, призрачная дымка, по очевидному недосмотру Незыблемого принявшая материальный облик. В изнеможении я закрыл глаза, начиная подозревать, что всё происходящее – продолжение пытки кнутом, только более изощрённое.

– Эллари, милый Эллари, как ты молод, – прошептала задумчиво Всадница, – как восхитительно красив, как совершенно твоё тело. Сложен так, что придворный живописец самого Возвышающегося отдал бы всё, чтобы иметь возможность запечатлеть твой обнажённый образ на холсте.

Произнеся эти неслыханные комплименты, Оулини бесстыдно пробежалась взглядом по моему телу, особенно задерживаясь там, куда в приличном обществе смотреть не принято. Мне даже показалось, что сейчас она снова дотронется до меня, на этот раз перейдя все границы приличия. А то и заставит раздеться, чтобы убедиться в своём предположении.

На мгновение стало страшно. Что делали со мной в то время, пока я был без сознания или крепко спал? Как минимум, точно переодели. Вряд ли Великая занималась мною самолично, но вполне могла присутствовать.

Оулини и правда протянула руку и провела тыльной стороной ладони по моему бедру, но, как видно, заметив мой растерянный затравленный взгляд, с сожалением отдёрнула руку.

Я был уверен: если Всадница всерьёз заинтересуется моим телесным обликом, мне конец. Отказать я не посмею. Но узнав обо всём, Глэд и Эгон Дайк меня точно прикончат.

Между тем Оулини продолжала:

– Ты создан на погибель всему женскому полу. Наверняка все девицы, которым посчастливилось увидеть тебя хотя бы единожды, втайне вздыхают о тебе. Те же несчастные, что знали тебя ближе, теперь и вовсе места себе не находят от волнения, ломая голову, куда ты пропал. Не могу сказать, что я их не понимаю. Линия твоего носа так аккуратна и тонка, словно ты из рода самого Возвышающегося. Подобные профили я видела только у мраморных статуй в Безымянном саду Молчания. А глаза… Идеальная форма, волнующий разрез. Редкого изумрудного цвета. Умные, смелые, дерзкие. Уже молчу о твоих губах. Какие они всё-таки… Завораживают. Притягивают. Возбуждают. Кстати, Эллари. Ты можешь звать меня Оулини, когда мы наедине. Без лишних церемоний.

Незыблемый меня храни, она мстит мне за то, что я посмел потянуться к ней, принимая реальность за сон, наконец-то догадался я. Болван. Дурак. Идиот!

– Не смею, госпожа.

Оулини нахмурилась:

– Кажется, я не давала разрешения оспаривать мои приказы. Повтори: «Оулини».

– Оулини, – послушно повторил я, напрягаясь всё больше и больше.

Сейчас откуда-нибудь выскочит карлик и прикончит меня кувалдой.

– Хорошо, Эллари, хорошо. Теперь скажи: «Милая Оулини».

– Госпожа!

– Дерзкий Эллари, смеешь мне возражать?

Да что там Глэд, сейчас появится Эгон Дайк и разорвёт меня на тысячу маленьких Эллари. В любом случае. Что бы я не сказал, это уже не будет иметь значения. Я не могу ослушаться госпожу, так же, как и не могу непочтительно назвать её милой.

– Милая Оулини, – прошептал я помертвевшими губами, прощаясь с жизнью.

Но ничего не произошло. Всадница немного помолчала, потом встала и прохладно произнесла:

– Хорошо, Эллари. Впредь мне не перечь. Достаточно будет звать меня по имени… пока я не прикажу иначе. И помни: только когда мы наедине. А теперь спи. Завтра приду снова. Ты должен мне многое рассказать.

– Но я не устал, – возразил я и тут же ощутил, что усталость обрушилась на меня, словно жрецы на ведающих магов, не успевших сбежать из Амаги в заморские страны.

– Снова споришь? – усмехнулась Великая.

– Не смею, госпожа.

– Оулини!

– Не смею спорить с вами, Оулини.

– С тобой!

– Не смею спорить с тобой, Оулини. Но что же я могу рассказать?

– Ты должен объяснить, как узнал дату, время и место нашего появления.

С этими словами Великая подхватила поднос и была такова. Глаза мои закрылись, словно по волшебству, и я провалился в сон.

***

Мягкий лунный свет серебрил немногочисленные предметы в комнате, несмело скользил по одеялу, обволакивал руки, которые со сна показались мне чужими. Почудилось, что я схожу с ума, будто очнулся в чужом теле в незнакомом месте. Стоило только допустить эту странную мысль, как полный диск Луны неистово закачался из стороны в сторону, стал пугающе увеличиваться в размере, а затем и вовсе сорвался с небесного свода и помчался прямо в открытое по случаю духоты окно. Вскипающий Лунный свет пожирал предметы, и совсем скоро всё заполонил собой его неестественно белый свет, в котором уже ничего нельзя было различить.

Как заворожённый, я протянул к нему руки, и он стал затягивать меня в бушующую лунную воронку. Внезапно понял, что снова лечу в зрачок Эгона Дайка, резко поменявшего цвет с чёрного на белый.

Я вздрогнул и проснулся окончательно. Высоко в небе болезненно и одиноко светила полная Луна. Выровняв дыхание, с усмешкой помахал ей, и тотчас Лунный диск мигнул, отвечая мне тем же. Моментально покрывшись холодным потом, я поспешно слез с кровати и прикрыл окно.

Интересно, который час? Что разбудило меня? Молодой выздоравливающий организм отоспался за три недели? Закончилось действие нуонорфия? Или спали чары недавно посетившей меня «милой Оулини», которая вела себя предельно странно? Почему-то мне казалось, что у пробуждения должна быть причина. Впрочем, за время службы Всадникам я стал искать причины любых, даже самых мелких событий.

Лунный диск небрежно плыл по ночному небу, укоризненно посматривая в сторону закрытого окна моей комнаты. Но меня уже перестала интересовать метафизика. Есть более насущные вопросы.

Где я сейчас нахожусь? Что произошло? Что за существо напало на меня? Как можно вылечить перебитый хребет, протирая лицо и грудь нуонорфием? На самом ли деле мой позвоночник пострадал так серьёзно? Куда исчезли Всадники? Почему они не взяли меня с собой, не защитили? Где сейчас Эгон Дайк и Глэд? Что за странную игру затеяла Оулини?

Время действовать. Прежде всего проверил дверь: она оказалось заперта. Этому я не удивился и особенно не расстроился. Что ж, исследуем то, что возможно. Площадь моей комнаты на первый взгляд составляла около пятнадцати квадратных метров, в ней кроме кровати и небольшого столика находился огромный сундук. Открыть его также не удалось. Тогда я подскочил к широкому резному окну в пол и выглянул наружу. Оказалось, что подобно сказочной принцессе я заперт на одном из верхних этажей высокого замка. На этом сходство с волшебной сказкой заканчивалось: сторожевые драконы во дворе не летали, злая мачеха вверх не посматривала. Отчим тоже.

Коварная Луна, как нарочно, свинтила с неба, капризно укутавшись в проплывающие мимо тучки, что не дало мне как следует рассмотреть замок и двор. Но даже в темноте было понятно, что все остальные окна замка в других башнях в зоне видимости, представляли собой достаточно узкие прорези в стене. Признаться, я никогда не видел таких широких окон, как в моей комнате, ни в одном из замков.

Привычный, знакомый мне с детства мир напоказ сбоил в мелочах.

Если бы он был разумен, я бы ни минуты не сомневался, что надо мной издеваются. Реальность ещё не развалилась на куски, но вовсю потешалась, поворачиваясь ко мне необъяснимыми сторонами. Мир как бы вопрошал: «Что ты на это скажешь, Эллари?» Знаки, которые я собирал раньше, оказались цветочками.

Я застыл у окна, всё-таки пытаясь найти рациональное объяснение. Меня поместили в особенную комнату замка? По прихоти архитектора сделали несколько комнат с огромными широкими окнами в пол? Не стали уродовать их внешними решётками, как все остальные? Кстати, никогда не понимал, зачем нужны решётки на окнах верхних этажей замка. Но даже мне было ясно, что комнату с большими окнами в нашем климате не отопить должным образом, к тому же держать оборону будет куда сложнее.

За спиной раздалось невнятное шебуршание. Луна всё ещё дулась в облаках, а потому комната продолжала тонуть в полумраке, но мои глаза мало-помалу привыкли к темноте. Повернувшись, я заметил недалеко от себя на полу мелкое существо, похожее на красивую морскую звезду, но с большими разумными глазами.

О прекрасных морских звездах мне рассказывал отец, возвратившись из боевого похода во славу Возвышающегося и благословенной Амаге. В той знатной морской битве сошлись сотни кораблей, и немногие из воинов вернулись домой. Но они покрыли славой свои имена, а блистательной победой мы гордимся по сей день. Отец не любил говорить о самом сражении, но об увиденных заморских красотах рассказывал с удовольствием и даже рисовал прутиком на земле те диковины, что его поразили.

От моего пристального внимания звезда сжалась, став в три раза меньше. Бледно розовый оттенок сменился ярко фиолетовым. Я задержал дыхание и не шевелился, чтобы не спугнуть нежданного ночного гостя. Как видно успокоившись, звезда приняла прежний размер: около двадцати пяти сантиметров в диаметре, но осталась фиолетовой. Она чуть заметно дрожала. Наконец спустя минут пять звезда подняла вверх один из лучей, словно пику, моргнула чёрными бусинами глаз и хрипло произнесла:

– Спи, несносный Эллари.

Из какого именно отверстия звезды раздавался звук, я не понял, но спросил в ответ:

– Кто ты, милый гость?

Звезда задрожала ещё сильнее и вдруг прытко понеслась на меня, а достигнув моих ног, бойко ткнула сразу двумя лучами в лодыжку. Вершины лучей внезапно оказались острыми. Голова моя затуманилась, я потерял интерес к архитектурным хитростям замка, высокомерной Луне, не желающей почтить меня своим присутствием, к странным заморским диковинам, запросто шастающим по комнате. Мне хотелось одного: спать. В то же самое время мой мозг нашёл здравое оправдание внезапной перемене.

«Что же ты, друг Эллари, – подумал я, – ведь ты ещё слаб, тебе надо больше отдыхать». Кое-как доковыляв до кровати, я рухнул на неё и провалился в глубокий сон.

Глава 6. Яблоня или вишня?

«Когда человек с ума сходит,

приходится применять силу.

Все вы какие-то ненормальные.»

Михаил Булгаков «Бег»

«Целых лет двадцать человек занимается

каким-нибудь делом, например, читает римское право,

а на двадцать первом – вдруг оказывается,

что римское право ни при чем,

что он даже не понимает его и не любит,

а на самом деле он тонкий садовод

и горит любовью к цветам.

Происходит это, надо полагать,

от несовершенства нашего социального строя,

при котором сплошь и рядом попадают

на своё место только к концу жизни.»

Михаил Булгаков «Белая гвардия»

Мне снилось, что я снова весь день шлифовал камни на мелкозернистом песчанике, а поздно вечером усталый, но довольный, принёс изумруды придирчивому Мазуну, к которому нанялся подмастерьем. Хозяин, кряжистый мужчина с хитрым, одутловатым лицом, долго изучал драгоценные камни, искоса поглядывая на меня. Я и правда едва ли не приплясывал от нетерпения, так наскучила рутинная работа. Наставало моё время – ночь. Время, когда ничто не могло отвлечь от размышлений и поисков. При свете керосинки лицо хозяина обманчиво казалось домашним и добрым, а хитрый шельмовской взгляд – мягким.

– Плохо видно, Эллари, плохо видно, – наконец произнёс старый плут, – утром я рассмотрю получше и решу, хорошо ли ты потрудился.

– Хозяин, завтра меня здесь не будет. Вы же дали мне выходной.

– Забежишь с утреца, а там посмотрим.

Я уже было открыл рот для резкого и дерзкого ответа, но меня опередил робкий стук в дверь. Мазун ещё час назад закрыл лавку, за порогом клубился тягучий летний вечер, покупателей в эту пору уже не ждали. Мы с хозяином тревожно переглянулись.

Последнее время ювелиров стали всё чаще обвинять в пособничестве магам. Последние и правда нуждались в драгоценных камнях. Их требовали амулеты и талисманы, зелья и настойки. Без особенных камней не желали открываться ведьмины круги.

Но драгоценности с удовольствием приобретали и простые смертные. Лукавые кокетки, не мыслящие дивного образа без сверкающего глянца, бравые отпрыски знатных родов, желающие украсить оружие достойным дорогим камнем, а иногда и выдать его за фамильное, то есть искусственно состарить и вставить рубин подороже, мрачные жрецы, с самым наискучнейшим выражением лица приобретающие охапки камней для Храмов, служители Возвышающегося, придирчиво выбирающие камни получше для украшения посуды, нового трона, а то и стен Замка.

Злые языки шептались во тьме славного города Болео, что попасть в список, имена из которого со стен Ратуши каждую пятницу выкрикивают глашатаи, до обидного просто. Стоит лишь не угодить ненасытным знатным богатым покупателям названной ценой или чистотой камня, тщательностью обработки или длительностью заказа, как того и глядя обнаружишь себя в субботу на виселице или дыбе.

Пособником мага могли обвинить любого, это раньше для этого нужны были доказательства, например, свидетели, готовые поклясться пред ликом Незыблемого, что видели передачу денег от мага к ювелиру. Теперь достаточно одного подозрения, вшивого доноса или слова родовитого господина. Ведь они, как известно, в отличие от простолюдинов никогда не врут.

Но стражники бы уже вломились в лавку, с ноги вышибив дверь, а знатные покупатели стучали бы увереннее и громче. Мазун скупо кивнул на дверь, и я поспешил распахнуть её. На пороге мило улыбалась ясноокая дева, моментально вспыхнувшая при моём появлении. Я посторонился, пропуская гостью внутрь лавки. Девушка проскользнула мимо меня, повеяло пряным ароматом мускуса. На мгновение она задержалась и, ловко повернувшись так, чтобы Мазун ничего не заметил, ласково коснулась нежной рукой моей щеки.

– Лиета, – выдохнул я, невольно накрыв ладонь очаровательной гостьи своей ладонью.

И открыл глаза.

Я лежал на мягкой кровати в загадочном Замке. Всё в той же комнате со странно широкими окнами, в которые хлестал торжествующий солнечный свет. И моя рука по-хозяйски накрывала руку Оулини, которая почему-то покоилась на моей щеке. В ужасе я отдернул руку и тут же спохватился, что это выглядело ещё более непочтительно, стушевался и под пристальным взглядом Великой, выражение которого я не мог понять, пробормотал утреннее приветствие.

Приветствие во внимание принято не было. Вместо того чтобы на него ответить, Оулини нахмурилась, в свою очередь резко отдёрнула руку, порывисто встала и сделала пару торопливых шагов к окну.

– О чём мы договаривались, Эллари? – строгим и печальным голосом осведомилась Всадница, стоя лицом к окну и спиной ко мне.

– Что буду вечно служить вам, госпожа, – я старался отвечать ровно, почтительно и в тоже время дружелюбно.

– О том, что ты будешь называть меня «милой Оулини» всегда, когда мы наедине. Ну же!

Великая развернулась ко мне, и я почему-то не мог оторвать от неё взгляд, хотя и понимал, что молча и бесстыдно пялиться на Всадницу – не лучшее решение. Глаза Оулини горели, как два изумруда из моего сна. Волосы слева отливали золотом, а справа серебром. Я впервые видел девушку, у которой так часто и легко менялась внешность.

Уж не сама ли это верная спутница, небесная супруга Незыблемого, имя которой жрецы хранят в тайне, спустилась на досточтимую землю Амаге, чтобы предотвратить (или возглавить?) грядущие изменения Сущего? Но кто тогда её спутники? Как смеет Эгон Дайк так дерзко разговаривать с той, от чьего небрежного дыхания начинаются штормы, бури, цунами и извержения вулканов?

Нет, этого не может быть.

Я пристально всматривался в исказившиеся черты Оулини, не понимая, почему безупречная линия её рта кривится в презрительной и горькой усмешке. Сегодня Всадница предпочла простому полупрозрачному платью строгий костюм для верховой езды. В руках она нетерпеливо сжимала хлыст, и я мысленно возблагодарил Молчащее Незыблемое за то, что Оулини отошла на безопасное для меня расстояние к окну. Ещё раз лечиться нуонорфием после ударов хлыстом недовольной Всадницы не хотелось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.