Анна Хешвайн
Сказки Черного рынка. Мясной отдел

Глава 1

Я люблю мясо.

А вы?

Жареное, тушеное, пряное, нежнейшее, а если у него еще и хрустящая корочка! Люблю, когда на мясе остается кожица, если она тонкая. Она так аппетитно хрустит после жарки!

Завтра важный день. Кто-то именует его днем солнцестояния, ну а я называю днем своего первого слова. Немногим позже после этого, грядущий день, повторяющийся из года в год согласно традиции, станет днем первой выдуманной истории, родившейся из моих уст. А еще позже днем первой выслушанной истории, что запомнилась мне. И снова позже – день, когда была впервые рассказана мной настоящая, совсем невыдуманная история.

Итак, мне необходимо встретить гостей на предстоящем празднике при полном параде. Что может быть лучше, чем показать дань своего уважения посредством отменно приготовленного блюда, поданного к обеду? Только полный острых ощущений аперитив, а после завершающий это священное действо дижестив. Гостей у меня будет много, а значит, и стол предстоит накрыть от горизонта до горизонта, что протянется через поля, леса, горы, реки и вулканы. Без преувеличений – гости стекутся ко мне со всего мира. Я не могу ударить в грязь лицом.

Пища моральная для гостей уже заготовлена давно – стоит законсервированная в баночках и ждет своего часа. Но мало будет усладить уши и души, надо еще набить животы, чтобы в лености своей, даже когда уши в трубочку свернутся, гости не смогли покинуть меня и продолжили слушать все то, о чем я буду им с упоением рассказывать. О, я люблю рассказывать.

Иду за покупками. Стойко игнорирую открывшиеся совсем недавно лавки со снедью, которой ранее в моих краях и не знали. В этих лавках нет души, а значит, и еда там невкусная, хоть свиная тушка висит точно такая же, как и в любимом мною мясном отделе на землях Черного рынка. Я храню веру и правду рынку. И пусть ряды его постепенно пустеют, а торговцы меняют старую среду обитания на комфортные крытые павильоны, где царство их ограничивается квадратными метрами, но зато без сварливых врагов-соседей, так часто переманивающих покупателей. Пусть вид рынка из раза в раз становится все более заброшенным и жалким, я все равно иду туда, погружаясь в утопительный пейзаж – иду и утопаю в пестрящих красках последней жизни примитивного, но такого душевного базара. И даже если там останется одна палатка с одинокой бабушкой-торговкой, предлагающей откровенную бурду, я все равно буду ходить туда. В этом есть я.

Но сегодня ряды еще достаточно полны, с самого рассвета гомон голосов зазывает приглядеться к товару, договориться о скидке, не упустить возможности приобрести уникальную вещь. Хороводом идут первые покупатели, строптиво ворочая носы от слишком назойливых торгашей. Жестяные прилавки, прикрытые цветастыми навесами, узкие проходы с неизменной толчеей, странные повороты – воронка жизни Черного рынка.

У меня приличный опыт хождения по рынку. Нацепив на лицо маску «не прикасайтесь ко мне, во мне живет зараза», я миную первые ряды, ставшие оплотом того барахла, которое вы никогда в жизни не купите в любой другой обстановке. Такое можно купить только на рынке. За моей спиной остаются предметы для сада и огорода, принадлежности для письма и рисования, чулочно-носочные изделия, хлам из востока, хлам с запада, северный хлам, не менее презентабельный южный хлам. Сливаются в единое пятно украшения из металлов, дерева, настоящих и не очень камней. Я иду, и море мне по колено, а горные пики лишь трамплин, потому что нет у торговцев здесь власти надо мной!

– Свежеворованные фрукты!

Останавливаюсь, словно меня поразила молния. Наливные полосатые бока маленьких ягод заворожили, приковали к себе. На языке уже вертится кисло-сладкий вкус, на зубах уже налипает тонкая кожурка. Крыжовника в этом году в изобилии.

На скорую руку торгуюсь до удобной цены, а после, прижимая к груди бумажный кулек с ароматными ягодами, снова возвращаю на лицо маску неприкосновенности и иду продуманным маршрутом. Как бы душа моя ни лежала к разного рода безделицам, у меня есть определенная цель в этом воинственном походе. Мне предстоит взять штурмом святую святых – мясной отдел рынка. Прикладываю всю силу воли, дабы не сбили меня с пути и не украли время и деньги, вознаградив тем, что мне было не нужно. У меня хорошо получается, я уверенно иду. И не знаю, то ли мое лицо так выразительно, что отпугивает стрелянных торгашей, то ли причина в том, что нет у меня никакой души, что лежала бы к чему-нибудь.

Грандиозная арка переносит меня из мира побрякушек в мир железа, сдобренного кардамоном. Отчего-то именно эта специя так ярко пахнет. В мясном отделе меньше суеты, больше осмысленности, больше притязаний. Люди тут не кучкуются, они снуют гордыми одиночками, пестуя свой профессионализм бывалых знатоков.

Окидываю взглядом круглый крытый цирк, где под потолком на крюках раскачиваются аппетитные тушки, где в свете робкого солнца сверкают наточенные ножи, топоры, секиры. До слуха доносится глухой звук удара – рубки – по деревянным колодам, сделанным из вековых дубов. Эти самые дубы, продолжившие жизнь подложкой под куски мяса, некогда служили пристанищем для висельников и романтичных влюбленных. На одном из пеньков наметанным глазом как раз замечаю следы ногтей и вырубку с двумя инициалами, заключенными в сердечко. Но я не иду прямиком к мясникам. Самое тяжело оставляю на потом. В первую очередь решаю закупиться тем, что превратит невыразительный кусок мяса в сочное произведения искусства. Конечно же, я говорю о специях.

В плетеных мешочках, бочком к бочку, с горочкой насыпаны самые разные специи. Мой нос уже болен этими запахами, а активный продавец стремится ухудшить мое положение, загнать меня в угол, имея целью продать мне всю свою палатку с товаром и себя в придачу, лишь бы в накладе к концу дня не остаться. Он подносит к моему носу то одно, то другое. Думаю, он рассчитывает, что я вдохну все предложенное им, и тогда у меня не останется выбора, как оплатить весь товар, осевший в моем носу.

– Черный перец, красный, белый, – сыплет он мне в уши, в ложечку для дегустации и прямиком мне в нос.

Морщусь, отворачиваюсь, поднимаю вверх руку, обозначая зону допустимого сближения.

– Мне нужно что-то такое, после чего мое блюдо буквально запоет, – говорю я, шмыгая носом.

– Блюдо мясное? – деловито уточняет мужичок, обтирая измазанные в куркуме руки о свою рубаху, давно потерявшую белый цвет.

Я киваю в знак согласия. Мужичок расплывается в улыбке, ныряет под свой прилавок, ловко не стукаясь макушкой о низкую столешницу, и выуживает увесистый мешочек. Он расслабляет тесемки и демонстрирует мне настоящую золотую пыльцу. Нет, не золотую, а изумрудную, сапфировую, рубиновую. О, какие цвета! Какие переливы!

– Пыльца фей, – поясняет он, но об этом я и так догадываюсь.

– Она стоит больших денег.

Я опасаюсь, что меня пытаются обмануть. Феи народец малорослый, малочисленный, а потому особо защищаемый от враждебных посягательств. Порой они бывают вредными, даже злобными, но все им прощается по причине их милого внешнего вида. Эти маленькие ножки, эти глазки-бусинки, а чудесные крылышки, мерцающие наравне со звездным небом! Но пыльца фей очень желанный товар. Как существуют охотники на ведьм, на вампиров, на демонов, так есть и охотники на фей. Да, звучит непретенциозно, но доход получается немаленьким. Фей оберегают гораздо рьянее, чем тех же ведьм. Дескать, ведьм-то в мире много, а фей порой днем с огнем не сыщешь.

Но, бесы меня помилуйте, какой же чудесный вкус достается любому блюду, на которое добавляются хотя бы парочка песчинок пыльцы фей! Это вам не какой-то усилитель вкуса, это самый настоящий дар богов, амброзия, сома для пытливых вкусовых рецепторов.

– У меня свой поставщик, – подмигивает мужичок.

– Да тут у каждого второго свой поставщик.

Понимая, что меня так просто не пронять, торгаш прибегает к проверенному методу. Он снова ныряет под прилавок, достает маленькую вареную картофелину прямо в кожуре, посыпает маленькой горсточкой пыльцы из мешочка и протягивает мне.

Вот мой вам совет: никогда ничего не ешьте на рынках. Вы не знаете, где раньше было то, что вам предлагают, вы не знаете, где раньше было то, чем вам протягивают этот продукт. Но если вы закаленный во множестве боев отважный герой, то можете и попробовать. Мой желудок в свое время повидал всякое, а потому я безбоязненно отправляю в рот картофелину. Мир тут же взрывается мириадой красок, я буквально переношусь в небесную ввысь, где парю наравне с ангелами.

Торгаш с довольной улыбкой подмигивает мне, но я не спешу подогревать его самолюбие. Я-то знаю, что он наверняка неединственный, кто приторговывает тут тем, чем торговать кощунственно.

– И сколько вы хотите? – интересуюсь я о цене.

Мужичок скромно разводит руками, деланно потупив взгляд. Каков же актер, ну каков! Он озвучивает цену, что ранит меня в самое сердце навылет. Размышляю уже, как подступится, чтобы сбить цену, то торгаш предостерегающе машет руками.

– Мои специи особенные, – ну конечно, а кто признается в обычности своего товара? – Не все легко добыть, сами понимаете.

Готовлюсь к очередной слезливой исповеди, в которой продавец расскажет о своем трудном пути, в котором ему приходилось преодолевать гнев стихий, разные тяготы, недосып, голод, летний зной, пытки, и все для того, чтобы поставить свой эксклюзивный товар на подгнившие прилавок своей торговой точки.

На самом деле, во мне уже созрела готовность заплатить озвученную цену и распрощаться с мужичком. Но он подсадил меня на свои специи и теперь я уже не могу так просто вырваться из его плена.

– Как я уже сказал, у меня есть свой поставщик, – откашлявшись, говорит он. – Для него сбыт пыльцы не только способ поддерживать свое существование, но и исполнение личной мести, понимаете? Его святой долг перед семьей, который он исполняет из года в год, так и не чувствуя удовлетворения и справедливости.

Пытаюсь соотнести в голове специю, хитрого мужичка и обремененного долгом мести поставщика. Получается какая-то мешанина, достойная самого дрянного бульварного романа.

– Знакомо ли вам такое чувство, как дружба? – продолжает меня атаковать своей харизмой торгаш.

– За кого вы меня принимаете? – отчаянно фыркаю я.

– Тогда слушайте внимательно, чтобы ничего не упустить, – покровительственно кивает мужичок. – Что-то может вам показаться диким, но это реальная жизнь.

Сказание №1: «Не знакомь родителей с воображаемым другом»

Маленький Белотур прожил свою длинную жизнь под тенью людей больших и высоких. Однако не грустил он по этому поводу, а все потому, что знавал в своей жизни тех, кто возрастом хоть и превосходил его, все же ростом оказывался в разы меньше. Грустил Белотур не по причине факта своей маленькости на фоне большести других, а по причине причины своих скромных размеров.

Родился Белотур обычным младенцем с претензией на стать и красоту. Матушка его уже к моменту его рождения произвела на свет двух братьев и передала им свои густые белокурые волосы и изящные черты лица. Отец их, в свою очередь, добавил от себя высокий рост и ширину плеч. У Белотура были все шансы вырасти обычным, но он их потерял.

Ребенком жил Белотур в домике у леса, где неизменно пели птицы, выли волки и шуршали белки. Хороший то был лес, спокойный, чистый. Одно удовольствие в нем гулять, что Белотур и делал. Со старшими братьями дружба у него не ладилась, как и с другими деревенскими ребятишками. Был наш герой немного не от мира сего, все витал в своих причудливых фантазиях, да грустно вздыхал, когда родители просили его заниматься земными делами – коров подоить, овец вычесать, да воды с колодца принести. Белотур же все грезил делами волшебными, чудными, недоступными каждому. Зачитывался он сказками о драконах, эльфах, мечтал однажды отыскать гномье золото, да сразить злого демона, спасая из лап его прекрасную принцессу.

Белотуру исполнилось восемь лет и по привычке пошел он прогуляться в лес, уходя все дальше и дальше от дома по проторенной дорожке. Солнце зенит миновало, стало клониться к горизонту, а парнишка все шел и шел, в голове представляя, какой славный чародей мог бы из него получиться, если бы не уродился он в семье, обреченной до конца своих лет доить коров и чесать овец. Присел Белотур на бугристые корни сосны, подпер подбородок кулаком. Сидел так, пока не ушел окончательно дневной зной, сменившись вечерней прохладой. Решился наконец возвращаться в постылый земной мир.

С криком пролетела сойка, вторил ей черный дрозд. Шуганулась на дереве белка, роняя желудь под ноги Белотуру. Мальчишка брел себе, пока вдруг не понял, что странная какая-то дорога. Неужели заблудился? Неужто свернул не туда? Да ведь он знает этот лес как свои пять пальцев! Как бы то ни было, а заблудился Белотур. Стал оглядываться, почесывая голову, но не мог понять, как же его так угораздило и, главное, как ему выбраться из незнакомой чащобы.

– Я тебя проведу, – пискнуло где-то с боку.

Белотур закрутился вокруг себя, пытаясь разглядеть того, кому принадлежал этот голос. Так никого не увидев, решил, что голос принадлежит его перепуганной голове. Махнув на все рукой, мальчик пошел назад, надеясь так выйти к знакомому месту.

– Идем за мной! – снова писк, заставивший замереть, прислушаться, вглядеться.

И Белотур наконец увидел. Маленькая фигурка человечка, парящая на полупрозрачных стрекозиных крылышками прямо перед его носом, заставила усомниться в своем рассудке. Хоть и было мальчику всего восемь, но умом он уже отличался.

– Ты фея? – завороженно прошептал Белотур, разглядывая крохотную девочку перед собой.

Был Белотур умен, начитан и понимал, где сказки, а где правда, и о феях он знал много. Ростом едва ли с ладонь взрослого человека, юркие, быстрые, летающие на перламутровых крылышках, чудесные создания жили в лесах, скрываясь от людских глаз. Жили они долго, мирно, а поселились на земле еще до того, как появился первый человек. Мало кому удавалось видеть их вживую, но тем, кто видел, мало кто верил. Так и получалось, что в существование фей никто не верил.

Фея покрутилась перед носом у Белотура, мелодично стрекоча своими крылышками, переливающимися всеми цветами радуги.

– Неужели я забрел в ваше царство? – восхищенно прошептал мальчик, любуясь прекрасным созданием.

– Ты заблудился, – ответила фея, замирая в воздухе. – Я часто видела тебя здесь, ты никогда не сбивался с пути. Стыдно признать, но я намеренно сбила тебя с пути. Ты показался мне таким одиноким, мне захотелось, чтобы у тебя появилась компания. Ты не против моей компании?

Белотур замотал головой, заверив, что лучшей компании он и желать не мог. Звонко рассмеявшись, фея пролетела пару стремительных кругов над головой мальчика.

– Идем, я провожу тебя к твоей тропе.

И они пошли вместе. Белотур старался идти неторопливо, по пути засыпая свою спутницу вопросами. Ему хотелось узнать как можно больше о ней и ее народе.

– Моя имя Саммая, я живу в кроне вяза. Мы всегда селимся в кронах высоких деревьев, чтобы даже случайно нас не заметили. Дело в том, что люди нас не любят. Они стремятся выловить нас, чтобы оторвать наши крылья и присвоить себе.

Белотур ужасался, качал головой. Он боялся, что Саммая примет его за такого же ужасного человека.

Они вышли к знакомой тропе, и фея быстро попрощалась с ним. Белотур хотел бы остаться, поговорить еще, но Саммая настойчиво спровадила его домой. Тогда они условились, что на следующий день он вернется и они вновь проведут время вместе.

Так продолжалось с неделю. Белотур сбегал из дома при любой возможности, со всех ног несясь к лесной развилке, где его терпеливо поджидала Саммая. Она охотно рассказывала ему о своем мире, даже показала чудеса, на которые способен ее народ.

Так мальчик узнал, что средняя продолжительность жизни феи около пяти сотен лет, что питаются они нектаром цветов, орехами, ягодами. Одежду они шьют себе из птичьих перьев, а дома строят из листьев. Живут они большими семьями, вместе со старшими поколениями. Молодые феи не бросают своих предков, а если уж и хотят самостоятельности, то селятся непременно поблизости. Феи очень ценили семейные узы.

Феи поддерживали лес в чистоте и порядке, они помогали слабому зверью, освобождали запутавшихся в силках. Феи дружили с дриадами, нереидами и остальными духами леса.

– В этом лесу есть духи? – не то испугался, не то удивился Белотур.

– Конечно, – охотно отвечала Саммая, сидя у него на плече и со смаком поедая ягоду дикой малины. – В каждом лесу они есть.

Больше всего восхитило Белотура чародейство фей. Саммая создала для него радугу, выпустила в небо сноп искрящихся мотыльков, свила для него венок из прекраснейших цветов, заставила распуститься колокольчики прямо во мху, да приманила пару звонкоголосых лягушек из ближайшего пруда.

Мальчик тоже не поскупился на истории. Саммая оказалась очень любопытной, она с интересом слушала, как же живут люди. Белотур старался не говорить о низменном и подлом, что было в натуре у человека, все рассказывал, какими добрыми и хорошими могут быть люди.

Воодушевившись, Саммая принялась уговаривать мальчика, чтобы тот познакомил ее со своей семьей. Ей хотелось воочию увидеть, как же живут люди.

– Разве ты никогда не видела? Никогда не приближалась к людям также, как ко мне?

– Только пару раз всего, – понурила голову Саммая. – Дело в том, что люди нас либо боятся, либо ненавидят. К тебе я долго приглядывалась, чтобы решиться на первый шаг.

– И что же те разы? Они были неудачными?

– Встречи проходили очень быстро. Люди попадались черствыми, мелкими, ничего с них было не взять. Так что я оставила попытки, дожидаясь такого вот хорошего мальчика, как ты.

– Ну хорошо, – согласился Белотур, обрадовавшись, что его новая подруга так хорошо выделила его на фоне остальных людей.

Вернувшись домой, Белотур тут же принялся уговаривать родителей, чтобы те познакомились с его новой подругой. Братья тут же подняли его на смех. Наперебой стали делать предположения, что это за друг такой у их младшего появился. Начали блаженным, закончили воображаемым.

– Да как же мы примем гостя? – вздыхала мать. – Еда у нас без изысков, совсем пресная.

– Да и за столом совсем уж места нет, – вторил ей отец.

Белотур заверил, что его подруга занимает настолько мало места, что никто даже не заметит возникшей тесноты, а еда ей нравится совершенно простая – хватит пары ягод, что растет прямо у дома. Родители пожали плечами, но согласились.

– Для воображаемого друга много места не надо! – надрывались братья.

– Моя подруга не воображаемая! – обиженно восклицал Белотур. – Очень даже настоящая!

В сердцах он выложил все. Рассказал, что Саммая из народа фей, что познакомился он с ней в лесу. Братья лишь сильнее залились хохотом.

– Так как же мы увидим твою подружку, если она совсем крохотная?

– Как же мы ее увидим, если она воображаемая?

– Только ты ее похоже и можешь видеть! Сам мелкий, вот и подружку под стать себе нашел.

– Все в фантазиях своих летаешь, вот и подружку себе нафантазировал!

Родители прятали улыбки, но от идеи не отказались. Краем уха мальчик услышал, как отец сказал:

– Пусть с воображаемым, но если он хочет нас познакомить со своим другом, то пусть так.

Новым днем Белотур отправился за Саммаей, чтобы привести ее к себе домой. К его удивлению, фея была не одна. С ней тоже была ее семья, и насчитывалось их около десяти персон.

– Это мои братья и сестры, – представила Саммая. – Матушка и папочка, а еще бабушки и дедушки. Мы все очень хотим узнать, как же живут люди и правда ли они такие хорошие, как ты и рассказывал.

Белотур не стушевался, а только больше воодушевился. Ведь он не только покажет родителям, что у него появился настоящий, а не воображаемый друг, но еще и даст им возможность увидеть, что чудеса существуют совсем рядом. Он был уверен, что отродясь его семья не видывала настоящих фей. Живо представил себе, как исказятся лица насмехающихся над ним братьев. Уж такую стаю волшебных существ они точно не смогут назвать нафантазированными, от стрекота их крылышек уж никто не сможет отмахнуться.

Окруженный столь необычным сопровождением, мальчик отправился в дом, где их ждали уже родители со скромно накрытым столом, да принаряженные к случаю старшие братья. Завидев маленький крылатый отряд, летающий в воздухе в солнечных лучах, семья обомлела, обмерла, не смогла даже двух слов связать. Они на самом деле никогда не видывали такой волшебной красоты. И никогда не видели, чтобы у Белотура был настоящий друг.

– Ну что теперь скажите? – задиристо поинтересовался мальчик у своих братьев. – Нафантазировал я? Обманул вас? То-то же.

Уместиться в доме не составило труда. Феи разместились по краюшку стола, а люди на своих законных стульях. Друг на друга поглядывали с опаской, но и с интересом. Мать человеческого семейства объявила:

– Пообедаем!

– Пообедаем, – вторила ей мать фейского семейства.

И начался кромешный ужас.

Феи, размером едва ли с человеческую ладонь, облепили среднего брата, маленьким зубками вгрызаясь в руки, ноги, шею и лицо. Челюстями они работали также быстро, как и крылышками. Завизжала мать, вскочил отец, старший брат схватился за нож, а маленький Белотур лишь беспомощно разевал рот. Ни в одной из книжек он не читал, что феи могут быть такими жестокими и плотоядными.

Не успели люди опомниться, как феи набросились на старшего брата. Едва взял себя в руки отец, а злобные существа уже облепили мать. Белотур мямлил, роптал, просил прекратить. И тогда Саммая ответила ему:

– Испокон веков люди уничтожали мой народ, чтобы пустить нас в угоду собственного желудка. Не было ни одного человека, что был бы таким же хорошим, как описывал ты, Белотур.

– А я? Неужели я тоже плохой?

– Ты еще мал и наивен. Повзрослеешь и станешь таким же.

– Нет, никогда! Я ведь правда хотел подружиться! У меня и в мыслях не было навредить вам! – растирая по лицу слезы, восклицал Белотур. – Я не стану жестоким, не стану злым! Никогда!

– Значит, ты никогда не вырастешь, – отрезала фея, переводя свой взгляд на отца семейства.

– Вы сожрали двух моих сыновей и мою жену, – просипел мужчина, сжимая в руке деревянную разделочную дощечку. – Сожрали все, не оставив и косточки.

Стрекочущий рой облепил мужчину, но он был так для них велик, что на него пришлось потратить больше времени, чем на остальных. Все еще шмыгая носом, Белотур взял дощечку, выроненную из рук отца.

– До последней косточки сожрали, – бормотал мальчик бездумно.

Пока феи впивались крохотными зубками в отца, Белотур поочередно прихлопнул каждую фею разделочной дощечкой.

Уж лучше бы его подружка была воображаемой. Уж лучше бы он не стал знакомить ее со своей семьей. То, что осталось от отца, Белотур похоронил на заднем дворе доме. Маму и братьев мальчик не смог положить рядом с ним, но он бережно оттер их кровь от пола, а те тряпки, которыми он это делал, он положил рядом с останками отца. У могилки поставил дощечку, где выцарапал имена своей семьи, и на нее же повесил самодельное ожерелье, на котором переливалось с десяток перламутровых стрекозиных крылышек. Но на этом Белотур не остановился.

Вернувшись в дом, он сел за стол, придвинул к себе тарелку с нетронутой едой, приготовленной матушкой.

– Без изысков, пресная, – глухо пробормотал он о своем, отодвигая тарелку. – До косточки сожрали.

Белотур рядком уложил прихлопнутых фей. Крыльев их он уже лишил, теперь принялся за мясо. Отделил его от маленьких косточек, – меньше, чем у птиц – а после взял эти косточки, да перемолол их в ступке. Порошок добавил в отварной картофель в своей тарелке и снова попробовал блюдо.

Получилось с изыском, умеренно солено, в нужной степени перчено, с долей приятной сладости.

Так и питался Белотур, присыпая любую свою пищу костяной пыльцой, да только сколько бы он ни ел, да все никак не рос, оставаясь в теле восьмилетнего мальчика, даже когда возраст его перевалил за пять десятков. Так прокляла его фея. Он тоже не остался в долгу и тоже проклял фейский народ, оказавшийся далеким от того описания, которое водилось в книгах. Покуда он не рос и оставался мал, то изо дня в день предлагал людям пыльцу, добытую из костей фей.

У маленького мальчика охотно покупали все, что он предлагал. У него даже не спрашивали, откуда бралась чудесная приправа. Маленький ведь, какой с него спрос?

***

Глаза мужичка наполнены грустью и вековой тоской. Пока он говорил, подходили еще покупатели, как-то незаметно раскупив треть выставленных запасов специй. Грусть его объяснялась тем, что занятый убеждением меня, он опустил возможность хорошенько обвесить невнимательных покупателей, тем самым обеспечив себе тройную выручку.

Грех при таком раскладе торговаться, но моя душа давно нечиста. Уговариваю торговца уступить мне пару медяков и быстро прячу приобретенную специю. Костяная пыльца фей – залог шедеврального блюда!

Но я не спешу уходить. Конечно, мне в руки попалось нечто исключительное, но все же мне не чужды вещи попроще. Набираю еще по мелочи: перец, сушеный чеснок, молотая корица, майоран, тмин. Задумчиво замираю, пытаясь вспомнить, что же мне еще нужно.

– Соль? – любезно подсказывает торгаш, лелея последний шанс поживится как следует.

Он не то рад, что совершаю у него столько масштабную покупку, то ли в гневе оттого, что я торгуюсь по поводу и без. На его предположение я лишь отмахиваюсь. Ну как я могу забыть соль? Да что уж, неужели в моем доме нет соли? Белая, черная, розовая, травяная, четверговая – на любое событие, любую рану и к любому блюду.

– Такой у вас точно нет, – с вызовом заверяет торгаш, взмахом руки указывая на самый дальний мешочек.

Там, в верхнем ряду и правом углу притаился маленький лоточек, доверху наполненный голубым порошком. Я с сомнением отношусь ко всякого рода голубым порошкам, а потому начинаю подозревать торгаша к попытке оскорбить, обмануть и отравить меня.

– Вы что же, никогда не пробовали эту чудесную соль? – притворно удивляется мужичок.

Мне неловко, отчасти стыдно. Я всегда внимательно слежу за своей осведомленностью во всех сферах жизни и смерти, стараясь не оставить никому и шанса на то, чтобы уличить меня в невежестве. Но у этого мужичка получилось.

– Только попробуйте, – интригующе приговаривает торгаш, подцепляя на кончик ножа голубую соль.

Мне приходится наступить себе на горло и поступиться собственным принципом: выслушать одного прожженного лжеца дважды с минимальным интервалом.

– Ну и где добывается эта соль? – интересуюсь я.

– Не где, а из кого!

Удивленно округляю глаза и тем самым невольно признаю поражение. Что же, у него получилось загнать меня в угол.

Глава 2

Сказание №2: «Плакать – нормально»

По миру ходил, с собою сумку всегда носил. Снашивались ботинки – вязал кору к подошве, да дальше шел. Рвалась сумка – плел корзинку, да дальше шел. На ногах своих беды разносил, в сумке своей склянки хранил.

Согбенный годами, дед исколесил полмира, покуда все на память брали местные поделки, дед же забирал с собою чужие слезы. Добром мало кто давал, а если и давал, то дед не брал. В радости делились, в восхищении делились, но дед все не брал. Такие слезы ему не нужны были. А те, что нужны, те не давали. Приходилось силой брать. Вот тогда да, то что нужно слезы получались.

От дома к дому, от порога к порогу стучался дед. Кто открывал, тут же в слезы ударялся. Тут-то дед склянку и подставлял, да слезы собирал. Закрывал стекляшку, бережно в котомку клал. Кто отобрать хотел, лишь пуще слезами исходился. А дед и рад. Больше слез, больше.

Марья имела привычку запирать двери на все засовы, а коль кто постучится, то несколько раз уточнит: кто и зачем пожаловал. На один вопрос – один засов. Когда дверь отпиралась, Марья уже понимала, кого за ней стоит.

Ждала Марья почтальона, что принесет письмо от супруга. Долго пришлось высиживать под окном, выжидая знакомую фигуру. Разносчик все не шел, словно заплутал по пути к ней – дом-то на самой окраине был, пока доберешься до него, назад дорогу позабудешь. Супруг Марьин еще дальше был – на чужой земле воевал, вот уж год как. Каждый месяц письма слал, так что почтальон-то уж тертым калачом был по части доставки писем для Марьи.

Сидела она под окном, когда раздался стук в дверь. Вскинулась она, бросилась к двери, отодвинула один засов, взялась за второй, да остановилась.

– Кто там? – настороженно спросила она.

Уж не слышала, чтобы знакомые шаги возле дома раздались, а почтальон на одну ногу хромой, так что шаркает весьма выразительно.

– Разносчик вестей, – ответил ей незнакомый скрипучий голос.

Марья щелкнула еще одной щеколдой, да прижала руку к двери. Засомневалась, призадумалась.

– Каких вестей?

– Открывай хозяйка, таких вестей через запертую дверь не говорят.

Еще один замок отворился, остался крючок, да потянуть на себя – дверь плотно в проеме сидела.

– Где же Борис? Отчего он письмо не принес?

– Я не ношу писем, только вести, – прошамкал незнакомец.

Марья припала ухом к двери, вслушалась. Скрип деревянного крылечка, трение кожаного ремешка по тряпичной рубахе, причмокивание беззубого рта, надсадное дыхание. Она скосила глаза на последний крючок, а рука уже сама к нему тянется. Силится себя остановить, но до хочет все же знать, что за старик к ее порогу прибился. А вдруг что у мужа на чужой земле случилось? Вдруг весть такая, что рука не поднимется ее написать и лишь из уст в уста возможно передать?

– О чем вы хотите меня оповестить?

– О том, что говорят лишь с глазу на глаз.

Марья поджала губы, опустила руку.

– Убирайтесь, – заявила она. – Было бы что-то важное, то так бы сказали.

Потоптавшись на месте, старик все же ушел. Марья выдохнула и спешно вернула все засовы на свои законные места. И сама она вернулась на свое место – под окно. Да только как ни старалась, не услышала удаляющихся шагов того, кто только что стоял на ее пороге. Решив, что незнакомец ушел другой стороною, Марья выкинула его из головы. Безумцев во все времена на всех землях хватает.

Шаркая ногами, дед блуждал от дома к дому, некоторых зевак ловя между ними. Склянки его наполнялись, сумка тяжелела. За спиной его раздавились всхлипы и стенания. Дед улыбался щербатым ртом, но улыбка его была неполноценной, и не из-за отсутствующих зубов. Он то и дело бросал косой взгляд на домик в отдалении, где перед ним не открыли дверь. Сердцем чуял – там самые добротные слезы, чистые, безукоризненные, а какие горючие, если уж польются!

Обошел дед все поселение, да вернулся к дому, что не давал ему покоя. Не умел он ерничать, всегда действовал напролом, добиваясь своего. В конце концов, люди до того нежные создания, что до слез их можно легко довести одной лишь грубой прямотой.

– Открывай! – потребовал дед.

Марья прижалась к двери, подпирая ее, словно всех засовов на ней было мало.

– Кто ты такой и что тебе нужно?

– Открой и увидишь.

– Не увижу, – возразила Марья. – Да и не хочу. Убирайся прочь, пока ружье не достала.

– Доставай и дверь открой, чтобы лучше прицелиться!

Услышал дед, что шевелится девка в доме, счел, что обещанное решила выполнить. Догадываясь, что пальнуть она может и через закрытую дверь, он доковылял до окошка, заглянул, да до другого пошел, что было открыто. Кряхтя, влез, да затаился под столом, чтобы застать хозяйку дома врасплох. Он потирал уже влажные ладошки, представляя, как запугает ее до смерти и какими неостановимыми слезами она зальется, моля и пощаде.

Марья вернулась к двери, прижимая к себе мужнино ружье. Оно было старым, ржавым, неисправным, но до того тяжелым, что пробьет любую черепушку. Собралась она с духом, чтобы дверь открыть, да осеклась – услышала в доме странный шум.

А дед-то и дышать перестал. Все смотрел внимательно за девкой, да поджидал, распластавшись под столом, как паук.

– Ты в моем доме, – сказала она уверенно. – Зачем ты пришел ко мне?

– За твоими слезами.

– И что ты будешь делать с ними? – опустив голову, Марья прижимала к себе бесполезное ружье.

Паук выбрался из-под стола, крадучись подбираясь к ней. Он думал, что она его не видела. А она и не видела, но слышала, как он приближается.

– Добавлю к остальным, а после выпарю соль.

Дед схватил Марью за плечо, повернул к себе. Он был уже стар и немощен, а потому предпочитал словами добиваться слез. Однако оставался в нем еще запал на грубую физическую силу.

– Не видать тебе моих слез, – заявила Марья, вскидывая ружье и прикладом вдаривая деду между глаз.

Тот завыл, схватившись за нос, бросился к окну, да вывалился через него. Долго он бежал, звеня склянками в сумке, да сетовал на судьбу. У хозяйки дома лишь угадывались очертания глазниц, обтянутые бледной, тонкой кожей.

Все, что дед добыл в своей последней вылазке, он добавил в общий чан. Бормотал, махал руками, кипятил под определенным углом, а после довольно зачерпнул пальцем голубоватый налет со стенок котелка – соль получилась отменная.

Что до Марьи, то она так и не дождалась письма от своего супруга. До того сильно ее было горе, что хотелось выть и рыдать, но она могла только выть. И тогда, чувствуя, что ее горе не выплакано, отправилась она по миру, взяв с собою одну лишь сумку. Снашивались ботинки – вязала кору к подошве, да дальше шла. Рвалась сумка – плела корзинку, да дальше шла. На ногах своих беды разносила, в сумке своей склянки хранила. Своих слез не имела, зато чужие собирала.

***

Находясь под впечатлением, прошу упаковать горсточку соли в подходящую склянку. Торговец охотно добавляет к счету три медяка за склянку и протягивает мне мою сомнительную покупку.

Отбрехавшись от почувствовавшего силу торгаша, что вознамерился следом втюхать мне откровенную пыль под видом экзотического перца, я продолжаю свой поход. Мясной отдел уже полнится людьми, а значит, мне стоит немного поторопиться, чтобы позднее не тратить свое время в очередях. С тем условием, что я люблю всласть потрепаться с продавцами, мне нужно следить за временем с особой тщательностью.

Глаза разбегаются, не знаю, куда податься дальше. Мой список покупок, заготовленный заранее, рассыпался прахом в моем же кармане. Этот список должен был служить мне путеводной звездой, однако горизонт запланированных событий затянули непроглядные тучи, оставив меня блуждать в потемках, отыскивая путь свой наощупь. Но я справляюсь.

Прямо по курсу скромный павильон, отгороженный от мясного царства игривыми стеклянными стенами. Игривыми, потому что это настоящая игра – попасть в дверь, а не в стену, оставив на стекле отпечаток своего носа. Многие уже попалось на эту уловку, но владелец павильона не спешит менять прозрачные завесы или хотя бы навесить на них предупреждающие ленты. Он с удовольствием глядит на своих потенциальных посетителей, как они с опаской мечутся, подозревая подвох. Глядит, как вроде бы решились, делают шаг, но ах! врезаются лбом в стекло. Лишь единицы с первого раза входят в лавку, минуя коварное препятствие. Чаще всего это рожденные слепцы, что руководствуются не зрением, а особыми эманациями. Ну или душком. А душок в лавке за стеклянными стенами стоит говорящий.

Вино, ликеры, коньяки, настойки – на любой вкус, цвет и похмелье. Мне эта зловредная привычка чужда, но ничто так не оттеняет грубый вкус мяса, как изысканное вино. Я не спец, едва ли отличу вино от гранатового сока, но есть кое-что, что я беру неизменно.

– Бутылочку выдержанной крови из базилики жрецов Бога Смерти, – с порога объявляю причину своего вторжения.

Продавец – унылого вида мужчина с вурдалачьими глазами навыкат – хмурится еще пуще. Во-первых, мной была беспрепятственно преодолена стеклянная преграда. Мне не довелось потешить его членовредительское эго, оттого он понурился еще больше. Во-вторых, мой запрос из ряда вон, так сказать. Каждый уважающий себя продавец знает, что приторговывать кровью незаконно. Но что есть закон на Черном рынке? Видя его смятение, я выуживаю свой козырь – карточку члена клуба кровопийц. Этот блестящий золотой прямоугольник доказательство законности моего желания приобрести то, что продавать незаконно.

Вурдалак смачно шмыгает носом, наклоняется в сторону, заглядывая мне за спину. Шевелится он неохотно, боится, что его вот-вот поймают на горячем. Я вздыхаю, терпеливо жду, намеренно перегораживая своей тщедушной спиной вход, дабы никто не вошел и не стал свидетелем условно подпольной продажи.

Что сказать, вся эта процедура навевает на меня меланхолию. Я не пью кровь, но вот мои гости – да. Ох уж эти гости, ради которых приходится из кожи вон лезть! Все для них, все для них. Продавец-вурдалак до того мрачен, что я даже не рискую попросить его поделиться какой-нибудь историей. Максимум, как мне кажется, на что этот субъект способен, так это на краткий рассказ о том, как мне провалиться сквозь землю.

– У нас тут новинка есть, – вдруг пробасил мой злобный друг.

Я оживляюсь, делаю нерешительный шаг вперед. Торгаш морщится, шипит сквозь кариозные клыки. Повинно делаю шаг назад.

– Если намерены брать, то повесьте табличку на дверь, – машет он рукой.

Слушаюсь и повинуюсь. Прикрываю прозрачную дверь, вешаю табличку, что в данный момент винная лавка находится на ревизии. Толку, на мой взгляд, ноль, ведь мы все равно у всех на виду за этими стеклянными стенами. Но стоило мне свершить все манипуляции, лицо торгаша разгладилось.

– Если убедите меня, что ваша новинка стоит того, то непременно куплю, – осаждаю я вурдалака, чтобы не думал, что мне можно впарить все, что блестит. – Но убедить меня не так-то просто.

– Уж на этом я собаку съел! – осклабился вурдалак.

Заталкиваю поглубже вопрос о том, какую именно собаку. Собака собаке рознь. Если речь шла о маленькой таксе, то так себе аргумент. А вот если волкодав, то тут уже почет и уважение.

Торгаш пробежался пальцем по длинным рядам полок с выставленными бутылками вин и взял ту, что стояла в первом ряду прямо на уровне глаз. Не дав мне и рта раскрыть, он откупорил бутыль и в нос мне ударил характерный запах.

Хочешь что-то спрятать – поставь это на виду. Отсюда и эти стеклянные двери, и кровь в бутылке из-под вина в самых первых рядах.

– Что за дивный букет? – восторгаюсь я вполне искренне. – Жрецы какого прекрасного бога творят такое запредельное волшебство?

– Что жрецы? Гробовщики, вот кто творит истинные чудеса! – в глазах вурдалака зажегся кровожадный огонек.

Сказание №3: «Не заблудись на кладбище»

История эта простая. Далекое село, далекое кладбище. Пять девиц собрались однажды на погосте, принеся с собой по зажженной свече. И каждая принялась рассказывать страшную байку. Начинает говорить одна и гасит свою свечу. Затем следующая приступает и тоже гасит свечу. И вот осталась пятая, нерешительно держа в руках свою свечу. Дыхание девицы тревожило огонек. Девушка медлила, не решаясь потушить, хоть подружки подзуживали ее поскорее приступить к рассказу.

То была их давняя традиция. Еще с малых лет пять подружек брали из дому по свечке, а после бежали на кладбище, когда стемнеет. Там они испытывали свою силу духа, рассказывая страшные байки и постепенно погружаясь во тьму. Страшнее всего становилось, когда гасла последняя свеча.

Набравшись смелости, девушка, а звали ее Анка, наконец заговорила. Она потушила свечу, послушно начала историю, что услышала некогда от своей бабки, и история эта была о том месте, где они впятером и сидели.

Кладбище-то было на все село одно и, можно сказать без преуменьшения, живое. Оно росло ежедневно, заселяя в свои владения одного, а то и двух жильцов зараз. Многими легендами овеян был погост, говорили и о блуждающих мертвецах, и о безумных черных колдунах, что ночевали в чужих гробах, да о призраках, конечно же. Но не это всех пугало, ведь что мертвецы да неупокоенные духи? Все сказки это, так считали. Кто уж действительно страху наводил, так местный смотритель кладбища. Точнее, смотрительница. Старая карга, что пережила абсолютно всех в селе.

– Не помру, вечно здесь буду, – нарочито скрипящим голосом проговорила Анка, лишь смутно угадывая застывшие лица своих подружек в непроглядной темноте. – Не быть мне похороненной на этом кладбище, потому что я и так на нем живу.

Девушки прыснули над удавшейся пародией. Воодушевленная, Анка продолжала:

– Помогают старухе гробовщики-могильщики – шестеро мужичков, что, как говорят, сыновья ее.

– От кого уж она их родила? – прервала одна из слушательниц и тут же хихикнула: – От покойника?

– Да нет, от вороньего вожака, чья стая тут кружит постоянно! – насмешливо ответила другая.

– Да от статуи, что воздвигли почившему градоначальнику! Я видела, те гробовщики все равно что уродливые камни – здоровые, неповоротливые.

– А может, от лярв, что мертвой энергией питаются?

– Да не неси чепухи! Нет никаких лярв!

– А все остальное, стало быть, по вашему мнению, есть!?

– Да помолчите! – огрызнулась Анка, поежившись от странного ветерка, забравшегося за воротник. – Сейчас все расскажу, только слушайте.

Загалдели вдали потревоженные грачи, вторили лаем бездомные собаки, что армией слонялись по поселку и держали в страхе местный люд своим оборванистым видом. Тишина воцарилась, но Анка не спешила продолжать. Вслушивалась все, вглядывалась в темноту.

Белыми призраками высились над землей статуи – ангелы для усопших, оберегающие последнее пристанище. Между ними темнели кресты, а где не было крестов, там качались острые ветви облепихи. Анке казалось, что за ней наблюдают. Кто-то из-за креста, из-за крыла каменного ангела, средь облепиховых ветвей.

Подруги выразили нетерпение. Затянувшееся молчание пугало больше, чем самые жуткие слова.

– Старуха та некогда молодухой была. Красивой, завидной. И звали ее иначе – госпожа Альдона. Встретила она прекрасного юношу, да вступила с ним в союз. Но горе случилось, погиб ее муж, да детей оставить ей не успел. На этом-то кладбище его и похоронили. Не смогла она с горем справиться, не смогла отпустить его в последний путь, потому и стала дни и ночи напролет рядом с его могилой проводить. Так и вышло, что сначала стала она смотрительницей одной могилы, потом еще одной соседней, а затем и вовсе стала она смотрительницей всего кладбища. Была сначала молодухой, а после и старухой стала.

– Ну и что такого? – фыркнула одна из подружек. – Что тут жуткого? Все мы однажды старухами станем.

– А вот что, – пылко прошептала Анка. – Не просто так Альдона денно и нощно высиживала, словно ждала чего-то. Горе велико было, но да любое со временем забывается. Да и красивой она была, уж пристроилась бы в жизни. Держало ее кое-что, и не горе. Минуло как сорок дней, а стал вставать из могилы покойник, тот самый муж ее. Потому и не уходила она, потому как не отпускал он ее. Но и не совсем он это был, а некто другой, бледный, грубый, злой. Восстал он, прильнул к своей супружнице, да сквозь комья земли, забившие горло, пожаловался ей, что нет ему покоя, потому что не выполнил он свой мужнин зарок. Не оставил детей, а значит, не видать ему покоя.

Подружки с вытянутыми лицами глядели на Анку, а та воодушевленно продолжала:

– Уродилось пятеро мальчишек у Альдоны и ее мертвого супруга. Здоровые, грубые, молчаливые, как их отец – ведь тому вовек было не отплеваться от земли, забившей горло. Выполнив зарок, упокоился муж. Альдона не стала уходить, потому как сочла, что где ее муж, там и дом ее. Где родились дети, там и дом ее. Так и стала она до седых волос жить здесь. Но и это не самое главное в моей истории. Моя бабушка, а уж она знавала Альдону лично, говорила, что могильщики эти не только сыновья смотрительнице, но и самые настоящие нетопыри. Не зря они и в землю зарывают, и гробы колотят. Приносят им покойника, а они сначала с него всю кровь сцеживают. Колотят гробы, устают, крови попьют и с новой силой продолжают. А потом без затруднений облегченное тело в гроб укладывают и несут на плечах до могилки. Не берут они к себе никого чужого, чтобы тайну свою не раскрывать.

Подружки заохали, прикрыли рты, испуганно переглянувшись друг с другом. Вскочила с ветки птица, взвизгнула вдали бродячая собака. Анка снова почувствовала, что кто-то за ней пристально смотрит. Уж не сотни погребенных душ? Уж не каменные ли ангелы? Или мыши, любопытно снующие из норы в нору?

Закончив рассказ, девушка встала. Подруги возмутились, но лишь для того, чтобы не показать своей радости оттого, что могут сейчас же уйти с мрачного кладбища.

– Идемте-ка другой дорогой, – проговорила Анка, зябко ежась от странного ощущения. – Не как пришли. Пройдем вдоль облепиховой аллеи, а там выйдем к боковому выходу.

Подруги закивали. Они глядели в ту сторону, из которой пришли, как сгущалась там клубами ночь, и совершенно не хотели в эти клубы нырять. Девушки всегда собирались в разных местах кладбища, забираясь с каждым разом все дальше и дальше, чтобы подстегнуть острые ощущения. И в эту ночь они забрались небывало далеко, минуя оградки, как лабиринт. От главного входа они удалились прилично, затерявшись среди покойников, а тот выход, который предлагала Анка, был даже ближе, пусть бы и надо пройти через аллею, на которой незваные гости могут оказаться на виду – дорожка там широкая, все пятеро легко пройдут плечом к плечу, да и ягоды облепихи горят яркими оранжевыми огнями даже ночью. Еще ни разу им не доводилось попасться на глаза старухе-смотрительнице и уж тем более ее сыновьям-могильщикам. Какой дурак ночью не спит, а стережет и без того безлюдное кладбище? Но раньше они и не выходили к широким проходам, предпочитая ускользать с запретной территории меж оградок. Все же, девушки решили рискнуть. Слишком уж давящая атмосфера, слишком ярок образ могильщиков-нетопырей перед глазами. Да еще эти бездомные собаки, что то и дело воем заходятся где-то вдали.

Анка пошла вперед, прижимая к шее сползающий с головы платок. Она все убыстряла шаг, попутно оглядываясь. Ей казалось, что она на верном пути.

– Мы уже должны были выйти к аллее! – пискнула одна из подруг, самая юная и самая пугливая.

– Сейчас выйдем, – строго осадила ее Анка.

Она и сама понимала, что идут они слишком долго.

– Ты уверена, что правильно идешь? – зашептала другая девушка.

– Уверена.

Главный ориентир – облепиховые кусты, попадались на глаза то с одной стороны, то с другой. Но росли эти кусты обособленно, никак не рядком, как должно на аллее. Анка начала беспокоиться.

Стылый ночной мороз пробирался по спине, иссушал горло, заставлял слезиться глаза. Анка не сбавляла ходу, неслась вперед едва ли не бегом. Ее подружки молча поспевали за ней, старательно контролируя дыхание.

На миг показалась луна из-за туч, осветив посмертные жилища. Анка огляделась. Она совсем не узнавала этих мест.

– Туда! – махнула рукой и прибавила шага.

В затылок кто-то смотрел. За плечом кто-то дышал. Подружки, что бегут следом? Отчего тогда взгляд так тяжел? Может, злятся, что заплутала?

Тупик. Кончилось кладбище – впереди вьется бурелом. Собака выскочила из ниоткуда и понеслась в никуда. От испуга Анка вскрикнула, оступилась, да повалилась на землю. Земля оказалась очень низко. Следом на нее повалилась одна подружка, затем вторая, а остальным удалось вовремя остановиться. Они сели на коленки, протянули руки. Девушки упали в вырытую могилу.

– Как ты могла не заметить!? – запричитали подружки наперебой.

И правда, как? Пусть темно, но яму ведь можно заметить. Но откуда ей здесь оказаться? Разве они в новой полосе, где хоронят новоприбывших? А может, это для кого-то заранее уготованное место? Кого-то решили поселить рядом с ушедшим уже давно?

Путаясь в юбках, цепляя пальцами неровные осыпающиеся стены, Анка поднялась, расталкивая перепуганных подруг.

– Марта? Дина? – окликнула Анка подружек, которым повезло не свалиться в столь непривлекательное место.

Вот же они сидели на краю, протягивая руки. Куда они делись?

Шесть мужичков сидели вокруг стола. Один тщательно натирал стеклянные бутылки, второй ножи, третий чинил деревянный ящик, остальные сидели, окончив свои дела, да отдыхали. От одного к другому ходила старухе, некогда совершенно точно обладавшая завидной красотой.

– Ну, сколько в этот раз вышло? – скрипела старуха.

– Двадцать литров, – ответил один из шести, тот, что сидел не у дел.

– Чего так мало? – удивилась старуха.

– Худосочные, – пробасил тот, что натирал бутылки.

– Опять пролили мимо? – накинулась на него старуха.

– По пути расплескали.

– Ладно. Завтра отнесете перекупу. Скажите, что кровь первосортная, свеженькая и живая. За живую кровушку больше денег дадут, так что не продешевите. Уже придумали, что скажите, когда этих девиц придут искать?

– Да, матушка Альдона, – ответил тот, что чистил ножи. – Скажем, как есть, что девицы вознамерились уйти боковым выходом, а там напоролись на стаю бродячих собак. Те их искусали, да всю кровь выпустили. Собственно, у бокового выхода их и найдут. Красивеньких, молоденьких.

– А ну как нас расспрашивать станут? За мертвяков никто не спрашивает, а они ведь живыми были.

– Пусть спрашивают. Правду скажу, глазом не моргну. Я ведь их намеренно подслушал. Девчонки правда вознамерились идти к боковому выходу. Все ночь собаки выли. На них собаки и напали. Не скажу только, что перед собаками мы их подловили. Но да за это никто и спрашивать не будет. Значит, не совру. Врать плохо, я знаю.

– Подслушивать тоже плохо, – старуха дала своему сыну затрещину. – Разве такими я вас растила? Отцу стыдно было бы!

– Да ведь если бы не подслушал, то упустили бы их! – обиделся сын. – Стерегли бы их у главного выхода, а они другой дорогой пошли.

– Иди бутыли пакуй, – фыркнула мать семейства. – Живую кровь быстрее надо сбыть, а то испортится. На рассвете пойдешь продавать.

– Да, матушка Альдона.

Все, что хоть однажды было сказано на кладбище – остается на кладбище. Нет никаких секретов там, где тщательно бдит могильщик.

***

То-то мне кажется, что к железистому запаху примешивается облепиховый душок. Пробую на кончик языка и отчетливо чувствую девичий испуг и сладость оранжевых ягод. Решительно, беру!

Довольно ухмыляясь, торговец пакует мне пару бутылок. Мне приходится отойти от двери, чтобы расплатиться и забрать покупку, а когда оборачиваюсь, то понимаю, что оказываюсь в ловушке. Сплошное стекло.

– Как мне пройти сквозь эту стену?! – с отчаянной мольбою восклицаю я.

– Через дверь, – отрезал вурдалак, даже не взглянув в мою сторону. Всю радость продажи с его лица сдуло винными парами.

Спустя несколько томительных секунд отчаяния я замечаю табличку, мною же повешенную. Иду на нее, как на единственный свой ориентир, как на знак свыше, как на свет в конце туннеля. Я выхожу из винной лавки.

Что же, настала пара отправиться за тем, ради чего моя вылазка из дома и была предпринята. Правда в ту же секунду я оказываюсь на распутье. Справа – рыбный отдел, чуть левее птица, а совсем влево мясо. Рыба не мое любимое блюдо, слишком уж много мороки с ее готовкой, но как-то уж слишком маняще сверкает чешуя, приманивая меня своим блеском. Ради любопытства задерживаю дыхание и ныряю вправо.

Я не рассчитываю найти волшебную рыбку, исполняющую заветные желания. Но приглядываюсь к рыбкам, что способны утолить гастрономические потребности.

Вы совершенно точно знаете, как пахнет в рыбных отделах. Этот запах – одна из причин, почему я отдаю предпочтение мясу или птице. Но что заставляет мои слюнные железы работать на полную, так это рыбка копченая. Самодостаточная, но тяжелая закуска. Такое естся лишь по настроению время от времени. Я уже решаю, что побалую себя этим вечером, сменив свои духи на дымок копчения, но останавливаюсь, не доходя до коптильщиков. Кажется, мне придется вернутся в винную лавку к тому мрачному вурдалаку. К рыбе полагается белое вино.

– Два в одном! – приветственно восклицает женщина, всем своим видом напоминающая каракатицу в конфузе – вся в чернильных разводах сомнительного происхождения. – И украшение, и блюдо!

Я оценивающе гляжу на переливы чешуи. Мое мнение: три в одном. Русалочью чешую можно пристроить в качестве интерьерного решения. Один мой товарищ сделал себе занавески. Они, почти как ловец солнца, ловят на себе солнечные лучи, а после причудливо отблескивают на полу.

Правда несмотря на то, что чешуя у русалок в целом крупная, все же в области хвоста она счищается с трудом. Для этого нужен специальный нож. У меня есть такой нож.

– Хвостики мясистые, свежие, – распевается каракатица.

Нет, что у нее с лицом? Это что, новые тенденции в макияже? Особенность пигмента кожи? Я не осуждаю, просто задаюсь вопросом. Так что не спешите обвинять меня в снобизме или в ином грехе! К тому же, чуть позже я нахожу разгадку. У женщины совсем недавно произошел скачок давления, о чем она негромко посетовала в перерывах нахваливания своего товара. У нее из носа пошла кровь, а кровь, как уже стало понятно, у нее черная. Но это ее не остановило, она продолжила выполнять свою работу, невзирая на самочувствие. Настоящая демоница!

Выбираю хвостик, прошу завернуть. Женщина все болтает, ловко орудуя крюками и упаковочной бумагой.

– А ведь плавала еще вчера, бедняжка, – приговаривает она. – Любила иль страдала от разбитого сердца. Может из дома сплыла, а может, наоборот к деткам спешила. У русалок ведь большие семьи всегда.

Она задумчиво проводит пальцем по ярко-розовой чешуе.

– Эту, кажется, сегодня ночью привезли. Да-да, точно. Сегодня. Этих вот, – крюком, которым подцепляла с прилавка хвосты, женщина показывает на те, что остались лежать. – С вечера заготовили. Поглядите только, розовый хвост один только. Точно ночью привезли. Бедняжка, такая у нее судьба, конечно.

– Какая? – ловлю продавщицу на болтливый крючок, но она тут же осекается.

Боится, что я могу передумать, дескать, если русалка провела последние часы в страданиях, то чешуя окажется слишком твердой, а мясо прогорклым. Но я убеждаю ее, что для меня это не имеет никакого значения. Я умею готовить даже самое страдальческое мясо так, что всем будет казаться, будто носитель этого мясца при жизни вообще никаких бед не знал.

Оглядевшись и убедившись, что за мной очереди нет, продавщица набирает полную грудь воздуха.

Глава 3

Сказание №4: «Не сходи с ума»

В тот день Варна тщательно собиралась перед выходом. Заплела волосы, выгладила блузку, на щеки румяна нанесла, да в глаза пару капель особого эликсира капнула – для блеску. Вышла из дома, оставляя младших сестер на бабушкино попечение, да отправилась судьбу свою устраивать. Уж много лет влюблена Варна была, да не в кого-то заезжего, а давнего друга своего. Миром звали парня того. Самым старшим, да и самым красивым в их молодой компании он был. Варна знала, что не одна она на него глаз положила и половина деревни по нему сохнет. Но она была решительно настроена наконец открыть свои чувства и добиться своего.

Звонкий девичий смех служил ориентиром. Варна вышла уже за пределы деревни и углубилась в березовую рощу, направляясь к пруду – то было их постоянное место встречи. На бережке, расстелив покрывала, все уже собрались. Тут и сестрички Марава и Латуша были, совсем молоденькая Гийка – глаза оленьи, а нос пятачком, но такая добрая, что язык не повернется плохим словом ее обозвать. Рядом с девчонками парни вились. Борик стругал палку, махая отцовским ножом, Павка вытанцовывал, крутясь вокруг себя, а Мир по колено в воде ходил, да все выглядывал что-то под ногами. Варна присоединилась к друзьям, из котомки своей выуживая припрятанные бутылки с домашним вином. Ее приход донельзя обрадовал молодых людей.

Пили и ели они поначалу быстро, спеша. После замедлились, разленились. Вино постепенно кончалось, а из еды только яблоки остались, да горсточка ягод. Насущные темы для разговор тоже исчерпались, все длиннее становились паузы. Варна решила, что наступает подходящий момент, чтобы в чувствах своих Миру признаться. Все уже захмелели, погрузились в свои мысли, никто и не заметит, если они вдвоем в сторонку отойдут. Да и сама Варна под вином посмелее стала, язык поострее, а Мир еще красивее, чем ранее был. Открыла она было рот, чтобы парня позвать, но он вдруг сам заговорил:

– Вы верите в русалок? – и не дождавшись ответа от друзей, продолжил: – Я вот верю. Бабка все детство меня сказками о них потчевала. И до того русалки мне прекрасными тогда казались, что решил – вырасту, женюсь непременно на русалке.

Тут друзья очнулись от своего хмеля и зашлись в хохоте. Мир не расстроился, тоже улыбнулся, мечтательно глядя на пруд и как в нем отражается закатное солнце.

– Они ведь всегда молодые, стройные, – говорил он. – Волосы длинные, красивые. Поют сладко, голоса звонкие и чистые.

– Как же ты с ней будешь? – хохотнул Борик, устроив голову на коленках Маравы. – Не поцелуешь толком, изо рта у нее тиной нести будет. А род продолжать как? Нет, ты мне скажи!

– Я об этом не думал, – отмахнулся Мир. – Говорю же, малой тогда был.

– А сейчас? – поинтересовалась Варна. – Сейчас ты себе какую невесту хочешь?

Парень пожал плечами, неотрывно глядя на пруд. Мысленно он нырял в нем, плавал, загребая руками прохладную воду. Быть может, вместе с водой чувствовал и объятия русалки.

– Мне кажется, если встретил бы русалку, то непременно полюбил бы ее, – проговорил он. – Да только знаю, что вымысел все это. Не бывает их.

– А если и бывают, то изо рта у них тиной несет, – вставил Борик, и все снова залились хохотом.

Варна понурилась, опустила голову. Глупо ревновать к тому, кого не существует, но Мир говорил так самозабвенно, что казалось, будто он правда способен полюбить только лишь русалку, пусть бы и ее существование под вопросом.

Но в голове вертелся нарисованный им образ красивой, стройной девицы. Варна окинула взглядом своих подруг. Среди них не было ни одной достаточно стройной, да с голосом таким мелодичным, чтобы петь красивые песни. Разве что Гийку так можно описать, но да ей лет всего ничего, вот еще и не обрела ту форму, коей обладают все жительницы деревни, что с утра до ночи работают то в поле, то со скотом.

Допили остатки вина, подъели все ягоды и на пошатывающихся ногах отправились по домам.

Варна жила дальше всех, и ее провожать вызвался Мир. Девушка приободрилась, приосанилась. Они остались вдвоем, ничто теперь не могло помешать ей сказать то, о чем думала вот уже многие годы. Собравшись с духом, она выпалила:

– Ты мне нравишься!

Мир застыл, вытаращившись на нее. Побелел, покраснел, потупил взгляд.

– Уже очень давно, – тоже опустив глаза, пробормотала Варна. – Но все не решалась сказать.

– Варна, прости, – почесал он затылок, глядя в сторону. Она подняла на Мира робкий взгляд и с досадой для себя заметила, что он старается скрыть усмешку. – Я не могу тебе ответить тем же.

– Почему же? – не обдумав, выпалила Варна. – Что во мне не так?

– Ну, – протянул Мир. – Не нравишься ты мне, и все тут. Ты славная, но другие девушки мне нравятся, не такие, как ты.

– Это какие же?

– Ну, – он заметно колебался, румянец протянулся от щек к шее. – Я не хочу тебя обижать, Варна. Ты хорошая девушка.

– Нет уж, скажи! – настаивала она, разозлившись на себя, на него, на неудобное положение, в котором оказалась.

– Да я вроде как говорил уже, – бормотал он. – Стройные, красивые. С волосами длинными, голосами звонкими.

Варна опешила, касаясь своих волос. Пусть они были недостаточно длинны, но все же гордость за них девушка чувствовала – густые, сильные, хорошие волосы. Что до стройности, то может ее руки сильнее, чем могли бы быть, но да ведь она в поле часто работает. Стан, может, не так тонок, но зато здоровая, детей выносить и родить целый отряд может. Разве не это важно? Да и симпатичной она себя считала, и не спроста – многие парни ей об этом говорили.

– А еще ты говорил, – зло произнесла она. – Что русалку в жены хочешь, да ведь не существует их! И что, до конца жизни одиноким будешь?

Мир поморщился, удрученно вздохнул. Поняв, что сильно задела его, Варна попыталась сгладить ситуацию:

– Скажи, а если волосы отращу длиннее, да петь научусь, полюбишь меня тогда?

– Что ты говоришь, Варна? – еще горче вздохнул Мир. – Прекрати. Зачем ты продолжаешь?

– Затем, что не равнодушна я к тебе. Хочу, чтобы полюбил ты меня. Я готова измениться, если только скажешь, что у меня есть шанс.

– Что тебе, парней мало, что ли? Не надо меняться ради меня.

– Я могу измениться ради тебя!

– Не сходи с ума, Варна, – уже раздраженно оборвал ее Мир. – Ступай домой. Мне тоже пора. Обещаю, этот разговор останется между нами.

И не слушая ее увещеваний, Мир махнул на прощание рукой и пошел в сторону своего дома. Девушка осталась на месте, глядя в его удаляющуюся спину.

На следующий день, когда Варна встретилась со своими подружками, она заметила на себе косые взгляды. Марава и Латуша тихо посмеивались, и даже кроткая Гийка стыдливо краснела, поглядывая на Варну. Не выдержав, девушка потребовала объяснений.

– Поговаривают, Мир променял тебя на русалку, – прыснула Латуша, проигнорировав шутливый тычок сестры.

Варна густо покраснела от возмущения и стыда.

– С чего вы это взяли? – гневно спросила она.

– Да парни говорят, – деловито ответила Гийка. – Утром пошли на выпас, мимоходом новостью поделились. Говорят, ты в любви призналась Миру, а он тебя отшил. Предпочел русалку тебе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.