Джеймс Джордж Фрэзер
Человек, Бог и бессмертие: размышления о развитии человечества

ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ ИМЕНИ Н.Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Наблюдательный совет серии «Методы антропологии»

Д.А. Функ, О.Ю. Артемова, К.Л. Банников,

Б. Грант, Е.С. Данилко, Д.А. Трынкина,

Э. Уигет, Е.И. Филиппова,

В.И. Харитонова

MAN, GOD AND IMMORTALITY

THOUGHTS ON HUMAN PROGRESS

Passages from the writings of sir James George Frazer Resived and edited by the author

Dawsons of Pall Mall

London

1968

Перевод выполнен в рамках сотрудничества с Переводческим факультетом Московского государственного лингвистического университета (ФГБОУ ВО МГЛУ)

О переводчиках:

Степан Владимирович Бранд, выпускник Переводческого факультета МГЛУ; Валентин Игоревич Фролов, кандидат филологических наук, доцент кафедры переводоведения и практики перевода английского языка Переводческого факультета МГЛУ

© Функ Д., предисловие, 2024

© Бранд С.В., перевод (Человек, Бог и бессмертие), 2024

© Фролов В.И., перевод (Труд Психеи), 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Предисловие

«Шотландец родом, Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) учился в Кембриджском университете, с которым потом сохранял научную связь до конца своей жизни.

К этнографии Фрэзер пришел от истории литературы и классической филологии – его первой специальности. Самым крупным его трудом в этой области был перевод и текстологическое комментирование известного «Описания Эллады» Павсания (II в.), опубликованное им в шести объемистых томах. Переводил и издавал он также Овидия, Саллюстия. Известны его специальные очерки по английской литературе. Эту свою первую специальность Фрэзер, впрочем, не оставлял и позже.

Внимание Фрэзера к проблемам этнографии привлекло чтение классической этнографической литературы, прежде всего знаменитого труда Эдуарда Тэйлора, патриарха английской этнографии, «Первобытная культура» (1871). Примененный в этом труде чисто эволюционистский («сравнительно-этнографический») метод – со всеми его достоинствами и недостатками – оказал глубокое воздействие на Фрэзера, который оставался верен этому методу всю свою жизнь».

Так более сорока лет тому назад представил процесс становления знаменитого британского антрополога в первом[1] академическом русском издании широко известного его труда «Золотая ветвь» наш советский этнограф С. А. Токарев[2].

Эволюционизм как модель объяснения мира во всех его проявлениях долгое время был характерной чертой молодой антропологии (или этнографии, как ее называли в некоторых странах, в том числе и в России). Лишь в первой трети ХХ столетия, с развитием полевых этнографических (антропологических) исследований и появлением новых методов как сбора, так и анализа получаемых материалов, этот взгляд на мир постепенно стал уходить в прошлое, уступая место функционализму.

Фрэзер был ярчайшим представителем эволюционистской школы в антропологии. Десятки его трудов, в том числе многотомных, снискали ему заслуженное уважение и всемирную известность. Практически все они так или иначе связаны с обсуждением происхождения и трансформаций некоторых элементов духовной культуры человечества, в первую очередь суеверий, мифов, магии, колдовства, религии и лишь отчасти имеют отношение к пониманию социальной жизни. При этом все они, без исключения, имеют некие качества, которые позволяют любопытному читателю – в каждом из десятилетий ХХ века при жизни и после смерти этого ученого, и даже сейчас – видеть в этих трудах даже не просто занимательное чтиво, а нечто, что дает увидеть многообразие человечества и удивиться тому, как же все-таки много общего у всех этих далеких и близких племен, народов, культур… Это как минимум поразительная эрудиция, доступный язык изложения и бесконечная экзотика, основанная на фактическом материале. Неслучайно именно работы Фрэзера до сих пор являются для многих своего рода точкой входа в науку, именуемую антропологией.

Сказанное о творчестве Фрэзера вполне относится к впервые издаваемому сейчас на русском языке сборнику его трудов (именно так он сам определил жанр своей книги) под общим названием «Человек, бог и бессмертие: размышления о развитии человечества»[3] и к одной из его более ранних (1909 г.) работ «Труд Психеи» (тексту, родившемуся фактически из лекции)[4]. Не секрет, что Фрэзер к концу жизни стал проявлять существенный скепсис по отношению к своим исследованиям[5]. Объединенные под одной обложкой, эти работы покажут развитие мысли великого ученого. Возможно, кому-то из читателей это поможет понять, каким именно образом движется научная мысль, которая просто априори не может быть «устоявшейся» и безусловно верной. Мир гораздо сложнее, чем порой хочется думать, и наши великие предшественники хорошо понимали это.

Многое в публикуемой версии перевода не приведено в соответствие с современным языком науки: часть терминов оставлена в том виде, в каком она использовалась автором столетие назад, что-то еще требует внимательной сверки с оригиналом и комментариев специалистов-антропологов. Тем не менее эту книгу уже можно рекомендовать к прочтению. Что я с удовольствием и делаю.

Дмитрий Функ

Москва, 22 ноября 2023 г.

Человек, Бог и бессмертие

Посвящаю супруге – вдохновительнице моих трудов, без которой эта книга не могла бы появиться на свет

Предисловие

В этой книге собраны некоторые из наиболее общих выводов, к которым привели наши исследования раннего общества и религии, произведенные в прошлые годы, и для удобства читателей, у которых нет возможности или желания в изучать предмет максимально подробно, наши обобщения были отделены от огромного количества фактов, на которых они основаны. Несомненно, существует определенная опасность в том, чтобы таким образом отделять выводы от посылок, представлять обобщения без подробностей, из которых они были выведены. Мы не стали бы применять процедуру, столь несвойственную нашей обычной практике, если бы доказательства наших выводов не были полностью изложены в работах, из которых были взяты эти отрывки и к которым следует отослать любознательного или скептически настроенного читателя за уточнениями по всем пунктам. Этот том под нашим руководством был составлен нашим другом Пьером Сейном. Ему в значительной степени принадлежит выбор отрывков и распределение их именно в таком порядке. Мы благодарны ему за чуткость и рассудительность, а также за усердие и за точность, с которой он выполнил эту задачу. Нельзя не восхититься мастерством, с которым он собрал эти фрагменты в цельный и правильный мозаичный узор. От себя мы добавили несколько отрывков, внесли небольшие изменения в порядок следования и снабдили фрагменты заглавиями. Кроме того, в отдельных случаях мы внесли небольшие изменения в текст для наилучшего сочетания включенных сюда фрагментов в новом порядке и для уточнения некоторых формулировок. Иногда для удобства читателей, которые, возможно, недостаточно глубоко знакомы с предметом, делались дополнительные сноски. Также для удобства читателей мы объяснили несколько трудных слов в примечаниях, но здесь, как и везде, мы старались употреблять как можно меньше специальных слов, полагая, что простые обычаи и образ мышления первобытных людей, которые и составляют предмет наших исследований, лучше всего могут быть описаны простым языком.

Хотя книга, как мы надеемся, обладает определенным единством замысла, вряд ли стоит специально предупреждать читателя, что она не претендует даже в общих чертах на представление целостной картины, а тем более истории прогресса человека на какой-либо стадии его умственного и социального развития. Чтобы составить такую картину и написать такую историю, потребовались бы обширные знания и кругозор, на которые мы не претендуем. До сих пор мы всего лишь навсего старались изучить некоторые фазы эволюции человека, и книга эта, так сказать, была призвана осветить для читателя несколько отдельных ступеней долгого восходящего пути человечества от дикости к цивилизации. Восхождение это все еще продолжается и, без сомнения, будет продолжаться, когда мы уйдем. Пункт назначения неизвестен, скрыт в туманах будущего. Если каким-либо нашим работам суждено оказаться в багаже неутомимых путников, то, быть может, в чьем-нибудь рюкзаке будет именно эта книга. По крайней мере, мы стремились хоть немного облегчить эту ношу за счет многочисленных фактов. Тем не менее мы полагаем, что в конечном счете более ценными окажутся как раз не теоретические обобщения, а сами факты. Ибо теории изменчивы и недолговечны, в то время как факты неопровержимы и устойчивы, если так можно сказать вообще хоть о чем-то в нашем постоянно меняющемся мире. Если наши труды и найдут место в кабинетах потомков, то скорее благодаря описанным в них причудливым обычаям и верованиям, нежели благодаря теоретическим рассуждениям. Не стоит забывать, что у книг, как и у людей, есть своя судьба, и что подавляющему большинству из них рано или поздно суждено погибнуть. В числе этих недолговечных томов, несомненно, окажется немало тех книг, в которых мы почерпнули драгоценные материалы для своего собственного сочинения. Когда мы, люди этого века, будем причислены потомками к древним, возможно, некоторые из книг нашего авторства все еще будут читаться как записи об эпохе еще более глубокой дикости и варварства, а оригинальных свидетельств той эпохи к тому времени может уже и не остаться. Ну, а пока это издание, возможно, будет в течение какого-то времени полезно в роли компаса, который поможет другим ученым сориентироваться на просторах наших более крупных работ.

Джеймс Джордж Фрэзер

26 июня 1927 года, Лондон

Часть I
Наука о человеке

I. Новая область знаний

Положение современного антрополога чем-то напоминает положение ученых-классиков в эпоху Возрождения. Для них изучение античной литературы было подобно откровению, даровавшему их удивленным взорам великолепное видение античного мира, о котором не мог и мечтать изолированный от внешнего мира ученый Средневековья под мрачной тенью монастыря и под торжественный звон его колоколов. Для нас, современных людей, открывается еще более широкая перспектива, еще более грандиозная панорама, которую разворачивает изучение, призванное донести до нас веру и практику, надежды и идеалы не только двух высокоодаренных народов, но и всего человечества и тем самым дать нам возможность проследить долгий путь, медленное и утомительное восхождение человечества от дикости к цивилизации. И как ученый эпохи Возрождения находил в пыльных и выцветших рукописях Греции и Рима не только свежую пищу для размышлений, но и новое поле для труда, так и в массе материалов, неуклонно поступающих со многих сторон – как из погребенных городов далекой древности, так и от грубых дикарей пустынь и джунглей, – мы сегодня должны обнаружить новый источник знаний, на освоение которого уйдут силы многих поколений ученых.

Исследование находится еще в зачаточном состоянии, и нашу теперешнюю работу нужно будет повторить, улучшить, дополнить и углубить тем, кто придет после нас. Мы, нынешние ученые, лишь первопроходцы, прокладывающие дорожки и просеки в чаще, где впоследствии будут сеять и жать другие.

Но сравнительное изучение верований и устоев человечества способно не только удовлетворить просвещенное любопытство и стать материалом исследований. При правильном подходе оно может стать мощным инструментом ускорения прогресса, если обнажит некоторые слабые места в фундаменте, на котором построено современное общество, если покажет, что многое из того, что мы привыкли считать незыблемым, покоится на песке суеверий, а не на скале природы. Это действительно досадная проблема и в некотором смысле неблагодарная задача – ставить под сомнение основы верований, в которых, как в крепкой башне, надежды и чаяния человечества на протяжении долгих веков были защищены от бурь и сотрясений жизни.

Но рано или поздно орудия сравнительного метода неизбежно должны пробить эти почтенные стены, увитые плющом, мхами и цветами, – тысячами привычных суждений, приятных и священных для многих людей. В настоящее время мы только подтаскиваем орудия на позиции, но они еще не заговорили. Задача возведения в более справедливые и прочные формы столь грубо разрушенных старых конструкций возложена на плечи других людей, возможно, уже из иных и более счастливых времен. Мы не можем предвидеть, мы даже не можем предположить, в какие новые формы выльется мысль и само общество в будущем. Однако эта неопределенность не должна побуждать нас, исходя из соображений целесообразности или уважения к старине, щадить древние формы, какими бы красивыми они ни были, когда окажется, что они износились. Что бы ни случилось, куда бы это ни привело, мы должны следовать только истине. Она – наша единственная путеводная звезда: hoc signo vinces.

II. Эволюция человека[6]

Изучение примитивных форм общественной жизни является частью общей науки о человеке, или антропологии. Эта наука – одна из самых молодых в сестринстве наук, возникла она едва ли раньше середины XIX века; многие ныне живущие и даже не совсем пожилые ученые помнят ее зарождение. Лишь относительно недавно ушли из жизни два ее основателя в Англии – лорд Эйвбери и сэр Эдвард Тайлор. Но, несмотря на молодость, наука развивается столь стремительно, что едва ли один человек уже может охватить ее целиком. Принцип разделения труда, необходимый для экономического прогресса, не менее важен и для прогресса научного. Прошло то время, когда всеобъемлющий интеллект Аристотеля или Бэкона мог претендовать на всю полноту знания. Все чаще и чаще каждому исследователю приходится ограничивать изыскания небольшим участком, освещать факелом своего интеллекта лишь небольшой круг, почти пятнышко среди огромного, смутно осознаваемого пространства, которое простирается в бесконечность со всех сторон от нас. Только множество факелов смогут шаг за шагом распространить свет знания в безграничной области неизвестного.

В нашей науке первое принципиальное и наиболее явное разделение проходит между изучением тела человека и изучением его разума. Первое известно как физическая антропология; второе, по крайней мере в Великобритании, сейчас называется социальной антропологией, но я предпочитаю называть это более общим именем – психическая антропология[7]. И хотя человек, несомненно, является преимущественно социальным существом и, вероятно, в значительной степени обязан своим превосходством над животными силе инстинктов коллективизма, эти инстинкты лишь часть его умственных способностей, и даже если отвлечься от их рассмотрения, в человеческом разуме все равно остается много того, что заслуживает тщательного изучения и что естественным образом относится к науке о человеке.

Именно психической, а не физической антропологии мы уделим внимание на этих страницах. Но даже если в антропологии мы ограничились изучением разума человека, предмет все равно столь обширен, что для достижения прогресса необходимо его дальнейшее подразделение. Ведь разум человека уже много веков изучается целым рядом специальных наук, которые под разными названиями: психологии, логики, метафизики, этики, иногда объединяемые под общим именем «философия», внесли большой и благородный вклад в знание о человеке. Какое же место рядом с этими более старыми науками занимает новая дисциплина – психическая антропология? Есть ли для нее место в почтенном ряду университетских дисциплин? Может ли она выполнять функции, которые ранее не выполнялись ее старшими сестрами? Мы думаем, что может, и чтобы определить, что это за функция, нам нужно, пожалуй, обратить внимание на конкретную дату, когда современная наука антропология в целом была впервые воспринята серьезно и системно. Рождение антропологии последовало практически сразу за обнародованием теории эволюции Дарвином и Уоллесом в 1859 году. Полагаем, что было бы верным считать, что основание антропологических обществ по всему миру произошло сразу же после этого. Как бы то ни было, теория постепенной эволюции человека из длинного ряда низших форм животного мира в настоящее время общепринята, хотя все еще нет единого мнения относительно того, каким именно образом происходила эта эволюция. Именно эта концепция эволюции является основой для современной науки антропологии.

С физической стороны анатомия человека изучалась веками и, как я полагаю, прочно утвердилась в своих основных положениях задолго до открытий Дарвина. Новая идея, привнесенная в эту науку, заключалась в том, что человеческое тело, как и организмы всех животных, не является окончательным результатом, спроектированным раз и навсегда природой или высеченным одним взмахом божественной руки, но что это итог длительного процесса, напоминающего скорее рост, чем строительство или сборку. Нет оснований полагать, что этот рост прекратился: по всей видимости, он продолжается и может привести к тому, что наши потомки будут отличаться от нас так же сильно, как мы сейчас отличаемся от наших самых отдаленных предков. Медленный темп этого процесса скрывает от глаз перемены и наводит на столь лестный для человеческого тщеславия вывод, что природа достигла в нас своего совершенства и дальше идти не может. Непосредственным результатом провозглашения теории эволюции стало, таким образом, придание огромного импульса сравнительной анатомии, поскольку теперь признано, что телесный каркас человека не является изолированной структурой, а тесно связан со строением многих других живых организмов и что строение одного вида не может быть полностью познано без знаний о других видах. Не менее важной отраслью новой анатомии стала эмбриология, которая путем сравнения зародышей человека и животных смогла продемонстрировать их близкое сходство на протяжении значительного периода развития и тем самым предоставить мощный аргумент в пользу вывода о том, что человек и так называемые низшие животные имели общее происхождение и что в течение неисчислимого времени они, вероятно, шли почти параллельными путями эволюции. В самом деле, эмбриология показывает, что тот процесс эволюции, который прошло все человечество на протяжении тысяч поколений, воспроизводится в истории жизни каждого мужчины и каждой женщины, которые появляются на свет.

Переходя от физической к психической стороне природы человека, можно сказать, что теория эволюции открыла новую область исследования, которая осталась незатронутой старой философией. В прежние времена, когда философ задавался целью выяснить принципы работы человеческого разума, он стремился исследовать именно свой собственный разум или, в крайнем случае, разум своих цивилизованных современников. Когда Декарт обращал взор внутрь себя и размышлял о действиях собственного разума, он полагал, что проникает в самые глубокие основы, доступные человеческому интеллекту. Ему едва ли приходило в голову обратиться к разуму зулуса или готтентота, а тем более бабуина или шимпанзе. Однако учение об эволюции приблизило разум философа к разуму представителей примитивных народов и диковинных животных, и, если мы хотим полностью понять его, нам не следует пренебрегать никаким материалом.

Из теории развития следует, что одновременно с эволюцией тела человека из более низших организмов параллельно эволюционировал и его разум, постепенно совершенствуясь от, возможно, простых ощущений до того сравнительно высокого уровня интеллекта, которого достигли цивилизованные расы в настоящее время. И как по эволюции телесной формы мы знаем, что многие виды низших порядков дожили бок о бок с высшими до наших дней, так и в эволюции разума мы можем сделать вывод, что многие из существующих рас человечества отстали от нас и что различные степени их умственного развития представляют собой различные степени замедления в эволюционном процессе, различные стадии в восходящем движении человечества. Я говорю о восходящем движении, потому что у нас есть все основания полагать, что большинство, если не все, из этих более примитивных сообществ неуклонно, хотя и чрезвычайно медленно, продвигаются вперед; или, по крайней мере, так происходило до тех пор, пока, к своему несчастью, эти сообщества не вступили в роковой контакт с европейской цивилизацией. Старая теория постепенного вырождения человечества по мере удаления от первобытного состояния добродетельности и совершенства лишена малейших доказательств. Даже более ограниченная и устойчивая точка зрения о частичном вырождении некоторых рас, на наш взгляд, основывается на очень однобокой индукции. Наш собственный опыт свидетельствует, что, читая записи о жизни дикарей, мы не встретили практически ни одного факта, который бы однозначно и неопровержимо указывал на подобное вырождение. Даже среди австралийских аборигенов, наименее развитых представителей человечества, мы, насколько помнится, не увидели ни малейшего признака того, что когда-то они имели более высокий уровень культуры, чем тот, на котором их обнаружили европейцы. Напротив, многое в их обычаях и верованиях, как нам кажется, убедительно свидетельствует в пользу вывода о том, что австралийское общество аборигенов, насколько возможно проследить его историю, совершало определенный прогресс по пути перехода от низших форм социальной жизни к более высоким. В некоторых частях Австралии этому прогрессу способствовали, если и вовсе не инициировали его, благоприятные климатические условия, в первую очередь повышенное количество осадков в горных районах вблизи побережья с естественным следствием – большим изобилием пищи, в отличие от засухи и бесплодия пустынных внутренних районов.

III. Сравнительный метод[8]

Таким образом, область психической, или социальной, антропологии можно определить как область изучения психологических и социальных условий жизни различных народов, особенно менее развитых по сравнению с более развитыми, с целью проследить общую эволюцию человеческого мышления, особенно на его ранних стадиях. Таким образом, сравнительное изучение сознания человека аналогично сравнительному изучению его организма, которое проводится анатомией и физиологией. Но если сравнительная анатомия и физиология охватывают все многообразие живой природы, то психическая антропология пока ограничивается сравнениями человека с человеком. Однако это ограничение, несомненно, временное: можно ожидать, что со временем растущие знания о психических процессах в сознании животных позволят сравнить их с соответствующими процессами в сознании человека, и это сравнение не может не пролить свет на многие нерешенные пока проблемы.

Но если в интересах науки о человеке значительно более широкое применение сравнительного метода желательно и в будущем неизбежно, то некоторые антропологи предлагают ограничить применение этого метода. Сделать область применения этого метода еще более узкой, чем я предполагал, и чем это временно необходимо или целесообразно. Они, по-видимому, считают невозможным сравнивать между собой ментальность и социальные институции, искусства и ремесла далеких друг от друга народов, а предлагают сравнивать только ментальность и социальные институции соседних народов. Небольшое размышление убедит нас в том, что любое подобное ограничение, даже если бы оно было практически осуществимо, было бы неразумным и, более того, губительным. Мы сравниваем вещи на основании их сходства, а сходство не зависит от расстояния. Радий один и тот же на Земле и на Солнце; было бы абсурдно отказываться от их сравнения на том основании, что их разделяют многие миллионы миль. Что бы подумали о любой другой науке, наложившей на себя ограничения, которые некоторые из наших коллег хотят наложить на антропологию? Будет ли процветать геология, если она ограничит свое исследование, скажем, осадочных пород только Англией и откажется сравнивать породы Азии и Америки? Что будет с зоологией, если зоологу запретить сравнивать животных своей страны с животными других, более дальних стран? Собак, скажем, Уэльса с собаками Африки и Австралии? Бессмысленность и даже абсурдность предлагаемого ограничения столь очевидна, что довольно сформулировать это предложение, чтобы уже разоблачить его. Скрытая под нелепой личиной благоразумной рекомендации, эта точка зрения обычно подкрепляется весьма банальным умозаключением Джонсона об исследовании человечества от Китая до Перу, как будто сама идея проведения такого исследования слишком безумна для серьезного рассмотрения. Однако те же самые люди, которые насмехаются над антропологией, не смеют делать подобных выпадов в адрес геологии, ботаники и зоологии, где сравнительный метод применяется по всему миру.

IV. Изучение человеческого разума[9]

Даже если отбросить в сторону вопрос изучения человеческого тела и заняться только человеческим разумом, то уйдет немало сил и времени, поскольку аспект этот невероятно сложен. Давайте его рассмотрим, и не столько сам разум, сколько его внешние проявления, я имею в виду все, что появилось благодаря ему в области искусства, науки, политики, религии и в социальном устройстве общества. А вы знаете, что на протяжении долгих столетий в сферах искусства, науки, в устройстве общества происходили изменения, и сколько этих изменений – даже не сосчитать. Основные причины – расовое разнообразие, смена эпох и разные места обитания. Приведенный пример показывает, что изучение человеческого разума – сложнейшее дело. С чего начать исследование? Возможно ли понять человеческий разум? Как объяснить все, что появилось благодаря ему, все, столь непохожее, столь уникальное?

Когда мы что-то объясняем, мы это анализируем, то есть раскладываем на простые составляющие, и предполагаем, какие силы поспособствовали тому, чтобы эти составляющие соединились, потом эти составляющие объединяем, и в итоге должно получиться единое целое. Следовательно, прежде чем приступить к изучению человеческого разума и того, что оно породило, следует ответить на следующие вопросы: как выявить составляющие и уяснить, благодаря каким силам они объединились в столь непростое целое? Как изучить человеческое мышление, разложив его на самые простые части?

Ответ на эти вопросы находим в теории органического мира. Согласно теории, каждый организм, будь то животное или растение, появился благодаря многовековой эволюции, которая берет свое начало с самого зарождения жизни на нашей планете и которая состоит из серии долгих последовательных изменений от простого к сложному. Из чего следует: чтобы понять природу любого организма, следует вернуться в прошлое и рассмотреть эволюцию с самого возникновения существа и до наших дней. Не является исключением и человек. Чтобы узнать его как следует, надо бы изучить историю его развития с самого начала: нужно отследить эволюцию и тела, и ума, двигаясь от простейших начал и заканчивая достигнутых высот, которыми человечество гордится. Проще говоря, чтобы узнать, что представляет собой человек, нужно изучить его прошлое.

Но вы возразите: о развитии человечества известно далеко не все, а без этих знаний природа человечества так и останется для нас загадкой, так что и надеяться даже не стоит. Увы, но замечание верное, и касается оно не только развития человечества, но и любого другого существа, другого предмета. Мы – несовершенные существа, и совершенное знание нам недоступно. Так давайте довольствоваться тем, что хоть как-то сочетается с нашими небольшими способностями. Давайте действовать в тех сжатых рамках, в которые нас заключила природа. В этих потемках бесконечной Вселенной, где мы заблудились, давайте двигаться в сторону неяркого, слабого света. Оправдаем же незнание мыслью о том, что нашим потомках удастся найти ответы на многие вопросы, которые так и остались для нас загадкой. И не стоит забывать: органическая эволюция, как и великая космическая эволюция, не останавливается лишь на нас, выродках этого племени. Она величаво будет идти от века к веку, создавая более совершенных существ, способных, в отличие от нас, понять истину.

V. Разнообразие видов. Суть и условия эволюции[10]

Но не стоит думать, что предполагаемая картина развития человеческой культуры является цельной и законченной. Это далеко не так. При тех многочисленных белых пятнах на картине, на которой к тому же отображены не все промежуточные этапы, было бы безумно предполагать, что любое существующее дикое племя, на каком бы этапе развития оно ни находилось, шаг за шагом повторяет путь, когда-то пройденный предками, сформировавшими цивилизованное общество. Предполагая такое, мы совершаем большую ошибку и неверно рассматриваем процесс эволюции: будто эволюция везде проходит одинаково на одной и той же скорости у разных народов. При таком рассуждении выходит, что, предоставленные сами себе, все человеческие народности в конце концов достигли бы одного уровня культурного развития. Негры бы, например, стали белыми и сформировали бы такую же совершенную систему законодательства, как во времена Юстиниана I, или составили бы свой Кодекс Наполеона. Они создавали бы такие же прекрасные статуи, что и Фидий или Микеланджело. Писали бы трагедии столь же трогательные, что и Шекспир, и комедии столь же смешные, что и Мольер. И музыка у них бы была такая же радостная, как у Моцарта. Нет, господа, природа не лишена воображения, ее уж точно нельзя упрекнуть в том, что она отливает всех людей в одинаковых формах. Как раз-таки наоборот: она создает невероятное богатство различных особей, порой даже удивляешься – существует ли в мире два решительно одинаковых представителя одного вида? Именно бесконечное разнообразие видов является предпосылкой к органической эволюции. Давайте представим созидательную силу (если эволюцию можно так назвать), как дерево, ветви которого растут в разные стороны; и конечно, ветви с виду чем-то похожи, но одинаковых не найти, и в единый ствол, подобный тому, из которого они выросли, никогда не сплетутся. Как раз наоборот: чем больше они растут, тем дальше становятся друг от друга. Так же и с деревом жизни: чем больше оно порождает новых видов и чем больше эти виды размножаются, тем сильнее они друг от друга отличаются. Однако этот закон постоянно нарастающей дивергенции строго применяется к различным животным видам, но не к человеческим расам. Потому что все человеческие расы, образуя один вид, могут смешиваться и порождать тем самым нечто промежуточное. Но в этом смешении, если я не ошибаюсь, различные элементы сохраняются и могут проявиться спустя несколько поколений.

VI. Наука о происхождении человека[11]

Итак, можно сказать, что центральная проблема социальной антропологии состоит в том, чтобы проследить эволюцию человеческого разума, которая с древнейших времен сопровождала эволюцию человеческого организма. Но поскольку позднейшие этапы этой эволюции уже давно изучены классическими науками, вполне справедливо, что новой науке следует ограничиться в основном более ранними этапами эволюции, которые классическая наука оставила без внимания. Именно поэтому антропологию принято, и в целом справедливо, считать наукой о происхождении человека. Именно потому, что вопрос о происхождении человека до недавнего времени был своего рода terra incognita, не затронутой научными изысканиями, но вытоптанной копытами невежества. Антропология стремится исследовать эту пустыню. И сегодня на месте пустыни появляются первые цветы и плоды.

VII. Первобытный человек – бесценный источник знаний[12]

Первобытный человек – это главный исторический источник для нас, свидетельство усилий человека подняться над уровнем животного. Только в последние годы была осознана вся ценность этого источника; более того, многие, вероятно, до сих пор придерживаются мнения Джонсона, который, указывая на только что вышедшие три больших тома «Путешествия в Южные моря», пишет: «Кто будет читать это до конца? Человеку интереснее работать в море, чем читать подобное. Эти книги съедят крысы и мыши, прежде чем они будут дочитаны до конца. В таких книгах мало удовольствия, так как одна категория дикарей похожа на другую». Но со времен Джонсона мир узнал много нового, и записи о жизни дикарей, которые этот мудрец из Болт-Корта без зазрения совести отдал на съедение грызунам, теперь занимают место в главных архивах человечества. Их судьба напоминает судьбу «Книг Сивилл». Когда их можно было прочесть в полном объеме, ими пренебрегали, а теперь мудрые люди готовы платить королевскую цену за их жалкие истлевшие останки. И до нашей эры ученые часто интересовались дикарями и грамотно их описывали, а некоторые из их описаний до сих пор представляют большую научную ценность. Например, открытие Америки, разумеется, вызвало в сознании европейских народов любопытство к обитателям Нового Света. Это открытие словно по мановению волшебной палочки подняло занавес, открыв взору европейцев чарующие и завораживающие новые земли. Соответственно, некоторые испанцы, завоевавшие эти удивительные земли, оставили нам в наследство рассказы о нравах и обычаях индейцев, которые по точности и полноте деталей, вероятно, превосходят все прежние записи о других народах. Таков, например, труд францисканского монаха Бернардино де Саагуна о туземцах Мексики, а также труд Гарсиласо де ла Веги, который сам был наполовину инком, об инках Перу. Исследование Тихого океана в XVIII веке с открытием райских островов, разбросанных во множестве по океану, взбудоражило воображение Европы. Любопытству, пробудившемуся во многих умах, хотя и не в сознании Джонсона, мы обязаны некоторыми ценными описаниями островитян. Последние во времена парусных кораблей казались столь далекими от нас, что поэт Уильям Купер мечтал, чтобы английские кили никогда больше не взрезали те моря, где они обитают.

VIII. Дикари уходят[13]

Наши современники – нынешнее и подрастающее поколение – похоже, не осознают, что мы являемся свидетелями последнего акта долгой драмы, трагедии и комедии в одном лице, которая беззвучно, без фанфар и барабанного боя разыгрывается на наших глазах на сцене истории. Как бы ни сложилась дальнейшая судьба дикарей, над самой дикостью занавес скоро опустится навсегда. В последнее время темпы развития цивилизации столь ускорились, ее экспансия стала столь стремительной, что многие народы, которые еще сто лет назад вели свою прежнюю жизнь безвестно и безмятежно в глубине девственных лесов или на отдаленных морских островах, теперь бесцеремонно вытесняются или превращаются в посмешище для своих завоевателей. С их исчезновением или трансформацией из мира уйдет элемент причудливости, живописности, разнообразия. Общество в целом, возможно, станет счастливее, но по тону оно будет мрачнее, по цвету – серее и однообразнее. И по мере того, как дикость будет все дальше и дальше уходить в прошлое, она будет все больше и больше становиться объектом любопытства и удивления для поколений, отделенных от нее непреодолимой и все расширяющейся пропастью времени. Ее темная сторона будет забываться, светлая – наоборот, выходить на поверхность. Жестокость, лишения, страдания забудутся; память с восторгом будет обращаться ко всему, что было хорошего и прекрасного или что будет казаться хорошим и прекрасным в давно минувшей жизни нетронутой природы. Время, как волшебник, наложит на эти далекие века свои неизменные чары. Вокруг них возникает атмосфера романтики, подобно голубой дымке, смягчающей нежной красотой суровые черты далекого пейзажа. Так и патриархальная эпоха наделена для нас вечным очарованием в великих книгах Бытия и Одиссеи, повествованиях, дышащих свежестью летнего утра и сверкающих, как капли росы, в первых лучах восходящего солнца истории.

IX. Дикари уходят. О долге Англии[14]

Для человеческих знаний в настоящее время нет более насущной потребности, чем необходимость зафиксировать эти бесценные свидетельства ранней истории человека, пока еще не поздно. Ведь скоро, очень скоро те возможности, которые пока есть в нашем распоряжении, исчезнут навсегда. Возможно, уже через четверть века от прежней жизни дикарей не останется практически ничего. Первобытный человек, каким мы его еще можем видеть, вымрет, как дронт. Время течет стремительно: скоро пробьет час, будет поставлена точка, а книга закрыта. Что скажут наши потомки, обвиняя нас в измене роду человеческому, если мы так и будем пренебрегать изучением наших погибающих собратьев в пользу дорогостоящих экспедиций для наблюдения за звездами и исследования бесплодных полярных областей, как будто полярные льды растают и звезды перестанут светить после нас? Пробудимся же ото сна, зажжем огни, закатаем рукава! Университеты существуют для развития наук. Их долг – прибавить эту новую область к древним дисциплинам, которые они так усердно культивируют. Кембридж, к его чести, впереди всех в оснащении и отправке антропологических экспедиций; Оксфорд, Ливерпуль, все университеты страны должны присоединиться к этой работе.

Более того, долг всех цивилизованных государств – активно сотрудничать. В этом отношении Соединенные Штаты Америки, учредив в своих владениях бюро по изучению аборигенов, подали пример, которому должна следовать каждая просвещенная страна, властвующая над подчиненными народами. На нашей стране в особенности лежит такая обязанность, ибо за всю историю человечества ни одному народу не доставались во владение столь многочисленные и разнообразные сообщества и территории. Мы сами стали хранителями брата своего. Горе нам, если мы пренебрежем своим долгом перед братом! Нам недостаточно править по справедливости народами, которые мы покорили мечом. Мы должны – ради них, ради самих себя, ради потомков, которые будут требовать этого от нас, описать их такими, какими они были до встречи с нами, до того, как они увидели английский флаг и услышали, к счастью или к несчастью, английский язык. Голос Англии говорит с подвластными ей народами не под грохот пушек, а решительно другими способами. Мир имеет свои победы, как и война: есть более благородные трофеи, чем знамена и орудия. Есть памятники, начертанные в воздухе, памятники слов, которые кажутся такими преходящими. Они останутся, когда заржавеют пушки и истлеют знамена. Когда римский поэт хотел создать образ вечности, он говорил, что его будут помнить до тех пор, пока будет существовать Римская империя, пока процессия в белых одеждах будет подниматься на Капитолий, чтобы помолиться в храме Юпитера. Давно перестала подниматься по склону Капитолия эта торжественная процессия, давно канула в Лету сама Римская империя, как канули в Лету империи Александра Македонского, Карла Великого, могучая держава Испании. Но меж обломков царств все так же стоит памятник поэту, ибо все еще читают и помнят его стихи. Я обращаюсь к университетам, я обращаюсь к правительству нашей страны с призывом объединиться и воздвигнуть памятник, благородный памятник Британской империи:

Quod non imber edax, non Aquilo impotens
Possit diruere, aut innumerabilis
Annorum series, et fuga temporum[15].

X. Листы из Книг Сивилл[16]

Во всем мире дикари вымирают. Уходя, они уносят с собой страницу за страницей древнейшей истории человеческого вида. Изучение дикарей как будто повторяет судьбу сивиллы, которая, уничтожая лист за листом, требовала все ту же цену за все уменьшающееся число оставшихся. Наши шансы сохранить для будущих поколений сведения об этих племенах – изможденных и близких к исчезновению марафонцах истории – уменьшаются с каждым годом, но по мере того, как они исчезают, ценность тех немногих достоверных сведений, которые нам удалось сохранить, скорее увеличивается, чем уменьшается. Ибо есть разница между Кумской Сивиллой и сивиллой антропологической: откровение, обещанное первой, не пропало навсегда вместе с трепещущими листами – будущее со временем откроется будущему; но кто будет читать в грядущих веках исчезнувшие записи прошлого?

XI. Цивилизация возникла из дикости[17]

Сфера социальной антропологии, как мы ее понимаем или, по крайней мере, как мы предлагаем ее рассматривать, ограничена простейшими началами, зачаточным развитием человеческого общества: она не включает в себя зрелые фазы этого сложного роста, тем более не охватывает практические проблемы, с которыми приходится иметь дело современным государственным и законодательным деятелям. Соответственно, это исследование можно назвать эмбриологией человеческой мысли и институций. Если быть более точным, это такое исследование, которое стремится выяснить, во‑первых, верования и обычаи дикарей, и, во‑вторых, остатки этих верований и обычаев, сохранившиеся как окаменелости у народов более развитой культуры. При таком описании сферы социальной антропологии подразумевается, что предки цивилизованных народов когда-то были дикарями и что они передали или могли передать своим более культурным потомкам идеи и институции, которые, как бы они ни были несовместимы с их последующим окружением, вполне соответствовали образу мыслей и действий того более грубого общества, в котором они возникли. Короче говоря, это определение предполагает, что цивилизация всегда и везде развивалась из первобытной дикости. Масса доказательств, на которые опирается это предположение, на наш взгляд, столь велика, что индукция поистине неопровержима. По крайней мере, если кто-либо оспаривает это, мы не считаем нужным с ними спорить. В цивилизованном обществе, смеем полагать, еще есть люди, которые считают, что Земля плоская, а Солнце ходит вокруг нее; но ни один здравомыслящий человек не станет тратить время на тщетные попытки убедить таких людей в том, что они заблуждатся, даже если эти плоскоземельщики и геоцентристы будут с совершенной справедливостью апеллировать к свидетельствам своих органов чувств в поддержку своих галлюцинаций, а это куда больше, чем способны сделать противники первоначальной дикости человека.

Таким образом, изучение жизни дикарей является чрезвычайно важной частью социальной антропологии. Ведь по сравнению с цивилизованным человеком дикарь представляет собой остановку или, скорее, заторможенную стадию социального развития, и изучение его обычаев и верований, соответственно, дает такие же свидетельства эволюции человеческого разума, как изучение эмбриона – эволюции человеческого организма. Иначе говоря, дикарь для цивилизованного человека – словно ребенок для взрослого; и как постепенный рост интеллекта у ребенка соответствует и в некотором смысле повторяет постепенный рост интеллекта у всего вида, так и изучение первобытного общества на различных этапах эволюции позволяет нам приблизительно, хотя, конечно, не точно, проследить путь, по которому предки развитых народов должны были пройти от варварства к цивилизации. Одним словом, дикость – это первобытное состояние человечества, и чтобы уяснить, каким был первобытный человек, необходимо знать, что представляет собой дикарь сейчас.

XII. Ступени умственной эволюции[18]

Таким образом, на основе изучения, во‑первых, первобытности и, во‑вторых, ее пережитков в цивилизации, социальная антропология пытается проследить раннюю историю человеческой мысли и институций. Эта история никогда не будет полной, если только наука не откроет способ прочтения выцветших записей прошлого, о чем нынешнее поколение не может и мечтать. Мы знаем, что каждое событие, даже самое незначительное, влечет за собой изменения, пусть даже самые небольшие, в материальной структуре Вселенной, так что вся история мира в некотором смысле выгравирована на ее лице, хотя наши глаза слишком слепы, чтобы прочесть этот свиток. Возможно, в будущем будет найден какой-то чудесный реагент, какое-то волшебное химическое вещество, которое откроет тайные письмена природы, чтобы более великий толкователь, чем пророк Даниил, смог изложить их своим собратьям. Едва ли это произойдет в наше время. При тех ресурсах, которыми мы располагаем сейчас, мы вынуждены довольствоваться чрезвычайно сжатым, несовершенным и во многом тенденциозным описанием психического и социального развития человека в доисторические эпохи. Как мы уже отмечали, фрагментарные и не всегда надежные свидетельства достигают лишь ближайших поверхностных слоев человеческого прошлого. Мы быстро теряем нить, едва различимую в густой темноте абсолютной неизвестности. Даже на сравнительно коротком отрезке времени, не более нескольких тысяч лет, который более или менее доступен нашему пониманию, существует множество глубоких и широких пропастей, преодолеть их пока можно только с помощью гипотез, при условии, что история эволюции идет непрерывно. Такие мосты в антропологии, как и в биологии, наводятся с помощью сравнительного метода, который позволяет заимствовать звенья одной цепи доказательств для восполнения пробелов в другой. Для нас, имеющих дело не с формами животного мира, а с результатами человеческой деятельности, правомерность сравнительного метода основывается на хорошо известном сходстве работы разума у разных народов. Мы уже обращали внимание на зияющее неравенство, существующее не только между народами, но и между людьми одного народа и поколения; но следует четко понимать и помнить, что эти различия носят скорее количественный, чем качественный характер, что они заключаются в различиях степени, а не вида. Дикарь не отличается от своего цивилизованного собрата: у него те же умственные и нравственные способности, но они менее развиты: его эволюция приостановилась или, скорее, затормозилась на более низком уровне. А поскольку первобытные народы не все находятся на одном уровне, а остановились или задержались на разных отметках восходящего пути, то, сравнивая их между собой, мы можем с той или иной степенью точности представить себе лестницу социального прогресса и примерно наметить некоторые этапы длинного пути, ведущем от дикости к цивилизации. В царстве разума такая шкала психической эволюции соответствует шкале морфологической эволюции в царстве животных.

XIII. Дух науки[19]

Антропология, или изучение человека, занимает достойное место среди наук. Важным направлением этой науки является история общественных институций, о которой пойдет речь далее. Цель – проследить рост, развитие и упадок всех человеческих институций с древнейших до новейших времен, не просто фиксируя факты в хронологическом порядке, а соотнося их с общими причинами, связанными с физическим и психическим складом человека и влиянием внешней природы. Если мы хотим продолжить это исследование в научном духе, мы должны стремиться изучать верования и обычаи человечества с тем же строгим беспристрастием, с каким, например, зоолог изучает повадки пчел и муравьев. Достичь этой беспристрастности антропологу действительно гораздо сложнее, чем зоологу, поскольку обычаи и суеверия даже самых отсталых дикарей касаются нас гораздо больше, чем повадки даже самых умных животных. Непрерывность развития человечества такова, что большинство, если не все, великие институции, которые до сих пор составляют основу цивилизованного общества, уходят корнями в первобытную дикость и дошли до нас через бесчисленные поколения, принимая в процессе новые внешние формы, но оставаясь в своей глубинной основе практически неизменными. Таковы, например, институции частной собственности, брака, войны, поклонения богу. Существовали и существуют разногласия по поводу конкретной ценности этого наследия, но по поводу факта его существования их быть не может. Поэтому при общении даже с самыми отсталыми дикарями нелегко, если можно так выразиться, удержать взгляд на объекте, находящемся непосредственно перед нами. Ведь мы как бы стоим у истоков человеческой истории, и трудно исключить из своего сознания мысль о тех судьбоносных последствиях, которые в другие века и в других странах вытекали из этих простых начал, часто из этих, казалось бы, безобидных причуд. И чем дальше мы спускаемся по течению истории, чем ближе к нашей эпохе и стране, тем труднее сохранять беспристрастное отношение к исследованию тех устоев, которые принесли человечеству столько счастья и столько бед. И все же, если мы хотим добиться успеха в исследовании, нужно стараться подходить к нему без предубеждений и вести его беспристрастно, помня, что наша цель – установление истины, а не распределение похвал или порицаний. Мы не судьи, тем более не защитники, а всего лишь исследователи. Для нас, говоря языком Спинозы, humanas actiones non ridere, non lugere, neque detestari, sed intelligere[20].

XIV. Индуктивный метод[21]

Наука, основанная на наблюдении, как, например, все исторические науки, может преподаваться одним из двух способов. Либо мы начинаем с изложения общих принципов и затем иллюстрируем их частными случаями, либо, наоборот, мы начинаем с частных случаев и на основе их сопоставления друг с другом пытаемся выявить те общие законы, которые, как принято говорить, управляют частностями. В первом случае речь идет о дедуктивном методе, во втором – об индуктивном.

Оба метода, как и большинство других, имеют свои достоинства и недостатки. Дедуктивный метод, по крайней мере на первый взгляд, является более научным. В нем присутствует завершенность, симметрия и точность, что очень привлекает. Он дает возможность увидеть предмет с высоты птичьего полета, что способствует восприятию и запоминанию. Таким образом, он прекрасно подходит как для изложения материала педагогом, так и для обучения учащегося. Другими словами, это наилучший способ передачи и получения сведений как в целях проверки знаний, так и для более высоких целей. Для таких целей индуктивный метод практически бесполезен. Он сразу погружает нас в такое море частностей, что поначалу трудно сориентироваться, то есть понять общие принципы, которые должны привести этот кажущийся хаос в порядок. Выражаясь общеизвестной и достаточно емкой фразой, трудно разглядеть лес за деревьями. Однако этот серьезный недостаток индуктивного метода с лихвой компенсируется одним весомым преимуществом: это метод открытий. Во всех науках, основанных на наблюдении, открытие в конечном счете должно идти от частного к общему, от отдельных наблюдаемых случаев к абстрактной концепции, связывающей их воедино. Существуют очевидные исключения, но при исследовании они, как мы полагаем, всегда будут только подтверждать правило. Таким образом, если индуктивный метод не подходит для приобретения знаний, то он хорошо подходит для их расширения; он не готовит студента к экзаменам, но готовит его к исследованиям.

Помимо этого общего преимущества индуктивного метода существует особая причина, по которой антропология должна придерживаться его в настоящее время. Чтобы применить обоснованную индукцию, необходимо собрать большое количество фактов, поэтому в индуктивных науках необходимо, чтобы период сбора сведений предшествовал периоду обобщения. Только после накопления и расположения по рубрикам плодов многочисленных наблюдений начинают проявляться общие законы, лежащие в их основе. Теперь антропология в целом и история общественных институций в частности находятся еще на стадии сбора материала. Главная потребность исследования – не столько теоретические построения, сколько факты. Особенно это касается той части исследования, которая связана с происхождением, ведь, как мы уже говорили, большинство значимых общественных институций восходят ко временам дикости, и, следовательно, если мы говорим о ранней истории человечества, то дикарь – это самый ценный источник сведений. Только в последние годы этому источнику уделяется должное внимание, и, к сожалению, он гибнет на глазах. Контакт с цивилизацией быстро стирает старые верования и обычаи дикарей и тем самым уничтожает свидетельства, имеющие бесценное значение для истории нашего вида. Самая насущная потребность антропологии в настоящее время – получить точные сведения о существующих обычаях и представлениях дикарей, пока они еще не исчезли. Когда они будут получены, когда будут тщательно изучены имеющиеся в наших архивах документы, когда все сведения будут распределены по рубрикам и усвоены, историк-философ сможет с достаточной степенью надежности сформулировать те общие законы, которые определяли интеллектуальную, социальную и нравственную эволюцию человечества.

Это не будет сделано в наше время. Великие мыслители, Ньютоны и Дарвины антропологии, придут после нас. Наше дело – подготовиться к их приходу, собирая, классифицируя и упорядочивая материалы, чтобы, когда в будущем появится великий разум и изучит их, он смог бы сразу обнаружить то единство в многообразии, то общее в частностях, которое ускользнуло от нас. Поэтому в настоящее время обязанность исследователя состоит в том, чтобы собрать воедино факты, независимо от того, отправляется ли он, как некоторые из наших друзей, за ними с риском для жизни в дикие страны или просто откапывает их в свое удовольствие в пыльных архивах. Прошло то время, когда провидцы и мечтатели, подобные Руссо, могли по собственному воображению воссоздать историю общества, и плоды их воображения принимались за видения грядущего золотого века, к их голосам прислушивались, как к ангельским трубам, возвещающим о пришествии нового неба и новой земли. Современному антропологу незачем витать в эмпиреях и строить воздушные замки. Его задача более трезвая и скучная: терпеливо накапливая факты, закладывать фундамент структуры, более прочной и долговечной, чем ослепительные фантазии Руссо. Однако и он в конце концов может оказаться зачинателем революции, революции тем более надежной и прочной, что она будет медленной и мирной.

Таким образом, метод антропологии – индуктивный, и в настоящее время антропологи занимаются в большей степени сбором и систематизацией материалов, нежели созданием на их основе теоретических обобщений. Однако определенная доля предварительных обобщений вполне оправдана и даже необходима. Даже работа наблюдателя вряд ли может быть выполнена без некоторой опоры на теорию, направляющей внимание наблюдателя на те моменты, которые в противном случае он мог бы упустить или счесть слишком незначительными. Но эти предварительные гипотезы не должны быть слишком строгими; мы всегда должны быть готовы пересмотреть или отбросить их, если они будут противоречить новым данным. Прогресс в этой, как и во всякой другой, области состоит в постепенном изменении теории в соответствии с фактами, концепции в соответствии с восприятием, мышления в соответствии с опытом; и поскольку совершенство на пути новых и новых уточнений недостижимо, прогресс бесконечен.

XV. Колебания социального маятника[22]

О социальном состоянии первобытного человека мы не знаем абсолютно ничего, а праздные рассуждения нам не нужны. Праотцы наши могли быть такими же строгими приверженцами моногамии, как Уистон или Примроуз, а быть может, дело обстояло и совершенно иначе. У нас нет никаких сведений на этот счет, и вряд ли она будет получена. За бесчисленные века, прошедшие с тех пор, как мужчина и женщина впервые бродили рука об руку по счастливому саду или раскачивались, как обезьяны, среди густых лиственных крон девственного леса, их отношения могли претерпеть бесчисленные изменения. Ведь человеческие отношения, как и многое в природе, словно движутся по кругу: социальный маятник качается то в одну, то в другую сторону: в политической сфере – от демократии к деспотизму, от деспотизма к демократии; так и в сфере устройства человеческих отношений он, возможно, не раз колебался между либертинажем и моногамией.

XVI. Мираж золотого века[23]

Странным подобием магии, какой-то причудой воображения человек снова и снова создает себе мираж золотого века в далеком прошлом или далеком будущем, мечтая о блаженстве, которого никогда не было и не может быть. Что касается прошлого, то печальный долг антропологии – развеять этот сон и изобразить дикость в ее истинных красках. Мы попытались сделать это в данной книге. Мы ничего не оправдываем, ничего не смягчаем и, будем надеяться, ничего не преувеличиваем. Как наглядное свидетельство своеобразной формы общества, которая вскоре должна отойти в прошлое, эта книга может сохранять интерес даже тогда, когда с развитием знаний ее ошибки будут исправлены, а теории, возможно, заменены другими, более близкими к истине. И хотя мы никогда не стеснялись ни строить теории, которые, как нам казалось, соответствовали фактам, ни отбрасывать их, когда они переставали соответствовать им, нашей целью в этой и других работах было не пестование гипотез, которые блеснули на мгновение и исчезли. Нашей целью было путем сбора обширных данных и точной классификации фактов заложить широкий и прочный фундамент для индуктивного изучения первобытного человека.

XVII. Столкновение культур[24]

Устаревшая точка зрения, что дикари выродились из более высокого уровня культуры, на котором когда-то стояли их предки, лишена как доказательств, так и правдоподобия. Напротив, те скудные и отрывочные сведения о низших народах, которой мы, к счастью, располагаем, свидетельствует, что в целом даже самые дикие племена достигли своего низкого уровня культуры от еще более низкого и что движение вверх, хотя и медленное, почти незаметное, было реальным и устойчивым вплоть до момента соприкосновения дикости с цивилизацией. Момент такого контакта является критическим для дикарей. Если интеллектуальный, моральный и социальный разрыв, отделяющий их от цивилизованных пришельцев, превышает определенную величину, то рано или поздно дикари неизбежно должны погибнуть; удар от столкновения с более сильным сообществом оказывается слишком сильным, слабый бьется о стену и разбивается вдребезги. Но если, с другой стороны, пропасть между двумя конфликтующими сообществами не столь широка, чтобы быть непреодолимой, есть надежда, что более отсталое сообщество сможет воспринять более высокую культуру другого и выжить. Так было, например, с нашими предками-варварами при сношениях с древними цивилизациями Греции и Рима; так может быть и в будущем с некоторыми, например, чернокожими народами современности при контакте с европейской цивилизацией. Время покажет.

XVIII. Человеческая комедия[25]

Человек – животное весьма любопытное, и чем больше мы узнаем о его привычках, тем более любопытным он нам представляется. Возможно, он самая разумная из тварей, но уж наверняка и самая нелепая. Даже угрюмому остроумию Свифта, не знавшего ничего о дикарях, не удалось предельно точно обрисовать человеческое чудачество. Однако странно то, что, несмотря на все нелепости, а может быть и в силу их, человек неуклонно движется вверх; чем больше мы узнаем о его прошлой истории, тем более беспочвенной выглядит старая теория о его вырождении. Из ложных предпосылок он часто приходит к здравым выводам: из химерической теории он выводит спасительный способ действовать. Данное рассуждение послужит полезной цели, если проиллюстрирует несколько способов, с помощью которых чудачество таинственным образом обращается в мудрость, а добро выходит из зла. Это всего лишь набросок обширнейшей темы. Закрашу ли я когда-либо эти смелые контуры густыми штрихами, время покажет. Материалов для такой картины существует в изобилии; и если краски темны, они все же освещаются, как я пытался указать в этом очерке, лучом надежды и утешения.

XIX. Действие – камень веры[26]

Мысль первобытного дикаря тяготеет к расплывчатости и непоследовательности; он не может ни ясно представить свои идеи самому себе, ни ясно выразить их другим, даже если захочет это сделать. А мысль его не только туманна и непоследовательна, она подвижна и неустойчива, изменчива под воздействием чужих влияний. В силу этих и других причин, таких как недоверие к чужакам и сложность языка, который часто становится серьезным препятствием между дикарем и цивилизованным исследователем, область примитивных представлений о жизни таит в себе столько загадок, что можно было бы почти отчаяться докопаться до истины, если бы не существовало подсказки, все-таки ведущей нас по этому темному и извилистому пути. Эта подсказка – действие. Если в целом чрезвычайно трудно распознать, что человек думает, то сравнительно легко увидеть, что он делает; и именно то, что человек делает, а не то, что он говорит, является самым надежным критерием его истинных убеждений. Поэтому, когда мы пытаемся изучить религии первобытных народов, ритуал, который они практикуют, как правило, является более надежным показателем их истинного вероисповедания, чем то, что они произносят во всеуслышание.

XX. Рациональность дикаря[27]

Можно считать общепризнанной истиной, что дикари в целом, насколько они нам известны, имеют определенные более или менее определенные религиозно-философские воззрения, которыми они руководствуются в своем поведении и согласно которым судят о своих поступках. И какими бы абсурдными они ни казались цивилизованному человеку, они по-своему вполне рациональны и понятны. Было бы глубоко ошибочным поспешно делать вывод о том, что если поведение дикаря не соответствует нашим представлениям о разумном, естественном и должном, то оно обязательно должно быть нелогичным, являться результатом слепого импульса, а не обдуманной мысли и расчета. Несомненно, дикарь, как и цивилизованный человек, часто действует чисто импульсивно, его страсти берут верх над разумом, сметая его на своем пути. Возможно, он действительно гораздо более импульсивен, сильнее подвержен порывам чувств, но было бы несправедливо судить о его жизни в целом по этим случайным вспышкам, а не по ее общему содержанию, которое для тех, кто знает первобытного дикаря по долгим наблюдениям, обнаруживает основу логики и разума, напоминающую нашу собственную в практическом воплощении, хотя и отличающуюся от нашей в предпосылках. Считаем необходимым подчеркнуть рациональную основу жизни дикарей, поскольку в последние годы у некоторых авторов появилась мода подвергать ее сомнению или вовсе отрицать. По их мнению, если мы правильно их понимаем, дикарь сначала действует, а потом придумывает для этого причины, причем, как правило, весьма абсурдные. Примечательно, что авторы, доказывающие иррациональность поведения дикарей, не имеют, как мне кажется, личного опыта общения с ними. Их представления основаны не на наблюдениях, а на чисто теоретических умозаключениях, что является весьма шатким фундаментом для науки о человеке или вообще о чем бы то ни было. Как таковые, эти умозаключения нельзя сопоставлять со свидетельствами многих очевидцев, которые годами жили с дикарями и наглядно подтверждают логическую основу, лежащую в основе их жизни и объясняющую их мнимые причуды. Во всяком случае, мы готовы без колебаний принять свидетельства таких людей в области фактов, с которыми они знакомы, и безоговорочно отвергнуть любые умозрительные построения, прямо противоречащие этим свидетельствам. Если и существовала когда-либо общность людей, которые всегда сначала действовали, а потом думали, то мы можем только сказать, что в процессе чтения и наблюдения не встречали никаких следов таких людей, и мы склонны предположить, что если они и существовали где-либо, кроме воображения книжных мечтателей, то их существование, скорее всего, было весьма скоротечно, поскольку в борьбе за существование они, несомненно, уступили бы противникам, которые умерили пыл и подчинили слепую ярость борьбы хотя бы толике разума. Миф о нелогичном или дологичном дикаре можно смело отнести к тому собранию заученных нелепостей, которое спекулятивная антропология постоянно пополняет новыми образцами бесцельного труда и напрасного усердия.

XXI. Первобытные люди современности не являются абсолютно примитивными[28]

Надлежит остерегаться одного распространенного заблуждения. Современные первобытные дикари примитивны только в относительном, а не в абсолютном смысле. Они примитивны по сравнению с нами, но далеко не примитивны по сравнению с истинно первобытным человеком, то есть с человеком, каким он был, когда впервые вышел из чисто звериной стадии существования. По сравнению с человеком в его абсолютно первозданном состоянии даже самый примитивный туземец современности, несомненно, является высокоразвитым и культурным существом. Все доступные свидетельства говорят в пользу того, что каждое человеческое сообщество, как самое отсталое, так и самое цивилизованное, достигло своего нынешнего уровня культуры только в результате медленного и мучительного продвижения вверх, которое растянулось на многие тысячи, а быть может, и миллионы лет. Поэтому, когда английский язык позволяет нам называть существующих в наше время первобытных людей примитивными, всегда следует помнить, что мы применяем к ним это определение в относительном, а не в абсолютном смысле. Мы имеем в виду, что их культура недоразвита по сравнению с культурой цивилизованных народов, но ни в коем случае не тождественна культуре истинно первобытного человека. Необходимо подчеркнуть относительность использования определения «примитивный» в применении ко всем известным дикарям без исключения, так как двусмысленность, возникающая из-за двойного значения этого слова, является источником многих недоразумений и неточностей. Невнимательные или недобросовестные авторы играли с ним ради полемики, употребляя слово то в одном, то в другом значении в зависимости от нужд аргументации, не замечая или, во всяком случае, не указывая на двусмысленность. Чтобы избежать этих словесных блужданий, необходимо лишь постоянно помнить, что если социальной антропологии есть что сказать о первобытном человеке в относительном смысле, то ей нечего сказать о первобытном человеке в абсолютном смысле по той простой причине, что она ничего о нем не знает и, насколько мы можем судить в настоящее время, вряд ли узнает. Восстановление истории человеческого общества от абсолютно первобытного человека до социальных институций существующих сейчас дикарей (что должно было бы охватить сотни тысяч лет), возможно, имеет достоинства как полет воображения, но совершенно лишено их в научном смысле. Следовать этим путем означало бы в корне нарушить правильный порядок научной процедуры. Это означало бы движение от неизвестного к известному, а не от известного к неизвестному. Мы многое знаем о социальном положении дикарей нынешнего и вчерашнего дня, но напомним, что мы ничего не знаем, об абсолютно первобытном человеческом обществе. Поэтому трезвый исследователь, стремящийся прояснить социальную эволюцию человечества до начала истории, должен отталкиваться не от неизвестного и чисто гипотетического первобытного человека, а от самых низших дикарей, которых мы знаем теперь или о которых имеем достаточные сведения; и, опираясь на их обычаи, верования и традиции как на прочную основу, можно было бы гипотетически проделать небольшой путь назад в безвестную толщу прошлого. То есть можно было бы попробовать создать разумную теорию того, как эти реально существующие обычаи, верования и традиции росли и развивались в период, более или менее отдаленный, но, вероятно, не слишком отдаленный от того времени, в которое они были обнаружены и зафиксированы. Но здравомыслящий исследователь никогда не будет рассчитывать на то, что эта реконструкция человеческой истории зайдет очень далеко в прошлое, и тем более не будет мечтать связать ее с самым началом развития человечества, поскольку осознает, что мы не располагаем ровно никакой доказательной базой, которая позволяла бы нам даже гипотетически преодолеть пропасть в тысячи или миллионы лет, разделяющую современного дикаря и первобытного человека.

XXII. Низший не значит падший[29]

Расположение на нижней ступени человеческого общественного развития иногда путают с деградацией, но такая связь вовсе не обязательна. В животном мире муравей, пчела, слон, собака занимают низкое положение по сравнению с человеком, но это отнюдь не результат их упадка, и было бы клеветой называть их глупыми, ленивыми, жестокими и т. п.; ведь многие из этих существ проявляют такие ум и трудолюбие, мужество и привязанность, которые могут послужить примером для многих людей.

XXIII. Значимость фольклора[30]

Современные исследования ранней истории человека, проводимые на разных направлениях, почти неопровержимо доказывают, что все цивилизованные народы в тот или иной период вышли из состояния дикости, более или менее напоминающего то состояние, в котором многие отсталые народы пребывают до настоящего времени; и что еще долгое время после того, как большинство людей в обществе перестало мыслить и действовать как дикари, в привычках и общественных институциях народа сохраняются следы прежних грубых форм жизни и мышления. Такие пережитки включаются в понятие «фольклор», которое в самом широком смысле слова охватывает всю совокупность традиционных верований и обычаев народа в той мере, в какой они являются результатом коллективного действия людей и не могут быть обусловлены индивидуальным влиянием выдающихся личностей. Несмотря на высокий уровень нравственного и религиозного развития древних евреев, нет оснований полагать, что они составляли исключение из этого общего закона. По всей видимости, они тоже прошли через стадию варварства и даже дикости, и эта версия, основанная на аналогии с другими народами, подтверждается изучением их литературы, где содержится множество упоминаний верований и обычаев, которые трудно объяснить иначе, как рудиментарным пережитком гораздо более низкого уровня культуры.

XXIV. Фольклор и поэзия[31]

Фольклор и его непрямые смыслы еще предстоит изучить. При изучении этой и других областей фольклора мы можем кое чему научиться у поэтов. Они интуитивно понимают то, что большинству из нас приходится узнавать путем кропотливого сбора фактов. Действительно, без обращения к поэтической фантазии едва ли можно проникнуть в сердце народа. Бесстрастный рационалист будет тщетно стучаться в зачарованные, увитые розами врата сказочной страны. Привратник не пропустит диккенсовского Томаса Грэдграйнда.

XXV. Отсталость аборигенов Австралии[32]

Среди огромных пространств мировой континентальной суши Австралия является одновременно и самой маленькой, и самой изолированной территорией, поэтому ее растительный и животный мир в целом менее развит и более архаичен, чем на других континентах. По этой же причине аборигенный человек в Австралии в целом сохранился до наших дней в более примитивном состоянии, чем в других местах. В борьбе за существование развитие тесно связано с конкуренцией: чем больше конкурентов, тем острее борьба и тем быстрее, соответственно, эволюция. Сравнительно небольшая площадь Австралии в сочетании с ее климатическими особенностями, прежде всего засушливостью и пустынностью значительной части территории, отнюдь не способствовала росту населения, а малочисленность населения тормозила развитие. Это относится прежде всего к центральному региону, который не только отрезан от внешнего мира, но и изолирован естественными преградами даже от остальной части континента. Здесь, в сердце самого уединенного континента, исследователь может с полным основанием ожидать увидеть дикаря в самой его сути, обнаружить человечество в стадии куколки, отметить первые слепые шаги нашего вида к свободе и свету.

XXVI. Прилив прогресса идет от моря[33]

Внутренние районы страны, естественно, менее подвержены внешнему влиянию, чем ее побережье, и поэтому там лучше сохраняется более старый образ жизни. Но помимо иноземного влияния, которое до прихода европейцев, похоже, почти не затронуло коренных австралийцев, есть особая причина, по которой прибрежные племена Австралии должны были сделать первые шаги к цивилизации, – это большее изобилие воды и пищи в их регионах по сравнению с иссушенными и бесплодными плоскогорьями внутренних районов. Центральная Австралия находится в пустынной зоне Южного полушария, здесь нет высоких гор, которые могли бы задерживать и остужать пар, поступающий от окружающего ее океана. Наиболее протяженные участки плодородной и хорошо увлажняемой земли находятся на востоке и юго-востоке, где горная цепь в районе Виктории приближается к границам вечных снегов. А на севере, на берегах залива Карпентария, более обильные осадки дают более обильную растительность и более обильные запасы пищи, чем в засушливой пустыне внутренних районов. Таким образом, даже среди грубых дикарей Австралии мы можем наблюдать действие тех природных законов, согласно которым все великие цивилизации мира должны возникать на хорошо обводненных и плодородных землях, находящихся под атмосферным воздействием моря. Обилие продуктов питания стимулирует прогресс не только в одном направлении. У людей появляется больше времени, не занятого заботой о пропитании, оно дает им больше возможностей для наблюдений и размышлений, чем людям, вся энергия которых поглощена напряженной борьбой за пропитание. Изобилие съестного повышает физическую выносливость, укрепляет и обостряет интеллектуальные способности, которые так или иначе подавлены и заторможены при ослабленном питании. Таким образом, если в Австралии медленный, но ощутимый прилив прогресса идет от моря в глубь страны, то, вероятно, в значительной степени благодаря более обильным источникам продовольствия, которое, в свою очередь, доступно благодаря более обильным осадкам на побережье и в прилегающих областях.

XXVII. Материальный прогресс как мера интеллектуального развития[34]

Естественно и, пожалуй, неизбежно, что первые усилия человека по улучшению своего положения должны быть направлены на удовлетворение физических потребностей, поскольку материальная сторона его природы является той необходимой основой, на которой в материальном мире должно покоиться его интеллектуальное и нравственное благополучие. Однако прогресс в материальной культуре является в то же время верным признаком интеллектуального прогресса, поскольку любое орудие труда, от простейшей дубины туземца до сложнейших инженерных изобретений, есть не что иное, как физическое воплощение идеи, предшествовавшей ему в сознании человека. Следовательно, в эволюции культуры интеллектуальное совершенствование является главным фактором и движущей причиной; материальное совершенствование вторично, оно следует за прогрессом интеллектуальным, как его следствие. Было бы прекрасно, если бы некоторые недалекие умы, осуждающие прогресс инженерной науки в наш век, осознали эту истину. Тогда они увидели бы, что, осуждая то, чего они не понимают, они на самом деле порицают развитие сознания человека. Мы не знаем ни стимула этого развития, ни его цели, но совершенно ясно, что оно является источником всего самого лучшего и благородного в человеческой природе.

Из вышесказанного следует, что прогресс народа в области материальной культуры является не только наиболее очевидным, но и в целом самым надежным мерилом его интеллектуального и социального прогресса. Высокий интеллект и твердый характер никогда не встречаются у бесхитростных аборигенов; они встречаются только у народов, достигших наивысшего уровня материальной культуры, доведших искусства и ремесла до совершенства. Именно в городах, а не в пустыне распускались самые прекрасные цветы человечества. Истинная цивилизация начинается, как следует из самого названия, с основания городов. Там, где нет таких узлов, концентрирующих энергию, население пребывает в дикости и варварстве.

XXVIII. Эволюция и распространение культуры

История умственного развития человека имеет куда больше пробелов, чем история его физического развития, и изучать ее труднее не только из-за несравненно более тонкой и сложной природы предмета, но и потому, что исследователю мешает густой туман предрассудков, который в гораздо меньшей степени застилает поля сравнительной анатомии и геологии. Наш собственный вклад в изучение человеческого разума состоит не более чем в схематичной и чисто предварительной классификации фактов, собранных почти полностью из печатных источников. Если из массы частностей и вытекает какой-то общий вывод, то мы осмелимся предположить, что этот вывод – наличие существенного сходства в работе менее развитого интеллекта у людей по всему земному шару, что соответствует сущностному сходству их телесного устройства, выявленному сравнительной анатомией. Но хотя это общее сходство психики можно считать установленным, мы должны быть осторожны, чтобы не списать на него множество частных сходств, которые могут быть и часто являются следствием простой диффузии, поскольку вполне очевидно, что различные народы заимствовали друг у друга многие искусства и ремесла, а также идеи, обычаи и общественные институции. Отсеять элементы культуры, которые народ выработал самостоятельно, и отличить их от тех, которые он позаимствовал у других, – задача чрезвычайно сложная, которая еще долго будет занимать исследователей, изучающих человека. Факты имеют большое число истолкований, а исторические записи часто столь несовершенны, что вызывает сомнения, что в отношении многих народов мы когда-нибудь сможем прийти к чему-то большему, чем вероятностные предположения.

XXIX. Сходство обычаев и их возникновение[35]

Вопрос этот таков: чем можно объяснить те многочисленные и поразительные черты сходства, которые обнаруживают верования и обычаи народов, живущих в разных местах земного шара? Следует ли рассматривать эту общность обычаев и верований как следствие заимствования их одним народом от другого благодаря непосредственному контакту между ними либо через посредство других народов? Или же они возникли у каждой расы самостоятельно как следствие одинаковой работы человеческой мысли под влиянием одних и тех же обстоятельств? И вот если мне позволено высказать свое мнение по этому горячо обсуждаемому вопросу, то я должен со своей стороны прямо заявить, что сама постановка вопроса в форме противопоставления двух взаимно исключающих друг друга точек зрения представляется мне в корне неправильной. Насколько я в состоянии судить, весь накопленный запас наблюдений и все соображения говорят за то, что обе причины оказывали свое широкое и могущественное воздействие на процесс образования сходных обычаев и верований у различных народов. Иначе говоря, во многих случаях сходство объясняется простым заимствованием, с некоторыми более или менее значительными видоизменениями, но немало бывает и таких случаев, когда сходные у разных народов обычаи и верования возникают независимо друг от друга, в результате одинаковой работы человеческой мысли под влиянием аналогичных условий жизни. Но если так (а я думаю, что это единственно правильная и приемлемая точка зрения), то отсюда следует, что, пытаясь в каждом отдельном случае объяснить замеченное нами сходство между обычаями и верованиями у разных народов, мы отнюдь не должны исходить из одной какой-нибудь общей теории, будь то теория заимствования или теория самобытного образования. В каждом отдельном случае нужно учитывать конкретные особенности, подвергая факты беспристрастному анализу, и тщательно взвешивать все доказательства, говорящие в пользу той или иной причины. В случае же равноценности доказательств обоего рода приписать сходство совокупному действию обеих причин. Этот общий вывод о приемлемости обеих теорий – теории заимствования и теории самостоятельного образования, как одинаково правильных и в известных пределах соответствующих действительности, подтверждается, в частности, исследованием легенд о потопе. Известно, что легенды о Великом потопе распространены среди многих различных народов в отдаленных друг от друга странах; и, насколько возможно говорить в подобных случаях о доказательствах, можно считать доказанным, что сходство, несомненно существующее между многими из этих легенд, отчасти является результатом прямого заимствования одним народом у другого, а отчасти следствием совпадающих, но вполне самостоятельных наблюдений, сделанных в различных местах земного шара и относящихся к великим наводнениям или другим чрезвычайным явлениям природы, вызывающим представления о потопе. Таким образом, изучение этих легенд, независимо от нашего мнения относительно их исторической достоверности, может оказаться полезным, если мне удастся смягчить остроту существующего спора и убедить крайних сторонников обеих теорий, что в этом споре, как и во многих других, истина оказывается не на чьей-либо стороне, а где-то посередине.

XXX. Множество источников или один общий источник?[36]

Я закончил свой основной недолгий доклад об изучении дикарей – теме, которая интересует меня уже давно, а теперь, позвольте, я несколько минут уделю вопросу происхождения, ответ на который уже несколько лет пытаются найти многие ученые. А именно я хочу затронуть следующую тему: возникновение нового происходило у разных племен независимо друг от друга, или же все началось с одного-единственного человека. Многие ученые пытаются понять, почему у различных диких племен представление о мире, навыки и социальные институции так похожи, хотя племена эти и находятся в разных уголках света. Интересно, причина совпадений кроется в схожести человеческого разума, и, следовательно, это влияет на появление одинаковых идей? Или же причина совпадений в том, что люди заимствуют друг у друга представление о мире, навыки и социальные институции, а это значит, что мы можем проследить, кто что у кого заимствовал и узнать, откуда все началось, найти тот человеческий мозг, благодаря которому все эти представления продолжают возникать по кругу во всем мире? Проще говоря, представления о мире, практические навыки и социальные институции, одинаковые у разных народов, появились у каждого народа отдельно, или же есть точка, откуда все и пошло?

Как видите, это два противоположных предположения. Рассматривая первое, согласно которому все началось с одного человека, а потом остальные это переняли, будь то прямым или опосредованным путем, нельзя отрицать, что большая часть представлений о мире, навыков и социальных институций распространилась по планете именно этим способом. Факт слишком очевиден, и я не буду тратить время, вам это доказывая. Давайте, к примеру, вспомним великие научные открытия и технические изобретения наших дней. Как только какой-то высший разум открывает новый закон природы или изобретает новую машину – для улучшения человеческой жизни или же для ее скорейшего разрушения, – все тут же перенимают это волшебное изобретение и увеличивают тем самым свой достаток или уничтожают соседей. Таким образом, какая-то новая идея или новое изобретение переходит от человека к человеку, а потом появляется уже и у каждого народа на планете. Так же, только намного медленнее, по земле распространились мировые религии: христианство, буддизм и ислам. Эти религии появились благодаря трем гениям, и потом посредством общения и перенятия они распространялись по всей планете и развивались из века в век.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фактически это был второй перевод, однако первый (1928 г.) был сделан с французского перевода книги, а не с английского ее оригинала.

Вернуться

2

Токарев С. А. Послесловие // Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. М.: Политиздат, 1980. С. 794.

Вернуться

3

Man, God and Immortality. Thoughts on Human Progress. Passages chosen from the writings of Sir James George Frazer / Revised and edited by the author. New York, The Macmillan Company, 1927.

Вернуться

4

Psyche’s Task. A Discourse Concerning the Influence of Superstition on the Growth of Institutions by J. G. Frazer. Macmillan and Co, Limited. London 1909.

Вернуться

5

Stocking George W. Jr. After Taylor. British Social Anthropology, 1888–1951. The Univ. of Wisc. Press, 1995. P. 147.

Вернуться

6

The Scope and Method of Mental Anthropology // Science Progress. 1922. April. № 64. P. 580–583. (Здесь и далее работы Фрэзера приводятся в сокращенном виде. – Прим. ред.).

Вернуться

7

Фрэзер использует термин «mental». В современной науке применяются термины «социальная» или «культурная» антропология. – Д. Ф.

Вернуться

8

The Scope and Method of Mental Anthropology // Science Progress. 1922. April. № 64. P. 584–586.

Вернуться

9

The Gorgon’s Head and other Literary Pieces // Sur l’Étude des Origines humaines. P. 340–342.

Вернуться

10

The Gorgon’s Head and other Literary Pieces // Sur l’Étude des Origines humaines. P. 345–347.

Вернуться

11

The Scope and Method of Mental Anthropology // Science Progress. 1922. April. № 64. P. 586.

Вернуться

12

The Scope of Social Anthropology. P. 172–174.

Вернуться

13

Preface // Totemism and Exogamy. Vol. I. P. 14–15.

Вернуться

14

The Scope of Social Anthropology. P. 175–176.

Вернуться

15

Ни снедающий дождь, ни Аквилон лихой
Не разрушит его, не сокрушит и ряд
Нескончаемых лет, время бегущее.

Гораций. Exegi monumentum / Пер. С. Шервинского. – Прим. ред.

Вернуться

16

Totemism and Exogamy. Vol. I. P. 95.

Вернуться

17

The Scope of Social Anthropology. P. 161–163.

Вернуться

18

The Scope of Social Anthropology. P. 171–172.

Вернуться

19

The Magical Origin of Kings (Lectures on the Early History of the Kingship). P. 2–4.

Вернуться

20

…не осмеивать человеческих поступков, не огорчаться ими и не клясть их, а понимать (лат.). (Спиноза Б. Политический трактат / Пер. С. М. Роговина и Б. В. Чредина. Глава 1, § 4.)

Вернуться

21

The Magical Origin of Kings. P. 4–8.

Вернуться

22

The Scope of Social Anthropology. P. 165–166.

Вернуться

23

Preface // Totemism and Exogamy. Vol. I. P. 15–16.

Вернуться

24

The Belief in Immorality. Vol. I. P. 88–89.

Вернуться

25

«Труд Психеи», Предисловие (см. с. 395 данного тома).

Вернуться

26

The Belief in Immorality. Vol. I. P. 143.

Вернуться

27

The Belief in Immorality. Vol. I. P. 265–266.

Вернуться

28

The Scope of Social Anthropology. P. 163–164.

Вернуться

29

Totemism and Exogamy. Vol. I. P. 342.

Вернуться

30

Preface // Folklore in the Old Testament. Vol. I. P. 7.

Вернуться

31

Folklore in the Old Testament. Vol. II. P. 516.

Вернуться

32

Tolemism and Exogamy. Vol. I. P. 92–93.

Вернуться

33

Totemism and Exogamy. Vol. I. P. 167–169.

Вернуться

34

Totemism and Exogamy. Vol. I. P. 325–326.

Вернуться

35

Фрэзер Дж. Фольклор в Ветхом завете. М.: Политиздат, 1989. С. 68–69.

Вернуться

36

The Gorgon’s Head and other Literary Pieces // Sur l’Étude des Origines humaines. P. 348–355.

Вернуться