Глеб Лебедев
Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси

Моим родителям – Сергею Алексеевичу Лебедеву и Нине Григорьевне Лебедевой (Тимофеевой),

морякам Балтийского флота

блокадного Ленинграда 1941–1944 гг.,

петербургской «руси» XX века, посвящаю эту книгу с благодарностью

Г. С. Лебедев

28.12.1943–15.08.2003

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Витязева-Лебедева В.А., 2023

© Издательская группа «Альма Матер», оформление, 2023

© Издательство «Альма Матер», оригинал-макет, 2023

Глеб Сергеевич Лебедев и эпоха викингов

Свой фундаментальный труд по археологии эпохи викингов Глеб Сергеевич Лебедев писал, без преувеличения, всю свою жизнь. Своего рода конспектом переиздаваемой теперь книги стала докторская диссертация Г.С. Лебедева, блестяще защищенная им в 1987 г. по опубликованной двумя годами раньше монографии [Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л.: Изд-во ЛГУ, 1985]. «Эпоха викингов в Северной Европе», как и предыдущие две книги исследователя [ «Археологические памятники Ленинградской области» (1977) и написанные в соавторстве с Вас. А. Булкиным и И.В. Дубовым «Археологические памятники Древней Руси IX–XI вв.» (1978)], стала событием в археологической среде, да и не только в ней. «Эпоху викингов в Северной Европе» зачитывали до дыр коллеги, студенты и школьники, с интересом листали гуманитарии и технари. Она рассказывала о викингах – варягах – норманнах, в те годы романтически-далеких и окутанных дымкой полузапретного «норманизма». Книга рисовала ясную, цельную картину «циркумбалтийского мира», объединенного многими внутренними связями и путями, своей накопленной энергией выплескивавшегося на Запад и на Восток. С той же энергией и страстью изучал эпоху викингов и сам Глеб Сергеевич.

Почти двадцать лет, прошедших с выхода в свет «Эпохи викингов в Северной Европе», Г.С. Лебедев продумывал и дописывал огромный текст, расширяя его хронологические и территориальные рамки, дополняя вновь открытыми памятниками.

Важной вехой на этом пути стала яркая во всех смыслах книга «Славяне и скандинавы», выпущенная издательством «Прогресс» в 1986 г. Ее основой стала вышедшая на немецком языке в 1982 г. коллективная монография «Wikinger und Slawen zur Frühgeschichte der Ostseevölker» («Викинги и славяне в ранней истории народов Балтики»), написанная большим коллективом авторов из СССР, ГДР, Польши, Швеции, Дании и Финляндии. Русское издание, вышедшее под общей редакцией Е.А. Мельниковой, не было простым повторением. Г.С. Лебедев не только выполнил перевод монографии, но и написал в соавторстве с А.Н. Кирпичниковым и И.В. Дубовым объемную главу «Русь и варяги (русско-скандинавские отношения домонгольского времени)», где земли Верхней Руси были показаны органично включенными в многообразные отношения с североевропейским миром раннего Средневековья. Панорама ранней истории Балтики была дополнена ее важнейшей частью – землями по Восточному пути – Austrvegr скандинавов.

В последующие годы Глеб Сергеевич щедро делился мыслями и наблюдениями в многочисленных статьях, выступлениях и просто в кулуарах. Он плодотворно работал над историей российской археологии, теоретическими вопросами археологии, историческим регионоведением и зарождающейся при его непосредственном участии археологии Петербурга, но отвлечься от эпохи викингов было невозможно. Перо и мысль ученого воссоздавали яркий, богатый, воинственный мир жителей Балтики, дошедших до Греции и Америки, повернувших к себе реки арабского серебра, создающих собственные государства. Появилась возможность воочию увидеть те центры эпохи викингов, о которых он писал еще в 1970‑х гг. по литературе – и он ездил по Скандинавии, смотрел, сравнивал, размышлял…

«Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси» – это итоговый текст, который самим Глебом Сергеевичем воспринимался как непосредственное продолжение, «издание расширенное и дополненное» творческого труда, начатого много лет назад и ни на день не прерывавшегося. Новый текст включил в себя и обзор древнейшей истории Севера как той основы, из которой проросла эпоха викингов, и подробный рассказ о распространении христианства в Скандинавии, и, разумеется, важнейшую часть – раздел «Варяги на Руси». В восточноевропейский раздел вошли результаты работ самого автора над этногеографией «Повести временных лет», топографией Старой Ладоги, археолого-навигационных наблюдений на Пути из варяг в греки. Им были учтены и результаты работ коллег, и памятники, открытые и изученные его учениками, и вновь введенные в научный оборот источники. Первоначально рассыпанные по отдельным статьям и заметкам наблюдения сложились в цельную картину формирования Верхней Руси вдоль магистральных путей сквозь Восточную Европу.

Автору не суждено было увидеть этот труд вышедшим из печати[1]. Но его opus magnum читают и перечитывают уже двадцать лет. Нет среди историков, археологов и «широкого круга заинтересованных читателей» человека, кто не обращался бы к этому фундаментальному труду – для проверки фактов, с критикой или согласием, просто как к увлекательному чтению. Конечно, за двадцать лет в археологии начальной Руси возникло много нового. Частично раскопано и вводится в научный оборот Любшанское городище близ Ладоги, которое когда-то Г.С. Лебедев шурфовал вместе с В.П. Петренко. В самой Ладоге найдены древние пахотные горизонты VI–VII вв., получены интереснейшие новые данные о палеорельефе местности. Обнаружены древнейшие укрепления Рюрикова городища. Вновь активизировалась дискуссия о соотношении Гнёздова и древнейшего Смоленска. Открыты и изучаются новые торгово-ремесленные поселения, связанные с Путем из варяг в греки. Все больше данных накапливается и о памятниках предшествующих периодов.

Прямо сейчас пишутся и издаются новые научные труды, посвященные, по словам самого Г.С. Лебедева, «той тысячелетней давности “эпохе викингов”, когда Европа становилась Европой, а в этой Европе – Русью стала – Русь». В ряду этих трудов книга Глеба Сергеевича стала уже той классикой, с обращения к которой начинается и первое знакомство с предметом, и его детальное изучение.

Е.Р. Михайлова, канд. ист. наук, Институт истории СПбГУ, ведущий специалист

В.Н. Седых, канд. ист. наук, Институт истории СПбГУ, зав. кафедрой археологии

Введение

«Эпохой викингов» в Скандинавских странах (Швеции, Норвегии, Дании) называют период, охватывающий IX, X и первую половину XI столетия. Время воинственных и дерзких дружин отважных морских воинов-викингов, первых скандинавских королей-конунгов, древнейших дошедших до нас североевропейских эпических песен и сказаний, эпоха викингов открывает начало письменной истории этих стран и народов.

Что же происходило в эту эпоху и что составляло ее историческое, социально-экономическое содержание? Эти вопросы являются предметом острых дискуссий. Одни историки склонны видеть в походах викингов едва ли не государственные акции, подобные позднейшим Крестовым походам, или, во всяком случае, военную экспансию феодальной знати. Но тогда остается загадочным ее чуть ли не мгновенное прекращение, и как раз накануне западноевропейских Крестовых походов на Восток, от которых немецкие, а за ними – датские и шведские рыцари перешли к крестоносной агрессии в Прибалтике. Следует заметить, что походы этих рыцарей и по форме, и по масштабам мало общего имеют с набегами викингов. Другие исследователи видят в этих набегах продолжение «варварской» экспансии, сокрушившей Римскую империю. Однако становится необъяснимым трехсотлетний разрыв между Великим переселением народов, охватившим в V–VI вв. весь Европейский континент, и эпохой викингов.

Прежде чем ответить на вопрос – что такое походы викингов, мы должны ясно представить себе скандинавское общество в IX–XI вв., уровень его развития, внутреннюю структуру, материальные и политические ресурсы.

Одни историки (главным образом скандинавские) считают, что еще за три столетия до эпохи викингов, в V–VI вв., на Севере Европы сложилось мощное централизованное феодальное государство – «Держава Инглингов», легендарных конунгов, правивших всеми северными странами. Другие, напротив, полагают, что даже в XIV в. скандинавские государства лишь приблизились к общественным отношениям, характерным, скажем, для Франции VIII в., а в эпоху викингов еще не вышли из первобытности. И для этой оценки есть некоторые основания: право средневековой Скандинавии сохранило немало архаичных норм, еще в ХІІ—XIII вв. здесь действовали народные собрания – тинги, сохранялось вооружение всех свободных общинников – бондов, и вообще, по замечанию Энгельса, «норвежский крестьянин никогда не был крепостным» (Энгельс, 1965: 352). Так был ли феодализм в Скандинавии XII–XIII вв., не говоря уже о IХ – ХI вв.?

Специфика скандинавского феодализма признается большинством медиевистов; в советской науке последних десятилетий XX столетия она стала предметом глубокого анализа, которому посвящены многие главы коллективных трудов «История Швеции» (История Швеции, 1974), «История Норвегии» (История Норвегии, 1980) и «История Дании» (История Дании, 1996). Однако собственной оценки эпохи викингов, безусловно переходной, в то время «марксистско-ленинская историческая наука» не выработала, и, как правило, освещение этого периода оказывалось достаточно противоречивым иногда даже в рамках единой коллективной монографии.

Между тем еще в конце 1930-х гг. один из первых советских скандинавистов, непосредственная ученица предреволюционных российских медиевистов и археологов Е. А. Рыдзевская писала о необходимости противопоставить «романтическому» представлению о викингах глубокое изучение социально-экономических и политических отношений в Скандинавии IX–XI вв., основанное на историко-материалистической марксистской методологии (Рыдзевская, 1978: 14).

Сложность для историков заключается в том, что эпоха викингов в значительной части – эпоха бесписьменная. До нас дошли немногочисленные магические либо поминальные тексты, написанные древнегерманским «руническим письмом». Остальной фонд источников – либо зарубежный (западноевропейские, русские, византийские, арабские памятники), либо скандинавский, но записанный лишь в XII–XIII вв. (исландские саги – сказания о временах викингов). Основной материал для изучения эпохи викингов дает археология, и, получая от археологов их выводы, медиевисты вынуждены, во‑первых, ограничиваться рамками этих выводов, во‑вторых, испытывать ограничения, наложенные методологией, на которой они основаны, – естественно, в первую очередь позитивистской методологией скандинавской археологической школы.

Археологи, прежде всего шведские, еще с начала XX в. затратили значительные усилия на разработку так называемого «варяжского вопроса», который рассматривался в русле «норманской теории» образования Древнерусского государства (Arne, 1914; Nerman, 1929; Arbman, 1955; Портан, 1982: 99–101). Согласно экстремальным версиям этой теории, основанным на тенденциозном толковании русских летописей, Киевская Русь была создана шведскими викингами, в середине IX в. силой оружия подчинившими восточнославянские племена и затем составившими господствующий класс древнерусского общества во главе с князьями Рюриковичами.

Подобная картина, напоминавшая, например, «норманнское завоевание» Англии офранцуженными потомками викингов в XI в. (1066), однако, совершенно не соответствовала ни древнерусским, ни скандинавским, ни, в сравнении с ними, английским письменным источникам, летописям и хроникам, средневековым юридическим актам, да и историческим воспоминаниям народов.

Поэтому на протяжении XVIII, XIX и XX вв. русско-скандинавские отношения IX–XI вв. были предметом острейшей дискуссии между «норманистами» и «антинорманистами», причем борьба этих научных лагерей, зародившихся еще в дореволюционной России и восходивших к полемике Михаила Ломоносова с «немцами-академиками» времен императрицы Елизаветы Петровны, в XIX столетии постепенно утратила национально-патриотическую окраску. С точки зрения советских историков, «норманизм» и «антинорманизм» развивались в то время как «течения внутри буржуазной науки». Однако после 1917 г., и особенно по мере «построения социализма в одной стране – СССР», ориентированная на давнее воздействие Европы на Россию «норманская теория» приобретала политическую окраску и, соответственно, антимарксистскую направленность, а в крайних своих проявлениях часто носила идеологизированный и откровенно антисоветский и антирусский характер (достаточно вспомнить «норманистские» брошюры по русской истории в ранцах солдат гитлеровского вермахта). Это вызывало и вполне адекватную в таком отношении, и столь же далекую от целей и методов научного исторического исследования реакцию оппонентов – «антинорманистов» (причем необязательно советских, но и не менее идеологизированных зарубежных российских «почвенников» из эмигрантской науки) (Шаскольский, 1965, 1983).

Начиная с 1930-х гг. советская историческая наука с «марксистско-ленинских методологических позиций», в соответствии с требованиями теории исторического материализма, расширяла контекст и базу исследования проблематики «варяжского вопроса». Идеологическая полемичность далеко не всегда препятствовала, а порою и стимулировала разработку фундаментальных научных проблем, прежде всего хозяйственного уклада и общественных отношений, экономики и социального строя древних обществ. Именно в этих сферах изучения древнего прошлого, начиная с реконструкции охотничьего уклада, экологии и технологии палеолитических общин каменного века, достижения советских археологов даже в разгар холодной войны завоевывали мировое международное признание (Семенов, 1957).

Ученые СССР в предвоенные и послевоенные годы середины XX в. на основе обширного, непрерывно пополнявшегося и расширявшегося фонда источников (во многом, а порою и прежде всего – археологических) стремились раскрыть социально-экономические предпосылки, внутренние политические факторы и конкретный исторический ход развития первобытного общества – к классовому строю древних цивилизаций (Всемирная история, I–III, 1957–1960), и наибольший интерес для российских исследователей представлял, естественно, процесс образования классового общества и государства у восточных славян. Киевская Русь, Древнерусское государство IX–XII вв. – закономерный результат внутреннего социально-экономического развития восточнославянского общества. Этот фундаментальный вывод был дополнен достаточно убедительными доказательствами несостоятельности теорий норманского завоевания или норманской колонизации Древней Руси, выдвигавшихся зарубежными норманистами в 1910–1950-х гг. (Шаскольский, 1965: 35–88, 115–163).

Таким образом были созданы объективные предпосылки для научного исследования русско-скандинавских отношений IX–XI вв. Однако результативность такого исследования зависит от изучения социально-экономических процессов и политической истории самой Скандинавии эпохи викингов. Эта тема длительное время не разрабатывалась в советской исторической науке. Основные обобщения фактического материала, создававшиеся на протяжении деятельности многих поколений ученых, принадлежат скандинавским археологам, и положение это сохранилось до конца XX в. (Brndsted, 1960; Arbman, 1961; Hagen, 1967; ср.: Almgren, 1966; Роэсдаль, 2001).

Этот «взгляд с Севера» безусловно ценен громадным объемом точных данных, лежащих в его основе. Однако методологическая основа, на которую опираются скандинавские ученые, ведет к описательности, поверхностности, а порой и к серьезным противоречиям в характеристике общественного развития Скандинавии эпохи викингов. Главной проблемой и в начале XXI в. остается генезис «общества викингов», связь этого общества со скандинавской действительностью предшествующих столетий, факторы, вызвавшие к жизни беспрецедентную экспансию «северных людей» Европы, норманнов. Причины этой взрывообразной экспансии никак не проявляются в методичных обзорах культуры и технологий, социальных отношений и духовного мира викингов, выделенных из исторического контекста развития как собственно Скандинавии в предшествующие и последующие столетия, так и окружающего мира того времени (Хлевов, 2002).

Западноевропейские ученые-скандинависты в своих работах середины XX столетия основное внимание уделяли внешней экспансии норманнов на Западе и сравнительным характеристикам экономики, культуры, социального строя, искусства скандинавов и народов Западной Европы (Durand, 1977; Wilson, Klindt-Jensen, 1966; Foote, Wilson, 1970; Graham-Campbell et al., 1994). Именно этот «взгляд с Запада» раскрыл мировой культуре общество викингов как самостоятельный и самоценный феномен, которому человечество обязано яркими образцами «варварского» искусства, поэзии, уникальными текстами «Эдды» и саг, запечатлевшими своеобразие языческого мира Европейского Севера. В последние десятилетия XX в. предметом пристального международного изучения стала «городская революция» Скандинавии эпохи викингов как составная часть процесса урбанизации раннесредневековой Европы в странах, лежавших за пределами греко-римского античного мира (Stadtarchäologie im Hanseraum, 1997). Включая скандинавское общество в общеевропейский контекст, эти исследования дали немало для выявления внешних, в первую очередь западных, факторов развития северных стран. Однако само по себе их изучение оказывается недостаточным для раскрытия «феномена викинга».

«Взгляд с Юга» на проблематику Европейского Севера, с южного побережья Балтийского моря, в конце 1970 – начале 1980-х гг. предложили ученые Польши и Восточной Германии, в условиях «разрядки» и бесславного финала холодной войны построившие свои исследования как опыт анализа археологии викингов с марксистских позиций (Leciejewicz, 1979; Herrmann, 1982). Именно тогда был поставлен очень важный вопрос о значении славяно-скандинавских связей для общества викингов; были вскрыты существенные аспекты экономического и социального развития. Однако ограничивая себя анализом археологического материала, исследователи не могли реконструировать конкретно-исторические этапы социального развития, проследить его проявление в политической структуре и в духовной культуре Скандинавии IX–XI вв. Между тем в социально-экономической сфере именно тогда были сделаны принципиально важные заключения, и, что особенно отрадно, они были получены, проверены и подтверждены в результате подлинного международного научного сотрудничества ученых Польши и ГДР, Советского Союза и Финляндии, Швеции, Дании, словно преодолевших Берлинскую стену за несколько лет до ее крушения. В годы горбачевской перестройки этот опыт был дополнен и развит советскими исследователями, расширившими полученную историко-культурную панораму за счет восточноевропейского материала (Славяне и скандинавы, 1986).

«Взгляд с Востока» на Скандинавию, со стороны Древней Руси, по необходимости должен объединить тему внутреннего развития Скандинавских стран («Славяне и скандинавы», 1986) с темой русско-скандинавских связей, а тем самым завершить характеристику Скандинавии эпохи викингов в Европе IX–XI вв. Проблема норманнов и их походов, викингов как социального феномена здесь сплетается с «варяжским вопросом» о роли в образовании Древнерусского государства скандинавов эпохи викингов, ибо с «варягами» киевской «Повести временных лет» (1118) со времен петербургского академика Г. З. Байера (Bayer, 1735) отождествляют именно северогерманские народы Скандинавии (Лебедев, Станг, 1999).

Именно такого рода опытом стало первое издание этой книги «Эпоха викингов в Северной Европе. Историко-археологические очерки» (Лебедев, 1985), затем защищенной в качестве докторской диссертации (1987). Предпосылки для решения такой задачи были созданы к тому времени не только всем предшествующим развитием мировой скандинавистики, но и достижениями отечественной школы скандинавистов, определившимися к началу 1980-х гг.

Становление этой школы связано с именами В. А. Брима, Е. А. Рыдзевской, а ее наибольшие успехи – прежде всего с именем выдающегося исследователя и организатора науки М. И. Стеблин-Каменского. В его работах, а также в трудах таких ученых, как А. Я. Гуревич, Е. А. Мелетинский, О. А. Смирницкая, А. А. Сванидзе, И. П. Шаскольский, Е. А. Мельникова, С. Д. Ковалевский, В. А. Закс и др., сосредоточены принципиально важные результаты изучения скандинавского Средневековья. Опираясь на эти достижения, можно осуществлять соединение археологических данных – с ретроспективным анализом письменных источников, реконструировать основные характеристики общественно-политической структуры, системы норм и ценностей Скандинавии IX–XI вв.

Во второй половине XX в. в советской России сложился, оформившись с 1956 г., поразительный, уникальный в своем роде и до сих пор должным образом не оцененный феномен советской скандинавистики. Из чисто литературоведческой среды переводчиков волшебных сказок Ханса Кристиана Андерсена и Астрид Линдгрен выросли высококвалифицированные исследователи уникального в европейской культуре корпуса древнесеверной литературы, «Эдды», саг и поэзии скальдов. Для формирования самосознания автора этих строк одним из решающих условий было ознакомление в отроческом возрасте с первым изданием «Исландских саг» в переводах под редакцией М. И. Стеблин-Каменского (Исландские саги, 1956). Но к этому времени значение древнесеверных литературных и исторических памятников было уже бесспорным и для профессиональных историков, и не только исследователей стран зарубежной Европы, но и историков Древней Руси, равно как России Нового времени.

«Скандинавский сборник», издававшийся в Советской Эстонии (Таллин – Тарту) с 1956 г., составил к концу советской эпохи тридцатитомную серию, где регулярно публиковали свои исследования филологи и литературоведы, историки и экономисты, археологи и этнографы Москвы, Ленинграда, Петрозаводска, Таллина и Тарту, Риги и Вильнюса, Хельсинки и Стокгольма. С начала 1970-х гг. регулярно, раз в три года, проходили междисциплинарные «Скандинавские конференции» – Всесоюзные конференции по изучению истории, экономики, языка и литературы Скандинавских стран и Финляндии (поставлявшие основные материалы для «Скандинавских сборников», но значительно более широкие по составу участников и тематике).

К началу 1980-х гг. усилиями советских скандинавистов на русском языке был издан основной корпус литературных памятников, относящихся или восходящих к эпохе викингов: «Старшая Эдда» и «Младшая Эдда» Снорри Стурлусона, образцы поэзии скальдов, крупнейшие исландские «родовые саги», свод «королевских саг» – «Хеймскрингла» («Круг Земной» Снорри Стурлусона), рунические надписи со сведениями о Восточной Европе. Это значительно облегчило исследователям работу с оригиналами, а также проверку выводов и наблюдений со стороны специалистов-историков смежных областей медиевистики.

В значительной мере заново были систематизированы археологические данные. За последние 25–30 лет коллективными усилиями проведены новые исследования ряда древнерусских памятников, освещающих русско-скандинавские отношения, а их результаты обобщены в серии коллективных и авторских публикаций (Кирпичников и др., 1978, 1980, 1981; Дубов, 2001). Отечественные археологи все более целенаправленно обращаются и к изучению древностей викингов на территории самой Скандинавии. Задолго до перестройки середины 1980-х гг. последовательно возрастал уровень научного сотрудничества, реализованного в совместных изданиях (Varangian problems, 1970), конференциях, обмене археологическими выставками (Сокровища викингов: Государственный Эрмитаж, 20 декабря 1979 – 10 февраля 1980).

Все это создало качественно новую базу, позволявшую, вполне с позиции историко-материалистической, марксистской методологии, опираясь на комплексное изучение археологических материалов, письменных и других данных, последовательно рассмотреть все доступные изучению аспекты внешнеполитической жизни, социально-экономического, государственно-политического и культурного развития Скандинавии IX–XI вв. Системное освоение этих аспектов вело, как и в других сферах исследования отечественных историков, вместе с освоением «системной стратегии» 1970-х гг. (Клейн, 1993), к постепенной переоценке и новой субординации действующих научных парадигм.

В этом процессе советская наука, и в целом наука «социалистического лагеря», второй половины XX в. вошла в общее русло переоценки и перестройки системы средств познания, «когнитивной революции» мирового научного сознания (Колосов, 2001; 216–294, 306). «Примат экономики» марксистского исторического материализма, как и «социальную критику разума» западного, американо-европейского «бихевиоризма», последней из позитивистских парадигм естественно-научной методологии в сфере гуманитарных и социальных наук, к началу 1990-х гг. уравновесила парадигма «ментализма».

В практике работы над первым изданием этой книги автор вполне самостоятельно столкнулся с принципиальной значимостью ментальных структур «духовной культуры», не только завершающих, но и определяющих конкретное состояние исследуемого общества, в данном случае – скандинавского общества эпохи викингов. Совмещение с археологическим (и собственно историческим, историко-политическим и правовым) материалом результатов исследований архаической древнесеверной литературы (Мелетинский, 1968, 1973; Стеблин-Каменский, 1946, 1958, 1975, 1976; Гуревич, 1977), равно как изобразительного искусства, пластики, орнаментики викингов, позволило наметить этапы координированной эволюции – общества и личности, раскрыть историю Скандинавии тысячелетней давности как процесс становления правового статуса и когнитивной самостоятельности действующего «субъекта истории» (Лебедев, 1985). Эта «персонализация» исторического процесса раскрывала и новые горизонты внеличностных, межкультурных и межцивилизационных связей, определив магистральное русло подхода к изучению «внешних составляющих» истории Скандинавии эпохи викингов как на Западе, так и на Востоке, в христианской Европе и в формирующейся Древней Руси.

Обращение к «менталитету», самостоятельной ценности, значимости и действенности внематериальных, идеальных, мысленных ментальных форм и связей общественного и персонального сознания (очевидные и для такого «классика марксизма», как Ф. Энгельс) стимулировало поиск новых теоретических конструкций, вплоть до «гипотезы врожденного характера разума, противостоявшей тезису о его социальном происхождении» (Колосов, 2001: 306). Этот «неоментализм» последних десятилетий XX в. не только создавал собственные исследовательские средства для раскрытия ранее недоступных, и тем более значимых по своему реальному действию, сфер культуры и уровней социокультурных связей (Гуревич, 1970, 1972, 1990). Системная связанность и иерархичность системных связей в конечном счете вела к признанию «равноценности парадигм», к определению принципиальной значимости и принципиальной же ограниченности применения любой научной конструкции, а следовательно, к осознанию ее вполне определенного и продуктивного места в когнитивном процессе (Лебедев, 1992: 441–442).

Поглощая и «снимая» противоречия действующих парадигм, от исторического материализма до бихевиоризма и постпроцессуализма (в археологии), различные научные школы, как в гуманитарных, так и в естественных науках (что особенно заметно с позиций археологии, при ее «промежуточном» статусе на стыке естественно-научного и социогуманитарного знания), вряд ли идут к выстраиванию «целостной научной теории», формируя скорее «общий интеллектуальный климат» (Колосов, 2001: 305).

В этом «общем климате» постепенно обрисовывается универсальная совместимость, взаимодополнительность и взаимоограничение действенности любых научных принципов, например «принципов археологии» (Клейн, 2001: 107–108). Постулированный еще Эйнштейном приоритет работы сознания, способного «дедуцировать следствия из принципов», разделить сферы их воздействия и в конечном счете возвести к исходным (априорным) принципам всю сеть действующих методов и полученных результатов (Клейн, 2001: 109), раскрывает новые пути «погружения субъекта в мир», и на этом пути «включение историка в историю» становится самостоятельным и особо действенным когнитивным средством самопознания: «задача историка сегодня состоит в том, чтобы понять, как история создается и функционирует в настоящем» (Колосов, Мироненко, 2001: 308–309).

Общественная практика, не в последнюю очередь скандинавских стран и, в не меньшей мере, современной России, стимулирует этот образ исторического мышления все более массовым и отчетливым «социальным заказом», выражением общественной потребности в наглядной, материализованной «реконструкции», возвращении исторического прошлого – в актуальную культуру «оживающей истории» (levande historien, как это движение самоопределяется в современной Швеции).

В этой потребности, очевидно, проявляется одна из фундаментальных характеристик современного процесса глобализации: человечество в результате коммуникационно-информативной революции конца XX в. осознало свое принципиальное единство в планетарном пространстве и, соответственно, подходит к задаче осознания того же планетарного единства в историческом времени. Эти глобальные когнитивные задачи формулирует в недавних теоретических штудиях петербургских универсантов «теория топохрона» как средство мульти- и интердисциплинарного исследования материализации исторического времени – в культурном пространстве, памятника археологии, а в принципе – любой из материальных составляющих культурного фонда (Основания регионалистики, 1999: 41–47).

Мультидисциплинарный подход к равномерному, на всех уровнях историко-культурного существования, освоению «топохрона» исторического пространства-времени выдвигает особые условия к постулированию и применению принципов и методов исследования. «Субъект-объект истории», словно стоя на вершине «пирамиды познания», должен выработать способность своего рода «стереоскопического видения» прошлого и настоящего в их неразрывной связи и принципиальной равноценности (а следовательно, взаимообусловленности). Техника этого видения сравнима с «аксонометрией» архитектурной графики, преодолевающей искажения пространственной перспективы. Адекватное историческое знание в современном мире требует такого же устранения «искажений» исторической, временной перспективы, когнитивным средством становится «историческая аксонометрия» (Лебедев, Витязева, 2002).

Этот путь раскрывает порой неожиданные новые возможности, ресурсы и горизонты самоопределения человека в мире, тем более значимые в глобально и динамично меняющемся и вечном в своем историческом существовании мире рубежа II и III тыс. Millennium Domini планетарной индустриальной цивилизации (генетически – европейско-христианской) поставил с особой ответственностью проблему адекватности исторического самосознания.

Россия, в силу ее геополитического статуса «гиперборейской периферии» исторической ойкумены, извечного передового рубежа противостояния «cultura – natura», от освоения приполярных пространств арктического побережья необитаемого и недоступного для человека Ледовитого океана между Европой и Америкой и до первого выхода в околоземный космос, переживает эту проблему с особой силой, остротой и значимостью.

Адекватность отечественного самосознания – проблема не только, а может быть, и не столько российская, и она неразрывно связана с адекватностью объективной оценки места России – в этом мире. Минувшая эпоха мировых войн, ядерного противостояния, Карибского кризиса отношений ракетно-ядерных сверхдержав и последующих процессов и событий XX в. исчерпывающе доказывает актуальную значимость этой адекватной оценки и самооценки.

Ключ такой самооценки, проблема генезиса, остается для русского самосознания пока таким же труднодоступным, как и во многие предшествующие «критические периоды» национальной истории, будь то эпоха Ивана Грозного или Петра Великого и его преемников, предреформенная фаза развития Российской империи, становление тоталитарной Страны Советов, ее перестройка или современный поиск путей демократического реформирования России. Обострение интереса к национальному прошлому – характерная и положительная симптоматика всех подобных «критических периодов». Крайности точек зрения на начальную пору российской истории лишь с особой силой высвечивают принципиальную значимость ее начального, а именно потому и ключевого вопроса, «варяжского вопроса» первого памятника национальной историософии, «Повести временных лет». Естественно в поиске новых ответов обратиться к «первоисточнику» проблемы, собственно Скандинавии эпохи викингов.

Тем более что в исторической ретроспективе нетрудно разглядеть принципиальное совпадение, совмещение обеих проблем – генезиса «общества викингов» Скандинавии и «происхождения Руси», проступающего уже в летописных формулах (ср.: И от тех варягов прозвалась Русская земля – Дубов, 2001). Корректное совмещение, поиск «фокусной точки» (или хотя бы зоны фокусировки) базовых координат «взгляда с Севера» и «взгляда с Запада», «взгляда с Юга» и «взгляда с Востока», сложившихся в историографии скандинавистики к концу XX в., вполне отвечает требованиям «исторической аксонометрии».

Именно этим «совмещением осей» ментального «магического кристалла» исторического знания, по существу, было занято на протяжении всего периода своей научной активности действующее поколение отечественных и зарубежных историков, к которому принадлежит автор. «Varangica», если воспользоваться термином, впервые примененным к корпусу данных по «варяжской проблеме» датским филологом и историком Стендер-Петерсеном (Стендер-Петерсен, 1951), превратилась за последние полстолетия из индивидуальной пробы комплексного анализа в своего рода «субдисциплину», и на рубеже XX–XXI вв. можно констатировать ее несомненные достижения, полученные в результате более или менее координированных усилий исследователей разных научных школ, стран и дисциплин.

Современный этап изучения «варяжской проблемы» в России начался в середине 1960-х гг. с выхода в свет историографической работы И. П. Шаскольского «Норманская теория в современной буржуазной науке» (Шаскольский, 1965) и состоявшейся вскоре дискуссии на историческом факультете Ленинградского университета. Основные организаторы дискуссии, участники Проблемного семинара Л. С. Клейна на кафедре археологии ЛГУ, вскоре опубликовали свои выводы и взгляды на перспективу дальнейшей работы археологов и историков в статье, вышедшей в академическом сборнике «Исторические связи Скандинавии и России. ІХ – ХХ вв.» под редакцией того же И. П. Шаскольского (Клейн и др., 1970). Одновременно в «Скандинавском сборнике» (Скандинавский сборник, 1970: Вып. 15) появилась программная статья ведущего московского историка В. Т. Пашуто (Пашуто, 1970), и с этого времени сборник стал основным изданием, а «скандинавские конференции» (1971–1999) – главной ареной обсуждения хода исследования проблемы.

Симпозиум в Орхусе (Дания) «Varangian Problems» (7–11 октября 1968) состоялся, после ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968 г. и последовавшего обострения международных отношений, в отсутствие советских участников, Д. С. Лихачёва, О. И. Давидан, А. Н. Кирпичникова и др. Однако их доклады были опубликованы вместе с остальными материалами (Varangian problems, 1970) и стали основой дальнейшей работы как российских, так и ряда зарубежных ученых.

Перспективы ее в 1970 г. определялись как полная публикация и статистическая обработка вещей и комплексов в археологических памятниках Восточной Европы, с артефактами скандинавской типологической принадлежности или «варяжскими» признаками погребального ритуала, равно как выделение «гибридных» и местных вещей и явлений; выявление серий артефактов и комплексов, общих или близких для памятников Скандинавии и России; датировка и разработка хронологии, вначале – артефактов, комплексов и памятников, затем – этапов и периодов русско-скандинавских взаимодействий; этносоциальная атрибуция серий комплексов, прежде всего в крупных дружинных и городских центрах Древней Руси, водными путями (морскими и речными) связанных со Скандинавией.

Решение этих задач московскими и ленинградскими археологами началось с согласованных двумя ведущими специалистами того времени, Д. А. Авдусиным (Москва) и И. И. Ляпушкиным (Ленинград), параллельных исследований ключевого памятника «варяжской проблемы» в России, крупнейшего в Европе Гнездовского курганного могильника и поселения ІХ – ХІ вв. на Днепре под Смоленском (1967–1968). Вслед за этим были возобновлены прерванные на исходе 1950-х гг. археологические работы в Старой Ладоге на Волхове, первом по значимости памятнике русско-скандинавских связей эпохи викингов (Г. Ф. Корзухина, О. И. Давидан в 1968 г., затем В. А. Назаренко, В. П. Петренко с 1970 г., Е. А. Рябинин, А. Н. Кирпичников с 1972 г.), а в середине 1970-х гг. начались раскопки на Рюриковом городище в Новгороде, продолжающиеся до наших дней: основной цикл работ Е. Н. Носова состоялся в 1975–1990 гг. и был завершен монографической публикацией (Носов, 1990). На основе методики изучения Гнездова с 1973 г. И. В. Дубов начал изучение Тимерева и других поселений Ярославского Поволжья (наряду с курганами).

Все эти «ключевые» памятники проблематики, расположенные на важнейших узловых участках древних водных путей Руси IX–X вв., вовлекались в исследование единовременно и во взаимосвязи с другими летописными раннегородскими центрами Северной Руси: Изборск, а затем Псков с памятниками округи (В. В. Седов, В. Д. и С. В. Белецкие, К. М. Плоткин, И. К. Лабутина), Ростов и Сарское городище (А. Е. Леонтьев), Суздаль (М. В. Седова) и др. Изучение ранних городов Северной Руси шло параллельно с развертыванием крупномасштабной Киевской экспедиции (П. П. Толочко, АН Украины), широких работ в Чернигове и других древнерусских центрах Среднего Поднепровья (В. П. Коваленко, Ф. А. Андрощук, Ю. Ю. Шевченко и др.).

С начала 1990-х гг. в работах российских и украинских исследователей участвовали скандинавские и западноевропейские специалисты, и, vise versa, археологи из Москвы и Санкт-Петербурга привлекались к раскопкам Бирки и Сигтуны, изучению древностей Тронхейма, работам в Роскилле. Скандинавские археологи И. Янссон, А. Стальсберг, А.-С. Греслунд, В. Дучко и др. исследовали артефакты шведских или норвежских памятников с учетом их русских соответствий, равно как сопоставлений со скандинавскими матералами – в работах российских ученых. Классификации погребальных ритуалов, сериации артефактов, детализация типологий приобретали все более «международный» характер, сводки «норманских древностей» Руси, выполненные Т. А. Пушкиной или А. Стальсберг, взаимно корректировали и пополняли друг друга, и к середине 1990-х гг. представительные экспозиции этих восточноевропейских материалов силами музеев Стокгольма и Москвы, Санкт-Петербурга, Ладоги, Новгорода, Роскилле и Тронхейма приобретали все более, как в древности, характер подлинного «диалога культур» (Vikingernes Russland, 1993; Путь из варяг в греки, 1996; Наследие варягов / The Viking Heritage, 1996).

Устойчивый фон этих исследований в течение ряда десятилетий составляли новые раскопки курганов, возобновленные с обследования в 1969 г. мест исследований «памятников приладожской курганной культуры», проведенных в конце XIX столетия Н. Е. Бранденбургом (Г. С. Лебедев, В. А. Назаренко), и развернутые затем в многолетний цикл изучения курганов Приладожья (В. А. Назаренко, С. И. Кочкуркина, А. Н. Линевский, О. И. Богуславский), равно как Ижорского плато (Е. А. Рябинин), Владимирских курганов (В. А. Лапшин), а также синхронных курганным могильникам и связанных с ними сельских памятников (городищ и селищ) Северо-Запада (Г. С. Лебедев, В. Я. Конецкий, Н. И. Платонова, А. А. Александров, И. В. Исланова, в 1980-х гг. – А. А. Башенькин, Н. М. Макаров, позднее – С. Л. Кузьмин, А. Д. Мачинская, А. А. Селин, Н. М. Лопатин и др.).

Новый фонд источников позволил получить новые выводы прежде всего в отношении раннегородских и «протогородских» центров Древней Руси. Сопоставление «Гнездова и Бирки» в контексте общесеверного и древнерусского урбанизма (Булкин, Лебедев, 1974) внесло новые компоненты (vic-structure, «вики», ОТРП – «открытые торгово-ремесленные поселения») в представления о процессе урбанизации (Алексеев, 1980; Куза, 1985), открывая возможности структурного изучения генезиса древнерусской культуры (Лебедев, 1981). Обобщение этих представлений раскрывало место и значение Северной Руси как важной составляющей общерусских и североевропейских процессов IX–X вв. (Кирпичников и др., 1980), что позволило определить ее в итоге как особую историко-географическую реальность, «Русь Рюрика» (Лебедев, 1993), и таким образом структурировать историческую конкретику, обобщенную в летописном предании о призвании варяжских князей, легендарных «Рюрика с братьей», с правления которых начинает отсчет генеалогия домонгольской великокняжеской династии и восходящих к ней родословных русской аристократии (Кирпичников, 2000).

Структурное упорядочение данных о памятниках славяно-русской археологии, выявление новых групп источников – граффити на монетах и др. (И. В. Дубов, И. Г. Добровольский, Ю. К. Кузьменко, А. В. Фомин и др.) и освоение археологических и культурно-исторических материалов Скандинавии эпохи викингов (Г. С. Лебедев, В. Я. Петрухин) шло параллельно с начатой по инициативе акад. В. Т. Пашуто систематичной публикацией основных иноземных письменных памятников, относящихся к начальной русской истории. Эта работа началась с переиздания «Россики» Е. А. Рыдзевской (Рыдзевская, 1978), продолженной публикациями скандинавских текстов (Е. А. Мельникова, Г. В. Глазырина, Т. Н. Джаксон) вплоть до трехтомного исследования, посвященного «исландским королевским сагам» как источнику по истории Восточной Европы (Джаксон, 1991, 1994, 2000). Особое место в этом корпусе письменных материалов занимает комментированное издание сочинения византийского императора Константина Багрянородного, исследованного в аспекте восточноевропейской и «варяжской» проблематики Е. А. Мельниковой и В. Я. Петрухиным (Константин Багрянородный, 1989).

Реконструкция на основе этих текстов, адекватной раннесредневековой, «картины мира» в работах Д. А. Мачинского и А. Д. Мачинской, Г. В. Панкратовой, Т. Н. Джаксон и др. (Мачинский, 1984; Лебедев, 1985; Мельникова, 1986; Джаксон, 1993; Stang, 1996) позволила перейти к целенаправленному изучению крупных историко-географических реалий, таких как Путь из варяг в греки или Великий Волжский путь (Лебедев, Жвиташвили, 2000; Кирпичников, 2002).

Первый из названных, Волховско-Днепровский речной путь из Балтики в Черное море, после рекогносцировочных работ участников «Касплянской разведки» Проблемного семинара кафедры археологии ЛГУ в 1966 г. стал 20 лет спустя ареной деятельности первой отечественной археолого-навигационной экспедиции «Нево» (1985–1995). По ходу ее осуществления скандинавские археологи, приступавшие к тем же методам изучения водных путей Восточной Европы (Nylen, 1987; Edberg, 1998), вовлекались в сотрудничество с россиянами, и в 1990-е гг. вместе с петербургской ладьей «Нево», смоленскими ялами «Аскольд» и «Дир» воды Волхова, Западной Двины и Днепра бороздили норвежский «Havorn» и шведский «Aiforr», кнорры из Роскильде, в волнах Финского залива искала свой путь на Восток финляндская «Heimlósa Rus» («Бездомная, или Бродячая, Русь» в дословном переводе), а к исходу 1990‑х гг. изучение водных путей викингов на Восток легли в основу телевизионного фильма «The Viking Saga. The Eastward Тrail» (ВВС / SVT, 1998).

Середина 1980-х гг. отмечена первыми обобщениями по «варяжской проблеме», от комментированного переиздания классической работы польского академика Г. Ловмяньского «Русь и норманны» (Ловмяньский, 1985) к формулировке представления о мультикультурной и полиэтничной «Балтийской цивилизации раннего Средневековья», типологии и динамике развития раннегородских центров североевропейского урбанизма (Славяне и скандинавы, 1986).

Практически общепризнанной стала разработанная при подготовке этих исследований историко-культурная хронология русско-скандинавских отношений середины VIII – середины XIII в., дифференцированная по генерационным этапам, протяженностью 30–50 лет (ср.: Кирпичников и др., 1986; Мельникова и др., 1984б). Археологический эквивалент этой хронологии в завершенном и развернутом виде, однако, еще не создан (его основания закладываются в новгородских типохронологических разработках Ю. М. Лесмана).

Принципы этнической диагностики археологических комплексов, активно обсуждавшиеся в работах 1960–1970-х гг. (начиная с дискуссий И. П. Шаскольского с Д. А. Авдусиным), постепенно устоялись и практически единообразно используются в этнических атрибуциях (ср. работы Т. А. Пушкиной и Ю. Э. Жарнова, В. А. Назаренко и А. Н. Кирпичникова и др.). Социоэтнологическая интерпретация археологических комплексов, по скандинавским материалам предложенная в начале 1970-х гг. (Лебедев, 1972), с определенными оговорками и корректировками, в общем, принята скандинавскими археологами (Gräslund, 1980: 78–79; Jansson, 1985: 138–139) и без особых дискуссий применяется к атрибуции древнерусских памятников (Stalsberg, 1982).

«Варангика» минувшего тридцатилетия сопровождалась, конечно, дискуссиями по этноисторической проблематике, в рамках как традиционного (А. В. Арциховский, Б. А. Рыбаков), так и «неонорманистского/антинорманистского» подходов (А. Г. Кузьмин). Исчерпанность обеих была убедительно показана на одной из «скандинавских конференций» И. П. Шаскольским (Шаскольский, 1986), а в культурно-исторической атрибуции Древней Руси утвердилась введенная акад. Д. С. Лихачёвым формула «Скандовизантия» (Лихачёв, 1995). Это свидетельствует об успешном, в общем, решении ряда исследовательских задач, поставленных в середине 1960 – начале 1970-х гг. (Хлевов, 1997: 80–91).

«Варангика» разворачивалась в эти минувшие десятилетия прежде всего на основе целенаправленной концентрации проблематики, проведенной в 1960-е гг. в недрах клейновского Проблемного семинара кафедры археологии ЛГУ (Лебедев, 1997, 2000, 2001). Работа семинара началась в 1964 г. после спецкурса Л. С. Клейна «Археология и варяжский вопрос» (1963/64 уч. г.). Подобным же образом, с «пробной лекции» одного из основоположников «петербургской археологической школы» А. А. Спицына «Норманны и Восточный путь» в 1909 г., начиналось в свое время и систематичное преподавание археологии в Санкт-Петербургском университете.

В первый набор Проблемного семинара в 1964/65 уч. г. вошли В. П. Петренко, Ю. Ю. Пиотровский, В. А. Булкин, В. А. Назаренко, А. А. Пескова, В. Я. Шумкин и др.; «славистами» стали в дальнейшем не все, но все осваивали «пурификационный подход», принципы интеллектуальной честности и последовательной процедуры исследования, в норме – формирующей не только парадигму научных изысканий, но и весь жизненный путь.

Показательна судьба одного из первых участников семинара, Валерия Петровича Петренко (1943–1991). Он пришел с начальной выучкой, полученной у латвийских, рижских археологов, и фантасмагорической по тем временам мечтой – исследовать самый ранний в Восточной Европе могильник викингов, Гробини в Курземе. Курсовые и дипломную работы писал по добытому в «спецхране» Библиотеки Академии наук СССР немецкому изданию монографии Биргера Нермана (Nerman, 1941). Четверть века, со скамьи семинара и «Касплянской разведки» Пути из варяг в греки 1966 г. (он принес оттуда свой «Гимн оголтелого норманизма», экспедиционную для всех последующих генераций песню «Мы по речке по Каспле идем…»), привели его к собственному многолетнему исследованию Варяжской улицы и сопок Старой Ладоги, пограничному Ивангороду и в конце концов неутомимым напором – к курганам и поселениям Гробини. Вместе с латвийскими археологами он открыл там сенсационно ранние скандинавские памятники с готландской стелой V–VI вв., одним из древнейших изображений корабля (начальная «русь» древнерусских письменных источников). Свой последний полевой сезон В. П. Петренко провел на раскопках шведской экспедиции в Бирке, центральном памятнике эпохи викингов на Балтике. Однако и главное дело его жизни не оборвалось с этой жизнью, посмертную публикацию основных материалов исследований Гробини взяли на себя и выполнили его латвийские и шведские друзья и коллеги (Petrenko, Urtans, 1995).

Автор этих строк, призванный летом 1962 г. в Советскую армию со студенческой скамьи, вернулся в самом конце 1965 г., накануне предстоявшей «Норманской дискуссии» на истфаке. Первым учебным заданием новому члену Проблемного семинара стало – проштудировать непереведенную «Secret Diplomatic History» Карла Маркса, единственное из сочинений основоположника и классика марксизма, остававшееся недоступным для советского читателя (Джаксон, Плимак, 1986). Книгу по специальному разрешению выдали в Публичной библиотеке.

Махровый норманизм Маркса стал нашим «секретным оружием», и оно весьма пригодилось, когда Л. С. Клейн развернул блистательный набор научных аргументов норманизма при обсуждении вполне добротной книги И. П. Шаскольского (Шаскольский, 1965) с трибуны университетской аудитории 22 декабря 1965 г.

М. И. Артамонов, остававшийся и после удаления с поста директора Эрмитажа (1964) авторитетнейшим из ленинградских археологов и заведующим кафедрой археологии, а вместе с ним и декан факультета В. В. Мавродин руководили этой дискуссией, а потому она и не завершилась показательным разгромом новых, «советских норманистов» (Кузьмин, 1967). Наоборот, семинар Л. С. Клейна получил санкцию на продолжение своей работы. Стратегия исследования «Норманских древностей Киевской Руси», предложенная на дискуссии, вскоре была опубликована в академическом сборнике под редакцией И. П. Шаскольского (Клейн и др., 1970).

Следующие 30 лет ушли на ее реализацию, и «Славяно-варяжский семинар» в это время перешел в ведение клейновских учеников, последовательно принятых М. И. Артамоновым в состав или в аспирантуру кафедры археологии: Г. С. Лебедева (1969), В. А. Булкина (1970), И. В. Дубова (1971), который вошел в состав Проблемного семинара в 1966 г., а вслед за ним – его однокурсники Е. Н. Носов, Е. А. Рябинин, К. М. Плоткин. Эта пришедшая после «Норманской дискуссии» талантливая «младшая дружина» образовала ядро ленинградской школы археологов-славистов, обучавшихся у старшего поколения этой школы – М. И. Артамонова, И. И. Ляпушкина, П. Н. Третьякова, Г. Ф. Корзухиной. Параллельно вызревал «славяно-готский семинар» учеников артамоновской современницы и соратницы М. А. Тихановой, выпускников кафедры начала 1960-х Д. А. Мачинского и М. Б. Щукина.

Рис. 1. Л.С. Клейн на кафедре археологии ЛГУ. 1960-е гг.

Выпускники Проблемного семинара в течение ряда лет составили массированное пополнение и основу «сектора славяно-финской археологии» Ленинградского отделения Института археологии (ЛОИА), созданного в 1974 г. (ныне – Отдел славяно-финской археологии Института истории материальной культуры Российской академии наук – ИИМК РАН). Инициатор и бессменный глава сектора А. Н. Кирпичников включился в разработку «варяжской проблемы», и следующая за коллективной статьей серия также коллективных публикаций по археологии Северной Руси и русско-скандинавским отношениям IX–XI вв. (Кирпичников и др., 1978, 1980, 1981) завершилась монографиями, сформировавшими корпус «Варангики» середины 1980-х гг. (Лебедев, 1997, 1999 г).

Рис. 2. На кафедре археологии в 1970-е гг. Слева направо И.В. Дубов, Г.С. Лебедев, А.Д. Столяр, В.А. Булкин

По ходу ее формирования обозначилась и начальная, но все более глубокая дифференциация проблематики. Собственно «варяжская проблема» распадалась как минимум на две: проблему образования Русского государства, происхождения явления (или суммы, последовательности явлений), выступающего в источниках под именем «Русь», в строгом смысле «Rossica», где требовалось прежде всего совмещение данных археологии с письменными и лингвистическими источниками; и базовую для проблематики задачу исследования генезиса и расселения славян, в широком смысле «Slavica», которая увлекла значительные силы молодых археологов (схема 1).

Схема 1. «Дифференциация проблематики», связанной с изучением Северо‑Балтийского региона

Сложные этнокультурные связи основных массивов населения территорий вокруг Балтийского моря, славян и скандинавов, финнов и балтов, определившие своеобразие «Балтийской цивилизации раннего Средневековья», кристаллизовались в особый круг проблематики «циркумбалтийской» истории, где генезис многих явлений необходимо прослеживать вглубь эпох, вплоть до каменного века, а с другой стороны, открывается перспектива их изучения в периоды, следующие за эпохой викингов IX–XI вв. – эпоху Крестовых походов на Балтике XII–XIV вв., Ганзейского союза XIV–XVI вв., шведского великодержавия и Северной войны XVII–XVIII вв. (вплоть до основания Санкт-Петербурга в 1703 г.).

Зоной пересечения и взаимодействия всех основных этнических массивов Балтики является Северо-Западная Россия, Прибалтийский регион России (прежде всего – в определяющем гидрографическом плане принадлежности к Балтийскому водному бассейну), Прибалтийская Россия, или, в древности, «Верхняя Русь» (по терминологии, основанной на реконструкциях В. Т. Пашуто). Следуя сообщениям летописи, ее можно обозначить как «Русь Рюрика», имея в виду государственное образование, сформированное во второй половине IX в. на пространстве между Ладогой и Новгородом, Изборском и Белоозером, до Полоцка и Ростова Великого (но не пересекая «линии Западная Двина – Ока») (Лебедев, 1993).

Этот регион России, охватывающий современную Ленинградскую, Новгородскую и Псковскую области (с прилегающими территориями Балтийско-Волжского водораздела), интересен прежде всего как зона давнего и длительного взаимодействия этнических массивов славян и финно-угров (прибалтийских, отчасти волжских финнов). С 1982 г. междисциплинарным изучением этой «историко-культурной зоны» (ИКЗ) занялся Межфакультетский семинар по этногенезу и регионалистике, организованный в Санкт-Петербургском университете профессором А. С. Гердом и автором этих строк.

Семинар последовательно систематизировал материалы широкого круга дисциплин – от археологии до лингвистики – по проблемам славянского этногенеза, критериям выделения ИКЗ и методам их изучения средствами «теории топохрона», механизмам этнокультурного взаимодействия в макро- и микрорегионах северо-запада России (Герд, Лебедев, 1991; Славяне, 1989; Основания регионалистики, 1999; Очерки исторической географии, 2001). Соответственно, в контексте этих исследований региональная проблематика (Regionalistica) Северо-Запада реализуется прежде всего как проблематика славяно-финских отношений (Fenno-Slavica), а затем уже включается в более широкий скандобалтийский контекст (Scandobaltica).

Однако взятые в полнообъемном историческом диапазоне, хотя бы до основания Санкт-Петербурга (а в реальной истории – с особой интенсивностью развивающиеся именно после этого, в «петербургский период» российской истории XVIII – первой четверти XX в.), эти уровни исследования синтезируются в особый, собственно петербургский спектр проблематики (Petersburgica). В «петербурговедении» за последние полвека (1952–2002) обозначилась самостоятельная субдисциплина «Археология Петербурга» (Плоткин, 2002), но эта археология неразрывно связывается, с одной стороны, последовательно со всеми предшествующими историческими периодами, изучаемыми археологическими средствами (от Санкт-Петербурга – к «Пра-Петербургу» Старой Ладоги), а с другой – с полным объемом аспектов нормального историко-культурного «петербурговедения» от архитектурной до политической истории города на Неве – «Мегалополиса России в Балтийском пространстве Европы» (см. схему 1).

Петербургская проблематика, развернутая в полном диапазоне, раскрывает новые, достаточно неожиданные и отдаленные, казалось бы, от эпохи викингов, но по-своему значимые и для ее понимания горизонты (Лебедев, 1993, 1995, 2000).

Санкт-Петербург представлял собою высшую ступень развития скандобалтийского урбанизма, начальные ступени которого запечатлел урбанизм Ладоги VIII–XVII вв. (с 1704 г. – Старой Ладоги) на Волхове, у берегов Ладожского озера, водном выходе на Балтику, сохранявшей эту позицию в исторической географии России вплоть до 1702 г. Именно из Ладоги осенью этого года русские войска двинулись к истоку Невы из Ладожского озера, стенам островной крепости Нотебург (новгородско-московский Орешек XIV–XVI вв.), а освободив ее от шведов, весной следующего, 1703 г. взяли шведскую крепость Ниеншанц на Неве, что и сделало возможным затем основание Петропавловской крепости на Заячьем острове в дельте Невы 16 мая 1703 г., положившее начало Санкт-Петербургу.

Основание Санкт-Петербурга для России Петра I означало возвращение на исконный Путь из варяг в греки, летописный путь провозвестника российского христианства, апостола Андрея Первозванного. Андреевский стяг российского флота, орден Св. Андрея – высший орден Российской империи (как и современной России), Андреевские храмы в русских городах петровской эпохи (а именно таковым предполагалось и посвящение главного соборного храма Санкт-Петербурга Петра Великого) (Агеева, 1999: 286–287) со всей определенностью манифестировали именно это возвращение.

Градостроительная структура Санкт-Петербурга середины XVIII в., с «трехлучьем» главных проспектов, продолжавших важнейшие сухопутные магистрали, связавшие столицу со страной, была, безусловно, новаторским и уникальным решением, исчерпывающе и непосредственно выразившим главную идею Петра: выход России – к морю в самом прямом и непосредственном смысле слова (трассы, по которым осуществлялся подвоз всего необходимого из глубинных районов России, сходятся у Адмиралтейства, где со стапелей корабли спускались прямо в воды Невы, со свободным выходом в акваторию Финского залива Балтийского моря). При этом планировочная структура города поразительно точно воспроизводит черты архетипической раннегородской структуры северных виков, протогородских центров эпохи викингов IX–XI вв. (Lebedev, 1991; Лебедев, Витязева, 2002).

Петербургский период российской истории XVIII–XX вв. превратил этот город в Мегалополис Скандобалтики, с современным пятимиллионным населением, на порядок превышающим население любой из других столиц Северной Европы.

Именно здесь, в столице Российской империи, городе трех революций, блокадном Ленинграде 1941–1944 гг. и возрожденном Санкт-Петербурге 1991–2003 гг., ставились и решались ключевые проблемы отечественной, а с нею порой – и мировой истории. Ставились и решались как в политической практике, так и в исторической мысли.

В частности, и «варяжский вопрос», как отмечено, ключевой и начальный для русской истории, был и остался проблемой, поставленной (и решаемой) учеными «петербургской научной школы» по преимуществу. Именно Санкт-Петербург как центр формирования российской науки в целом, со времени основания Академии наук, университета и гимназии при ней по указу Петра Великого от 1724 г., стал исходным очагом развития исторических исследований, систематизации источников и постановки исследовательских проблем. И одной из первых оказалась «норманская проблема».

Со времени публикации первой систематичной сводки «De Varagis» Г.-З. Байера (Bayer, 1735) и до фундаментального обобщения всех доступных письменных источников в «Призвании шведских родсов» А. А. Куника (Кunik, 1845) определилась как источниковедческая база, так и структура проблематики «варяжского вопроса»:

• историчность летописных «варягов» и варяжских князей во главе Русского государства IX в.;

• скандинавская этническая принадлежность «варягов»;

• «варяжское», следовательно скандинавское, происхождение названия «Русь».

Эти положения петербургских академиков были основаны на текстах древнерусских летописей, прежде всего «Повести временных лет», а также новгородских летописях, которые были дополнены разработками Г.-Ф. Миллера и А.Л. Шлёцера, внесших собственный вклад в разработку «норманской проблемы». Результаты исследований были подтверждены в XVIII–XIX вв. данными письменных источников Средневековой Европы и Скандинавии, соотнесенные со свидетельствами арабских и византийских авторов. «Норманизм» или «норманская теория происхождения Древнерусского государства» стали основой первого обобщения древней русской истории, публиковавшейся с 1816 по 1829 г. «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, выступающего в этом случае и как основоположник в целом отечественной исторической науки и в частности как определяющая фигура «петербургской научной школы» (Карамзин, 2002: 24–26).

Антинорманизм как научное течение зародился также в русле «петербургской школы исторической науки» в пору ее генезиса, через десять лет после смерти Г.-З. Байера (1694–1738), без достаточных оснований оцененного как «основоположник норманизма». В 1749 г. на обсуждение Академии была представлена программа написания русской истории, предложенная ректором академического университета, академиком Г.-Ф. Миллером. Именно против его положений, а также и личного участия в проекте создания обобщающего сочинения по русской истории выступил М. В. Ломоносов, поддержанный академиками С. П. Крашенинниковым, Н. И. Поповым, В. К. Тредиаковским, И.-Э. Фишером, Ф.-Г. Штрубе де Пирмонтом и др. (Ломоносов, 1952: 120–121). При этом полемика, по оценке современного историографа, строилась как заведомо предвзятая и направленная прежде всего лично против Г.-Ф. Миллера, чья «позиция была более объективна, и во всяком случае, более научна, чем построения М.В. Ломоносова» (Хлевов, 1997: 8).

Дискуссия заняла 29 заседаний Исторического собрания академии. Ломоносов, объявляя славянами роксолан (сарматов), готов (германцев), пруссов (балтов), легко и логично доказывал на этом основании изначальное «славянство» варягов, а следовательно, и варяжских князей. В дальнейшем «антинорманистские» положения пополнил и откорректировал В. Н. Татищев, дополнивший материалы Г.-З. Байера данными Иоакимовой летописи (возможно, утраченного в дальнейшем источника, основанного на текстах XI в.).

В. Н. Татищев, участник Полтавской баталии Петра со шведами, не признавал летописных варягов скандинавами, при весьма почтительном отношении к труду Г.-З. Байера (Татищев, 1962: 464). Правда, и к славянам он, в отличие от Ломоносова, относить их не стал, но объявил финнами, полагая, что Рюрик с братьями пришли из Финляндии «от королей и князей финляндских» (Там же: 291). На исходе XVIII столетия, однако, основываясь на тех же источниках, получила поддержку не только «финская» (татищевско-болтинская) версия «антинорманизма» (Болтин, 1788: 163), но и построенная на той же Иоакимовой летописи, и при этом вполне «скандинавская», атрибуция варягов в богатом яркими, хотя при этом и фантастичными положениями (вроде основания Москвы Олегом в 880 г.) «Зерцале российских государей» Т. С. Мальгина (1794).

В ходе этих дискуссий, далеких от строгого и объективного исторического исследования, к началу XIX столетия определились научные основания и построенные на качественной «критике источников» положения «классического норманизма» в труде A. Л. Шлёцера «Нестор». Сжато эти положения сводились к формуле: «скандинавы или норманны в пространном смысле основали русскую державу» (Шлёцер, 1809: 325).

По существу, на шлёцеровских выводах, критическом анализе источников и оценке их данных основывался Н. М. Карамзин, который, по современной оценке, «впервые конституировал норманский теоретический тезис в обобщающем курсе русской истории, введя положение о норманстве призванных князей в число аксиом прошлого. Его труд стал связующим звеном между становящимся норманизмом XVIII века и устоявшимся норманизмом XIX столетия» (Хлевов, 1997а: 18).

Именно этот «устоявшийся норманизм» в середине XIX столетия, после дискуссии Н. И. Костомарова и М. П. Погодина в «Пассаже» Санкт-Петербурга 19 марта 1860 г. (Клейн, 1999: 91–101), стал «видовой» особенностью «петербургской научной школы». Во второй половине XIX столетия «антинорманизм» в тех или иных разновидностях развивают по преимуществу московские ученые: Ф. Л. Морошкин, М. Т. Каченовский, Н. А. Полевой, Д. И. Иловайский. Единственным исключением стал замечательный дилетантизмом своих построений труд директора художественного музея Императорского Эрмитажа и дирекции Императорских театров С. А. Гедеонова «Варяги и Русь», который был издан в Петербурге в 1876 г. Но никто из них так и не смог создать целостной панорамы отечественной истории. Впрочем, наиболее значительные историки «московской школы», С. М. Соловьёв в своей «Истории России с древнейших времен» (Соловьёв, 1959) и В. О. Ключевский в «Курсе лекций по русской истории» (Ключевский, 1987), занимали позиции, которые сторонники «антинорманизма» не могли оценивать иначе, как «норманизм». При этом ни одной столь же целостной панорамы отечественной истории, как у названных авторов, с «антинорманистских» позиций создано не было.

Как и в XVIII, так и в XIX и XX вв. «антинорманизм» (как, впрочем, и крайние, «экстремистские» версии норманизма, распространенные главным образом в зарубежной – шведской, немецкой, английской – научной, научно-популярной и публицистической литературе) основывался на вненаучных, идейно-политических побуждениях. Эти побуждения, конечно, порой стимулировали вполне плодотворную разработку отдельных аспектов и тем, но были несовместимы с обобщением всего корпуса объективных научных данных, где многое противоречило принятым идеологическим установкам. Умолчание или подтасовка этих данных, подмена безусловно скандинавской этнической атрибуции «варягов» любой другой, от славянской до хазарской (!) в пушкинские времена, или – кельтской, в конце XX в., вели (и ведут) исследователей в тупик, очевидный прежде всего их современникам, а в неменьшей мере и следующим поколениям историков.

Выходы из такого тупика обнаруживались, раз за разом, с расширением круга источников и углублением проблематики, возвращавшейся к эпистеме и парадигме «норманизма» со все более спокойным отношением к «остроте» проблемы, и с углублявшимся представлением о многолинейной сложности этнокультурных взаимодействий древности (как и последующих эпох, вплоть до современности). Вряд ли случайно, поколение за поколением и век за веком, платформой такого «возвращения», очагом рождения новых концепций, «ассимилировавших» норманизм (и преодолевавших антинорманизм!), становился Санкт-Петербург.

И дело не только в устойчивости петербургской научной традиции «примата источника над концепцией» (Альшиц, 2001). Очевидно, глубинная взаимосвязь Санкт-Петербурга, в собственном его генезисе, с теми же «скандобалтийскими» процессами, что выводили Русь в IX столетии, а Россию – в начале XVIII в. на мировую и общеевропейскую арену, обусловливает способность к объективному и адекватному восприятию этих процессов. Без особой натяжки можно сказать, что сам по себе Санкт-Петербург, своим появлением и трехсотлетним существованием, представляет конечный и предельный аргумент, ultima ratio «норманской теории».

Неслучайно последовательные «антинорманисты» нередко приходят и к отрицанию «законности» существования Санкт-Петербурга в историческом и культурном пространстве России. Город, в котором триста лет концентрировались лучшие национальные ресурсы для продуктивного обмена с достижениями внешнего мира и создания новых, специфических российских (а не только исключительно петербургских) форм культуры, экономики, политической жизни, не раз за эти же триста лет пытались вывести за пределы русской истории. Начиная с проклятья царицы – Быть Петербургу пусту! – и включая трехкратное переименование города – в Петроград (1914–1924), Ленинград (1924–1991) и снова в Санкт-Петербург (с 1991 г. и до наших дней, надо надеяться, навсегда) – идет мучительное освоение очевидного, для непредвзятого сознания, факта появления этого «скандобалтийского» города в русском пространстве – как наивысшей ступени развития европейского урбанизма Нового времени, и при этом – урбанизма России.

«Феномен Петербурга» во всей его многолинейности взаимосвязей как в настоящем, так и в прошлом (на протяжении многих веков, предшествовавших появлению Санкт-Петербурга), вероятно, позволит понять, по мере вовлечения проблематики «петербургики» в общий контекст «скандобалтики» (вплоть до «варангики»), непростую, но безусловную логику исторического процесса с его начальных времен и до наших дней (Лебедев, 2001а; 2002: 3–5).

Исторический опыт и, в частности, опыт «петербургской научной школы» в неразрывном диапазоне от «скандинавистики» до «петербурговедения» востребован и реализован современной Россией буквально на подсознательном уровне. И это делает тем более привлекательным и, вероятно, значимым возвращение к опыту исторического исследования, опубликованного на заре советской перестройки 1980-х гг.

По сути же, мы обращаемся заново, с опорой и на новый, непосредственный опыт работы во всех Скандинавских странах (недоступной для автора на предыдущем этапе), и на актуальные исследования скандинавских и западноевропейских коллег, археологов и историков, к углубленному изучению исторической действительности отдаленного, но нашего общего прошлого народов стран Европейского Севера, той тысячелетней давности эпохи викингов, когда Европа становилась Европой, а в этой Европе Русью стала Русь.

I. Норманны на Западе

1. Экспозиция. Два мира

A furore Normannorum libera nos, o Domine!

(И от жестокости норманнов избави нас,

Господи!) Собор в Меце, 888 г.

Эпоха викингов для Западной Европы началась 8 июня 793 г. и закончилась 14 октября 1066 г. Она началась с разбойничьего нападения скандинавских пиратов на монастырь Св. Кутберта (о. Линдисфарн) и закончилась битвой при Гастингсе, где потомки викингов, франко-нормандские рыцари, разгромили англосаксов; те же тремя неделями раньше, 25 сентября 1066 г., при Стемфордбридже одержали победу над войском последнего из «конунгов-викингов», претендовавшего на английский престол норвежского короля Харальда Сурового (Хардрада).

«Послал всемогущий бог толпы свирепых язычников датчан, норвежцев, готов и шведов, вандалов и фризов, целые 230 лет они опустошали грешную Англию от одного морского берега до другого, убивали народ и скот, не щадили ни женщин, ни детей» – так под 836 г. писал в хронике «Цветы истории» Матвей Парижский (Стриннгольм, 1861: 14). В XIII в. христианская Европа все еще помнила опустошительные вторжения с Севера. И причиной тому была не только интенсивность, но и неожиданность натиска.

На исходе VIII столетия европейский континент представлял собой весьма неоднородную агломерацию племен, народов и государств. Римское наследие было поделено между тремя великими империями раннего Средневековья: Ромейской (мы ее называем Византией), Франкской империей Каролингов и арабскими халифатами (Мамлакат аль-Ислам).

Границы феодальных государств разрезали в разных направлениях бывшие римские владения. Арабы захватили большую часть Испании, африканские и ближневосточные провинции. Франки завладели Галлией, подчинили земли германцев (до Эльбы). Византия, уступив славянам Фракию и Иллирию, сохраняла господство над Малой Азией и Грецией и соперничала с франками за право обладать Италией.

Внешняя граница феодальных империй Европы проходила, рассекая континент с севера на юг, по Эльбе, верховьям Дуная, Балканам. В течение IX–XI вв. она постепенно выравнивалась и к середине XI в. примерно повторяла очертания традиционной римской границы, «лимеса», правда, продвинувшись кое-где на 500 км в глубь континента (рис. 3).

Рис. 3. Европа в IX–XI вв.

Эта линия разделила Европу на два разных мира. К западу и югу от границы сохранялись традиции христианской религии и церкви, авторитет императорской власти, иерархическая структура управления. Продолжали жить (даже после глубокого упадка) античные города, функционировали старые римские дороги. Колоны и сервы обрабатывали поля бок о бок со свободными франками и славянами – потомками завоевателей. Вожди варваров получили звонкие титулы императорских придворных и правили милостью христианского Бога. Ученые служители церкви наставляли высокорожденную молодежь в латинской и греческой премудрости, а монахи молились за спасение этого просвещенного мира. Сохранялась цивилизация классового общества, вступившего в феодальную формацию Средневековья.

К востоку и северу от имперских границ лежали необъятные пространства континента, покрытые девственными лесами, «мир варваров», barbaricum античной традиции. Здесь, до ледяных просторов океана, жили бесчисленные языческие варварские племена. Широкий клин степей, простиравшийся от Волги до Паннонии, служил просторным проходом, по которому волна за волной в сердце Европейского континента из глубин Азии вторгались кочевые орды: гунны, аланы, авары, болгары, венгры. Они стирали с лица земли своих оседлых предшественников, соседей, а затем и друг друга или гибли в борьбе с феодальными державами. Лишь последняя из этих волн, венгерская, смогла войти в семью народов Европы.

Вдоль границы степной зоны, обтекая ее, расселялись славяне. Они заполонили пространства слабеющей Восточно-Римской империи, вдохнув в нее новые жизненные силы; создали несколько недолговременных государственных образований, основанных на союзе с кочевниками: такими были Аварский каганат, разгромленный франками, и Болгарское ханство, быстро трансформировавшееся в славянское царство. Наконец в начале IX в. они создали свое первое феодально-христианское государство Великую Моравию: общеславянская культурная традиция, зародившаяся здесь, развивалась затем на протяжении многих столетий (Dekan, 1976: 175).

С севера и северо-востока соседями славян были летто-литовские (балты) и финно-угорские народы (Gimbutas, 1963; Haidu, 1976), частично включившиеся (в ходе славянского расселения) в процесс формирования древнерусской народности (Третьяков, 1970; Русанова, 1976). Южными соседями славян и финно-угров были тюркские племена, образовавшие в безбрежных степях Евразии несколько могущественных каганатов. Для судеб Европы наибольшее значение из них имел Хазарский каганат, находившийся между Днепром, Волгой и Кавказом (Артамонов, 1962). В политическую орбиту Хазарии попали некоторые славянские племена, обитавшие по Дону, Оке и Среднему Днепру.

Родственные хазарам булгары разделились: часть из них ушла на Балканы и слилась со славянами, дав начало Болгарии. Другие, продвинувшись на Среднюю Волгу, создали государство со столицей Великий Булгар. Политическое влияние Волжской Булгарии охватывало финно-угорские племена Поволжья, Прикамья и Приуралья.

Тюрки (хазары и булгары) были тесно связаны с культурным миром Средней Азии и Закавказья. В Итиле, столице хазар, пересекались торговые пути в Хорезм, Закаспий, Армению и Грузию, Крымскую Готию и византийские владения. Уже в начале VIII в. из Хазарии в обмен на восточноевропейские товары (пушнину, мед, воск, моржовую кость, рабов) среднеазиатское и иранское серебро проникало далеко на север, достигая земель обских и приуральских угров. Речные, морские и сухопутные пути с юга связывали Европейский континент с миром Востока и Средиземноморья.

С севера, отделенный водами Балтийского и Северного морей, над европейским континентом нависал Скандинавский полуостров, Scandia, Scadan, Scandza, англ. – сакс. Sconeg, Scedenieg – «прекрасный остров» (Матузова, 1979: 21, 34, прим. 54), может быть, от Scåne (Scåney), названия юго-восточной оконечности полуострова – Сконе (Шония); эта земля в литературной традиции поздней античности и раннего Средневековья запечатлелась как «утроба народов», vagina nationum. Отсюда, согласно германским эпическим преданиям, воспринятым латинской книжностью, вышли и расселились по Европе, до Испании и Италии включительно, вестготы и остготы, гепиды и вандалы, бургунды и лангобарды – и едва ли не все германские племена (Hachmann, 1970: 33, 47).

Раннеримские и греческие источники почти ничего не знали об этой земле, Ultima Thule, затерянной на краю ойкумены, где-то в прибрежных пространствах океана. Тем неожиданнее было появление многочисленных и воинственных народов, волна за волной обрушивавшихся с конца III в. – на пограничные провинции, а в IV в. и особенно в V в. – на всю территорию империи. Они громили римские войска, уничтожали города, захватывали земли, неудержимо распространялись с северо-востока на юго-запад, от Скандинавии до Испании, захлестывая гибнущий рабовладельческий античный мир.

К исходу VI в. это движение как будто исчерпало свои силы. Победители начинали смешиваться с побежденными; в бывших римских провинциях крестьянские порядки германских общин распространялись наряду с римским правом, подготавливая основу феодализма, а светские и духовные магнаты утверждали свои владельческие права, уже воплощая этот феодализм в жизнь. С принятием варварами христианства и хотя бы формальным включением в политическую структуру, унаследованную от Римской империи, процесс, который называют «римско-германским синтезом», можно считать завершившимся. Конечно, политическая карта еще не раз менялась: серьезные изменения принесли войны византийского императора Юстиниана в середине VI в., арабские завоевания VII – начала VIII столетия; неустойчивой была и северо-восточная граница христианского мира, вдоль нее продолжалось движение варварских масс, время от времени грозовыми разрядами били оттуда вторжения кочевников. Но определенный порядок уже установился, для Западной Европы Великое переселение народов было завершено.

Пришельцы из неведомых северных земель сохраняли, конечно, связь со своими сородичами, оставшимися на родине. Но для цивилизованной Европы далекие страны на окраине мира стали скорее эпической, нежели географической реальностью. Scandza лежала в той же сфере понятий, что и библейские «Гог и Магог»: это была некая точка отсчета в мифологизированном эпическом прошлом, но вовсе не составная часть политико-географической реальности христианского мира VIII столетия.

Политическая карта Европы той поры уже несла в себе эмбрионы большинства современных народов и государств. В контурах Франкской империи Каролингов угадываются основы Франции, Германии и Италии. Британия на западе и Болгария на юго-востоке Европы уже оформились как политические образования. Славяне расселились на территории нынешних Сербии, Хорватии и других балканских государств, Чехии и Словакии, Польши, Украины, Белоруссии и России. В конце IX в. пришли в Подунавье для «завоевания родины» венгры. Разъединенные и многочисленные северогерманские племена жили на территории будущих нидерландских и скандинавских государств. С лица земли исчезли огромные этнические массивы древности: кельты, фракийцы, иллирийцы, сарматы. Начиналась история современных европейских народов.

Однако структура континента резко отличалась от привычной нам. Европа VIII в. разделена, но разделена иначе, нежели Европа Высокого Средневековья и Нового времени. Нет еще «Запада», объединяющего германско-романские страны от Норвегии на севере до Испании на юге Европы. Есть христианский, римско-византийский, «романский» мир, широкой полосой протянувшийся от Британии до Босфора; есть примыкающий к нему с юга мир мусульманский, включивший в себя иберийское звено будущего «Запада»; и есть противостоящий этим феодальным цивилизациям (при всех различиях – принадлежащим одной социально-экономической формации) мир варварский, который объединял в своем составе германские, славянские и многие другие племена и народы.

Мир устоявшийся и мир становящийся, развитый и развивающийся – вот что разделяла внешняя, обращенная на север и восток граница феодальных империй. Мир, уже реализовавший возможности перехода к новому общественному строю, и мир, которому этот переход еще предстоял, где «феодальная революция» еще должна была развернуться, раскрывая внутренний потенциал устойчивого, по-своему процветающего и самостоятельного «варварского общества».

Особое, пограничное положение между этих двух миров занимала Британия (Глебов, 1998; Мельникова, 1987). Бывшая римская провинция была покинута римлянами задолго до того, как остров заполонили германские пришельцы, англы, саксы, юты. Они уже не застали здесь живого римского наследия и иной культуры, кроме местной, поверхностно христианизированной кельтской (заповедником которой осталась в VI–VII вв. свободная от пришельцев Ирландия). В 455–473 гг. разноплеменные дружины Хенгиста и Хорсы основали на полуострове западного побережья Британии первое германское королевство, Кент; к 491 г. саксонский вождь Элла с сыновьями завоевал южное побережье, получившее имя Суссекс (Южные Саксы), а в 495 г. Кедрик и Кенрик основали королевство Западных Саксов – Уэссекс.

Согласно Беде Достопочтенному (672–735), автору «Церковной истории народа англов» (Historia ecclesiastica gentis anglorum), в ходе расселения саксы занимали преимущественно южную, англы – восточную и северную часть Британии, а на полуострове Кент осели юты (переселившиеся из-за Северного моря, с полуострова Ютландия, вслед за ними занятой данами, сдвинувшимися с южной оконечности Скандинавского полуострова, Сконе) (Beda Venerabilis, 1848: 15).

Племенное разделение завоеванных британских территорий вряд ли было на самом деле столь строгим (Глебов, 1998: 30–32), однако к 600 г. большую часть Британии занимала дюжина англосаксонских королевств, и лишь к северу от реки Клайд, в современной Шотландии, да вдоль западного побережья, в Уэльсе, сохранялись независимые кельтские королевства бриттов – Думнония, Дайфед, Пойс, Гвинед на юго-западе, Регед, Стречклайд, Вотадины, Далриад, Манау и пикты в горах на севере острова. Все они, а прежде всего уэльские кельты, непрерывно должны были отражать постоянный натиск пришельцев, саксов Суссекса, Уэссекса и Эссекса, мощной Мерсии, Нортумбрии и остальных англосаксонских королевств.

Те, правда, несмотря на общность происхождения, языка, культуры и политические связи династий, «находились в отношениях более кровавых, чем дружеских» (Wilson, 1966: 29). Постоянные междоусобицы и борьбу за гегемонию в агломерации англосаксонских государств сдерживало лишь общее стремление завоевателей удержать и расширить уже завоеванное в борьбе с общим противником, кельтами (бриттами). С первых десятилетий переселения один из англосаксонских королей носил почетный титул bretwalda, дословно «владыка бриттов», и был военным вождем антикельтской коалиции англосаксов, возглавляя всех остальных королей; они признавали его главенство тем, что, наряду с этим титулом и титулованием по собственному государству, его могли именовать также «король англов» или «король саксов» и даже римским титулом imperator (Глебов, 1998: 36–37).

«Англосаксонская хроника», составленная в Уэссексе при короле объединенной Англии Альфреде Великом в 891–892 гг., перечисляет до 829 г., первого сравнительно прочного объединения государств вокруг короля западных саксов Эгберта, семерых «бретвальд»: ими попеременно были правители Суссекса – Элла (491–?), Уэссекса – Кеавлин (560–592), Кента – Этельберт (560–616), Эссекса – Редвальд (?–616) и Нортумбрии – Эдвин (616–632), Освальд (633–641), Освью (641–670) (The Anglo-Saxon chronicle, a. 825: 171). Очевидно, однако, что этим титулом пользовались и могущественные правители враждебной Уэссексу Мерсии – короли Этельбальд (716–757) и Оффа (757–796) (Глебов, 1998: 36).

Англосаксы сохранили общественную структуру, более архаичную и варварскую, нежели у франков или вестготов Западной Европы. Превращаясь в феодально-христианскую, эта структура, начиная с крещения англосаксов миссией св. Августина с 596 г., в дальнейшем – первого архиепископа Кентерберийского (Wilson, 1966: 30), в то же время оставалась во многом близкой общественным структурам, сохранявшимся в Дании и на Скандинавском полуострове – тех землях, откуда пришли новые обитатели Англии. Сохранялось и сознание этой связи.

Героический эпос «Беовульф», записанный в англосаксонском монастыре (ок. 800 г.), повествует о данах и гаутах, обитателях Скандинавии, его герои – тамошние конунги – сражаются в Ютландии и Фрисландии, Средней Швеции и на датских островах. Нет сомнения в том, что не только эти места и события знакомы и понятны аудитории эпического сказителя. Герои и их отношения, ценности и уклад жизни объединяли в «цивилизации северных морей» Скандинавию и Англию. Она предстает «сугубо христианской страной, население которой слагало и записывало языческие поэмы… на вполне северном языке, продолжало порой употреблять руническую (по сути своей языческую с магической основой) письменность… где наряду с глубокими христианскими основами мирно продолжали существовать многочисленные языческие пережитки… совершенно нордического, неотличимого от синхронных скандинавских, обряда (Саттон-Ху, ок. 625 г.), по которому был захоронен король, живший в христианском окружении и, возможно, сам склонявшийся к этой вере» (Хлевов, 2002: 21).

Взгляд повествователя «Беовульфа» все время обращен за море, он никогда не вспоминает об Англии; это – североевропейский языческий эпос, записанный англосаксонским христианином (Смирницкая, 1975: 636–638). К эпическим Géot (гаутам, готам Южной Швеции или острова Готланд) этого и подобных дружинных сказаний возводили свой род англосаксонские короли (Hachmann, 1970: 55). Может быть, материальным отражением именно этой связи остался мемориальный комплекс в Саттон-Ху, запечатлевший обряд, близкий династическим погребениям в ладье Средней Швеции «вендельского периода» VII–VIII вв. (Wilson, 1981; Хлевов, 2002: 103–108, 250–251).

Под монументальным курганом близ Вудбриджа в Суффолке, на берегу реки Дебен (в ста с небольшим километрах на северо-восток от Лондона, в виду морского побережья) в 1939 г. был открыт и исследован погребальный корабль (длиною 26 м, шириною до 5 м, с 26-ю шпангоутами), с устроенной в центре судна, завешенной тканями погребальной камерой, с великолепным убранством, вооружением и сокровищами королевского ранга. Останки тела не сохранились (как и многое из органики, да и металлического инвентаря, с чрезвычайной тщательностью извлеченного и изученного археологами). Однако это захоронение, центральное в группе из двадцати курганов Саттон-Ху (в том числе с подобными, но значительно более скромными захоронениями в ладье), идентифицируют как могилу Редвальда, короля Восточной Англии (East Anglia), умершего в 624/25 г. (Evans, 1986).

Христианская миссия, начатая в Кенте при короле Этельберте (560–616) Августином, настоятелем римского монастыря Св. Андрея, по поручению папы Григория I Великого (590–604), добилась, в частности, крещения Редвальда (Глебов, 1998: 64), но, по-видимому, обращение конунга не распространялось на ближайшее его окружение. Англосаксы оставались язычниками, поклоняясь древнесеверным Водану (Одину), Тору и Тиу (память о чем до сих пор хранят английские названия дней недели: Tuesday – «День Тиу», вторник; Wednesday – «День Водана», среда; Thursday – «День Тора», четверг). Даже крещеный Редвальд не только был похоронен по обряду, типичному для языческой скандинавской знати, но и при жизни своей установил у себя в храме два алтаря, один для христианского богослужения, другой – для традиционных языческих ритуалов, а в захоронении его среди дорогого убранства хранились две ложечки, на одной из которых выгравировано имя апостола – «Павел», а на другой – его же языческое имя «Савл» (Мельникова, 1987: 37–38).

Лишь к середине VIII в. Англия была охвачена сравнительно прочной сетью церковной организации, из двух десятков диацезов (епископатов), с архиепископствами в Кенте и Йорке и множеством монастырей от Эксетера на юге до Линдисфарна на севере страны. Положение римско-католической церкви у англосаксов осложнялось, однако, не только установившейся со времен папы Григория терпимостью к языческим народным верованиям: по свидетельству Беды, римский первосвященник запрещал британскому духовенству разрушать старые святилища и храмы германцев, полагая, что «сам народ, видя храмы свои неразрушенными, тем охотнее будет стекаться в места те, к которым привык», постепенно приобщаясь, наряду с языческими ритуалами, к нововводимым христианским таинствам (Beda Venerabilis, 1848: Е 30). Наряду с древнесеверным (а местами – и друидическим кельтским) язычеством, своеобразие духовной атмосферы англосаксонской Британии определяло устойчивое соперничество между римско-католической и более давней на Британских островах кельто-ирландской церквями (Глебов, 1998: 70–74).

Церковь Ирландии, восходящая к первым векам христианства, укрепилась со времен св. Патрика (ум. 493) и отличалась высоким уровнем монастырской организации, авторитетом и подвижнической активностью монашества. Особую роль в распространении христианства в Британии, среди пиктов, скоттов, а затем и англосаксов, сыграло подвижничество канонизированного впоследствии ирландца Колумбы (521–597). Покинув аббатство Дарроу в Ирландии, с двенадцатью спутниками он в 563 г. основал монастырь на острове Айона (Iona) у северо-западного берега Шотландии, и ко времени его кончины построенные по ирландскому образцу учениками его монастыри покрывали всю страну скоттов севернее реки Клайд.

Созданную св. Колумбой монастырскую систему сравнивают со средневековыми орденами францисканцев и доминиканцев XIII–XIV вв., но, в отличие от них, она полностью заменяла собою организацию «белого духовенства», подчинявшегося епископам диоцезов. Сам ирландский термин muintir (от лат. monasterium) обозначал здесь не только обитель, но прежде всего – религиозную общину, где диоцез подчинялся установлениям аббата, а не епископа.

Король Нортумбрии Освальд (633–641), получивший воспитание у монахов Айоны, вступив на престол, призвал св. Эйдана, видного деятеля ирландской церкви, и тот основал монастырь близ королевской резиденции Бамбург на острове Линдисфарн. В дальнейшем в этом монастыре подвизался св. Кутберт (признанный его небесным покровителем), а в первой половине VIII в. в сане епископа – Кюневульф (ум. 750), создатель нескольких поэм и «канона Кюневульфа», воплощенного в цикле англосаксонской церковной поэзии 750–850 гг. Наиболее известная из поэм этого цикла посвящена одному из главных христианских патронов Великобритании, апостолу Андрею (Мельникова, 1987: 144–145).

Монастырь Линдисфарна, соединивший черты кельто-ирландской и римской церкви в Англии, стал первой жертвой набегов викингов, и, не выдержав постоянной опасности с моря, в 875 г. монахи его покинули, взяв с собой мощи св. Кутберта и драгоценный экземпляр Евангелия, чтобы после восьми лет скитаний по стране обосноваться у ее восточных берегов, в Честере; к этому времени в Нортумбрии из четырех диоцезов действовали лишь два (Глебов, 1998: 86–87).

Сохраняя память о своем родстве со скандинавским языческим миром, англосаксы в это время были уже европейскими христианами; Север стал для них частью языческого прошлого. Географически отделенная лишь Северным морем, Британия была ближе других стран к Скандинавии; но исторически она ушла вперед, в другую эпоху. Вероятно поэтому удар, последовавший с Севера на исходе VIII столетия, был особенно внезапным и потрясающим воображение.

2. Походы. Натиск викингов

2.1. Основы периодизации

Первую полную сводку письменных известий о походах викингов, соединившую данные западноевропейских хроник и скандинавских саг, опубликовал в 1830-х гг. шведский историк А. Стриннгольм (Strinnholm, 1834: 215; Стриннгольм, 1861). Обрисованная им картина принципиально не отличается от последующих изложений этой темы (Durand, 1977: 16–46; см. также Стриннгольм, 2002: 5–13). Не пересказывая ее в подробностях, следует рассмотреть некоторые общие характеристики военного движения викингов на протяжении почти трех столетий.

Это движение началось с разбойничьего нападения на Линдисфарн в 793 г. и последовавшего каскада подобных же налетов на церкви и монастыри британского и ирландского побережья (Shetelig, 1933: 9–17). В дальнейшем характер действий норманнов неоднократно и резко менялся. Уже в первой трети IX в. боевые корабли викингов действовали вдоль всего западноевропейского побережья Атлантики.

Сферу активности викингов на Западе можно разделить на различные по условиям и характеру военных действий три зоны.

Первая зона, радиусом 1000–1200 км (RI), включала северные побережья Британских островов и Нидерланды, куда викинги проникали в течение летнего сезона небольшими отрядами из фьордов Норвегии, побережья Ютландии или с островов Северной Атлантики, колонизованных норманнами к концу VIII в.

Вторая зона, радиусом 1500–1600 км (RII), полностью охватывала Британские острова, а также территорию Франции до Гаронны и Луары и северо-западную часть Германии до Среднего Рейна и Эльбы. Здесь отрядам викингов требовались промежуточные базы на морском побережье в устьях рек или на прибрежных островах Северного моря.

Третья зона, радиусом до 3000 км (RIII), включала Центральную и Южную Францию, побережья Испании, Италию и Сицилию. Она была доступна лишь хорошо организованным армиям (морским или сухопутным), способным вести многолетние кампании вдали от родины и промежуточных баз.

Степень активности викингов в каждой из этих зон была различной. Охарактеризовать ее можно, суммируя некоторые данные средневековых источников (даты походов и нападений норманнов, количество судов и связанную с этим показателем численность войск викингов). Не принимая в каждом конкретном случае приводимые цифры за достоверные, из контекста мы можем выявить определенные общие тенденции. Известна предельная численность народного военно-морского ополчения (ледунга) в Скандинавии XII–XIII вв.: для Норвегии – 311 кораблей (12–13 тыс. человек), для Швеции – 280 кораблей (11–12 тыс.), для Дании – 1100 кораблей (30–40 тыс.). Это значит, что в военных действиях должен был участвовать примерно каждый четвертый мужчина, способный носить оружие (Leciejewicz, 1979: 35,141–142; Hachmann, 1970: 381; Olsen, 1975: 119). Видимо, подобным ограничением лимитировано и предельное число возможных участников походов викингов, не превышавшее 70 тыс. человек.

Независимыми от количественных данных являются сведения источников об объектах нападений викингов: отдельные монастыри и церкви, города, а также целые области, бассейны рек, морские побережья. Такие указания имеются для значительных серий походов. В числе разграбленных викингами городов и областей (иной раз неоднократно) упоминаются: на Британских островах – Коннемара, Лейстер, Лейнстер, Армаг, Лиммерик, Портсмут, Линкольн, Дублин, Лондон, Кентербери, Уотерфорд, Эддингтон, Йорк; в Нидерландах – Дорестад, Утрехт, Нимвеген, Гент, Антверпен, Камбре, Бергеном-Цоом; в Германии – Гамбург, Литтих, Маастрихт, Аахен, Кёльн, Бонн, Кобленц, Майнц, Трир, Вормс, Цюльпих, Нейе, Ксантен, Дуйсбург; во Франции – Тур, Нант, Париж, Бордо, Лимож, Бозе, Руан, Шартр, Тулуза, Амьен, Реймс, Верден, Орлеан, Суассон, Пуатье, Анжер, Амбуаз, Турне, Булонь; на Пиренейском полуострове – Лиссабон, Севилья и еще «18 городов» (в 963–969 гг.). Приведенный список не полон, но достаточно показателен.

Осада, захват и разграбление городов (иногда – нескольких подряд) требовали достаточно высокой организации воинских контингентов. Одним из ее показателей может быть известность предводителей викингов. Если первые отряды возглавлялись вождями, для нас безымянными, то в 830–840-х гг. некоторые предводители уже известны по именам, о них складываются предания, иногда речь идет о полулегендарных «династиях вождей викингов». Больше 40 имен предводителей норманских дружин сохранили для нас средневековые источники.

Довольно трудно судить о масштабах опустошений и грабежей, учиненных норманнами, о ценностном выражении награбленной ими добычи. Можно привести следующие данные в каролингских фунтах (409 г = 2 марки драгоценного металла) (табл. 1).

Таблица 1

Выплаты викингам в Западной Европе IX–XI вв.

Суммирование имеющихся данных вряд ли допускает изощренную статистическую обработку: для этого они не слишком надежны. Но хотя бы простое наложение полигонов и гистограмм, полученных для разных параметров походов, с некоторыми неформализованными дополнениями, позволяет рассмотреть динамику походов на Западе этап за этапом на протяжении всего периода с 793 по 1066 г. (рис. 4).

Это время можно условно разделить на этапы длительностью около 30 лет (что соответствует времени активной деятельности одного поколения).

2.2. Начальный натиск и миссия Ансгара

Первый этап (793–833) характеризуется высокой активностью норманнов в зоне RI и эпизодическими появлениями в зоне RII, даже RIII (побережье Испании). Частота нападений (условно определенная по отношению: р = число упоминаний нападений/количество лет) для RI = 0,5, RII = 0,13, RIII = 0,03 (рис. 5). Реконструированная численность участников не превышает в сумме 16 500 человек. Они действовали небольшими отрядами, главным образом нападавшими на церкви и монастыри прибрежных районов Северной Британии и Ирландии. Наиболее крупное предприятие этапа – войны датского конунга Готфрида, около 810 г. опустошавшего побережье Фрисландии.

Рис. 4. Динамика походов викингов:

а – абсолютные показатели: полигон – частота нападений (по годам) с зарегистрированной численностью участников; гистограмма – суммарное количество участников походов, реконструированное по косвенным свидетельствам; точечный пунктир – суммы выплат (стабилизированных с началом уплаты Данегельда); крестики – поименно известные вожди; звездочки – конунги во главе походов; б – относительные показатели: процентное распределение от общей известной численности участников по хронологическим этапам, протяженностью около 30 лет (время деятельности одного поколения)

Предшествовавшие ему нападения начались реально лет за сорок до разграбления монастыря Св. Кутберта на о. Линдисфарн: в середине VIII в., около 753 г., «северные люди» normanni разграбили остров Танет у британского побережья Ла-Манша; после этого в течение тридцати лет, на протяжении жизни целого поколения, британцы наблюдали странные явления в атмосфере – «огромные полосы, драконов, ужасные молнии… которые толковались как знамения, предрекавшие великие бедствия…» (Стриннгольм, 2003: 27). В те же годы середины VIII столетия вторжение норманнов отразил король Оффа в Мерсии. Нападение 8 июня 793 г. на Линдисфарн запомнилось не только своей беспримерной жестокостью и беспощадным отношением к чтимой христианской святыне, но и тем, что норманны попытались высадиться здесь и на следующий год. Суда их были разбиты бурей, спасшиеся от волн морских викинги – перебиты на берегу вместе с предводителем (позднее рассказывали, что так погиб легендарный Лодброг). Эту расплату молва приписала св. Кутберту, отомстившему за надругательство над своей обителью. С 794 г. каждое появление викингов вызывало волну толков и пересудов, и сведения о них широко расходились по Британским островам, побережью Ла-Манша и устьям североморских рек.

Рис. 5. Походы викингов (этапы экспансии норманнов на Западе):

1 – зона обитания норманнов; 2 – первая зона экспансии (RI); 3 – вторая зона экспансии (RII); 4 – третья зона экспансии (RIII); 5–9 – частота нападений р (5 – р = 0,5; 6 – р = 0,4; 7 – р = 0,2; 8 – р = 0,13–0,2; 9 – р = 0,03–0,1)

Впервые «войско викингов» (wicingas) упомянуто в англосаксонской эпической поэме «Видсид» («Многостранствующий»), сложенной еще в VII в. (Мельникова, 1987: 70). Судя по древнему оформлению этого слова во фризском языке, оно восходит к V в., то есть временам первых военных походов североморских дружин в Британию и на побережья Галлии (Станг, 2000: 9–10). Англичане именовали заморских разбойников «норманнами» или, чаще, «данами», по племенному имени ближайшего к ним скандинавского народа. Ирландцы с конца VIII в. называли пришельцев Lochlannach, «мореходы», или Gal, «чужеземцы», различая среди них «белых» (фингалов), «черных» (дубгалов) и «островитян» (иннисгалов); монастырские летописи Ирландии именуют их также «восточные люди» – ostmanni. С 795 по 818 г. морское войско «остманнов» закрепилось в восточных областях Ирландии, Лейнстере и Миде, началась борьба скандинавских викингов за создание собственных колоний на Британских островах: Ирландии, о. Мэн (исключительно выгодном своим стратегическим положением между Ирландией и Британией), Танет (напротив устья Темзы), Уайт (у южного побережья Англии), с непрерывными вторжениями и на территорию Англии.

Корабли викингов обрушились и на североморское побережье Европейского континента. В 810 г. датский конунг Готфрид (Годофред, Готтрек) собрал флот из более чем 200 судов (вряд ли более 10 тыс. воинов-гребцов) и методично опустошил все прибрежные острова Фрисландии вдоль берега Северного моря, разграбил и сжег Грёнинген, в трех сражениях разбил фризов и заставил их выплатить дань в 100 фунтов серебра. Христиане-фризы были вассалами императора франков Карла Великого. Готтрек готовился к серьезной войне с Карлом, еще в 808 г. он распорядился о строительстве земляного вала вдоль южной границы своих владений, от балтийского до североморского побережья Ютландии (в дальнейшем известного как знаменитый вал Danevirke, Daneverk – «Деяние датчан»). Вскоре после похода 810 г. Готфрид был убит своим дружинником. Карл Великий, однако, отдал распоряжения о строительстве флота и укреплений в устьях рек от Аахена до Руана по всему побережью Северо-Западной Франции. Впрочем, и на юге, в Нарбоннской Галлии император франков «на глаз» мог отличить корабли скандинавских викингов от любых иноземных в Средиземном море, викинги начали здесь появляться еще при жизни Карла (до 814 г.), а в 827 г. вторглись в Галисию и были разбиты там Рамиро, вестготским королем Леона: он сжег 70 кораблей норманнов. Однако в 830 г. скандинавские викинги вновь разграбили островные монастыри близ берегов Вандеи, вторгались во Францию, Ирландию, Юго-Восточную Англию. В 832 г. в битве при Кархэмптоне они нанесли поражение Эгберту, королю Уэссекса («бретвальде» Англии с 827 г.); флот этих викингов насчитывал 35 кораблей (Стриннгольм, 2002: 29–30). В 838 г. победу одержал Эгберт.

Гибель Готфрида привела к междоусобной войне в Дании. Его сыновья стремились к продолжению борьбы с империей (хотя первый из наследников конунга, Хеммиг, незамедительно заключил с Карлом Великим мир в 811 г., но после смерти обоих правителей братья Хеммига стремились этот договор расторгнуть). Претенденты на датский престол из древнего королевского рода Скьёльдунгов были сторонниками мира с франками. Однако они в конечном счете потерпели поражение. В 826 г. конунг Харальд, сын Хальвдана, по прозвищу Клак (Ворон), Хериольд франкских источников, прибыл со своим войском, двором и родом в Майнц (Могунциа) и отдался под покровительство императора Хлодвига (Людовика) Благочестивого (Chlodovicus Pius). Придворный поэт красочно описывает появление сотен кораблей под белоснежными парусами на Рейне, крещение датского конунга и торжественные празднества по этому поводу (Wood, 1987: 36).

Хериольд получил в лен область вдоль реки Везер, на границе Фрисландии и Саксонии, именуемую Рюстрингия (Rustringen), а позднее и остров Вальхерен с богатым торговым портом («виком») Домбург, у побережья Северного моря. Среди его родичей был племянник Рорик, внук Хальвдана Скьёльдунга, в дальнейшем известный как Рерик Фрисландский, также вассал франкских императоров. Ради укрепления и распространения христианской веры среди датчан и других язычников Людовик Благочестивый по представлению Вала, аббата Корвейского монастыря, предоставил Хериольду двух монахов-бенедиктинцев, Ансгара и Аутберта, вместе с конунгом на корабле из Кёльна через Дорестад, морской порт франков во Фрисландии, они прибыли в Рюстрингию (Vita Anskarii, 7).

Через три года, когда Аутберта уже не было в живых, к Людовику Благочестивому явились, проделав длительный путь по Балтийскому и Северному морям, послы конунга свеев (свионов, шведов) Бьёрна, объявившие «тишайшему кесарю, что в их народе есть много жаждущих принять христианскую веру и что король их, достаточно к этому благосклонный, позволил, чтобы там были священники Божии, только бы им удостовериться от его милости [Людовика], чтобы назначил он им достойных проповедников» (Vita Anskarii, 9). Фризский Дорестад в течение ряда десятилетий был связан уже со шведским портом Биркой на озере Меларен в Свеаланде (Средней Швеции), с начала IX в. там обосновалось немало христиан, и франкский император охотно направил Ансгара с миссией к шведам.

Ансгар с бенедиктинцем Витмаром отправились в Швецию морем; недалеко от скандинавского побережья корабль их был остановлен и ограблен викингами; оставив разбойникам около сорока богослужебных книг, с немногой церковной утварью миссионеры смогли вброд добраться до берега и после мучительного странствия по суше и озеру Меларен прибыли в Бирку к осени 830 г.

Миссия оказалась успешной. Конунг Бьёрн Курганный (Haugensis, Bjorn vid Haugen) сам, правда, крещения не принял, но разрешил построить в городе церковь, а «префект» Бирки Хергейр (Herigar) стал ревностным христианином. Проведя у шведов полгода, бенедиктинцы вернулись с адресованными императору «письменами, начертанными по тамошнему обычаю рукой самого короля» (вероятно, с руническим «ставом», палочкой с текстом, вырезанным по дереву рукой конунга свеев). Обнадеженный видимым успехом проповеди, Людовик добился в 834 г. рукоположения Ансгара в архиепископы Гамбурга (Hammaburg) провинции Нордальбингия; новый архиепископат основывался для продвижения христианства в земли за Эльбой (Губанов, Музбахова, 1997), и Ансгар получил права папского легата «во всех окрестных племенах шведов, датчан и даже славян и других народов, живущих в северных областях» (Vita Anskarii, 13). Однако последующие события резко разрушили эти надежды, и в свете судьбы самого Ансгара, его современников, города Гамбурга и всей северной части христианской Европы, под взлетом новой волны экспансии викингов следует сделать вывод скорее о конечном «коллапсе миссии» (Wood, 1987: 36–42).

2.3. Викинги, свионы, «росы» («ал-маджус»)

Второй этап (833–863) экспансии скандинавов на Западе отмечен возрастанием активности викингов в зонах RII и RIII. Частота нападений для RI = 0,4, для RII = 0,4, для RIII = 0,13. В практике норманнских дружин получили распространение два новшества: «страндхугг» (strandhugg, подобный древнерусскому «зажитью») – захват скота и другого продовольствия непосредственно в округе военных действий и создание промежуточных баз на прибрежных островах, в устье Сены и Луары (длительное время в 850-х гг. такой базой был занятый викингами Гент), в Ирландии их опорным пунктом с 841 г. стал Дублин.

Дружины викингов в это время уже способны к автономным действиям и могут подолгу находиться вдали от родины, они укрепляются организационно. Вероятно, численность участников иногда достигала 77 тыс. человек, то есть в это время экспансия как будто, увлекла за море практически весь боеспособный контингент Скандинавских стран. Во главе дружин, представляющих собой довольно крупные объединения в 100–150 кораблей (до 6–10 тыс. воинов), стоят хорошо известные современникам вожди: Рагнар Лодброг (и его легендарные сыновья), Бьёрн Ернсида (Ferrae costa, Железнобокий), Хастейн, Торкель, Готфрид, Веланд, Рерик Ютландский. Некоторые из них становятся конунгами захваченных владений (Олав Хвита, Сигтрюг, Ивар – в Ирландии), другие – вассалами христианских королей (Хастейн – граф Шартрский). Эти случаи – исключение, они не меняют общего характера нарастающего военного натиска норманнских дружин.

Трижды за первые три года этого периода подряд был разграблен Дорестад, одновременно в 833–837 гг. викинги многократно посещали с набегами побережья Фрисландии, Голландии, Фландрии, Франции, Англии, Уэльса и Ирландии, проникали в Средиземное море, высаживались на берега Италии и Африки (Стриннгольм, 2003: 33–34). Империю Каролингов раздирали распри сыновей и внуков Карла Великого, а император Людовик Благочестивый проводил последние годы на уединенной вилле Ингуленгейм (Ингельгейм) на рейнском речном острове.

Сюда, в Ингельгейм, 18 мая 839 г. явились послы константинопольского императора Феофила II. «Бертинские анналы» франков, памятник, «пользующийся полным доверием у исследователей» (Ловмяньский, 1985: 174), засвидетельствовали важные подробности и особенности этого посольства.

«Teophilus Imperator CPlitanus misit cum eis (cum legatis ad Ludouicum Pium Imp.[2]*) quosdam, qui se, id est, gentem suam, Rhos vocari dicebant: quos rex illorum Chacanus vocabulo, ad se amicitiae, sicut asserebant, caussa direxerat (fine gubio secundo Borysthene nauibus), petens per memoratam epistolam, quatenus benignitate Imperatoris, redeundi facultatem atque auxilium per imperium suum totum habere possent: quoniam itinera, per quae ad eum CPlin venerant, inter barbaras et nimiae feritatis gentes immanissimas habuerant, quibus eos, ne forte periculum inciderent, redire noluit: quorum aduentus caussam Imperator (Ludouicus) diligentius inuestigans, comperit, eos gentis esse Sueonum, exploratores potius regni illius (CPlitani) nostrique, quam amicitiae petitores ratus, penes se eousque retinendos iudicauit, quoad veraciter inueniri possit, vtrum fideliter eo nec ne peruenerint: idque Theophilo per memoratos legatos suos adque epistolam intimare non distulit et quod eos illius amore libenter susceperit, as, si fideles inuenirentur et facultas absque illorum periculo in patriam remeandi daretur, cum auxilio remittendos: sin alias, vna cum missis nostris ad eius praesentiam dirigendos, vt, quid de talibus fieri deberet, ipse decernendo efficeret…» (Bayer, 1735: 280–281).

Современный перевод этого уникального для русской и европейской истории документа гласит:

«Феофил император Константинопольский послал с ними также неких (людей), которые говорили, что их, то есть их народ, зовут Рос, и которых, как они говорили, царь их по имени (точнее, именуемый. – Г. Л.) Хакан отправил к нему (Феофилу) ради дружбы. В помянутом письме (Феофил) просил, чтобы император милостиво дал им возможность воротиться (в свою страну) и охрану по всей своей империи, так как пути, какими они прибыли к нему в Константинополь, шли среди варваров, весьма бесчеловечных и диких племен, и он не желал бы, чтобы они, возвращаясь по ним, подвергались опасности. Тщательно расследовав причину их прибытия, император узнал, что они принадлежат к народности шведской; считая их скорее разведчиками по тому царству (Византии) и нашему, чем искателями дружбы, (Людовик) решил задержать их у себя, чтобы можно было достоверно выяснить, с добрыми ли намерениями они пришли туда или нет; и он поспешил сообщить Феофилу через помянутых послов и письмом также о том, что он их из любви к нему охотно принял, и если они окажутся людьми вполне благожелательными, а также представится возможность им безопасно вернуться на родину, то они будут туда отправлены с охраною, в противном же случае они с (особо) посланными будут отправлены к его особе (императору Феофилу), с тем чтобы он сам решил, что с таковыми надлежит делать» (Цит. по: Мавродин, 1970: 35; Материалы по истории, 1985: 265–266).

Первое в истории известие о народе «рос», правитель которых, титулуемый «хакан», направил своих послов в цивилизованную, христианскую Европу к византийскому, а затем и каролингскому императору в 838–839 гг., сравнивают прежде всего с летописным преданием о призвании варягов древнерусской «Повести временных лет», где на 23 года позже «бертинского посольства», под 862 г., сообщается о появлении Рюрика – основателя великокняжеской династии Киевской Руси. Г.-З. Байер в полной мере оценивал это обстоятельство, констатируя, что «задолго до Рюрика народ русский» (gentem Rossicam) имел правителя, титул которого (хакан), привлекая греческие и арабские источники, можно расценивать как равнозначный титулам «император, автократор (самодержец)» (Bayer, 1735: 281).

Рис. 6. Корабли викингов, покидающие побережье Скандинавии (по Б. Альмгрену).

Во главе дружин викингов, представляющих собой довольно крупные объединения в 100–150 кораблей (до 6–10 тыс. воинов), стоят хорошо известные современникам вожди.

Слева: реконструкция ладьи викингов, 1981 г.

Рассматривая известие «Бертинских анналов» и основываясь на шведском происхождении quosdam, qui se… Rhos vocari, H. М. Карамзин полагал, что инициатор «посольства росов» 839 г. «был, конечно, одним из владетелей Швеции, разделенной тогда на маленькие области, и сведав о славе императора греческого, вздумал отправить к нему послов» (Карамзин, 2002: 26). Действительно, послами «хакана русов» выступали норманны – шведы (eos gentis esse Sueonum), к тому времени хорошо известные франкам. При дворе Людовика «единственным в своем роде экспертом по северным делам» мог выступить архиепископ Гамбургский Ансгар, об этом путешествии шведов в Грецию позднее вспоминает историк Гамбургско-Бременской архиепископии Адам Бременский (Станг, 2000: 54–55).

Подозрения Людовика о разведывательной миссии «свеонов», в обстановке нараставшей экспансии северных викингов, были небезосновательны. Как конкретно сложилась их дальнейшая судьба, остается неясным. Норвежский востоковед Хокун Станг обнаруживает следы «византийского посольства» норманнов в мусульманской Испании, где они искали военной помощи против общего врага испанских мусульман и византийцев – мусульман Багдадского халифата (сообщение ал-Маккари). Возможно, ответная миссия испанского посла Яхьи ал-Газала в 839 или 840 г. в Византию была следстием этого посольства; позднее он посетил также «королеву страны ал-Маджус» по имени Нуд (возможно, королеву викингов Ауд в Дублине); ал-Маджус, что означало в то время и рабов, и «огнепоклонников», уже не раз вторгались в Испанию, и о самом опустошительном из этих набегов в 844 г. арабы сообщали и как о нападении народа «ар-Рус»; при этом арабо-испанский автор Ибн ал-Кутия (буквально «сын готиянки», готской женщины) писал, что «ал-Маджус напали на ал-Андалус (Андалусию в Испании), разоряя оба ее побережья одновременно. Во время этой экспедиции, которая длилась в общей сложности 14 лет, они приплыли в страну византийцев и в Александрию» (Станг, 2000: 30–33).

Рис. 7. Схватка викингов с флотом короля Альфреда Великого. Реконструкция Б. Альмгрена

В то время как отряды викингов, под различными именованиями у современников, все более уверенно и организованно действовали вокруг всех побережий Европы, опустошая и франкские, и вестготские, и греческие, и мусульманские города и селения, перерезая торговые коммуникации, грабя торговые караваны и громя военные флотилии, самое могущественное из государств IX в., империя Каролингов, переживало глубокий кризис. После смерти Людовика (840) императору Лотару пришлось бороться с братьями, Людовиком Немецким и Карлом Лысым, королем франков. В 842 г. эти братья, объединяясь против императора, обменялись торжественным клятвами, дословно записанными франкским хронистом Нитхардом (Историки эпохи Каролингов, 1999: 128–129).

«Pro Deo amur et pro Christian poblo et nostro commun salvament, d’ist di in avant, in quant Deus savir et podir me dunat, si salvara eo cist meon fradre Karlo et in aiudha et in cadhuna cosa, si cum om per dreit son fradra salvar d’ist, in о quid il mi altresi fazet; et ab Ludher nul plaid numquam prindrai, qui meon vol cist meon fradre Karlo in damno sit. Si Lodhuuigs sagrament, quae son fradre Karlo iurat, conservat, et Karlus meos sendra de suo part non lostanit, si io returnar non l’int pois, ne io ne neuls, cui eo returnar int pois, in nulla aiudha contra Lodhuuig nun li iuer».

«In Goddes minna ind in thes Christianes folches ind unser bedhero gealtnissi, fon thesemo dage frammordes, so fram so mir Got geuuizci indi mahd furgibit, so haldih tesan minan bruodher, soso man mit rehtu sinan bruodher scal, in thiu thaz er mig sosoma duo; indi mit Ludheren in nohheiniu thing ne gegango, zhe minan uuillon imo ce scadhen uuerhen. Oba Karl then eid, then er sinemo bruodher Ludhuuuige gesuor, geleistit, indi Ludhuuuig min herro then er imo gesuor, forbrihchit, ob ih inan es iruuenden ne mag, noh ih noh thero nohhein, then ih es iruuenden mag, uuidhar Karle imo ce follusti ne uuirdhit».

Эти тексты – древнейшие образцы живой речи, зазвучавшие на старофранцузском и старонемецком языке голосами новых наций, рождавшихся в Европе. Клятвы вслед за королями повторили их воины, французы и немцы, и в переводе они означают:

«Из любви к Богу и христианскому народу и ради нашего общего благополучия отныне и впредь, насколько Бог даст мне мудрости и силы, я намерен поддерживать сего брата моего… помогая ему и всякими другими способами, как по праву должно поддерживать брата, при условии, что и он сделает для меня то же самое; и с Лотаром никогда не буду вступать ни в какие сделки, которые в моем представлении могут повредить этому брату моему… Если Людовик (Карл) сдержит клятву, которую он дал своему брату Карлу (Людовику), а Карл (Людовик), мой господин, со своей стороны не сдержит ее, а я не сумею удержать его от этого, то ни я, ни кто-либо, кого я смогу от этого отговорить, не окажем ему никакой помощи против Людовика (Карла)».

Воины (milites) не были еще рыцарями в средневековом значении этого понятия (Флори, 1999: 93–100) и уже не были свободными франками и саксами прежних веков. Правосознание, основанное Pro Deo amur et pro Christian poblo et pro nostra common salvament… именно в этой последовательности, ради любви Божией и люда христианского и нашего общего блага, было новым для Европы и связывало новыми обязательствами не только вождей – duces, но и следовавшую доселе безоговорочно за ними дружину: отныне и при отступничестве господина каждый из принесших клятву сохранял свою ответственность «за себя и за того парня», за себя и кого-либо, кого сумею уговорить… Через год Верденский договор 843 г. разделил империю Каролингов на три новых европейских государства: Германию короля Людовика, Францию Карла Лысого и выкроенную между ними для Лотара Лотарингию – по обоим берегам Рейна.

При разделе, «подготовленном ста двадцатью экспертами, которые как будто пренебрегли всеми этническими и естественными границами», каждый из братьев получил равноценную часть эконом-географического пространства, включавшего природно-хозяйственные пояса Европы «от обширных пастбищ пограничных марок до солеварен и оливковых плантаций Каталонии, Прованса и Истрии». Как отмечает один из ведущих медиевистов XX-го века, в формировавшейся Европе, которая не была более сосредоточена на Средиземноморье и где коммуникации осуществлялись преимущественно «перпендикулярно растительным зонам», вставала проблема развития отношений между Севером и Югом – Фландрией и Италией, североморско-балтийскими портами и средиземноморскими, а вместе с тем росло и значение меридиональных осей «север – юг», путей сообщения через Альпы, по Рейну и Роне (Ле Гофф, 1992: 49).

Именно к этим путям, обещавшим легкую добычу, устремлялись дружины викингов, и новый строй Европы, рождавшийся в мучительных поисках и борьбе, не способствовал пока что организованному отпору натиска норманнов, а они блистательно использовали это обстоятельство.

845 г. был ключевым на этом этапе натиска. Викинги, чьи флотилии беспрепятственно перед этим три года бесчинствовали вдоль Сены и Луары, опустошив Нант и Руан, на Пасху (28 марта 845 г.) заняли брошенный франками Париж; Карл Лысый выплатил им 7 тыс. фунтов серебра, чтобы вернуть город. Гамбург разграбили датчане конунга Хорика, город был сожжен вместе с церковью, монастырской резиденцией и библиотекой архиепископа; Ансгар, чудом избежавший гибели, утешался примером библейского Иова: «Бог дал, Бог взял, да будет благословенно Имя Господне!» (Vita Anskarii, 16). Рерик из Рюстрингии, как вассал Людовика Немецкого, опустошал с кораблей викингов побережья Фрисландии, владения Лотара, с тем чтобы в конце концов завладеть Дорестадом. Все реки от Эльбы до Пиренеев, Эмс и Везер, Рейн, Маас, Шельда, Сомма, Сена, Луара, Гаронна с малыми реками и притоками, были открытыми для скандинавских флотилий; закрепляясь на островах в устье, они поднимались и расходились вверх, опустошая речные долины и проникая далеко в глубь страны.

Христианская община в далекой шведской Бирке, оставленной Ансгаром под надзор присланного из Гамбурга епископа Гаузберта, в полной мере испытала на себе этот рост активности язычников-скандинавов; в том же 845 г. епископ едва не погиб, убит был его племянник Нитхард, и Хергейр, королевский наместник и воевода, едва удержал контроль над ситуацией. Шведский конунг-изгнанник Анунд с дружиной датчан на 32 кораблях (21 из них, с воинами, предоставили датчане, на 11 находилась собственная дружина Анунда) осадил Бирку и взял с нее выкуп. В шведских землях викинги вели себя так же, как во франкских и фрисландских. Часть дружины Анунда, недовольная полученным, отправилась и разграбила «далекий город в земле славян» – как полагают, Ладогу на Волхове, около столетия (с середины VIII в.) связанную тесными торговыми отношениями и с Биркой, и с Хайтабу в Шлезвиге, и с Дорестадом во Фрисландии (Кирпичников, Сарабьянов, 1996: 83).

Ансгар, практически лишенный своего разоренного епископата в Гамбурге, получил в утешение от Людовика Немецкого пустовавший в то время Бременский диоцез, «хотя он был и невелик – ведь там было едва ли четыре церкви – и часто подвергался опустошительным нашествиям варваров (викингов)» (Vita Anskarii, 22). Миссия Людовика, с посланцем от Ансгара, была направлена в Рим. Папа Николай I Великий (858–867), первый из римских епископов, именовавшийся наместником Христовым (Vicarius Christi) и знаком этой власти одевший папскую тиару, провозглашал себя «королем и священником (rех et sacerdos)», лишь передавшим светскую власть и вооруженные силы императору. С утверждением этой «доктрины цезарепапизма» авторитет Рима значительно превосходил авторитет Аахена, старой столицы франкских императоров, власть престола св. Петра превысила власть Каролингов (Гергей, 1996: 77). Здесь и решено было, дабы обуздать свирепость северных язычников, укрепить апостольскую миссию к датчанам, славянам-ободритам и шведам, с утверждением (не позднее 864 г.) архиепископского достоинства престола нордэль-бингов в Хаммабурге и объединением диоцезов Ансгара в Гамбургско-Бременское архиепископство (Vita Anskarii, 23; Wood, 1987: 51–52).

Ансгар неоднократно сносился с Хориком, конунгом Дании, ближайшего и самого опасного соседа своего архиепископата. В итоге он добился разрешения построить церковь для местных христиан в Шлезвиге, торговом порту викингов Хейдабьор (Хайтабу, Хедебю – дословно «селение язычников») в створе фьорда Шлей, с прямым выходом на Балтику. Христиане-торговцы из Дорестада начали безопасно посещать это место, трехнедельным морским путем связанное с Биркой, а оттуда еще более кратким (в пределах двух недель плавания) – с Ладогой. Правда, после гибели конунга Хорика правитель (comes, граф) Хайтабу, Хови, распорядился закрыть эту церковь, и «священник, который там был, ушел оттуда, не выдержав суровости преследований». Вскоре, впрочем, конунг Хорик Младший (854) восстановил права христиан в Шлезвиге и разрешил построить церковь в Рибе, порту на западном побережье Ютландии (Vita Anskarii, 31, 32). В Дорестаде, после неудачной для них борьбы за датский престол, закрепились Рорик и Годфрид, сын Харальда Клака (Wood, 1987: 44).

Повторная миссия Ансгара к шведам, может быть, в сопровождении Римберта, в дальнейшем – автора Жития св. Анскария (Wood, 1987: 51–54), состоялась, еще при жизни его датского покровителя конунга Хорика Старшего (ок. 852 г.). Христианская церковь в Бирке была восстановлена. Шведы конунга Олава, с помощью Божией, совершили успешный поход на восточный берег Балтийского моря, в Курланд (страну куршей, Chori), где незадолго до этого туземцы-язычники успешно отразили вторжение датских викингов. Войску Олава удалось одержать ряд побед в трудных сражениях за торговый порт Себург (Гробини в Курземе) и, с именем Христовым, заключить почетный мир, избавившись от разгрома под Апуоле (Apulia), крепостью куршей на границе с Литвой (Petrenko, Urtans, 1995; Volkaite-Kuliskaiskene, 1958: 42–47; Финно-угры и балты в эпоху Средневековья, 1987: 404, 408–409). Военный успех закрепил энтузиазм неофитов, и по отъезде Ансгара, основавшего в Бирке две новые церкви, оставленный им «священник Эримберт стал свободно совершать божественные обряды, и так стало с тех пор беспрепятственно прирастать в тех краях почитание Божией веры и все славили могущество Христа» (Vita Anskarii, 30). Однако этим успехи гамбургской миссии на севере и ограничились.

Не обеспечивала защиты от набегов и создававшаяся со времен Людовика Благочестивого «фрисландская буферная зона», хотя датские конунги враждующих династий, периодически проигрывавшие перманентую борьбу за престол своим сородичам (Амлет из хроники Саксона Грамматика, прообраз шекспировского Гамлета, один из участников этой борьбы), не раз находили здесь убежище и ресурсы для продолжения войны. Равным образом, Фрисландия прекрасно устраивала их как база для набегов, вместе или во главе дружин викингов, на владения также враждующих между собою Каролингов. Рерик и Готтфрид, сын Харальда Клака, лишь номинально были вассалами Людовика Немецкого, контролируя Дорестад, пока этот город не пришел в упадок после постоянных разграблений, а возможно, катастрофического морского наводнения и изменения русла Рейна, лишившего корабли судоходного подхода к порту (Роэсдаль, 2001: 177–178). Дальнейшая судьба Рорика не вполне ясна, хотя в источниках он фигурирует до 879 или 882 г.; возможно, зоной его активности в это время стала восточная часть Балтики, и именно он выступает под именем Рюрика русских летописей, закрепляясь в Ладоге, восточном форпосте складывающегося «балтийско-североморского эконом-географического пространства» Северной Европы (Ловмяньский, 1963: 222–235; Кирпичников, 1998).

Активность викингов достигает беспрецедентного размаха и на юге, в Средиземноморье, когда флот Бьёрна Ёрнсиды и Хастинга, в 62 корабля, вышел из устья Луары и в течение трех лет, с 859-го по 863-й, опустошал берега Италии, мусульманской Испании, Северной Африки, вернувшись затем в долину Роны. С запада вторжения норманнов во Францию были непрерывными. Монах Эрментариус из Нормонтье (острова в устье Луары, где викинги обосновались с 841 г.) писал в 860 г.: «Число кораблей растет. Бесконечный поток полчищ викингов не иссякает. Повсеместно христиане становятся жертвами убийц, повсюду пожары и грабежи. Викинги сокрушают все на своем пути. Никто не в силах остановить их. Они захватили Бордо, Перигё, Лимож, Ангулем и Тулузу. Анже, Тур и Орлеан они сравняли с землей. Бесчисленная их флотилия плывет вверх по Сене, по всей стране вершится зло. Руан разрушен, разграблен и сожжен. Захвачены Париж, Бове и Мийо, крепость Мелён сравнена с землей, осажден Шартр, Эврё и Байё разграблены. Все города осаждены». Приостановить этот натиск Карл Лысый смог, лишь заручившись союзничеством и окрестив вождя викингов Велунда, а после гибели его в 863 г. – решительной мобилизацией всех королевских вассалов на всеобщем собрании в Питре в 864 г. (Роэсдаль, 2001: 177–178).

2.4. Пик экспансии и реконкиста Альфреда Великого

Третий этап (864–891). Наибольшей интенсивности достигают действия викингов в зоне RII. Фактически завершено завоевание северной части Англии и Ирландии, борьба разворачивается за оставшиеся еще свободными от норманнов области этих стран. На Британских островах образуются районы сплошного заселения скандинавов, Область датского права (Danelag, Danelaw). Снижается интенсивность грабежей и набегов в завоеванных областях. Частота нападений в зоне RI = 0,2, в зоне RII = 0,4. Нет сведений о действиях в зоне RIII.

Действуют крупные и сравнительно высокоорганизованные объединения. Численность кораблей достигает 200–400, при осаде Парижа в 885–886 гг. объединяются силы в 700 кораблей (40 тыс. воинов). В это время в походах находилось, как и на предшествующем этапе, не менее 77 тыс. человек (хроники называют этот контингент «Великой армией»).

Ядро этого войска составили дружины, прибывшие в Англию в 866 г. под началом «восьми конунгов и двадцати ярлов», общей численностью до 20 тыс. человек (Стриннгольм, 2003: 68). 1 ноября 866 г. норманны овладели Йорком, а затем и всей Нортумбрией. В течение трех лет они покорили Восточную Англию (в решающем сражении 20 ноября 870 г. пал король Эдмунд), затем разбили войска королей Уэссекса, Этельреда и Альфреда (Этельред погиб), перезимовали в 872 г. в Лондоне, через год вторглись в Мерсию (король Бургред бежал за море в Рим). Постоянно прибывали новые войска не только из Скандинавии, но и из покоренной викингами Ирландии, откуда конунги норманнов Олаф и Ивар привели флот в 200 судов. Шотландцы с королем Константином сначала одержали победу над норманнами, но в следующем сражении Константин был разбит, попал в плен, и в «Черной» (или «Чертовой») пещере ему отрубили голову. В лесах Девоншира спасал остатки своих войск король Уэссекса Альфред. Ему удалось заключить союз и окрестить вождя викингов Гутрума (Годруна) «с 30 знатнейшими людьми», передав им Восточную Англию в качестве вассального, но практически независимого королевства: за Темзой начиналась простиравшаяся до Клайда Область датского права.

Это не помешало, однако, новым флотилиям викингов входить в Темзу, занимая Лондон, который Альфред вернул лишь в 886 г. По периметру Уэссекса он построил около 30 хорошо укрепленных «бургов» и создал небольшое, но мобильное войско из тяжелой конницы и легкой пехоты (в соотношении 1: 5). В 892 и 893 гг. это войско успешно отразило новые вторжения норманнов (Глебов, 1998: 46–48). Король Уэссекса, с этого времени мирно правивший доставшейся ему юго-восточной частью Англии, вошел в историю страны с именем Альфреда Великого.

Угроза норманнского завоевания оказалась реальностью не только для Англии, но и для Франкского государства (навсегда разделившегося на Восточно-Франкское и Западно-Франкское королевства, Германию и Францию). Карл Лысый, едва добившийся стабилизации положения, умер в 877 г., в течение следующих 11 лет во Франции сменилось 11 правителей, в постоянной междоусобной борьбе, сопровождавшейся нараставшими вторжениями викингов. Карл Толстый, носивший традиционный каролингский титул императора, предоставил Фрисландию в лен Готфриду, признав давние его претензии и рассчитывая на союз с ним против викингов. В 885 г., однако, Готфрид был убит, а норманны использовали его гибель как повод для нового массированного вторжения во Францию. Десятимесячная осада Парижа была снята лишь после выплаты императором выкупа. В разгар военных действий «Великой армии» на Сене и Рейне, 1 мая 888 г., собор в Меце постановил включить в текст богослужения слова: A furore Normannorum, libera nos, o Domine! («И от жестокости норманнов избави нас, Господи!») (Стриннгольм, 1861: 83). Молитвы не помогали; опустошительное и жестокое нашествие продолжалось.

Гораздо более эффективными оказались действия, предпринятые против «Великой армии» викингов королем молодого Восточнофранкского государства Арнульфом. Феодальное ополчение германских земель было стянуто к норманнскому лагерю в Лёвене. 1 сентября 891 г. баварские и саксонские воины в пешем строю атаковали это главное укрепление викингов в Германии. На поле боя осталось свыше 9 тыс. скандинавов, 16 захваченных знамен были доставлены в Регенсбург, резиденцию Арнульфа. Немцы остановили норманнов.

Незадолго до этого, в 890 г. викинги потерпели столь же тяжелое поражение в Бретани, потеряв 14 тыс. воинов (Стриннгольм, 1861: 85–89). Если принять цифры потерь в обоих случаях за истинные, то следует признать, что при Лёвене и в Бретани погибли едва ли не все норманны, находившиеся «в викинге» в 890–891 гг. (так как едва ли все 70 тыс. предполагаемых участников выходили в море одновременно). Поколение викингов 860–880-х гг. было обескровлено. Так или иначе, поражение при Лёвене стало тем рубежом, который не только разделяет два этапа экспансии викингов, но и отмечает ее резкий спад.

2.5. Образование герцогства Нормандского

Четвертый этап (891–920) характеризуется активностью исключительно в зоне RII. В Англии к этому времени успешно завершилась «реконкиста Альфреда Великого» (ум. 899), сумевшего стабилизировать отношения с датчанами, закрепившимися в северной части страны. От датских владений королевство англосаксов отделяло укрепленное «Пятиградье» (Five-Borough), включавшее Линкольн, Ноттингем, Дерби, Лейчестер и Стамфорд. Государство, созданное Альфредом Великим, вступило в полосу мира и процветания, продолжавшуюся почти столетие.

Викинги, получив отпор в Восточно-Франкском королевстве, сосредоточили усилия на завоеваниях во Франции. Сюда в 890-х гг. устремляются дружины норманнов, которые возглавил Хрольв Пешеход (Рольф, Роллон), основатель герцогства Нормандия.

У нас нет данных о численности войск Рольфа. Масштабы военных действий в западнофранкских провинциях Нейстрия и Бретань с 896 по 911 г., сопоставимые с некоторыми кампаниями 863–891 гг., позволяют предположить, что это войско достигало 10–15 тыс. человек и вряд ли превышало 20–30 тыс. Заняв Руан, Рольф овладел опустошенной набегами страной между морем, Понтье, Бретанью, Шартром, Меном и Бове. В 911 г. он получил завоеванные земли в лен, с герцогским титулом от короля Франции Карла Простого, вместе с его побочной дочерью, принцессой Гизелой. Затем Роллон крестился (приняв имя своего крестного отца Роберта, герцога Франции и графа Парижского), одарил земельными владениями церкви в Руане, Байё, Эвре, Жюмьеже и Сен-Мишель-сюр-ла Мер в своем герцогстве, а также королевский монастырь Сен-Дени. Остальные земли Нормандии были поделены между дружинниками Рольфа, норвежцами, датчанами, шведами (имена норманнов сохранились в топонимии современной Франции: Анговилль, Борневилль, Гримонвилль, Гранвилль и др. достались тогда Амготту и Бьорну, Гриму, Харальду, Гериоду и пр.). Пышно отпразднована была свадьба Рольфа с Гизелой, и вслед за ним на француженках и бургундках женились многие другие норманны.

Рис. 8. Погрузка на корабль (по Б. Альмгрену).

Экспансия викингов сопровождалась вначале процессом создания промежуточных баз, а затем образованием районов сплошного заселения скандинавов, таких как, например, на Британских островах Область датского права.

Справа: современная реконструкция

Руан был укреплен. Заброшенные земли расчищены от лесов и распаханы, чужеземцы и изгнанники получали здесь недвижимость и покровительство законов, основанных на переработанной Салической и Рипуарской «Правдах» франков. Рольф правил 20 лет, в 931 г. ему наследовал сын Вильгельм; в 945 г. король Людовик IV под давлением новых сил викингов, прибывших в помощь своим соплеменникам, осевшим во Франции, вручил внуку Рольфа, герцогу Ричарду I, Нормандию как самостоятельное и независимое государство. В 987 г. при поддержке герцога Ричарда французский престол занял Гуго Капет, основатель сменившей Каролингов во Франции новой династии Капетингов (Стриннгольм, 2003: 130–142).

Одновременно с образованием в 911 г. феодального Нормандского герцогства во Франции (Пти-Дютайи, 1938: 36–47) разворачивается процесс консолидации северных государств, отвлекший значительные силы викингов внутренними событиями в Дании, Норвегии и Швеции (Randsborg, 1981c: 259–276; Leciejewicz, 1979: 94; Гуревич, 1967: 113).

2.6. Освоение Северной Атлантики

Заморскими владениями норманнов, независимыми от христианских государей, оставалось королевство викингов в Ирландии, со столицей в Дублине (с 841 по 1002 г.), и королевство в Йорке, столице Нортумбрии. С IX по XIII в. норманны входили в состав населения Оркнейских островов у берегов Шотландии (здесь исследована усадьба Ярлсхоф, «двор ярла»), оркнейские ярлы, дававшие приют викингам и не раз участвовавшие в походах, упоминаются в сагах; на Оркнейских, как и на Шетландских островах известны скандинавские рунические надписи.

Волна поселенцев из Норвегии освоила острова Северной Атлантики, спасаясь от конунга Харальда Лува (Косматого), поклявшегося объединить страну (после того как он добился этого и привел в порядок прическу, его прозвали Харфагр – «Прекрасноволосый»). Гебридские, Шетландские и Оркнейские острова, однако, были подчинены Харальдом Харфагром. Независимыми от конунгов Норвегии оставались Фареры, острова Северной Атлантики на полпути между Норвегией и Исландией. До сих пор сохранился фарерский диалект, самостоятельный «западнонордический язык», близкий норвежскому и особенно исландскому языку (наиболее архаичному из скандинавских).

Фарерские поселения – Торсхавн, Киркьбоур, Квивик, Тьорнувик, Фуглафьордур – сосредоточены вдоль западных берегов архипелага, что указывает на дальнейшее движение в Атлантику мореходов, проникших сюда, вероятно, с Шетландских островов, а не непосредственно из Скандинавии. Клад серебряных монет XI в. (английских, скандинавских, немецких и венгерских), как и характерная «ладьевидная» надмогильная каменная кладка (самая западная из известных археологам), подтверждают участие фарерцев в событиях и жизни эпохи викингов, а прежде всего – в освоение скандинавами морского пути через Атлантический океан (Capelle, 1987: 90–94).

Следствием этого процесса была волна эмиграции, резко усилившаяся после открытия Исландии (ок. 874 г.). В конце IX – начале X в. пустынный остров в Северной Атлантике заселили примерно 400 бондов, покинувших Норвегию, чтобы не подчиняться власти первого единодержавного конунга, Харальда Прекрасноволосого (Харфагра). К 930 г. численность населения Исландии, видимо, достигла нескольких десятков тысяч человек (Arrhenius, 1971: 19). Они образовали сравнительно однородное крестьянское общество. Особняком в нем держится на протяжении тысячелетия население небольшого архипелага «Вестменнер» (дословно «острова западных людей»), вероятно потомки беглых рабов из Ирландии и Шотландии («Запад» в представлениях скандинавов), а возможно, и первопоселенцев (Capelle, 1987: 114–115).

Продолжением «крестьянской колонизации» скандинавов на Западе, в акватории Северной Атлантики, было открытие в 982 г. Гренландии, а в 985–995 гг. – Винланда (Северной Америки) и появление в этих землях скандинавских поселений. Особенно плотным было расселение в Гренландии вокруг Эйриксфьорда (названного по имени Эйрика Рыжего (Рауда), первооткрывателя «Зеленой земли»), где насчитывалось до 230 точек селитьбы (Müller-Wille, 1972; Capelle, 1987: 122–123).

Поселение викингов в Ланс-о-Медоу на острове Ньюфаундленд, напротив залива Св. Лаврентия (образующего, с одноименной рекой, современную границу США и Канады), свидетельствует о масштабных плаваниях норманнов, из Гренландии по крайней мере вдоль побережья полуострова Лабрадор. Современник и соперник Колумба, британский мореплаватель Джон Кэбот, достигший о. Ньюфаундленд в 1497 г., возможно, знал о своих норманнских предшественниках, Лейфе Эйрикссоне и его мореходах. Восемь или девять построек Ланс-о-Медоу на северном берегу о. Ньюфаундленд, исследованные в 1960-х гг. Хельге Ингстадом, по своим конструктивным особенностям сопоставимы с постройками скандинавов Исландии и Гренландии эпохи викингов, а железные изделия (прежде всего ладейные заклепки) и бронзовая булавка с кольцевой головкой, «кельто-нордического облика», позволяют отнести их к той же археологической культуре Скандинавии. Радиокарбонные даты (ок. 1000 г.) подтверждают вывод о появлении этого поселения в Америке, основанного выходцами из Гренландии (и Исландии) в первой половине XI в. (Ingstad, 1985: 261).

Таким образом, начавшееся после 874 г. движение через Атлантику продолжалось более столетия; в него было вовлечено от 3 до 10 тыс. мужчин, способных носить оружие. Как и внутренние события в Скандинавии, это не могло не сказаться на активности викингов в Западной Европе.

Пятый этап (920–950) скандинавской экспансии характеризуется ограниченными действиями в зоне RI. Разворачивается борьба за Нортумбрию. Норманнский конунг в Дублине, Олав Рёде, мобилизовал в 937 г. огромный флот в 615 кораблей (масштабы действий снова приближаются к походам IX в.).

Меняются организационные формы движения викингов. Наряду с «вольными дружинами» (уже не способными, как будто, объединяться в контингенты, подобные «Великой армии») викинги сражаются в составе королевских войск конунгов Дании, Норвегии, Швеции, Англии и других раннефеодальных государств, в качестве постоянных или временных (наемных) отрядов «присяжников», «верных», væringjar (от др. – сев. várar – «присяга, клятва»; отсюда др. – русск. варяги и византийско-арабское варанг). В какой-то мере они образуют высший слой военно-феодальной иерархии (в Нормандии, Северной Англии). В то же время в Исландии, как и во внутренних областях Скандинавского полуострова, на островах Норвежского и Северного морей, Балтики скандинавы сохраняют традиционный военно-демократический уклад, а следовательно, и тот общественный потенциал, который характерен для викингов более раннего времени, периода зарождения и подъема движения.

2.7. Перестройка экспансии

Шестой этап (950–980) связан с возобновлением активности в зонах RI и RIII. Франкское государство ценой Нормандии добилось безопасности от набегов викингов: их бывшие соплеменники в состоянии были обеспечить серьезный отпор пиратским налетам. Но в 960-х гг. сравнительно крупные силы норманнов, несколько тысяч викингов, обрушиваются на побережья Испании. Возможно, в какой-то мере они базировались в Нормандии, пользуясь поддержкой герцога Ричарда.

Возобновляется борьба на Британских островах. Норманнский конунг о. Мен Магнус Харальдссон (969–976) опустошает Уэльс и вторгается в западные районы Англии. Начинается полоса вторжений не только с запада, из ирландских владений викингов, но и с востока, из Дании и Скандинавии. В 991 г. король Англии Этельред согласился на ежегодную выплату норманнам дани – данегельда, «датских денег» (danegeld).

Англия и в дальнейшем остается основным объектом набегов викингов. Но по мере укрепления в Скандинавских странах собственной государственности (особенно в Дании) инициатива в организации походов все более переходит в руки датских и соперничавших с ними норвежских конунгов. Стихия «викинга» становится элементом государственной политики. Наступает эра «конунгов-викингов».

2.8. Конунги-викинги – короли-миссионеры

«С молодости он привык грабить и убивать людей, разъезжая по разным странам. Наконец, он приехал сюда, в эту страну, и начал с того, что стал недругом всех ваших самых лучших и могущественных мужей, а также Кнута конунга, которому все должны служить по мере своих сил. Он потворствовал Олаву конунгу шведов, а ярлов Свейна и Хакана он изгнал из их вотчины. Он был жесток даже со своими родичами, когда изгнал всех конунгов из Упплёнда <…> Он велел их покалечить, захватил их владения, и в стране совсем не осталось конунгов. Вы хорошо знаете, как он обошелся с ландманнами: самые уважаемые из них убиты, а многим пришлось бежать от него из страны. Он много разъезжал по этой стране с шайкой разбойников, жег селения и убивал и грабил народ. Есть ли здесь хоть один могущественный муж, кому не за что было отомстить Олаву конунгу? А теперь он явился сюда с иноземным войском, в котором большинство – лесные люди, грабители и разбойники. Вы думаете, он пощадит вас теперь, когда он нагрянул с войском злодеев? <…>. Надо пойти против этой шайки и перебить их всех, и сделать их добычей орлов и волков. И пусть они лежат там, где их убили, разве что вы захотите оттащить их трупы в пустынное место и завалить камнями. Пусть никто не посмеет перенести их трупы в церковь, ведь все они викинги и злодеи»

(Сага об Олаве Святом, CCXVIII).

«Тогда стал говорить Кальви, сын Арви: <…> хотя у Олава войско меньше нашего, но сам он непреклонный вождь, за которым все его войско пойдет в огонь и в воду. <…> Хотя здесь у нас собралось большое войско, мы можем попасть в трудное положение, когда сойдемся с Олавом-конунгом и его войском, и тогда нам не избежать поражения, если сами мы, предводители, не будем решительными и в войске не будет единства»

(Сага об Олаве Святом, CCXX).

«<…> Олав-конунг очень любил повеселиться и пошутить, был приветлив и прост в обращении, горячо за все брался, был очень щедр, любил выделяться своей одеждой и в битве превосходил всех своей храбростью. Но он бывал крайне жесток, когда гневался, и своих недругов он подвергал жестоким пыткам: кого велел сжечь в огне, кого – отдать на растерзание свирепым псам, кого – покалечить или сбросить с высокой скалы. Поэтому друзья любили его, а недруги боялись. Он во всем добивался успеха, потому что одни выполняли его волю из любви и преданности, а другие из страха»

(Сага об Олаве, сыне Трюггви, LXXXV).

Эти яркие характеристики «Хеймскрингла» («Круг Земной») – замечательный памятник исландской литературы XIII в. (Смирницкая, 1980; Снорри Стурлусон, 1980) – дает выдающимся правителям раннесредневековой Скандинавии: норвежским королям-миссионерам, утвердившим в стране христианство, – Олаву Трюггвасону и Олаву Толстому (Святому). Люди, о которых идет речь, стоят в ряду деятелей, объединенных общими ценностными установками и сходным способом действий; в литературе им дано определение «конунги-викинги» (Гуревич, 1967: 90–91). Есть основания рассматривать эту группу деятелей как особый тип политического лидера Скандинавии эпохи викингов (Лебедев, 1983а).

Этот тип образовался в психологическом климате широкой военной экспансии викингов, обусловившей и сопровождавшей процесс образования государств в северных странах. Социальные силы, содействовавшие формированию скандинавской государственности, вызревали внутри этих стран – Дании, Норвегии, Швеции; необходимый «государственный аппарат», прежде всего военный, формировался главным образом вовне, в военных экспедициях за ближние и дальние моря, походах, достигавших побережий четырех континентов (помимо Европы, средиземноморские берега Азии и Африки, как и Америка, были досягаемы для кораблей викингов). Именно на заключительных этапах эпохи викингов эти достаточно противоречивые тенденции сфокусировались в социальном типе «конунга-викинга».

Социально-политические процессы, происходившие в то время собственно в Скандинавских странах, освещены в источниках скупо и неравномерно. В Швеции о периоде, следующем за описанным в Житие св. Анскария, мы можем судить почти исключительно по археологическим данным. В деятельности шведских конунгов XI в., во всяком случае, эпизодически проскальзывают черты, объединяющие их с некоторыми другими современными им правителями Скандинавских стран: опора на внешнюю силу (прежде всего военную), жесткость и радикальность действий (не всегда успешных), быстрота перемещений (пространственных и социальных), нередко – кратковременность правления. Если бы не лаконичность более поздних письменных известий, то шведские короли Олав Шётконунг и его преемники Эймунд, Свейн, Инги могли бы быть охарактеризованы как «конунги-викинги».

Из трех Скандинавских стран Дания развивалась быстрее других и, соответственно, датские короли Свейн Вилобородый, Кнуд Великий, Свейн Эстридсен в глазах современных историков выступают уже как вполне феодально-христианские правители, пусть с некоторыми «родимыми пятнами» языческого варварства. Бесспорная принадлежность западноевропейскому Средневековью не должна, однако, заслонять их глубокую внутреннюю связь с северным миром эпохи викингов; нужно делать также поправку на то, что «исторический облик» датских и датско-английских королей XI в. складывается на основе характеристик недатских, часто даже нескандинавских, письменных источников, выработанных церковно-феодальной западноевропейской культурой. Скандинавские же письменные источники дают характеристики либо слишком лаконичные (рунические камни XI в.), либо трафаретные (саги XII–XIII вв.); однако ни те ни другие не противоречат образу «конунга-викинга», если проводить сравнение с лучшими его образцами. Археологические данные по датской эпохе викингов демонстрируют достаточно быстрое развитие новых общественных явлений, в целом, однако, как и в Швеции, укладывающееся в некий общесеверный темп (Randsborg, 1980: 167–169), поэтому с определенными оговорками некоторые характеристики общественных типов эпохи викингов можно, вероятно, распространить и на Данию.

Норвежская, а точнее, норвежско-исландская традиция наиболее адекватно запечатлела систему ценностей этой переходной эпохи и, в частности, донесла до нас представление об идеальном типе скандинавского государя (Гуревич, 1972б: 82–100). В «королевских сагах» этот идеал воплощен в конунгах, нередко очень разных и по своему характеру, и по образу действий, и по исторической судьбе (Джаксон, 1992, 1999). Но при этом такие правители, как Харальд Серый Плащ, Олав Трюггвасон, Олав Харальдсон (Святой), Харальд Сигурдарсон (Хардрада, Грозный, Суровый), объединены теми существенными чертами, которые позволяют говорить о них как о представителях одного социального типа.

«Конунги-викинги» утверждаются на престоле после бурной молодости, проведенной в далеких походах. Им нередко приходится менять ряд социальных позиций: от пленника-раба (Олав Трюггвасон) – к наемному воину, предводителю дружины, вассальному правителю; они успевают побывать при дворах разных владык – от ладожского ярла до киевского великого князя и константинопольского басилевса (Хардрада) – в точности как викинги, об одном из которых отец сказал: «Может быть, ему больше посчастливится, если он попробует служить английскому, датскому или шведскому конунгу» (Сага об Эгиле, XVIII). В то же время, однако, их никогда не оставляет мысль о том, что им по праву принадлежит престол в северных странах: «<…> Он (Олав. – Г. Л.)…сказал, что у его родичей была там раньше держава и что, вероятно, он там больше всего преуспеет» (Сага об Олаве, сыне Трюггви, XXI). Олав Толстый (Святой) говорит: «<…> я и мои люди довольствовались тем, что добывали в походах, и много раз подвергали свою жизнь опасности. <…> А теми землями, которыми владели мой отец и дед и которые переходили в нашем роду по наследству из поколения в поколение и которыми сейчас по праву должен владеть я, правят иноземцы. <…> Я решил мечом отвоевать свою отчину и приму помощь всех моих родичей и друзей и всех тех, кто захочет мне помочь в этом деле <…>» (Сага об Олаве Святом, XXXV). Помощь приходит, иногда – извне: «Когда Олав конунг отправился в путь, к нему присоединилось и войско, которое дал ему конунг шведов. В нем было четыре сотни человек. <…> Всех вместе их стало двенадцать сотен человек» (Сага об Олаве Святом, CXCVIII).

«<…> Когда мы одержим победу, то и земли, и добро, которое сейчас принадлежит нашим врагам, будут нашими, и мы сможем поделить их между вами» (Сага об Олаве Святом, CCXI). Одержав победу, эти конунги действуют быстро и решительно, как в завоеванной заморской стране. Старая местная знать, старые исконные обычаи, старые законы, то есть вся структурная основа традиционного племенного, общинного самоуправления – вот главный противник, с которым на родине борются конунги-викинги. Неожиданно, но закономерно их врагом становятся старые языческие боги скандинавов. «Вожди дружин», как называли конунгов скальды в духе вполне языческой поэзии, выступают злейшими противниками язычества. Конунги-викинги – еще и короли-миссионеры. Олав Трюггвасон, крестившийся «в Греции», как и Олав Толстый, выросший в христианской вере (что не мешало ему с молодых лет ходить в викингские походы) в течение 30 с лишним лет, огнем и мечом утверждают в Норвегии христианство, преодолевая упорное сопротивление языческих общин соплеменников.

Социальной базой конунгов-викингов остается войско, отборное, противостоящее народному ополчению – ледунгу. «<…> Этим летом у меня было сначала три с половиной сотни кораблей (примерно так исчисляется предельная численность норвежского ледунга. – Г. Л.), когда я собирался в поход из Норвегии, но я отобрал из этого войска лучших и снарядил те шестьдесят кораблей, которые и сейчас со мной», – говорит Олав Толстый (Сага об Олаве Святом, CLI). А престижу конунга как правителя и вождя соответствуют размеры и красота его кораблей. Так противники узнают Олава Трюггвасона: «И когда они увидели Великого Змея, все узнали его и никто не выразил сомнения в том, что на нем плывет Олав, сын Трюггви. И все пошли к кораблям и приготовились к бою» (Сага об Олаве, сыне Трюггви, CI).

Узость и своеобразие этой базы, отразившей всю специфику содержания скандинавской эпохи викингов, объясняют шаткость, при всей энергичности и масштабности действий, положения конунгов-викингов. Силой оружия утверждались они на престоле, силой оружия удерживали власть и стремились решительно преобразовать страну, силой оружия их и свергали удачливые соперники, восставшие бонды или могущественные соседи.

Частая смена правителей, то овладевающих престолом, то вынужденных спешно покинуть страну, то возвращающихся с полученной за рубежом военной помощью, новым войском, характерна для всей поздней эпохи викингов. Из поколения в поколение возрождается тип государя, который может годами, а то и десятилетиями находиться за пределами страны, но во главе большого и умеющего отважно сражаться войска; если такому конунгу удается утвердиться на престоле, то, победоносно разгромив своих противников, он тут же стремится не просто упрочить, но максимально расширить пределы своих владений: затевает войны с ближайшими соседями, ввязывается в династические распри, вступает в бой за чужой престол. Военные скитания, жизнь при дворе могущественных зарубежных владык, стойкое сознание родовых прав на новое, королевское положение выработали у этих людей совершенно особый стиль поведения и мышления. Они всегда готовы были встать во главе одетого в железо войска и отправиться на завоевание любой подходящей для этого страны.

Седьмой этап (980–1014) норманнской экспансии в Западной Европе ознаменован концентрацией руководства набегами в руках северных конунгов.

С 991 г. Этельред, король Англии, платил датчанам данегельд. Походы Олава Трюггвасона и Свейна Вилобородого в 994–1002 гг. должны были стимулировать интенсивность этих выплат (Тьерри, 1868: 105). Норманны пользовались постоянной поддержкой датских поселенцев в Англии, число которых после каждого нового вторжения возрастало. Этельред решился на отчаянную и кровавую акцию, оказавшуюся роковой для государства англосаксов. 13 ноября 1003 г. по тайному приказу английского короля все датчане, находившиеся в Англии, были истреблены.

В ответ Свейн с многочисленной армией вторгся в Англию и после опустошительной трехлетней войны полностью подчинил страну. Второй поход, в 1012 г., носил характер карательной экспедиции. Лишь после смерти Свейна в 1014 г. Этельреду с помощью норвежского конунга Олава Толстого (Святого) удалось вернуться в Лондон, где он и умер в 1016 г.

Походы в Англию были самым масштабным, но не единственным предприятием норманнов этой поры. Обостряется борьба между скандинавскими государствами. В 1000 г. состоялась «битва трех королей» в водах Зунда. Свейн Вилобородый и Олав Шётконунг с норвежским ярлом Эйриком одержали победу над войском Олава Трюггвасона, который героически пал в бою.

2.9. Северная эфемерида

Восьмой этап (1014–1043) – время наибольших успехов «конунгов-викингов» и идущих на смену им феодальных правителей основанных норманнами княжеств и государств феодальной Европы. Экспансия в государственно-организованном масштабе охватила различные районы континента, от Северного моря до Средиземного.

23 апреля 1014 г. при Клонтарфе норманны потерпели поражение, которое положило конец их владычеству в Ирландии. Впрочем, в это время, после смерти Свейна, викингов более всего привлекала Англия. Эта страна с конца X в. стала для датчан практически неисчерпаемым источником серебра. Данегельд, выплаченный в 991 г. в количестве 22 тыс. фунтов, в 1002 г. возрос до 24 тыс., в 1007 г. – до 36 тыс., в 1012 г. было выплачено 48 тыс. фунтов серебра.

В 1016 г. преемник Свейна, Кнуд Могучий, вторгся в Британию и добился полного контроля над страной. Отныне «датские деньги» выплачивались в сумме 80 тыс. фунтов. Они превратились в «ежегодный военный налог, шедший на содержание датской армии и флота и сохранявшийся в Англии вплоть до 1051 г.» (Гуревич, 1966: 119–122). В 1028 г. и Норвегия вошла в состав «империи Канута Великого», как его называли европейцы. Кануту в 1035 г. наследовали его сыновья Харальд I Трусливый и Хардакнуд (Жесткий Кнуд), компенсировавший качества брата. «Северная держава» Канута Великого превратила Северное море в своего рода внутренний водоем зарождающейся империи. И хотя сыновей Канута в 1043 г. сменил на престоле англосакс Эдуард Исповедник (1043–1066), интересы англосаксонской и скандинавской знати к этому времени переплелись достаточно тесно (Capelle, 1987: 82–83).

Могущество датских конунгов первой половины XI в. опиралось не только на денежные средства, выкачивавшиеся из Англии, но и на мощную иерархически построенную военную организацию. Численность ее не превышала 10 тыс. воинов, но это были отборные силы, качественно превосходившие дружины викингов и вобравшие их лучшие кадры.

2.10. От Британии до Сицилии

В том же 1016 г., когда дружины Канута установили полный контроль над Англией, несколько нормандских паломников-христиан посетили Италию. В Бари, городе св. Николая и византийском центре управления итальянскими владениями Ромейской империи, с ними познакомился «катапан» Апулии Мелус, задумавший отложиться от константинопольского правительства. Императору Византии номинально подчинялись также Неаполь, Гаэта и Амальфи, независимыми лангобардскими княжествами оставались Беневенто, Салерно и Капуя, Сицилией владели арабские мусульмане. Норманны выступили против них как наемная сила Византии, против греков воевали на стороне Мелуса, помогали герцогу Неаполитанскому против герцога Капуанского и получили за это в 1029 г. область между Неаполем и Капуей, граф которой Райнульф признавал себя вассалом Сергия, герцога Неаполя. Норманны основали свой собственный город Аверсу.

В 1035 г. здесь остановились норманны, сопровождавшие своего герцога Роберта II Нормандского в морском паломничестве в Святую землю: на обратном пути он скончался в Никее. К этой бывшей дружине и свите покойного Роберта присоединились 11 сыновей Танкреда из Кутанса (в Нижней Нормандии), прибывшие также паломниками. Войско, служившее грекам, обрело новых вождей, укрепившись в захваченном Мельфи, они овладели десятью городами от Венозы до Канн, осадили Бари, разбили посланный на выручку византийский флот и после четырехлетней осады овладели этой столицей Апулии.

Разделив страну между собою так же, как это делали их предки в Нормандии и Нортумбрии, они приступили к дальнейшим завоеваниям в Кампании, Калабрии и на Сицилии. Наиболее известным предводителем из сыновей Танкреда стал Роберт Гвискард (Хитрая Голова); Вильгельм Железная Рука, граф Асколи, Гумфрид, Дрого, Рожер не уступали брату ни отвагой, ни удачей. Норманны разбили войска папы Льва IX и германского императора Генриха III, посланные на помощь наместнику св. Петра, при Чивителле 18 июня 1053 г., папу взяли в плен, но целовали его ноги и получили благословение, а затем, заключив союз с ним, проводили в Рим. Преемник Льва IX, папа Николай II, в 1059 г. объявил Роберта Гвискарда герцогом Калабрии, Апулии и Сицилии (покорение ее, начатое вместе с византийцами в 1038–1042 гг., они самостоятельно завершили морской экспедицией и взятием Мессины в 1060 г.). Взяв столицу острова Палермо, Роберт отдал Сицилию в лен брату Рожеру, и тот отвоевал у арабов остров Мальту.

Война сицилийских норманнов с императором Византии Алексеем Комнином в 1081–1082 гг. принадлежит уже полностью истории средневековой Европы, как и участие в Крестовом походе старшего сына Роберта Гвискарда, Боэмунда Тарентского, присоединившегося к крестоносцам в 1096 г., чтобы через три года с Готфридом Бульонским, двоюродным братом Танкредом и лучшими рыцарями Нормандии взять Иерусалим и основать государства крестоносцев в Палестине (Стриннгольм, 2003: 166–176).

Рис. 9. Битва при Гастингсе. Ковёр из Байё. Фрагмент. Ок. 1077 г.

Высадка норманнов (вверху); начальный этап битвы (внизу).

Музей королевы Матильды, Байё. Нормандия

Норманнское Королевство обеих Сицилий, как называли государство норманнов в Южной Италии и на островах Средиземного моря, по оценке современного историка-медиевиста Ле Гоффа, «одно из наиболее своеобразных политических образований Средневековья» (Ле Гофф, 1992: 64). Мусульманский путешественник Ибн Джубайр, посетивший Палермо во второй половине XII в. (ок. 1184 г.), был восхищен королевским двором, где бок о бок жили нормандцы и сицилийцы, греки и мусульмане (Ибн Джубайр, 1984: 128–129). Латинский, греческий и арабский были тремя официальными языками королевской канцелярии. Это норманнское государство стало для христианского мира политическим образцом монархии, хотя и феодальной, но с чертами, свойственными Новому времени, а также моделью культуры: это был центр переводов с греческого и арабского, очаг слияния разных художественных стилей, где христианские, романские и готические элементы выступали в оригинальном синтезе с традиционным византийским и исламским стилями. «Именно эта среда воспитала самую любопытную и притягательную фигуру средневекового Запада, императора Фридриха II» (Ле Гофф, 1992: 65), и этот современник Александра Невского оказался первым носителем «европейского самосознания», одинаково утопичного как в XIII, так и в XX в., но безусловно притягательного для европейцев и тысячу лет спустя. Средиземноморский синтез, осуществленный норманнами, как затем и «классический феодализм», принесенный рыцарями Вильгельма Завоевателя в Англию, это безусловно значимые новации, порожденные долгим взаимодействием скандинавских пришельцев с римско-католической, византийской и исламской цивилизациями, реализованные в течение двух-трех поколений по завершении трехсотлетнего натиска викингов на страны Европы и Средиземноморья.

Рис. 10. Битва при Гастингсе. Ковёр из Байё. Фрагмент. Ок. 1077 г.

Высадка норманнов (вверху); начальный этап битвы (внизу).

Музей королевы Матильды, Байё. Нормандия

Девятый этап (1035–1066) собственно скандинавской экспансии – финал эпохи викингов, время последнего испытания народившихся новых сил, время их столкновения, в грохоте которого родилось государственное устройство средневековой Европы.

Грандиозная держава Канута распалась после его смерти. Но ее образ оставался сияющей мечтой, вдохновлявшей преемников англо-датско-норвежского конунга. В 1041 г. Магнус Олавсон снова объединил под своей властью Данию и Норвегию. В Англии тем временем вспыхнуло восстание, руководители которого, Годвин и его сын Гарольд, пригласили на престол Эдуарда Исповедника, сына Этельреда, находившегося в изгнании, в Нормандии (Тьерри, 1859: 157). Магнус готовился в поход на Англию, но в 1047 г., в разгар приготовлений, он умер.

Преемником Магнуса на норвежском престоле стал Харальд Суровый (Хардрада). Знаменитый воитель, зять киевского князя Ярослава Мудрого, предводитель варяжской гвардии византийского императора, воевавший против норманнов в Сицилии и Италии, Харальд – последний из конунгов-викингов. В 1066 г., после смерти Эдуарда Исповедника, он вступил в борьбу за английский престол. Это была последняя попытка восстановить могущество «норманнской империи Севера».

Флот Харальда вышел в море осенью 1066 г. Его войско насчитывало несколько тысяч одетых в железо пеших воинов (саги говорят о 200, Адам Бременский – о 300 кораблях; вероятнее всего, численность норвежцев была ограничена 5–12 тыс. человек). Это был последний поход северных викингов, отправлявшихся «завоевывать Англию».

25 сентября 1066 г. при Стемфордбридже под Йорком норманны встретились с войском нового англосаксонского короля Гаролда. Норвежский конунг, который был к тому же замечательным скальдом, вдохновлял своих воинов боевой песней. В жестоком бою северные пришельцы были разбиты, Харальд Хардрада пал в битве (рис. 9, 10).

Через три дня, 28 сентября 1066 г., на берег Англии высадились воины нормандского герцога Вильгельма. Франко-нормандские рыцари на боевых конях, покрытые стальной чешуей доспехов, являли собой новую силу эпохи. 14 октября 1066 г. на полях Гастингса они разгромили победителей Хардрады, разом положив конец и англосаксонскому периоду истории Англии, и эпохе викингов в Северной Европе. Северная окраина континента вступила в Средневековье.

На земле Британии начиналась эпоха викингов, с налетов дерзких разбойничьих банд «морских кочевников», бесстрашно бороздивших моря в поисках добычи и славы. На земле Британии она и закончилась, в столкновении кованых ратей феодального мира.

При Гастингсе потерпели поражение не только англосаксонские «эрлы и кэрлы»: они были разгромлены именно потому, что ближе стояли к тому общественному порядку, пуповины которого еще не смогли разорвать в XI в. молодые скандинавские государства. Раннефеодальные королевства, только-только вышедшие из эпохи героического варварства, естественно, оказались слабее государств с уже сложившимся феодализмом, развивавшимся на основе римско-германского синтеза. Они могли с переменным успехом состязаться друг с другом. Но историческая перспектива раскрывалась в пользу высокоразвитого феодального строя, с вассальной иерархией, тяжеловооруженным конным рыцарством, сильной властью сюзеренов. Оптимальным образом этот строй был приспособлен к ведению войны, и ни сила натиска, ни героический энтузиазм варварских воителей, ни их сравнительная многочисленность не могли уравновесить мощи высокоорганизованной, базирующейся на прочных поземельных и иерархических служебных отношениях, обеспеченной дорогостоящим и совершенным вооружением военной машины западноевропейских рыцарских государств.

Феодально-христианский мир Запада выдержал натиск норманнов и отбросил их. В конечном счете он поступился немногим: небольшие группы пришельцев были допущены в состав господствующего класса и получили в лен завоеванные земли на окраинах христианских государств, на морских побережьях Франции, в Италии и на Сицилии. За это они были обязаны вассальной верностью феодальным ценностям, они превратились в передовой, отборный отряд романского феодализма, его ударную силу. А при всех дискуссиях между историками (Гуревич, 1970: 7–25), на ранних этапах его был феодализм высшего типа, по сравнению с тем, который возникал за пределами древней Римской империи, который складывался значительно позднее и медленнее у славянских и германских народов Средней, Восточной и Северной Европы (Фроянов, 1980: 54–58).

Во всяком случае, в середине XI в. это был феодализм более боеспособный. Молодым раннефеодальным государствам предстояло еще набираться сил и опыта. В непосредственном столкновении с феодализмом сложившимся они пока проигрывали, как англосаксы Гарольда проиграли битву рыцарской коннице Вильгельма. И не зря, наверное, книга, узаконившая новые феодальные повинности англичан, установленные Вильгельмом Завоевателем, получила имя «Книги Страшного суда» (Domesday-book). Судный день действительно наступил после 1000 г., но не для христианского мира, напряженно ждавшего его, а для мира варварского, пережившего свой великолепный закат.

3. Постановка проблемы

В масштабах Европы эпоха викингов выглядит как запоздалый финал эпохи Великого переселения народов: следует заметить, что в пределах континента движение племен не прерывалось ни в VII, ни в VIII вв. (славяне, болгары, венгры); и норманны включились в это движение в свое время, продиктованное конкретно-историческими и географическими условиями. В плане социально-политическом эпоха викингов завершилась, как и всюду, созданием раннефеодальных государств Дании, Норвегии, Швеции и появлением созданных норманнскими завоевателями западноевропейских феодальных структур Англии и Италии, включенных в политическую систему Западной Европы.

Социальным содержанием эпохи викингов, несомненно, является некое широкое общественное движение; по наиболее ярким проявлениям можно обозначить его как «движение викингов». Наиболее известной и привлекающей внимание стороной этого движения была экспансия норманнов, прежде всего (но не исключительно, как показывает более детальный анализ) – экспансия военная, принявшая форму походов викингов в Западной Европе. Однако за походами, внешней экспансией стоят более глубокие внутренние процессы, определившие главный результат движения: формирование раннефеодального классового общества и средневековой государственности в Скандинавских странах.

Рассматривая этот процесс перехода от варварства к государственности в аспекте военной экспансии викингов, можно разделить его на три периода (в которых объединяются этапы, условно соответствующие поколениям).

I. Ранняя эпоха викингов (I, II, III этапы, 793–891). Время натиска независимых, самоорганизующихся «вольных дружин», быстро перешедших от грабительских набегов на монастыри и церкви (разбогатевшие при Меровингах и англосаксонских королях) к дальним экспедициям, захватам и завоеваниям. Англосаксонские королевства не смогли противопоставить эффективного сопротивления этому натиску. Западно-Франкское государство выдержало его с большим трудом. Восточно-Франкское (будущая Священная Римская империя) смогло организовать отпор норманнам, и поражение викингов при Лёвене в 891 г. отмечает конец этого периода.

II. Средняя эпоха викингов (IV, V, VI этапы, 891–980). Начало образования скандинавских государств. Силы викингов отвлечены внутренними событиями в Скандинавии. Время гражданских войн, морских грабежей, великих географических открытий норманнов. Спад военной экспансии, организационная перестройка движения. В конце периода возобновляются военные операции, свидетельствующие о сохранении социальных условий и сил, вызвавших к жизни движение викингов.

III. Поздняя эпоха викингов (VII, VIII, IX этапы, 980–1066). Борьба и военная экспансия раннефеодальных королевств. Эра «конунгов-викингов». В столкновениях королевских армий движение викингов уничтожает собственный военный, социальный, людской потенциал.

Социально-политическое содержание внешней экспансии викингов – процесс адаптации движения к формам феодальных отношений в Западной Европе, постепенного вовлечения норманнов в политические структуры западноевропейской государственности, в той мере, в какой этот процесс освещен письменными источниками, давно и детально изучено историками. Собственно история викингов написана в первой половине XX столетия, а в основе своей – еще столетием раньше, в XIX в. (Kendrick, 1930; Стриннгольм, 2003). Однако недостаточно исследованными и потому остро дискуссионными остаются внутренние стимулы и факторы движения, его социально-экономический характер, организационная структура, а следовательно – социально-экономическая характеристика процессов, развивавшихся внутри Скандинавских стран во второй половине I – начале II тыс.

Именно этим объясняется весьма широкий диапазон оценок, взаимоисключающие определения общественного строя Скандинавии эпохи викингов, а соответственно, ближайших к ней как предшествующих, так и последующих столетий. Одни историки склонны видеть здесь глубокую и длительно переживаемую первобытность, другие – высокоразвитую классовую государственность, на протяжении столетий (со времен династии Инглингов в VI в.) осуществляющую планомерную и последовательную внешнюю политику в континентальном масштабе.

Основной проблемой остается определение внутренних причин, вызвавших массовую военную экспансию, движение викингов, начавшееся на рубеже VIII–IX вв., быстро развившееся в течение IX в. и остававшееся устойчивым фактором европейской истории на протяжении X – первой половины XI в. Эти причины могут быть выявлены только при изучении собственно скандинавского материала, где письменные источники этого времени практически отсутствуют. Более поздние могут привлекаться ретроспективно, с опорой на скандинавский археологический материал. В этой сфере изучения ведущее место занимают обобщения и выводы, принадлежащие датским, шведским и норвежским ученым, в первую очередь археологам.

Концепции ведущих скандинавских исследователей в той части, которая касается социальной природы эпохи викингов, достаточно уязвимы, так как обычно основываются на какой-либо одной стороне происходивших в Скандинавии ІХ – ХІ вв. социальных изменений, чаще всего на военной экспансии, походах викингов. Найденные для них объяснения обычно не связываются с другими процессами, не менее важными для характеристики социального содержания этого периода.

В скандинавской литературе до сих пор находит сторонников выдвинутая более ста лет назад Й. Стеенструпом гипотеза о перенаселении (вызванном полигамией) как основном стимуле движения викингов (Steenstrup, 1876: 218). Из исследователей XX-го века это положение разделял крупнейший датский археолог И. Брёндстед, дополнивший его выводом о противоречиях в скандинавском обществе, вызванных утвердившимся обычаем наследования всего имущества старшим сыном (Brøndsted, 1960: 23–24).

Брёндстеду энергично возражал видный шведский археолог Хольгер Арбман: «…современные историки видят в викингах движение бедного населения, вынужденного к экспансии давлением избыточного населения, перенаселенности в стране, неспособной прокормить всех. Как мы видели, археологические источники несомненно указывают на возрастающее население, однако они не дают ни малейшего намека на бедность – но на все возрастающее, основанное на твердой базе процветание» (Arbman, 1961: 49).

Но и Брёндстед, высказывая свое мнение, констатировал при этом отсутствие причин, способных вызвать миграцию сколько-нибудь значительных масс населения (Brøndsted, 1960: 25). Предлагаемые им объяснения военной экспансии в конечном счете сводятся к развернувшимся в североморском регионе поискам норманнами торговых путей (что противоречит разбойничьему характеру экспансии норманнов на Западе) и специфике «северного образа жизни». Но и пути, и «северный образ жизни» в тех чертах, в каких его рисует Брёндстед, сложились задолго до эпохи викингов и сами по себе не могут объяснить начавшегося движения.

Более аргументированной была позиция Арбмана, который проследил нарастающий прогресс материального производства во второй половине I тыс. и обратил внимание на становление характерного для Скандинавии комплексного хозяйства (Arbman, 1961: 47); по мере повышения продуктивности северных «ферм» (на которых использовался и труд рабов) появилась возможность высвобождения части населения из сферы сельского хозяйства, реализованная в северной торговле и походах дружин викингов. Однако Арбман преувеличивал естественность, органичность этого процесса. Движение викингов, согласно его концепции, не связано ни с внутренними противоречиями, ни с социальными изменениями в скандинавском обществе. «Основными естественными ресурсами походов викингов, – писал он, – были их искусство в мореплавании и уверенность в своих судах» (Arbman, 1961: 49).

Подобная идеализация общественного развития Скандинавии вряд ли правомерна. И «возрастающее процветание», и появление парусных судов на Севере засвидетельствованы археологическими материалами для значительно более раннего времени, однако сложение этих условий отделено от начала походов викингов почти двухсотлетним периодом, в течение которого либо уверенность норманнов в своих судах была недостаточной, либо не было иных, социальных условий для начала их экспансии. Арбман раскрыл лишь определенные материально-технические предпосылки походов викингов, не исследуя общественных отношений, в которых эти предпосылки складывались и затем реализовывались.

Клаус Рандсборг, датский исследователь эпохи викингов, в своей монографии выстроил интересную и достаточно действенную модель структурирования скандинавского общества Дании, адаптирующего это общество к нормам феодальной Европы (Randsborg, 1980). Однако остается открытым вопрос, в какой мере эта модель применима к остальным Скандинавским странам и где искать исходные стимулы «движения викингов», при достаточно глубоких эколого-экономических различиях Дании, Швеции и Норвегии.

С позиций марксистской историографии в советский период XX в., эпоха викингов как отдельный исторический период долгое время не рассматривалась. Соответствующие обзоры включались в состав более общих работ по скандинавскому Средневековью. Лишь в конце 1970-х гг. появилась книга польского археолога Л. Лециевича, специально посвященная эпохе викингов. Норманнская экспансия и связанные с нею изменения экономики и социальной структуры Скандинавии рассматривались здесь как часть широкого процесса феодализации, урбанизации, государствообразования, охватившего barbaricum от Норвежского моря до Каспийского. Политическая экспансия – черта многих образующихся раннефеодальных государств, но в Скандинавии она срослась с народными миграциями; их причину Лециевич видит в слиянии процесса демографического роста с первыми опытами организации общества на новой, классовой основе (Leciejewicz, 1979: 185–186).

Это объяснение, с одной стороны, дает возможность рассматривать процессы, разворачивающиеся в Скандинавии эпохи викингов, в более широком историческом контексте, показывает их закономерный характер. Но с другой стороны, оно преувеличивает некоторые особенности экономического развития северных стран. Нет оснований для вывода о хозяйственном кризисе накануне эпохи викингов; но даже если бы он и был, Скандинавия и в это, и в позднейшее время располагала значительными ресурсами для внутренней колонизации, реализованными столетия спустя после эпохи викингов, в XII–XIV вв. (Гуревич, 1967: 51; Ковалевский, 1977: 47). Демографический рост в Скандинавии второй половины I тыс. сам по себе не вызывал катастрофических последствий, вынуждавших к движению (что отмечал в свое время Арбман).

Немецкий (восточногерманский) археолог, академик ГДР Йоахим Херрманн в 1982 г. объединил группу своих, польских, советских и скандинавских коллег в коллективной работе, посвященной сравнительному анализу обществ викингов и славян (Herrmann, 1982). При подготовке русского перевода этой коллективной монографии (выполненного автором этих строк) она была дополнена обширным очерком отношений Руси и варягов, занявшим до трети общего объема труда (Славяне и скандинавы, 1986). В результате отчетливее проявилась глубокая взаимозависимость процессов, развернувшихся во всем пространстве Европейского Барбарикума послеримской эпохи, особенно после эпохи Великого переселения народов.

В VII–VIII вв. скандинавы, славяне, авары, болгары и более отдаленные от христианского мира племена переживают период не только активных миграций, но и глубоких хозяйственных изменений, «аграрную революцию» и вызванные ею активизацию отношений обмена, развитие коммуникаций, интенсификацию этнических и культурных контактов. Отмеченная Ле Гоффом «новая линия связей» Север – Юг, сквозь все «эконом-географические зоны», перестраивает не только Западную, но и Восточную Европу «от Великой Тундры до Великой Степи» (Лебедев, 1996а), и ее законченным проявлением становится летописный Путь из варяг в греки, от Балтики до Средиземноморья связавший основные «эконом-географические зоны» Восточной Европы и объединивший их с феодальными цивилизациями христианского и исламского мира.

В этой новой «картине мира» раннего Средневековья нарождающейся Европы «мир викингов», безусловно, стал едва ли не самым ярким проявлением историко-культурного потенциала стран Скандинавии за всю обозримую их историю (Роэсдаль, 2001: 254). Север Европы при более пристальном рассмотрении выступает в течение ряда веков (и тысячелетий) как самостоятельный историко-культурный комплекс, с середины I тыс. отличный от «общегерманского» и по своему потенциалу, как и реализованному вкладу в «становление Европы», сопоставимый с цивилизацией античного мира (Хлевов, 2002: 12, 27, 269).

Скандинавский исследователь и ныне констатирует прежде всего, что «походы и активность викингов носили калейдоскопический характер», при том что «то был период начала социального расслоения общества, бурное время, когда люди самыми различными способами пытались пробить себе дорогу в жизни…» (Роэсдаль, 2001: 4, 7). Исходные импульсы этой активности, однако, по-прежнему остаются неясными. «Взгляд со стороны», может быть более объективный именно в силу некоторой отстраненности, позволяет понять, что «в комплексной скандинавистике постепенно ушло в область научных легенд представление о викингах как исключительно деструктивной силе». Оценка «многоплановости и разносторонности интересов… многочисленных мирных и созидательных проявлениях движения северян» обосновывается погружением к «нордическим истокам» эпохи викингов в культуре Севера. Однако и при этом возникает парадоксальное положение, позволяющее развенчивать «миф о том, что эпоха викингов началась 8 июня 793 года», так как «в самом скандинавском обществе… этот момент не ознаменовался никакими кардинальными изменениями» (Хлевов, 2002: 291). Парадокс, однако, в том, что эти «кардинальные изменения» произошли в сознании окружающих – европейцев, никогда ранее не воспринимавших северных мореплавателей (при всей их былой воинственности) как Кару Небесную.

Очевидно, что внешняя экспансия была обостренным проявлением и внутренних изменений в обществе, его культуре, технических возможностях и ценностных установках, равно как и расширяющегося взаимодействия скандинавов с внешним миром. Политическое развитие Скандинавских стран от варварских племенных союзов до средневековых государств прошло несколько этапов и длилось несколько столетий. Определенные «предгосударственные традиции», связанные с легендарной династией Инглингов, уходят корнями в VI в. Однако в этом развитии в течение ряда веков происходили какие-то радикальные изменения, и их суть, определившая историческую специфику эпохи викингов именно IX – первой половины XI столетия, остается нераскрытой.

Между тем именно «движение викингов», по-видимому, определило в конечном счете те особенности общественного строя средневековой Скандинавии, которые смущают умы исследователей. Даже такому авторитетному ученому, как А. Я. Гуревич, феодальное общество – со свободным крестьянством, народным ополчением, вечевыми сходками-тингами – кажется то особым, специфически северным вариантом феодализма (Гуревич, 1967: 150–200), то «дофеодальным» обществом (Гуревич, 1977: 15). Другого советского медиевиста, С. Д. Ковалевского, анализ скандинавских источников привел к парадоксальному выводу: «…общественные отношения в Швеции к середине XIV в. находились примерно на той же стадии развития, как во Франкском государстве до времени Карла Великого…» (Ковалевский, 1977: 266), – а 50 лет спустя Швеция приходит к позднесредневековой сословной монархии (Сванидзе, 1974), словно одним прыжком преодолев полутысячелетнее отставание! (Шаскольскийи др., 1979: 141–143.)

Специфика скандинавского феодализма, а следовательно, и всего пути скандинавских и сопредельных стран в течение Средневековья, к Новому времени не может быть раскрыта без изучения условий его генезиса. Очевидно, именно в эпохе викингов следует искать признаки оформления общественных институтов, наложивших особый отпечаток на дальнейшее развитие Скандинавии. Внешняя экспансия была лишь одной из форм проявления более глубоких внутрискандинавских социальных процессов.

II. Викинги в Скандинавии

1. Предшественники викингов

Это с Сигурдом мы
на деревьях моря;
ветер попутный
и нам и смерти;
волны встают
выше бортов,
ныряют ладьи;
кто нас окликнул?

Речи Регина, 17

1.1. Древнейшие обитатели Скандобалтики

Скандинавский гранитный щит, острой гранью меридионального хребта Скандинавского нагорья, протянулся с севера на юг на 1700 км, разделяя Норвегию и Швецию и поднялся отдельными своими вершинами на высоту до 2500 м над уровнем океана (гора Гальхёппиген в Норвегии – 2469 м). Западная, норвежская, часть гранитного массива круто обрывается в Атлантику. Восточная и южная, в Средней и Южной Швеции (Сконе) и Юго-Западной Норвегии (Вик, Остфольд и Вестфольд), постепенно понижаясь, исчезает под отложениями гляциальных и постгляциальных песчаных и глинистых почв. Осколками гранитной геологической платформы рассеяны бесчисленные мелкие острова, прилегающие к западному, норвежскому, берегу Скандинавского полуострова, изрезанному глубокими фьордами (заполненными морем, огромными расщелинами скально-горных гранитных массивов); эти острова и островки представляют собой вершины прибрежного подводного шельфа, почти равного по площади самому Скандинавскому полуострову. Более крупные острова образовались в Балтийском море, у восточного и юго-восточного побережья Скандинавии: Готланд, Эланд, Борнхольм и заполняющие Зунд, проливы Скагеррак и Каттегат между Скандинавией и Ютландией острова Зеландия, Фюнен и другие, составляющие вместе с Ютландским полуостровом (и отделенной от него узким проливом северной оконечностью Вендсиссель) собственно Данию, равнинную еще более, нежели соседнее Сконе. Северная оконечность Скандинавского полуострова, омываемая полярным Баренцевым морем, за мысом Киркенес отделена Киркенесфьордом от примыкающего с востока Кольского полуострова, составляющего часть той же гранитно-базальтовой геологической формации, отделенную от материка Белым морем Русского Севера.

Скандинавский полуостров в строгом смысле слова занимает площадь ок. 800 тыс. кв. км, достигая в длину 2000 км, в ширину – до 800 км. Дания, составляя неотъемлемую часть Скандинавии, увеличивает ее площадь всего на 43 тыс. кв. км (правда, ее можно почти удвоить за счет спорного германского Шлезвига, где и проходил с эпохи викингов «Датский вал», Danevirke). Финляндия, географически связанная со Скандинавией и представляющая собой продолжение того же гранитного щита, отделенное от основной его части морской «западиной» Ботнического залива Балтийского моря, занимает 337 тыс. кв. км. Площадь Фенноскандии, таким образом, превышает 1200 тыс. кв. км.

Примыкающие с востока, пограничные с Финляндией (а на Кольском полуострове и с Норвегией) территории Русского Севера и северо-запада России, относящиеся к Беломорскому и Балтийскому морскому бассейнам, занимают более 450 тыс. кв. км. Государства Балтии Эстония, Латвия и Литва – в совокупности около 175 тыс. кв. км. Польша и Германия занимают около 400 тыс. кв. км площади Балтийского бассейна. Собственно акватория Балтийского моря, омывающего берега всех этих стран (кроме Норвегии, вытянутой вдоль берега Атлантического океана, его прибрежной надшельфовой акватории – Норвежского моря), – 386 тыс. кв. км. Таким образом, общая площадь Скандобалтики с ее Балтийским «внутренним морем» превышает 2600 тыс. кв. км, так что собственно Скандинавские страны занимают едва ли треть этого пространства, составляющего вполне самостоятельный Скандобалтийский субконтинент Евроазиатского материка.

Эта область Европы, долее всех остававшаяся под мощным, многокилометровой толщины ледовым покровом последнего Великого оледенения, по-видимому, 50 тыс. лет назад и ранее была недоступной для заселения человеком, примерно так же, как в наши дни недоступными для обитания остаются внутренние территории Гренландии или ледник Антарктиды. Первобытные палеолитические «охотники на мамонта», осваивавшие Европу еще на заре антропогенеза (1 млн – 700 тыс. лет назад: древнейшее палеолитическое местонахождение на Кавказе, откуда расходились трассы первоначального расселения человека из Африки в Азию и Европу, Дманиси в Грузии, датируется 1 млн 800 тыс. лет), видимо, до конца верхнего палеолита (50–20 тыс. лет назад) не заходили в эти, тогдашние арктические, просторы и в лучшем случае в теплые периоды «межледниковий» изредка могли забредать вдоль края ледника вслед за стадами могучих животных в прибрежную зону, омываемую теплыми водами атлантического течения Гольфстрим.

Ледник начинает освобождать Скандобалтику примерно 15 тыс. лет назад, в период 12 000–8300 лет до н. э. (Fronsek, 1974: 20–21). При этом на месте будущей Балтики образовалось сравнительно небольшое ледниковое озеро (акватория около 100 тыс. кв. км при глубине до 150 м). В следующем тысячелетии морской пролив на западе соединил его с Атлантическим океаном; так образовалось теплое Литориновое море, площадью акватории несколько превышавшее современную Балтику.

Древнейшее появление человека в Скандобалтике связано со становлением мезолитической (среднего каменного века) мейендорфской культуры «охотников на северного оленя», по стоянке Мейендорф близ Гамбурга (14 000 лет до н. э.). В период 12 000–9000 лет до н. э. мезолитические охотники аренсбургской культуры осваивают территорию Дании и Сконе и прокладывают путь вдоль всего западного побережья Скандинавского полуострова на север. Из той же исходной области на севере Германии и Польши, в южной части бассейна Балтики, вдоль восточного побережья Балтийского моря на север, до Финляндии и Карелии расселяются близкие по укладу группы населения свидерской культуры (названия культур даны по наиболее известным и представительным местонахождениям). В Скандинавии периода 8000–4000 гг. до н. э. формируется охотничья культура Маглемозе (Дания), 8000–2000 гг. до н. э. датируются культура Фосна (Юго-Западная Норвегия) и культура Комса (Северная Норвегия – Кольский полуостров), которая в Финляндии граничит с культурой Суомусъярви, а та, в свою очередь, с культурой Кунда Прибалтики (Шумкин, 2001: 18–19).

Мезолитическое население, осваивавшее Скандобалтику и Фенноскандию, относилось к существенно иной формации первобытного строя, чем палеолитические предшественники. Экология «среднекаменного» века – мезолита – принципиально отлична от экологии палеолита, «древнекаменного» века, длившегося более двух миллионов лет «предчеловеческой» истории антропогенеза (от австралопитеков и обезьянолюдей до кроманьонцев – ископаемого вида homo sapiens). Палеолитический человек – австралопитек, неандерталец, кроманьонец – жил коллективной охотой на крупного зверя. Мамонт, кормилец-мамонт (Mam-mut – может быть, одно из древнейших сохранившихся в нашей речи слов человеческого языка той поры), обеспечивал всем необходимым: мясом, жиром, сухожилиями, меховой шкурой для одежды и обуви, бивни и кости служили сырьем едва не для всех видов изделий, вплоть до строительной конструкции жилищ, и даже массивные черепа мамонтов использовались и как фундаментная обкладка основания кожаных каркасных жилищ (типа юрты или чума), и порой как ритуальные барабаны у порога этих жилищ, первые ударные музыкальные инструменты. Организация, навыки, внутригрупповые отношения коллективной охоты отрабатывались тысячелетиями, из поколения в поколение.

Палеолитический человек – человек коллективного существования. Австралопитеки объединялись в орду, способную забить (и съесть затем) стадо почти родственных обезьян. Неандертальские орды отвоевали свои пещеры для жилья в холодную ледниковую эпоху в длительной войне с крупнейшим хищником, трехметрового роста пещерным медведем (первая «мировая война», выигранная первобытным человеком), и в эмоциональном взрыве каждой такой победы зарождались высшие формы сознания и синкретические начальные формы искусства, в пляске победителей над поверженным грозным противником (Столяр, 1985: 138–179). Становление homo sapiens неразрывно связано с коллективной охотой, от начальных условий выживания до высших форм существования. Образы мамонта, бизона, оленя доминируют в великолепном изобразительном искусстве верхнепалеолитических пещерных росписей. Они украшали своды и стены сокровенных подземных залов зарождающихся «центров общественной жизни» вполне сформированного и устойчивого «архаичного общества». Это первобытное общество обладало собственной «концепцией мифологической реальности» и выражавшей эту концепцию «особой формой искусства», дифференцирующегося по жанрам и организующего «все человеческие вещи в системе общественных отношений… «труд – общение – труд» и одновременно «человек – эмоциональное общение – человек» (Филиппов, 1997: 15, 97–98).

Палеолитическое общество, основанное на коллективной охоте на крупного зверя, выработало базовые архетипы сознания и стереотипы социального поведения, определяющие дальнейшее развитие человечества во всем пространстве Старого Света, на континентах Африки, Европы и Азии; заселение Американского континента через перешеек «Берингия» (исчезнувший в голоцене) начиналось из Северной Азии (через Чукотку – на Аляску), также в верхнем палеолите, 50–20 тыс. лет назад, и несло туда те же, по сути дела, общечеловеческие исходные архетипы и стереотипы, определившие «планетарную композицию» макрорегиональных историко-культурных зон на протяжении всей их дальнейшей истории (Основания регионалистики, 1999: 92–105).

Мезолитический человек, приступавший к освоению Скандобалтийского субконтинента Европы 15–10 тыс. лет назад, оказался принципиально в иных условиях, вырабатывая новые архетипы и подчиняясь иным стереотипам, чем те, которыми руководствовались на протяжении десятков и сотен тысячелетий бесчисленные поколения его предшественников. Палеолит от мезолита отделяет первый глобальный экологический кризис.

Причиной его, как это ни парадоксально, стали сравнительно благоприятные для экологии климатические изменения, глобальное потепление при переходе от плейстоцена к голоцену (современной геологической эпохе). По мере потепления климата Европы территория приледниковых тундр, лесотундр, лесостепи, служившая пастбищами для многочисленных стад крупных млекопитающих, сокращалась, уступая место лиственным, смешанным и хвойным лесам. Море, поднимавшееся по мере таяния ледника, затапливало прибрежные равнины. Климатические изменения в сочетании с усиленной охотой кроманьонца в сокращающихся открытых пространствах привели к исчезновению огромных диких стад, основы палеолитической охотничьей экономики. Исчезли, отступая на северо-восток, к дальним окраинам Сибири, мамонты и шерстистые носороги, отходили в полярные тундры стада северного оленя, резко сократилось поголовье благородного оленя, тура, дикой лошади. В Новом Свете, в Америке, динамичное расселение человека в девственных прериях и лесах в течение тысячи лет (11,32–10,5 тыс. лет назад) привело к полному исчезновению таких видов млекопитающих, как наземные ленивцы, глиптодонты, мастодонты, мамонты, лошади, доисторические верблюды, антилопы, мускусные быки, длиннорогие бизоны, – все эти виды были полностью истреблены первобытными охотниками; аналогичной, хотя, может быть, не столь динамичной, была ситуация в Старом Свете, в Европе и Азии (Ламберт, 1991: 174–186).

Добычей охотника становились лесные млекопитающие: благородный олень и кабан, дикий бык и косуля, лось, бобер. Главным орудием мезолитического охотника стали лук со стрелами, основное культурное завоевание этой эпохи (Кларк, 1953: 45–47). Вспомогательным и очень важным новым средством охоты была прирученная собака, засвидетельствованная впервые на стоянках культуры Маглемозе Миллеруп, Хольмегаард и Свердборг в Дании (Sarauw, 1903: 195–196; Broholm, 1931: 30; Friis-Johansen, 1920: 261), и примерно в то же, если не более раннее, время представленная в материалах конца палеолитической эпохи Сибири, стоянки Афонтова Гора на Енисее (Кларк, 1953: 129).

Датский дог (собственно dog – собака) – любимый охотничий пес скандинавов эпохи викингов. Точно так же и остальные навыки лесной охоты и промыслов, адаптационных приемов освоения суровой экологии Севера, однажды найденные, становились достоянием всех последующих поколений. Охота с луком, стрелами и собакой превращала в легкую и постоянную добычу лесную и особенно водоплавающую птицу: тетерева, куропатки, а главным образом, утка, гусь, лебедь-шипун, лысуха, цапля становятся постоянной добычей мезолитических охотников; еще обильней была охота на птиц, гнездящихся на открытом морском берегу, – различные виды уток, а также гагарки, бакланы, глупыши, нырки и чайки, лебедь-кликун и тундрёный лебедь, журавль и морской орел, – этот набор птиц указывает на то, что прибрежные стоянки охотников посещались, главным образом, в летние месяцы; кости орлана-белохвоста, лучшего из морских, наземных и воздушных охотников, среди находок объясняются тем, что эту птицу добывали в основном ради великолепных маховых перьев, превосходно служивших для оперения стрел. В отличие от маховых перьев гуся, они обладали и магической силой: дальнозоркий и мощный орел, сбитый лучником, передавал ему «нечто от мощи и острого зрения» (Кларк, 1953: 47–49).

Ареалы гнездовий морских птиц подсказывали основные направления сезонных и территориальных миграций (Audunson, Host, 1995: 49–52) вдоль Атлантического побережья Средней в Северную Норвегию, к мысу Нордкап, где и сейчас можно наблюдать над полярным морем незаходящее летнее солнце: «море – спокойное и почти недвижное, которым, как считают, опоясывается и замыкается земной круг, и достоверность этого подтверждается тем, что последнее сияние заходящего солнца не гаснет вплоть до его восхода и яркость его такова, что им затмеваются звезды, да и воображение добавляет к этому, будто при всплытии солнца слышится шум расступающейся пред ним пучины и видны очертания коней и лучезарная голова», – с достоверностью очевидца описывает это явление в начале нашей эры римский историк Корнелий Тацит (Тацит, 1969: Т. 1, 371–372) и констатирует с убежденностью тысячелетнего опыта: «только до этого места – и молва соответствует истине – существует природа».

Люди, освоившие этот мир до возможных пределов его обитания, могли расселяться, обеспечивая свое существование, рассеянными и сколь угодно малыми группами, в предельном случае – одиночка-охотник с женой и собакой, подрастающими детьми вполне способен был прокормить себя в лесах, на озерах и болотах горных склонов у морского побережья (Natur og kulturlandskap, 1994). Это сказалось на демографических характеристиках мезолита: женщины достигали возраста 35 лет, мужчины – 50 лет, что значительно превосходит палеолитические показатели (Ламберт, 1991: 175). Рацион охотника дополняло женское собирательство (лесной и приморский промысел) грибов, орехов и ягод, обильных и питательных водорослей и бесчисленных моллюсков в прибрежном мелководье, яиц морских птиц на прибрежных гнездовьях. Промысел водоплавающей птицы осуществляли и с помощью силков и ловушек, большую гагарку руками берут в период высиживания птенцов, многие птицы доступны в период линьки; побережья Британских островов, Ютландии, датских островов и западный берег Скандинавии отмечают стоянки с костями большой гагарки на местах поселений древнего человека, это «Северный путь» заселения Скандинавского полуострова, проложенный изначально и до тех пор, пока он не стал устойчивым названием страны Norðr vegr, coвp. Norge, Норвегия (Кларк, 1953: 51, ил. 16).

На морском побережье получили дальнейшее развитие и созданные еще в верхнем палеолите рыболовные снасти: крючок, сеть, воронкообразная западня-верша, дополненные «таким важным изобретением, как лодка», еще одним революционным завоеванием мезолитического человека (Кларк, 1953: 51). Лодка-долбленка, а затем простейшая кожаная байдара на прутяном каркасе впервые в истории открыли для человека море – как зону тяжелого и опасного, но неограниченного по своим пищевым ресурсам промысла.

Морской промысел органично вырастал из прибрежного собирательства и рыболовства. Самыми ценными из всех животных, выбрасываемых на берега Атлантического океана, Северного и Балтийского морей, до начала XX в. оставались киты (например, в Англии с 1913 по 1926 г. зарегистрировано 407 китов, выброшенных на морской берег). Олаус Магнус (1550) в своей «Истории северных народов» утверждает, что один кит дает такое количество мяса для засолки, жира для освещения и отопления, мелких костей на топливо и более крупных – для постройки домов и, наконец, шкуру, которой можно одеть 40 человек, что всем этим нужно загрузить от 250 до 300 телег (Кларк, 1953: 71). Гигантская рыба, которой питаются северные народы Гог-Магог, со времен Ал-Хасана ал-Басри и Ахмеда ибн-Фадлана становится одним из общих предметов мусульманских классиков в сочинениях IX–XI вв. о северных странах (Станг, 2000: 24). Викинги добывали китов длиной до 50 локтей и моржей длиной от семи локтей (Матузова, 1979: 24). Кости кита-полосатика, гренландского кита, кашалота засвидетельствованы на скандинавских стоянках каменного века; еще обильнее представлены кости дельфинов, а самой многочисленной добычей морского промысла были тюлени, чьи кости обнаружены на стоянках от Ютландии до северного прибрежья Ботнического залива и западного побережья Средней Норвегии в районе Тронхейма (Кларк, 1953: 80–82).

Для охоты служили костяные гарпуны, со времен культуры Маглемозе; моржей, как и тюленей, били на льдинах с легких лодок в период линьки. Костяные крючки и кости трески, пикши, мерлана, морской щуки, палтуса сосредоточены в тех же прибрежных районах, особенно продуктивным рыболовство удочкой с лодки было на побережье Норвегии, где в глубоких фьордах рыба придонных слоев близко подходит к берегу (Кларк, 1953: 93). Наскальные изображения (петроглифы) культуры Комса, древнейшие в Скандинавии, выстраивают иерархию «охотничьих образов», существенно иных по сравнению с искусством палеолита: северный олень, медведь, лось, кит, тюлень (Froncek, 1974: 41–42), и в этом искусстве, зародившемся за 5000 лет до н. э. и развивавшемся на Севере в течение четырех тысячелетий, впервые засвидетельствованы лодки-байдарки, лыжи, сани, а затем и все последующие культурные завоевания древних обитателей Скандинавии.

Первые изображения лодок, обтянутых кожей, это, очевидно, петроглифы Северо-Западной Норвегии: Форсельве, Рёдёй и Эвенхус (Gjessing, 1936: 197). В последнем из названных местонахождений, в Трёндалаге, по склонам скалы, открывающейся к морю, выстроена вполне целостная композиция: лоси с напольной стороны, словно следующие из прибрежного леса, на вершине сменяются размещенными по приморскому склону изображениями лодок и китов, сгруппированных вокруг человекоподобного гиганта; фронтальный силуэт (в отличие от динамичных изображений человека эпохи бронзы) словно вырубленной из дерева, почти безрукой фигуры напоминает аналогичные композиции Онежского озера – Белого моря, прежде всего фигуру «Беса» на Бесовом Носе, видимо, воспроизводившую реальных деревянных идолов в лесных святилищах каменного века Европейского Севера (Столяр, 1978). Ранние (каркасные) лодки петроглифов Лейрфалль, там же в Тронхейме, увенчаны головами лося; такие же головы венчают ладьи более поздних изображений, в тех же святилищах Фенноскандии от Тронхейма до Карелии, и в этих ладьях схематично изображены команды (гребцов и охотников), размещенные между высоко поднятыми штевнями судна.

Байдары, типа эскимосского умиака, в первоначальных изображениях показаны нередко с «ушками» на носу и корме для перетаскивания легкого суденышка, у эскимосов они делались иногда из дерева (Froncek, 1974: 76). Эта деталь конструкции, по мере появления более развитого каркаса килевой лодки, превращается в «сдвоенные штевни», хорошо заметные на неолитических петроглифах и затем в изображениях ладьи эпохи бронзы, которые, в свою очередь, соответствуют описаниям судов «свионов» начала нашей эры у Тацита (Тацит, 1969: Т. 1, 371). Следовательно, с первым освоением носителями культуры Маглемозе лесных озер, рек и прибрежных морских акваторий (6000 лет до н. э.) начинается линия развития северного морского судостроения, через 7000 лет завершившегося появлением океанских кораблей викингов.

Выход в море, в одиночку или малой командой, готовой встретить у прибрежных скал океанскую волну, а главное – поразить и одолеть многотонное морское животное, располагая лишь гарпуном с костяным наконечником да хрупкой холодной скорлупкой кожаного суденышка, полагает беспрецедентную и постоянную концентрацию и мгновенное, взрывное напряжение внутренней человеческой энергии; трудно сказать, какой «мерой пассионарности» можно ее измерить (Гумилёв, 1990: 46, 64–65, 77, 232–239). Во всяком случае, эта мера была достигнута первопроходцами Скандинавского полуострова и с приморских мезолитических культур стала исходной основой существования здесь на все последующие времена.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Книга была опубликована в 2005 г. издательством «Евразия» (Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб.: Евразия, 2005). В подготовке рукописи к первому изданию участвовали: канд. искусствоведения В.А. Витязева-Лебедева, докт. ист. наук А.А. Хлевов и канд. ист. наук И.Б. Губанов. – Прим. ред.

Вернуться

2

*Курсивом отмечены пояснения Г.-З. Байера.

Вернуться