Николай Егорович Мординов
Беда. Повесть-катастрофа. История, основанная на реальных событиях

Первый день

I

Заключительное слово на закрытии пленума обкома комсомола произнес Иван Егоров. Хотя он был еще совсем молод и только в прошлом году окончил Якутский пединститут, однако производил впечатление широко образованного человека, к тому же на редкость красноречивого оратора. И все-таки одно место в его заключительном слове не всем понравилось.

– Секретари райкомов комсомола весьма охотно приезжают в Якутск, а вот уезжают отсюда к месту работы крайне неохотно, – секретарь обкома был мал ростом, очень подвижен, и потому его круглая голова вроде бы перекатывалась за высокой трибуной. – Разумеется, Токко и Мухтуя, Абый или Аллаиха не столицы. Понятно, что гостить у милых друзей приятнее, чем работать. Но…

– И в Токко могут быть милые друзья! – раздался с места звонкий девичий голос.

Зал тотчас пришел в движение, послышался смех. Это выкрикнула Даша Сенькина, секретарь Токкинского райкома, маленькая, худенькая девушка. Ленский секретарь Николай Тогойкин, которого тоже задели слова Егорова, хоть и сидел в президиуме, но не удержался и приветственно помахал Даше рукой. У него в Мухтуе остался близкий, очень даже близкий друг, а посему три дня, проведенные в Якутске, казались ему чуть ли не тремя годами. Не терпелось вернуться к Лизе.

– Товарищ Сенькина, если у тебя в Токко имеется дружок, это очень хорошо! Но почему же ты просишься в другой район? – улыбнулся Егоров и вдруг принял суровый вид. – Ладно. Шутки в сторону… В эти знаменательные дни, товарищи, когда наши доблестные войска, после Сталинградской битвы, наступают на широком фронте, каждый из нас должен прежде всего стремиться к своей работе… Мне очень хотелось бы, чтобы завтра к этому времени ни одного секретаря райкома не осталось в Якутске. Счастливого пути, товарищи!

В этот вечер Николай Тогойкин допоздна просидел в театре (ох и длинные же у них постановки!), а вернувшись из театра, проговорил с другом весь остаток ночи. Утром он отправился на аэродром, так и не сомкнув глаз.

У входа в зал ожидания он встретил Дашу Сенькину.

– Здравствуй, Тогойкин! Всю ночь напролет летали самолеты восточных, западных и северных направлений. И только южное закрыто. Мы должны были улететь еще вчера вечером…

– Кто это «мы»?

– Все, кому надо было лететь в южном направлении! – почему-то рассерженно ответила Даша. – В том числе и я с Катей Соловьевой.

– Меня, должно быть, ждали! – Тогойкин толкнул дверь своим маленьким чемоданчиком и отворил ее. – Пожалуйста, товарищ Сенькина!

И без того тесный зал ожидания оказался битком набит. Люди лежали и сидели прямо на полу, вдоль стен, а кое-кто, опершись на соседа, дремал стоя. Поминутно кто-то входил, кто-то выходил…

Легко ступая на носках и перешагивая через ноги лежащих, Даша быстро очутилась в противоположном от входа углу. Как только она остановилась, какая-то женщина приподняла голову с рюкзака. Это была Катя Соловьева, секретарь Олекминского райкома.

Девушки о чем-то пошептались, после чего Катя медленно, как и положено полным людям, поднялась и села. Словно стряхивая снежинки, она прошлась ладонью по своему пышному воротнику из рыжей лисы и глухим голосом подчеркнуто вежливо произнесла:

– Уважаемый Николай Иванович, просим вас сюда!

– Спасибо, уважаемая Екатерина Васильевна, – в тон ей сказал Тогойкин, – я здесь постою, благодарствую. – Он приподнял чемоданчик и шутливо приветствовал ее: – Здравствуйте!

– Товарищ, пожалуйста, ногу… – Катя тронула рукой колено огромного старика, спавшего около них. Тот послушно подобрал ноги в большущих валенках, и сразу же освободилось местечко, где вполне мог поместиться человек. – Коля, иди садись.

Осторожно вышагивая, словно перебираясь по кочкам через воду, Тогойкин подошел к девушкам, поставил свой чемоданчик, но не сел, а, так же осторожно вышагивая, отправился регистрироваться. Вскоре он вернулся, опустился на пол возле подруг, и они тихо заговорили.

Вдруг в репродукторе, что был прикреплен высоко на стене, что-то захрипело, зашипело, казалось, кто-то громко прочищает горло. Люди насторожились, тотчас установилась тишина. Энергичный женский голос объявил:

– Якутск – Хандыга – Охотск…

Суетливая радость охватила тех, кто улетал в этом направлении. Люди достали билеты, схватили свой багаж и устремились к выходу. Стихший было ненадолго шум многолюдья снова завладел залом ожидания.

А через некоторое время, когда за разговорами и спорами люди начали забываться, радио опять прокашлялось и тот же энергичный женский голос возвестил:

– Якутск – Сангары – Вилюйск – Нюрба…

И спустя какое-то время снова:

– Якутск – Сангары – Верхоянск…

Многие уже покинули зал. Стало гораздо просторнее. Однако ненадолго. Вскоре ввалилась целая орава новых пассажиров. Наши друзья еще сидели. Самолетов в южном направлении не было.

Перевалило за полдень.

– Погодите, девушки, пойду-ка я разузнаю, что к чему, – Тогойкин снял свое потертое кожаное пальто, положил его на чемодан и похлопал ладонью. – Пожалуйста, садитесь вот сюда, мой чемодан кого угодно выдержит…

– Постарайся, Коля! – круглолицая Катя Соловьева с надеждой посмотрела на него. – Хорошо бы в один самолет…

– Вместе, вместе! – заспешила Даша Сенькина. – Попробуй позвонить Егорову, пусть он поможет. Только не вздумай улететь один…

– Не вздумаю.

– Как бы не так, без очереди захотели! – всполошилась старушка, тихо и неприметно лежавшая за спиной громадного старика. – Мы уже здесь три ночи маемся… А вы помоложе наших детей будете…

– Не шуми, Марья! – прогудел сквозь сон старик.

Девушки тихо засмеялись. Тогойкин ушел.

Высокий и стройный, он ловко пробрался среди людей и неизвестно чему улыбался.

Вот и справочное. Тогойкин склонился к окошку.

– Скажите, пожалуйста, когда улетает самолет в Москву? – спросил он.

Девушка с копной буйных рыжих кудрей, не поднимая головы от каких-то бумаг, раздраженно ответила:

– Не знаю, ничего не знаю!

– Большое спасибо! – вежливо произнес Тогойкин.

– За что же?

Девушка вскинула голову и недоуменно уставилась на Тогойкина своими светло-карими глазками. Даже ее курносый носик, зажатый толстыми щечками, тоже казался удивленным.

– За ваше приятное и такое любезное сообщение.

Тут они оба рассмеялись и весьма оживленно заговорили. И выяснилось, что знала девушка очень много. Оказывается, южное направление закрыто уже третий день. Но так как кассы только и знают, что продавать билеты, то люди набиваются в это тесное помещение и понапрасну испытывают всяческие неудобства. Оказывается, все самолеты, что летят с юга, находятся сейчас в Киренске, Красноярске и в Новосибирске. А здесь к отлету в южном направлении готов всего лишь один самолет.

Потом посмотрели списки пассажиров, улетающих в южном направлении, и уже стали было прикидывать, на какой самолет могут попасть Тогойкин и его спутницы, как вдруг позади него послышался раздраженный голос:

– Товарищ, закругляйтесь!.. Вы здесь не один!

Тогойкин оглянулся. Он и в самом деле оказался не один, за ним выстроилась довольно большая очередь.

– Ой, простите, пожалуйста! – Тогойкин отшатнулся было в сторону, но сунул руку в окошечко и указал на телефон: – Разрешите поговорить… Как вас зовут?

– Роза…

Девушка сняла трубку и протянула ее в окошко, а сама начала разговаривать с другими пассажирами.

Тогойкин позвонил Егорову, сказал ему, что говорит от имени трех секретарей, и попросил помочь. А тот, хотя и очень пожалел, что его люди застряли и еще не приступили к своим обязанностям, однако пошутил: «Небеса меня не послушаются. Но все-таки попробую».

От нечего делать Тогойкин поднялся на второй этаж, к начальнику аэродрома.

За столом сидел пожилой усталый человек и, судя по карандашу в руке, собирался что-то записать, но ему все время мешали поминутно входящие просители, да к тому же еще беспрерывно звонил телефон. Тогойкин постоял в сторонке, потом подошел к дивану и сел. Когда отошел очередной проситель, Тогойкин заговорил, но опять зазвонил телефон. Поговорив по телефону и положив трубку, начальник обернулся к Тогойкину:

– Очередь, уважаемый товарищ, очередь!

Начальник с трудом сдерживал раздражение, этого нельзя было не понять по его тону. У Тогойкина шевельнулась досада, и он уже захотел даже вступить с ним в пререкания, но тот протянул ладонь: не надо, мол, не надо.

– Женщины с грудными детьми, дряхлые старики, больные… Ну, положим, больных нет…

Вошедший с какой-то, видимо срочной, бумагой работник аэродрома прервал их разговор. И тут опять зазвонил телефон. Когда начальник, не глядя, протянул руку к трубке, Тогойкин тихо вышел.

– Агеев слушает… А, здравствуйте, товарищ Егоров! – донеслось до Тогойкина.

Он хотел войти обратно, даже взялся уже за ручку двери и постоял в нерешительности, но вдруг махнул рукой и сбежал вниз.

Катя и Даша сидя дремали, склонив головы друг к другу. Тогойкин устроился возле них.

Долго молчавшее радио начало прочищать горло и наконец громко и внятно провозгласило:

– Тогойкин и Коловоротов, просьба подойти к справочному бюро!.. Повторяю…

Тогойкин вскочил и бросился к справочному.

Даша Сенькина крикнула ему вдогонку:

– Не вздумай один!

– Не вздумаю!

Сияя белозубой улыбкой, Роза выглядывала из окошка.

– Товарищ Тогойкин, вы своим спутницам… – она взяла со стола длинную узкую бумажку и заглянула в нее: – своим спутницам Соловьевой и Сенькиной скажите, что вы трое и товарищ Коловоротов полетите вне очереди. Но… – девушка высунулась еще больше из окошка и, склоняя свое круглое лицо набок, полушепотом добавила: – На третьем самолете есть одно местечко…

– Спасибо, мы уж вместе…

– Вот и я, Коловоротов!

Тогойкин обернулся и увидел позади себя старого человека, утиравшего вспотевшее широкое лицо.

– Товарищ Тогойкин! Значит, вместе летим. Я Коловоротов, работаю в «Холбосе» экспедитором… Она ведь сказала – Коловоротов?

– Сказала. А еще сказала, что на третьем самолете есть одно место…

– Э, нет, я полечу с вами. Когда еще там этот ихний третий…

Тогойкин вместе с новым спутником вернулся к своим.

Старуха, выглядывая из-за своего старика, разговаривала с девушками. Услыхав, что молодежь собирается лететь, она заволновалась:

– Иван! Иван! Люди сейчас улетают! Вставай скорее!

– Не сейчас… Мы после вас… – сказал Тогойкин, но старуха сердито отмахнулась от него, будто он ей перечил.

– Наш сын Петя – военный летчик. Так почему же это мы должны после других лететь?

– Не шуми, Марья…

– Как это не шуми? Сейчас к начальнику пойду… Дай-ка, старый, мне билеты!.. Ах, да, они же у меня…

Негодуя на тупость старика, старуха решительно зашагала к начальнику. Вскоре она вернулась, держа в руках трепетавшие билеты.

– Иван! Иван! Оказывается, мы, Матвеевы, записаны в первую очередь! Так что вы, ребятки, не больно шибко радуйтесь. Вас отправят после того, как полетит тутошный, наш самолет…

– Да ведь и я вам говорил о том же самом, а вы…

– Где же ты говорил! – старуха вдруг молодо и задорно расхохоталась. – «Мы сию же минуту улетаем!» – вот как ты говорил, сынок… Ты, видать, такой же горячий, как и мой Петя.

– Парень-то правильно говорил. А ты не поняла, да еще накинулась на него.

– А раз ты так хорошо понял, зачем гонял меня к начальнику?..

А пока что наши друзья не знали, как коротать время. Оказывается, ничего не делать – весьма утомительное занятие!

Уже в полночь, порядком намаявшись, Тогойкин сел на свой чемоданчик и заснул, уткнувшись головой в колени.

И вдруг он очутился на берегу Лены в знойный летний день. Он стоит в майке-безрукавке и бережно поддерживает под локоть Лизу. Необозрима ширь реки. Лениво и грузно выкатываются на берег волны, облизывая песок, и так же лениво, свернувшись валиками, скатываются обратно в реку. При каждом накате волны шуршит прибрежная галька. Великая река будто отдувается от жары и тихо колышется. Где-то посреди реки темнеют острова, поросшие кудрявыми ивами, а по краям островов вроде бы подтаивают голые пески и растворяются в воде. Над рекой, взмахивая бесшумными крыльями, носятся белоснежные чайки. Они жалобно вскрикивают, потом разом, подняв оба крыла, мягко касаются глади воды.

Под Мухтуей скопилось много грузовых пароходов. Некоторые уже выкинули трапы и принимают грузы. Все комсомольцы Ленского района должны за лето отработать по десять дней на погрузке. Таково решение районной конференции. Поэтому большинство работающих сегодня на погрузке – комсомольцы и молодежь. Взад и вперед бегают грузчики с козами за спинами, напоминающими седла, – это чтобы удобнее было таскать груз. Большие, сильные парни все нацепили на себя козы, а те, что послабее, и девушки по двое тащат носилки. Проходя мимо Тогойкина и Лизы, ребята громко их приветствуют, а кто повеселее да поозорнее, в шутку отдают им честь.

На прибрежном песке лежит огромный красновато-бурый камень. С давних времен местные жители называют его «Камнем Лазарева». На том камне сидит сейчас в длинном брезентовом плаще и коротких резиновых сапогах рослый якут. Закинув ногу на ногу, он курит. Это уполномоченный «Холбоса» Филипп Прокопьевич Лазарев. Вот так же сидел он здесь, когда Николай Тогойкин был мальчишкой лет десяти. Теперь сам Тогойкин стал уже секретарем райкомола и, никого не боясь, никого не стесняясь, держит за руку высокую стройную Лизу.

А Филипп Лазарев ничуть не изменился с тех пор, как и тот бурый камень, на котором он сидит. Он просто присел немного отдохнуть. Вот сейчас он сморщит свой крупный нос, вскочит и помчится куда-нибудь. Если взбежит на крутой яр, значит, понадобилось ему на склад. Там, может, нечаянно выпустили из рук ящик с фарфоровой посудой. А если побежит к реке, значит, хочет проверить, не нарушен ли какой-нибудь из ста пунктов договора «Холбоса» с управлением пароходства.

Впечатление такое, будто Филипп Лазарев всю жизнь только и делает, что спорит, ругается и судится. Грузчики, работники пароходства, да и многие жители самой Мухтуи называют его Чертов мужик. И тем не менее все его любят. С человеком, с которым Лазарев утром весьма бурно выяснял отношения, настолько бурно, что чуть ли не лез в драку, вечером он мирно разгуливает под руку. И вообще он ходит с таким вызывающе независимым видом, будто все людские нужды и заботы его решительно не касаются, будто он и знать о них не желает. Но тем не менее все идут к нему за советом, ни одно дело без него не обходится.

По просьбе комсомольцев самые ответственные репетиции в клубе проводились под его руководством. А роли кулаков, бандитов, хитрых купцов никому так не удавались, как Филиппу Лазареву. В давние времена, когда только рождался якутский театр, Филипп Лазарев, ученик средней школы, был одним из первых артистов. А еще раньше, в старину, он, говорят, мальчишкой верхом на быке распевал протяжные старинные якутские песни. Да и сейчас, сидя на буром камне, он что-то напевает себе под нос. Такой вот он человек, этот Филипп Прокопьевич Лазарев, Чертов мужик, прекрасный работник, отличный друг!

Лазарев кончил курить, постукал трубку об камень, на котором сидел, и обернулся к Николаю и Лизе:

– Здравствуйте, товарищи Тогойкины!

– Здравствуй, Филипп Прокопьевич! – сказал Тогойкин, словно не замечая, что он их обоих назвал одной фамилией.

– Почему же это вы гуляете?

– А почему же не погулять в такой прекрасный день? Мы уже отработали, товарищ Лазарев, свои десять дней.

– Беда нам грозит, с грузами не справимся… Дожди надвигаются! – голос Лазарева смягчился: – Товарищ Тогойкин, скликай-ка сегодня своих комсомольцев и помоги грузиться…

У Тогойкина были сегодня совсем иные намерения. Он хотел с Лизой перебраться на лодке вон на тот остров и наконец признаться ей в любви. Нет, сегодня ему было решительно не до грузов. Потому он и хотел все обернуть в шутку. Тем временем на берегу появились две девушки с пустыми носилками. Насмешливо поглядывая на Лизу, они о чем-то зашептались.

– Ты совершенно прав, товарищ Лазарев! – выпалила вдруг Лиза, выдернула руку из руки Николая и умчалась в сторону складов.

Растерянный Тогойкин постоял минуту, махнул рукой и отправился вслед за ней.

И вот он уже несет на спине большущий ящик и удивляется невероятной легкости своей ноши. Он осторожно спускается по обрывистому берегу, вдруг ящик соскальзывает у него со спины и с каким-то тоненьким звоном, крутясь и подпрыгивая, катится вниз. Лазарев оказался тут как тут, он вскочил со своего камня и ловко принял прямо на грудь ящик, летевший как мяч…

Николай Тогойкин вскрикнул и проснулся…

II

Все, ожидавшие самолетов, уже облачились в свои шубы, подобрали вещи, суетились, двигались, хлопотали. Катя и Даша тоже были весьма оживлены, но продолжали сидеть.

А тот громадный старик только с виду был вялым и медлительным, на деле оказался весьма расторопным и ловким человеком. Он стоял одетый, подхватив обеими руками три чемодана и зажав под мышкой туго набитый мешок. Его шустрая старуха положила на чемоданы, что держал старик, как на полки, рукавицы, шапку, шубу, шаль и одевалась в великой спешке, беспрестанно приговаривая:

– Скорей, скорей! Иван, скорей!..

– Не торопись, Марья, – медленно прогудел старик.

Прощаясь с Катей и Дашей, старуха расцеловала их и сказала:

– До свидания, деточки.

Оказывается, пока Тогойкин видел сны, девушки уже успели подружиться со старухой.

Коловоротов все еще спал, вытянув ноги в оленьих унтах.

По радио энергичный женский голос сообщал:

– …Якутск – Олекминск – Киренск – Красноярск – Новосибирск.

Народ еще более оживился, за окнами гудели моторы так, что в здании дребезжали стекла.

Прилетел самолет с побережья Ледовитого океана. Помещение заполнили люди, казавшиеся на редкость неуклюжими в своих оленьих и собачьих дохах, в беличьих и пыжиковых шапках. Они бесшумно ступали, обутые в длинные унты из оленьих лап. Слишком они тепло оделись, видно не зная, что в Якутске уже началась весна.

Но тут прибыл самолет с южного направления. На приезжих были легкие пальто, шляпы и кепочки, каблучки отстукивали звонкую дробь. Эти были слишком легко одеты, не зная, видно, какая она, якутская весна.

– Товарищ Тогойкин, здорово! – раздался громкий голос среди всеобщего гомона.

Обернувшись, Тогойкин увидел наклонившегося к нему Филиппа Лазарева. Бывает же такое! Только что он видел этого человека во сне – и вот тот стоит перед ним в длинной оленьей дохе и рысьей шапке, сдвинутой набекрень.

Николай молча разглядывал его, потом спросил:

– Откуда вы?

– Прилетел из Аллаихи… Два раза чуть не погиб. Попал в пургу. Суровый край! Погоди-ка, это, кажется, унты нашего Коловоротова? – Лазарев быстро протянул к нему руку, но тут же отдернул ее. – Не стоит будить, пусть поспит… Многовато он разъезжает для своего возраста… Да ничего не поделаешь, война…

Тут снова громко заговорило радио:

– Товарищи Тогойкин, Сенькина, Соловьева и Коловоротов, выходите на взлетное поле!..

Наши друзья встревожились от неожиданности, недоуменно поглядывая друг на друга.

– Повторяю: товарищи Тогойкин…

Обычно перед приглашением на взлетное поле пассажиров по нескольку раз предупреждали и просили приготовиться. А тут сразу предложили выходить. Но не пускаться же в объяснения. Николай разбудил Коловоротова, и все заторопились к выходу.

Лазарев с Коловоротовым успели лишь перекинуться несколькими словами.

Прихватив немудреные пожитки, они вышли из помещения и погрузились в темноту якутской ночи. До рассвета было еще далеко.

Тогойкин первым оказался в самолете и, шагая по загромоздившим проход, обшитым рогожей тюкам, устроился на переднем месте.

Гул мотора заглушил голоса пассажиров. Самолет взмыл вверх. Позади, вспыхивая огненными зернами, посеянными широкими полосами, остались огни уснувшего Якутска. Плавно пролетев над западной грядой гор, самолет прорезал сумрачное, облачное небо.

Николай обернулся и взглянул на своих.

Обе девушки накрылись одним пуховым платком и, прислонясь друг к дружке, видимо, уже дремали. Коловоротов полулежал чуть в сторонке от них и собирался курить. Остальных пассажиров Тогойкин не знал: их было всего несколько человек, все в военной форме.

Тогойкин поднял воротник пальто, потуже сжал рукой концы воротника и решил поспать. Сон и в самом деле быстро одолел его.

Проснулся он оттого, что кто-то храпел возле самого уха. К его плечу привалился здоровенный смуглый мужчина. Такой захрапит – кого хочешь разбудит.

Тогойкин взглянул на часы. Оказывается, они в воздухе уже более часа. На востоке едва обозначился рассвет. Они летят над клочьями рваных облаков, похожих на льдины во время весеннего ледохода. И будто нет под ними земли, не видно ни лесов, ни полей, ни долин.

Николай продрог, у него затекли ноги. Он осторожно отодвинул соседа, встал и немного прошелся. Катя Соловьева спала, обняв свою маленькую подругу. Та уютно устроилась у нее на груди. Катины пышные светло-русые волосы рассыпались по плечам. Пуховый платок сполз и валялся у их ног.

Тогойкин постоял, посмотрел на подруг, поднял платок и осторожно накинул его на голову Кати. Кто-то потянул его за рукав. Он обернулся. Его звал к себе капитан. Несмотря на свой маленький рост и чрезвычайную худобу, он был обладателем весьма увесистого носа. Приветливо улыбнувшись, как старому знакомому, капитан похлопал ладонью по свободному месту, приглашая Тогойкина сесть рядом.

– Вы ведь возвращаетесь с пленума комсомола? – спросил капитан, приблизив лицо к самому уху Тогойкина, когда тот уселся. – А кто эти девушки?

Еще двое военных тоже пересели поближе к ним, и завязался общий разговор.

Капитан Иванов работал в политотделе, он был парторгом управления авиатрассы.

Узнав, что Тогойкин и обе девушки – комсомольские вожаки трех разных районов, он кивнул в сторону подруг и вполголоса спросил:

– И эта маленькая? Первый секретарь в Токко? Двадцать четыре года? А большая? Секретарь Олекминского? Ну, она – ладно… Маленькая даже старше, выходит, большой!

– Дело, видно, не в росте, – улыбнулся Тогойкин. – И вы как будто не из крупных!

Все засмеялись.

– Верно, верно! – сказал Иванов, продолжая смеяться. – Если бы людей назначали по весу и по росту, то мы бы с капитаном Фокиным оказались на самых низких должностях, – Иванов указал подбородком в сторону человека, который сидел, сложив руки на груди, и, мерно покачиваясь, разглядывал верхнюю обшивку самолета.

Однако человек этот почувствовал, что речь идет о нем, легко вскочил с места и сел по другую сторону Тогойкина. Кто-то повторил остроту Иванова, и Фокин, подняв кверху свое мясистое лицо, расхохотался.

Начальник снабжения авиатрассы Эдуард Леонтьевич Фокин оказался очень веселым и компанейским человеком.

Шел общий разговор обо всем и ни о чем.

– В такой большой самолет берут так мало людей. А в авиапорту полно народу, – заметил Тогойкин.

– Э-эх, милый, ведь это же не пассажирский самолет! – капитан Фокин широко развел руками и отрицательно покачал головой. – Это самолет не для перевозки пассажиров. Видишь, сколько груза.

– Так ведь заодно бы можно…

– И заодно нельзя, – усмехнулся в ответ Иванов. – Это только вас, секретарей, чтобы вы скорее взялись за дело, чтобы… – не договорил Иванов и почему-то припал к окошку. А когда Тогойкин поднялся, чтобы пойти на свое место, Иванов порывисто обернулся и схватил его за рукав. – Погодите, погодите, товарищ…

Тогойкин остался. Он смотрел на своих спутников и не понимал, почему они все умолкли, к чему прислушиваются, почему так, тревожно переглядываются. Он тоже прислушался, но, кроме гула мотора, ничего не услышал.

Вдруг из кабины выскочил летчик. Высокий, стройный, с орденом Красной Звезды. Он потряс за плечо того человека, который уснул, привалившись к Тогойкину, и увел его к себе.

Иванов легонько толкнул молоденького паренька и, сказав: «Губин, Вася, иди», кивком головы указал ему в сторону кабины.

Паренек с едва пробившимся пушком на верхней губе вскочил и, по-журавлиному перешагивая своими длинными ногами через тюки, скрылся в кабине.

Тогойкин поднялся, решив пройти к своему месту, а по пути разбудить девушек. Он уже протянул к ним руку, но Иванов сильным рывком за рукав остановил его и отрицательно замотал головой. Тут Николая вдруг так качнуло, что он невольно попятился и уселся на пол. Он попытался вскочить, но упал на колени. Поднимаясь и падая, он все-таки добрался до своего места, навалился грудью на сиденье и наконец сел нормально.

Самолет, казалось, то глубоко вздыхал, то вдруг захлебывался и стремительно снижался. Мотор задыхался, что-то трещало, будто машина продиралась сквозь сухой кустарник.

Тогойкин хотел обернуться и посмотреть на своих попутчиков, но в это время за окошком черными тенями замелькала таежная чаща. Только было он подумал, что они прилетели в Олекминск, как самолет внезапно вздрогнул всем своим телом, качнулся вправо, качнулся влево, снова вправо и снова влево, потом выправился, свободно вздохнул, взвился вверх, пробил черную тучу и вынырнул на неоглядный простор света и воздуха. И опять почему-то ринулся вниз, потом взмыл вверх и стал вдруг бросаться из стороны в сторону, словно желая стряхнуть с себя какую-то тяжесть. Затем последовало несколько мощных рывков, самолет резко задрал кверху нос и начал проваливаться в тьму плотной черной тучи.

Послышался пронзительный женский крик. Обе девушки, обняв друг друга, тщетно пытались подняться на ноги. Снова черными тенями замелькали верхушки деревьев. Раздался оглушительный треск…

Больше Тогойкин ничего не помнил…

III

«Ти-и-ин! Ти-и-ин!» Откуда эти долгие, протяжные, тонкие звуки? Нет, это не в ушах звенит, а где-то в глубине мозга. Но вот уже звенит не так протяжно и не так тонко, а часто и резко, напоминая скорее не звон, а тиканье часов: «Тик-тик-тик!» И вдруг все прекратилось. Тогойкин очнулся.

Оказалось, что он лежит лицом вниз на чем-то мягком и зыбком. Отпихиваясь от чего-то локтями, раскидывая что-то руками, он повернулся на спину и сел. Держась неизвестно за что, он встал на ноги и огляделся. Передняя часть самолета исчезла, будто ее напрочь отпилили. Кажется, смотришь из глубины пещеры в жутко зияющую впереди дыру. Все кругом завалено неизвестно откуда взявшейся паклей. Вот, значит, что было в тюках, обшитых рогожей. Видно, самолет крепко ударился брюхом, потому что окна, некоторые целиком, а другие до половины, зарылись в снег.

Тогойкин устремился к свету и чуть было не наткнулся на торчащую из какого-то хлама руку. Одной рукой он схватил эту руку, будто она была протянута ему для приветствия, а другой начал отгребать в сторону паклю.

Освобожденный от навалившегося на него груза, Коловоротов довольно легко поднялся на ноги, но, сделав шаг к скамье, чуть было не упал. Тогойкин подхватил его, довел до скамьи и усадил. Тут он увидел Дашу Сенькину. Она, верно, только очнулась. Глядя куда-то мимо Тогойкина, Даша ощупывала вздыбившуюся возле нее паклю и порывисто звала: «Катюша! Катя, Катюша!»

И Катя в самом деле поднялась на зов подруги, и девушки бросились друг к другу в объятия.

Тогойкин выскочил наружу, его шатало. Он шагнул к ближнему дереву и крепко обхватил его. Николая трясло, дрожь пробирала его от пальцев ног до головы. И что-то душило… Он все плотнее прижимался к дереву, стараясь как можно глубже дышать. Неизвестно, сколько времени он простоял так. Но дрожь постепенно прекратилась и спазмы перестали душить. С величайшей осторожностью, словно боясь взлететь, Тогойкин стал разжимать руки, потом обеими ладонями резко оттолкнулся от дерева. Правда, он споткнулся и упал, ударившись спиной о другое дерево. Но дышать ему стало легче. Николай встал, широко расставив ноги.

О, как прекрасно!.. Как хорошо стоять ногами на земле, вдыхать запах чистого снега, глотать холодный воздух…

Круша при падении деревья, самолет врезался в лиственничный лес. Встревоженные поползни со щебетом лазали вверх-вниз по деревьям. Вон поблизости небольшая поляна.

Тогойкин направился туда по нехоженому снегу, решив, что нужно как можно скорее разжечь костер. Шагах в ста он увидел искореженную переднюю часть самолета.

– Коля! Коля… – Тогойкин быстро обернулся. Это Катя Соловьева зовет его обратно. – Иди скорее!..

Тогойкин вернулся.

– Ты почему же это уходишь? – с негодованием встретила его Даша Сенькина. А сама, видно, даже не замечала, что слезы у нее ручьем льются. И еще она непрестанно проводила гребенкой по волосам.

Тогойкин почему-то почувствовал себя виноватым.

– Да вот… хотел было костер разжечь…

– Какой еще костер?.. Разве ты не видишь, какая стряслась беда?

Тихо подошла Катя, взяла из рук Даши гребенку и положила ее к себе в карман. А та, очевидно не заметив этого, продолжала уже рукой гладить по волосам.

В углу что-то зашевелилось. Обе девушки одновременно бросились туда, и, когда откинули паклю, под ней оказался капитан Фокин. Лежа на спине, он взмахнул рукой с растопыренными пальцами и пронзительно вскрикнул. Девушки отпрянули. Капитан застонал, потом явственно произнес:

– Умираю!.. Скорую помощь!..

Тут подскочил Тогойкин, поднял на руки стонущего капитана, уложил его на скамью и, отойдя, заглянул в лицо Коловоротову, молча сидевшему с низко опущенной головой.

– А-а! – вдруг удивился встрепенувшийся Коловоротов и, обхватив Тогойкина за поясницу, крепко прижался к нему лицом. – Ты здесь, оказывается? Надо собрать людей… А где летчики?..

– Они там… – Тогойкин разжал руки старика и выскочил наружу, крикнув на ходу: – Девушки, за мной!..

Тогойкин вертелся возле кабины и дергал дверь, но она не поддавалась. Не зная, что предпринять, он топтался в нерешительности. Тут как раз подбежали Катя и Даша. И вдруг они все услышали, будто кто-то скребется там, внутри кабины. Девушки вскрикнули и прижались к двери. Тогойкин тоже приник к помятой и искореженной двери, стараясь в щелку разглядеть, что там происходит.

С той стороны прижался к двери Вася Губин. Он стоял на коленях, пытаясь, наверно, выбить ее плечом. А за ним лежал человек. На лицо его был накинут красный платок.

– Отойдите! – крикнул Тогойкин девушкам.

Обеими руками он взялся за ручку, уперся ногой в стенку и с силой дернул. Дверь соскочила. Губин пронзительно вскрикнул и плюхнулся ничком в снег. Тогойкин заскочил в кабину и в ужасе застыл перед человеком, лицо которого было наполовину прикрыто содранной с его головы кожей. Вот тебе и красный платок… Медленно, пятясь задом, Николай вылез из кабины.

Губин стоял, перекосившись на один бок, словно держал в руке невероятную тяжесть.

– Бортрадист Попов, – шепнул, не выпрямляясь, Губин, хотя Тогойкин и не спросил его про лежащего человека.

– Вынесем!

– Давай!..

Губин нелепо вскинул вверх голову, выпрямился и первым влез в кабину.

Подхватив под мышки человека, голова которого представляла собой кровавое месиво, Тогойкин осторожно стал пятиться к выходу. Губин обвил одной рукой обе ноги раненого и, как показалось Николаю, с беспечным видом начал, почему-то боком, выбираться наружу. Это возмутило Тогойкина, и он заорал:

– Ты чего, бери обеими руками!

– Да одна…

Вот те на! Из рукава бессильно опущенной руки Губина медленно стекала кровь, а он, Тогойкин, еще разозлился на беднягу.

Как только они вынесли Попова и положили его на снег, он застонал.

С криком: «Погоди!» – Тогойкин опередил Губина и опять заскочил в кабину. Он наклонился, чтобы поднять безжизненно распластавшегося человека. Тот лежал, словно брошенный на землю куль муки, хотя никаких признаков ранения Тогойкин на нем не обнаружил. Подоспевший Вася ловко сунул здоровую руку под колени лежавшему. С трудом, покачиваясь, они вышли из кабины, уложили человека около Попова и постояли, чтобы передохнуть. Тут только Тогойкин увидел, что это тот смуглый военный, который уснул в самолете, привалившись к нему.

– Бортмеханик Калмыков, – пробормотал Вася, словно опять угадав его мысли. – Как же… Как же летчики-то… Черняков и Тиховаров… – проговорил Губин дрожащим голосом, переминаясь с ноги на ногу. – Погибли!.. – выкрикнул он и прикрыл ладонью глаза.

– Перевяжите его, не видите, что ли! – отчеканивая каждое слово, отдал Тогойкин распоряжение девушкам, а сам снова полез в кабину.

Груда изломанного металла… Вон торчит сапог с цигейковым голенищем на толстой войлочной подошве.

Тогойкин хватал куски металла и отбрасывал их в сторону. Кто-то дернул его за плечо, он обернулся и увидел Губина.

– Девушки очень боятся! – сказал Вася.

– Так пусть уходят! И ты иди, дай им перевязать руку! – сердито отмахнулся Тогойкин и набросился на обломки.

– Пойдем к живым! – тихо сказал Губин. – Эти в помощи не нуждаются…

– Замолчи!.. Ты не врач!

Губин молча принялся помогать Тогойкину.

С большим трудом они извлекли из-под обломков обоих летчиков и уложили их на снег…

Лежат рядом два мертвых летчика. С боевыми орденами на груди. Еще сегодня они смеялись и радовались жизни. Круглолицый Петр Черняков с большими синими-пресиними глазами, неутомимый весельчак и балагур. Немногословный, медлительный Константин Тиховаров. Молодой богатырь с непокорной копной темных волос. С каким живым интересом, с каким умным любопытством он присматривался к окружавшим его людям…

Лежат рядом на ослепительно-белой снежной перине два человека. Два разных характера. Две одинаковые судьбы. Николай Тогойкин и Василий Губин стоят над ними, склонив головы.

Губин осторожно положил свою здоровую руку на плечо Тогойкину и сказал:

– Они пусть так и лежат… Пойдем спасать живых…

– Пойдем! – тихо отозвался Тогойкин.

Обе девушки давно уже хлопотали возле Попова и Калмыкова. Парни в нерешительности остановились возле них, не зная, как унести товарищей.

– Давайте уложим на шубу и понесем! – послышался позади спокойный голос.

Это с трудом тащился к ним Коловоротов, хватаясь и подтягиваясь за кусты и деревья и волоча ушибленную ногу.

– И правда! – Тогойкин живо снял с себя кожаное пальто и расстелил его на снегу. – Давай!

Попова подняли и уложили на пальто и – где волоком, где на руках – потащили в самолет.

Когда принесли Калмыкова, Тогойкин категорическим тоном распорядился:

– Вы, девушки, смотрите тут за людьми! А ты, Губин, дай перевязать им руку!..

Николай сам перенес по очереди пилотов, взвалив их на плечо, уложил около самолета и остановился, чтобы перевести дух.

Из самолета глухо слышался разговор, гораздо явственнее слышался стон. Но Тогойкину вдруг почудился стон откуда-то со стороны.

– Иди сюда скорее! – услышал он взволнованный голос Даши.

Николай обернулся. Но Даша исчезла. Видимо, она высунулась из самолета, чтобы позвать его, и тотчас скрылась.

Тогойкин торопливо залез в самолет.

– Что такое?

– Руками оттягивает…

– Кто что оттягивает?

Фокин стонет, широко раскрыв рот. Калмыков тяжело дышит, ходуном ходит на нем чье-то пальто, которым накрыли его девушки. А лица у тех, кто был на ногах, встревожены и явно испуганы. Все взгляды устремлены на Попова. И тут Тогойкин увидел, как Попов скользнул ладонями по лицу снизу вверх, стараясь сдвинуть с глаз содранную с головы кожу.

Кто-то вскрикнул. Губин схватил Попова за руку.

– С-стой… – взмолился Попов, продолжая стонать. – Глаза… Я ведь знаю все… Помоги лучше…

– Нельзя.

– Отпусти ему руку!

– Нет, не отпускай! – раздались крики.

– Умираю я! Доктора, доктора мне! – надрывно закричал Фокин.

– Я в сознании… Понимаешь? Отпусти руку… Мою руку отпусти! – молил Попов.

Тогойкин тихо подошел к Губину, осторожно тронул его за локоть и замотал головой, давая понять, чтобы тот отпустил. Как только Губин отошел от Попова, тот опять начал отпихивать ладонью нависшую на глаза кожу. Он освободил один глаз. Но только он отпустил руку, как кожа снова наползла на глаз.

– Поняли, что я прошу… покрепче перевяжите! Я сам опять подниму.

Попов снова заработал ладонями.

Мысль о стоне, который доносился откуда-то со стороны, не давала покоя Тогойкину. Тихонько, крадучись, он вылез наружу и начал прислушиваться.

Он слышит, как разговаривают в самолете. А это вот Фокин стонет и жалобно вскрикивает. Стона со стороны не слыхать. Тогойкин отошел подальше, постоял, прислушался. Так, останавливаясь и прислушиваясь, он отходил все дальше, продвигаясь по нетронутому снегу. Разговор в самолете становился все глуше и наконец замер. Затем, когда он уже решил вернуться, из самолета послышался крик Губина:

– Тогойкин! Коля!

– А-а!

Вдруг с высокой лиственницы, стоявшей в стороне, с шумом взлетел ворон. Николай вздрогнул и постоял, глядя ему вслед.

Ох, этот пернатый вор! Кровный враг Николая с самого детства! Старые охотники, опутанные суевериями, боялись этих птиц, предоставляя им свободно клевать и уничтожать свою добычу.

А Николай, бывало, сбивал их влет, только перья разлетались. Наверное, вороны как-то давали об этом знать друг другу. Они продолжали вредить промыслу других охотников, опасливо облетая петли или плашки Тогойкиных. Потом воронов начали стрелять и другие парни, но Николай тогда уехал учиться в Якутск.

А вот этого сейчас так ловко можно было бы взять на мушку. Ведь он явно что-то хитрит. Слишком уж часто и мелко машет крыльями, с резким свистом разрезает воздух, будто очень торопится, а сам то и дело поворачивает на лету голову и воровато оглядывается. Грудь выпятил, нарочно растопырил свои маховые перья, чтобы со свистом прочесывался воздух. Все это как раз и говорит о том, что ворон не намерен далеко улетать. Так и есть!.. Тяжело и неохотно перелетел через небольшую полянку и, словно обронив какую-то ношу, на лету ухватился за сук большой лиственницы с высохшей вершиной и сел спиной к Тогойкину, а сам украдкой поглядывает на него. Разбойник!

– Тогойкин! Никола-ай! – к голосу Губина присоединился еще и девичий голос.

– Сейча-ас!..

Ворон дернул головой, собираясь улететь, но застыл в ожидании.

Вдруг Тогойкин услышал стон. Он доносился откуда-то сверху. Явственный человеческий стон. Быстро вскинув голову, Николай оторопело попятился назад и уселся в снег. Так и сидел он, закинув голову, и глядел вверх. Там, на сцеплении ветвей подломившихся, но не упавших деревьев, висел человек!

С криком: «Товарищ, погоди!» – Тогойкин вскочил, обхватил одно из деревьев и принялся дергать его. Но все был тщетно, дерево не поддавалось.

То ли услышав, то ли почувствовав, что внизу человек, тот стал надсадно и размеренно стонать. При каждом стоне мелко дрожали его свесившиеся руки и ноги.

Видимо, когда-то одну из здешних лиственниц буря вывернула с корнем, и она, падая, зацепилась ветвями за крону соседки, да так и осталась, прильнув к ней. На нее-то и угодил человек, когда его выбросило из самолета. Он перевесился через ствол и, конечно, упал бы на землю, если бы его в этот момент не придавило другое дерево, сломанное рухнувшим самолетом.

О-о, какие немыслимые сложности может принести с собой беда!

– Милый, потерпи еще малость! – крикнул Тогойкин и кинулся было к своим, но, вздрогнув, взглянул на небо.

Именно в этот момент бесшумно, крадучись, пролетел над ним проклятый ворон.

– Тьфу, гад! – закричал Николай.

Ворон испуганно взмыл ввысь, исчез в низких облаках и оттуда хрипло прокаркал: «Стой, стой!» В ответ ему робко забулькал горлом другой ворон.

Тогойкин не разобрал, где скрывается второй разбойник, спотыкаясь и падая, он побежал к своим.

– Где это ты все время пропадаешь? Сейчас же разведи костер! – воинственно встретила его Даша Сенькина, но, взглянув в лицо Тогойкина, совсем другим тоном спросила: – Что случилось?

– На дереве человек. Его там зажало…

– Ты рехнулся! Какой человек? Где зажало? Ты чего мелешь?¹

– Почему вы говорите по-якутски? О чем это вы советуетесь? Говорите по-русски! – встрепенулся Фокин, перестав стонать.

– Погодите, товарищ капитан! – Попов строго покосился на Фокина своим страшным глазом. Кожа теперь не наползала ему на глаз, девушки оттянули ее на лоб и перевязали чьим-то кашне. – Погодите!..

Тогойкин шепотом рассказал Губину о случившемся, и тот с криком: «Человек на дереве!» – выскочил из самолета.

– Человек!.. – Попов приподнялся на локтях, чтобы присесть, но со стоном упал на спину. – Человек… Иванов… Это Иванов! Он жив! Идите скорее, товарищи, спасите его!..

– Топор бы…

– Где его взять! – отозвался Попов. – Возьмите веревки! Идите скорее!.. Иванов жив!..

Еще не представляя себе, что он будет делать с веревками, Тогойкин начал озабоченно рыться в наваленных повсюду вещах. Он не помнил, сам ли он их нашел или кто-то сунул ему их в руки, но он выпрыгнул наружу, волоча за собой две веревки.

Катя и Даша вышли вслед за ним. Коловоротов поднялся и тоже направился к выходу.

– Все-то не уходите, зачем все!.. – заволновался капитан Фокин.

Но тут раздался раздраженный голос Попова:

– Да что вы, в самом деле, товарищ капитан!

Коловоротов вдруг повернул обратно, будто что-то вспомнил.

– Не можешь идти, да, нога болит?

– Не в том дело… – прерывающимся от одышки голосом ответил Попову Коловоротов. – Лежите-то вы на пакле.

– Ну и что? – капитан перестал стонать и уставился на Коловоротова злым взглядом. – Ну и что из того, что на пакле?

– Если уронить искру…

– Знаем… Я знаю. Ты не беспокойся. Я буду следить.

– За кем это ты будешь следить, Попов? – взъелся Фокин. – За кем, спрашиваю?!

Коловоротов не стал слушать и с трудом заковылял к выходу.

* * *

Тогойкин бежал и раздумывал. А ведь, оказывается, то дерево, что сверху, нельзя трогать. Оно может рухнуть и придавить человека. Хорошо, что у него тогда не хватило сил сдвинуть его. Да, но ведь Губин убежал вперед, ведь ему это может удаться. Николай почувствовал, что у него волосы на голове зашевелились от ужаса, и он во всю глотку заорал:

– Губи-ин! Ва-ся! Не трогай!

Не замечая, что потерял веревку, он пустился бегом, немного обогнав Катю и Дашу.

А человек наверху то тяжко стонал, то вдруг замолкал. Губин стоял поодаль от деревьев, задрав голову, и молящим голосом просил:

– Иван Васильевич… милый… Потерпи… Мы сейчас…

Пинками ноги Тогойкин отломал сук, привязал его к концу веревки и, отойдя на несколько шагов, замахнулся. Привязанный сук стремительно взметнулся вверх, но пролетел чуть ниже ствола.

Тут подбежали девушки.

– С ума вы спятили, он же разобьется! – закричала Даша.

– А там останется, так здравствовать будет? – огрызнулся Тогойкин и, сняв пальто, бросил его на снег.

– Ну, не ругайтесь… Ну, пожалуйста, не ругайтесь! – взмолилась Катя. Она говорила так трогательно, так жалобно, что, будь это в иной обстановке, все бы наверняка рассмеялись.

Тогойкин утоптал ногами снег, нашел надежную опору и, размахнувшись, снова с силой швырнул веревку. Сук взлетел на сей раз гораздо выше, зацепился за ветвь, и веревка осталась качаться наверху. Тогойкин отломил мерзлую ветку, зацепил ею болтающийся на веревке сук и подтянул. Тогда другой конец поднялся слишком высоко. Веревка была коротка.

– Постойте!..

Все обернулись. Это запыхавшийся Коловоротов ковылял к ним на помощь, подняв кверху руку с веревкой. Он нашел ее по пути.

Вася побежал навстречу Коловоротову, выхватил у него из рук веревку и бегом бросился назад. Тут же стянули с дерева первую веревку, связали ее со второй и снова закинули. Теперь все было в порядке. Нужно было тянуть за оба конца. Дерево начало немного поддаваться. Человек наверху застонал громче.

– Погодите-ка, – спокойно сказал Коловоротов. Все головы повернулись к нему. – Сделайте на концах веревки широкие петли и загрузите их чем-нибудь потяжелее. Может быть, оттуда притащим…

– Чего, кого притащим… – начала Катя Соловьева, но Тогойкин толчком локтя остановил ее и сразу же принялся вывязывать петли.

Кто сколько мог, натащили веток и палок и начали засовывать их в петли. Потом стали тянуть за оба конца веревки, и вот зазор между стволами несколько расширился.

Человек на дереве застонал еще громче. И люди на земле еще больше заволновались.

– Погодите-ка… – снова сказал Коловоротов. Он поднял руки, встал прямо под деревьями и позвал Тогойкина. – Вот гляди. Когда он начнет падать, его надо толкнуть вот так, на лету, в сторону… Вот так, вот так… – Он несколько раз толкнул ладонями воздух.

Тогойкин стал на место Коловоротова, а тот, припадая на больную ногу, отошел и взялся за веревку.

– Ну, давайте, тихонько… А ты будь настороже!

Скрипело мерзлое дерево. Люди тяжело дышали. Зазор между стволами становился все шире. И вот человека отпустило, он скользнул вниз головой, но зацепился голенищем за торчащий сук и задержался на миг.

– Берегись! – крикнул Коловоротов.

И тут человек сорвался. Тогойкин успел на лету толкнуть его. Взметнув снежную пыль, он тяжело плюхнулся в глубокий сугроб.

Оба парня и обе девушки с криком бросились туда, налетев друг на друга. Все разом закопошились, разгребая снег.

– Погодите-ка… – послышался голос Коловоротова, но на него никто не обратил внимания. Молодые люди подняли Иванова на руки и, не зная, что делать дальше, топтались на месте. – Погодите, говорю. Уложите его сюда, а потом… – Коловоротов говорил, расстилая на снегу пальто, брошенное Тогойкиным.

Бережно уложив Иванова на пальто, все молча окружили его.

– Скончался, – чуть слышно пробормотала Катя. – Скончался!.. И он!.. – вскрикнула она, упала на колени, рванулась было к лежавшему, но уткнулась лицом в снег и замерла.

– Разве он мог остаться в живых! – зло покосилась на Тогойкина Даша. – С такой высоты упал!

– Тише вы! Он жив! – спокойно проговорил Коловоротов.

– А? Что? – засуетилась Катя. – Что, что вы говорите!..

Мертвенно-бледное лицо Иванова начало розоветь.

– Иван Васильевич! – Вася Губин хотел броситься на грудь лежавшему, но Коловоротов остановил его рукой.

– Милый!

– Дорогой мой!

Обе девушки хотели склониться над ним, но Коловоротов и их мягко отстранил.

– Давайте лучше понесем его. Только очень, очень осторожно.

Малорослого, худенького и на удивление большеносого капитана, парторга управления авиатрассы Ивана Васильевича Иванова подняли на кожаном пальто Тогойкина и понесли к самолету.

IV

Полежав некоторое время молча, капитан Фокин весьма мирным тоном спросил:

– И что же это он тебе показывал?

– Кто? – Попов почему-то смешался. – А! Ведь мы лежим на пакле.

– Ну?

– Паклю подстелили, мы с вами лежим на пакле.

– Ну? – голос капитана стал строже. – Что же из того?.. Что же из того, спрашиваю я?

– Ничего… Но можно ведь спичку случайно уронить.

– Понял! Горящую спичку уронить на паклю. Я понял. И ты обещал следить за этим. Но ведь мы с тобой тут вдвоем.

– Втроем, товарищ капитан!..

Калмыков, почти никогда не вынимавший изо рта трубки, сейчас в таком состоянии, что о табаке и спичках говорить не приходится. Так что он не в счет. Значит, сержант Попов должен следить за ним, начальником снабжения, капитаном Фокиным. О том, что опасно курить, лежа на пакле, понимает, значит, только он, сержант Попов! А капитан Фокин… Однако хорошо было бы разок затянуться!..

И вдруг ему невыносимо захотелось курить. В горле и в груди появилось ощущение легкого зуда и жжения. Так всегда бывает у курильщика, когда нет табака или когда нельзя курить. Какого черта напомнил о спичках этот старый колхозник в меховых галошах шерстью наружу!

Чтобы не думать о куреве и отвлечься от возникшего чувства обиды, Фокин застонал. Он стонал протяжно и настойчиво. А в голову лезли невеселые мысли.

Едва ли Иванов остался в живых… Почему они не идут? А не уйдут ли они, бросив их здесь?.. Нет, нельзя так плохо думать о людях. Нельзя! – упрекнул он вроде бы кого-то, кто внушал ему эти дурные мысли. Но этот кто-то оказался весьма хитроумным и изворотливым субъектом. Но ведь он, капитан Фокин, не говорит, что они нарочно сговорились и покинули самолет. Просто могли же они разойтись в разные стороны в поисках людей, в поисках дороги… Могли замерзнуть, могли, наконец, заблудиться… Нет, Эдуард Леонтьевич, нет, не надо выкручиваться. Это нехорошо, нехорошо! Нельзя так думать о своих товарищах… А вот закурить было бы неплохо. И чего ради этот тип напомнил о спичках!.. Что это? Вроде бы каркнул ворон… Наверно, зарится на покойников, от жадности слюни глотает. А разве ворон зимует в такой пустынной тайге?.. Тьфу ты, надо же было напомнить о табаке!..

Фокин осторожно посмотрел в сторону своих. За Поповым видна широкая колышущаяся грудь Калмыкова. Кашне, которым крепко перевязали голову Попову, пропиталось кровью и стало черно-бурым. Следы крови и на лице подернулись светлым налетом. Левый глаз широко раскрыт, поражающий ясностью взгляд настороженно устремлен вверх.

Попов почувствовал, что капитан смотрит на него, и смущенно заморгал:

– Товарищ капитан, вы слышали ворона?

– Кого? Ворона? Нет! – Фокин сам удивился своей беспричинной лжи. Помолчав какое-то время, он тихо спросил: – А с чего это он закаркал?

– С чего? Людей боится.

– Неужели от страха? А не от радости ли?

– Со страху, со страху, товарищ капитан! Людей-то много бродит, спасая товарища, он этому рад не будет. Когда он, подлец, радуется, так булькает, точно пустая бутылка, брошенная в воду!..

И опять некоторое время они лежали молча. В промежутках между стенаниями капитан думал. Два мертвеца лежат под открытым небом, один человек умирает здесь, рядом. Парторг Иванов тоже погиб. Конечно, он погиб! Повис, говорят, на каком-то дереве. А они вот лежат тут, искалеченные. И будто от всего этого ворон, витающий в небесах, испугался и закричал со страху! И чего ему бояться таких вот, как они? Что они могут с ним сделать? Впрочем, те вроде бедовые ребята! Неужели в самом деле у них такие храбрые сердца? Может, просто от тупости, они не понимают степень беды?

И почему-то в воображении капитана возникла высоченная горная вершина, покрытая льдом и снегом. Где он мог видеть эту гору? По складкам горы широкой полосой сползает снежный пласт. И вдруг из-за горы выскакивает на пружинистом кавалерийском коне всадник в косматой бараньей папахе. Из каменных глыб, раскиданных по пути, копыта коня высекают искры. Но вот всадник натягивает поводья и резко осаживает его. Задрав кверху голову, конь сжимается для нового прыжка. Всадник – кавказец. Кавказ… Фу-ты! Да это же нарисовано на коробке папирос «Казбек»!..

И снова возник приятный и мучительный зуд в горле. О, хоть бы разок затянуться и постепенно, с присвистом, медленно-медленно выпускать струйку дыма!.. А почему бы не взглянуть на этого самого всадника!

Украдкой, краешком глаза поглядывая на Попова, Фокин с трудом извлек левой рукой папиросы, лежавшие в правом кармане, и положил их позади себя. Попов, видимо, ничего не заметил. Подождав немного, Фокин покашлял. Попов и на это не обратил внимания. Тогда капитан достал коробку и стал внимательно разглядывать всадника, потом осторожно открыл крышку, понюхал папиросы и положил коробку себе на грудь. Осторожно порывшись в кармане, он вытащил спички, положил их на папиросы и прикрыл сверху ладонью. А в груди у него запершило, в горле защекотало, и голова стала тихо кружиться.

Коробок спичек, словно наэлектризованный, щекочет ладонь. И даже прошла дрожь по руке, начало млеть и замирать сердце, пересохло в горле, и капитан начал часто-часто глотать слюну. Лежа вот так, он неожиданно для самого себя нажал кончиком среднего пальца, и вдруг спичечная коробочка, легко щелкнув, раскрылась. В тот же миг Попов резким движением руки смахнул с груди капитана и папиросы и спички. Фокин от неожиданности вскрикнул, но тут же замер. Он лежал некоторое время молча и размышлял. Возмутиться и накричать на Попова или обратить все в шутку? Кричать надо было сразу, а шутить – вовсе нет у капитана такого желания. И потому он спокойно, вроде бы просто удивляясь, спросил:

– Как прикажете вас понимать, товарищ сержант?

– Поймите, товарищ капитан, что играть с огнем нельзя… Наши идут! Иванова спасли!

Спасли! Хорошо, конечно, если спасли… Пока Фокин, отвлеченный этими раздумьями, молча лежал, Попов повторил еще увереннее:

– Спасли, товарищ капитан!

Нет, это не просто надежда на хороший исход. Нет, он верит, он говорит таким твердым голосом, таким уверенным тоном, будто рапортует командиру о только что виденном собственными глазами. А ведь за ложный рапорт отвечают головой, Попов это знает. Фокин лежит и молча ждет. Теперь и он слышит голоса. Люди переговариваются. Они явно что-то несут, но очень медленно, осторожно, он слышит сухой треск. Наверно, задевают на ходу мерзлые сучья.

– Правда, несут, – пробормотал себе под нос Фокин.

Уже слышно тяжелое дыхание людей, остановившихся у самолета.

– Пойдите и приготовьте все, – произнес решительный голос Тогойкина.

Когда девушки вбежали и завозились возле Калмыкова, Попов помахал рукой, показывая свободное местечко за Фокиным:

– Туда, туда! Ему будет тяжело рядом с Калмыковым.

– Почему здесь? – забеспокоился Фокин. – Здесь не надо…

Тут появился Тогойкин и распорядился уложить Иванова между Фокиным и Поповым.

– Сюда!.. – показал он и зашагал к выходу.

В голосе Николая появились властные интонации, как у человека, абсолютно уверенного в том, что его распоряжения не могут не выполняться. И держался Тогойкин так, будто он здесь старший. Девушки послушно подскочили, осторожно передвинули Фокина и захлопотали, готовя место для Иванова.

Все это не нравилось капитану, пожалуй, даже раздражало его. Однако говорить об этом он не счел возможным. Тогойкин как-никак единственный уцелевший мужчина. И, судя по всему, он действительно человек смелый и расторопный… Попав в такой переплет, не будешь, пожалуй, выбирать себе место по вкусу! И не станешь говорить, с кем тебе хотелось бы лежать рядом, а с кем нет. Только бы не оказался Иванов уж слишком изуродованным, а то просто страшно…

– Ну как там, готово? – неторопливо спросил Тогойкин, просунув голову в пролом.

– Готово! Готово!

Оттуда, снаружи, послышался тихий стон.

– Тихонько, ты как-то это небрежно делаешь! Осторожнее, миленький! – Катя и Даша, одна по-якутски, другая по-русски, молили Тогойкина, который нес Иванова, крепко прижав его к груди.

Когда он положил капитана на приготовленное место, обе девушки опустились на колени и начали осторожно вытаскивать из-под раненого кожаное пальто.

Если сложить возраст Кати и Даши, то едва ли получатся годы, прожитые Ивановым. Когда еще их не было на свете, Иванов уже вступил в партию. А сейчас они походили на любящих матерей, готовых на любые муки за спасение сына. Они низко склонились над ним и, вытянув губы, что-то шептали. Со стороны слышалось бессмысленное: «Чу-чу, чу-чу, чу-чу!..» Но сколько в этих непонятных звуках было нежности.

Эти две девушки, русская и якутка, еще не перевалившие за комсомольский возраст, превратились в матерей-печальниц, тех самых, что всегда в трудные моменты нашей жизни оказываются возле нас, умея согреть своим теплым дыханием, поддержать нежными руками.

– Когда его несли, он два раза открывал глаза… – начал было шепотом рассказывать Вася Губин только что вошедшему, а вернее сказать – вползшему, Коловоротову.

Но девушки замахали на него руками и не дали договорить. Все затихли – и те, кто лежал, и те, кто стоя наблюдал за Катей и Дашей.

Вдруг Иванов широко раскрыл глаза. Он, не мигая, смотрел куда-то в пространство. Девушки встрепенулись и еще ниже склонились над ним. Теперь в их облике, их внимательных лицах появилось что-то новое. Не просто жалость и сострадание, но и надежда.

Веки Иванова дрогнули. И глаза уже смотрели осмысленно. Было ясно, что он видит. Он перевел взгляд с Кати на Дашу. Еще раз. Потом улыбнулся. И тут уж никто не мог выдержать – заулыбались все.

Как часто в обыденной жизни мы можем битый час болтать с кем-нибудь, а расстаемся, так и не поняв друг друга. А вот в таких исключительных обстоятельствах человек становится необыкновенно проницателен, он без слов, по выражению глаз, по выражению лица, способен понять другого человека.

Девушки о чем-то пошептались и поднялись. Стоявшие мужчины тихо придвинулись поближе к Иванову. И только бедняга Калмыков лежал в беспамятстве, ни о чем не ведая.

Иванов задвигал губами, пытаясь что-то сказать. Он поглядел на каждого из присутствующих и, чтобы успокоить их, опять улыбнулся.

– Иван Васильевич!

– Тш-ш! – зашикали все разом на Васю Губина.

А Иванов кивнул ему, дав понять, что услышал свое имя.

Тут уже все заговорили, задвигались, забыв, что только сию минуту унимали Губина. «Иван Васильевич!», «Товарищ Иванов!», «Товарищ капитан!»

Иванов слегка двинул головой и вопрошающе посмотрел на стоящих перед ним людей. Он сосредоточенно морщил лоб, словно хотел вспомнить о чем-то очень важном, а может быть, хотел о чем-то спросить.

Катя опять склонилась над Ивановым и, произнося какие-то ласковые слова, вытерла ему платком кровь в уголках губ. Интересно, слышала ли она сама, какие именно слова нашептывала раненому? Кто знает…

Даша Сенькина, ни к кому лично не обращаясь, громко сказала:

– Надо разжечь костер, надо согреть воды!

– Есть разжечь! Есть согреть воды! – Тогойкин наклонился и подобрал на ходу спички и пачку папирос. – Кто это все порассыпал?

– Это так пошутил сержант Попов, – отозвался Фокин.

– Ну, идешь ли ты, наконец?

– Иду, Даша! – Тогойкин положил папиросы и спички на скамью и твердым голосом сказал, указывая ладонью: – У кого есть папиросы и спички – все сюда, сюда положите. Я потом приму! – и с видом человека, привыкшего, чтобы его слушались, вышел из самолета.

– Командует… – каким-то жалобным голосом проговорил Фокин. Он был не в силах оторвать взгляд от коробки папирос. – Все, как он скажет…

– Даша, иди-ка сюда, вот тут… тут… – Попов похлопал себя по карманам на груди.

Сенькина подошла, вытащила из карманов Попова папиросы, спички и в нерешительности остановилась, не зная, куда их положить. Попов рукой показал ей. Порывшись в карманах, Коловоротов тоже вытащил папиросы и спички и, тяжело вздохнув, положил их на капитанский «Казбек». Даша наконец поняла, что к чему, и небрежным жестом бросила папиросы Попова туда же. Вася Губин вытащил мятую пачку «Севера» и тоже кинул туда.

– А спички?

– Нет! – Губин отрицательно помотал головой и похлопал себя по карманам. – Нет, товарищ Попов. А у них? – указал он глазами на Калмыкова и Иванова.

Из леса послышался сухой треск ломаемых сучьев.

– Не медведь ли? – спросил Фокин, и невозможно было понять, шутит он или спрашивает серьезно.

– Тогойкин сучья для костра собирает, – сказал Попов.

Насторожившиеся было девушки сразу успокоились. Коловоротов с Губиным вышли из самолета.

Фокин глядел на кучку папирос и спичек, и почему-то ему перестало хотеться курить.

Может, потому, что теперь ни у кого не было папирос? Наверно. Ходячие, конечно, могли бы сказать: «А мы будем курить на воздухе». А они – нет. Дисциплина! Поглядите на этого старика колхозника! На этого парня якута! На этих девчонок! Раньше считалось, что строгий порядок только в армии… Не-ет! Все до единого выложили. Не желают иметь преимущества перед лежачими… Вот умирающий Калмыков всегда был исключительно выдержанным солдатом. Он был немногословен, этот степенный человек, и по службе строго исполнительный. А Попов, тот и выпить был не прочь и от иных радостей не всегда отказывался… А на Губина поглядите! Ведь еще мальчишка, можно сказать, а вот не раздумывая бросается со своей больной рукой туда, куда все! А парень-якут, видать, шустрый малый. Вон как он здорово сокрушает и ломает ветви! Конечно, тупицу и мямлю не будут выбирать секретарем райкомола. Да и девчата, надо сказать, тоже в своем роде крепкий народ. Почему же он, капитан Фокин, оказался слабее других? Может, он просто тяжелее других ранен?

Эта мысль так испугала Фокина, что он как-то весь съежился, и ему нестерпимо стало жалко себя, и опять захотелось курить, и неожиданно для самого себя он крикнул:

– Девушки!

Девушки испуганно обернулись. Капитан молчал. Девушки ждали. А капитан молчал потому, что не знал, что сказать и как сказать. Может, просто приказать подать папиросы, а может…

– Товарищи девушки! Пожалуйста, товарищи девушки, – капитан кивнул на папиросы, – вынесите все это и… киньте куда-нибудь подальше в снег.

– Что вы! – сразу вмешался Попов. – Зачем выкидывать? Отдайте Тогойкину!

«Пожалел», – с удовлетворением подумал Фокин и, желая показать твердость своего характера, уже приказал:

– Выкинуть! Выкинуть, я говорю!

Девушки о чем-то пошептались. Сенькина встала, с брезгливым видом сгребла папиросы и спички и вынесла из самолета. Навстречу ей шел Тогойкин, таща большущую суковатую дубину на плече и не меньшую – волоком.

– Ты куда это? – Тогойкин приостановился.

– Фокин сказал, чтобы я все это выкинула. А Попов говорит – надо сдать тебе.

– Не выкидывай, дружок!

В это время из-за самолета появился Губин. За ним ковылял Коловоротов.

– Папиросы положи под это дерево, – продолжал Тогойкин, – а спички сдашь мне… Туда отнес, да? – спросил он уже у подошедшего Губина и подбородком указал на кучу дров, сложенную посреди небольшой поляны.

– Готово!

– Хорошо!.. Вот что еще. Все, что уцелело, что может пригодиться, тащите сюда, все в одно место. Продукты, посуду, в общем все… Вася, ты побереги свою руку. А вы, Семен Ильич, – ногу. Вы сейчас только сгоряча не замечаете, – и, таща на плече и волоком свой груз, Тогойкин пошел по направлению к полянке, оставляя на снегу след от коряги.

Сенькина спрятала папиросы под деревом и остановилась, складывая на ладони коробки спичек, точно кубики.

– Верно Николай распорядился! – сказал подошедший Коловоротов, который, оказывается, слышал весь разговор. – Совершенно верно!.. Ну, давай, Вася, зайдем.

– Зайдем-то зайдем, конечно… – Губин поглядел на папиросы и вздохнул. – Ну, пошли.

Даша так и осталась стоять со спичками на ладони. И вдруг, увидев на снегу небольшой сучок, оторвавшийся, наверно, от коряги, которую волочил Николай, она несказанно обрадовалась, подняла его, сунула под мышку и пошла по следам Тогойкина.

Посреди небольшой поляны Николай раскидал ногами сугроб. Образовалась небольшая круглая плешина, вроде проруби. Ломая сухие сучья и ветки, Тогойкин укладывал их в кучу на очищенное место. Неподалеку на снегу стоял бак с бензином, а рядом банка из-под каких-то консервов. Каким чудом уцелел бак с бензином? Никто этого не знал.

Довольно долго Николай трудился, не замечая Даши. Но вот он остановился с поднятой в руке палкой:

– А ты зачем тут?

– Чтобы сдать тебе вот это…

Тогойкин улыбнулся, смахнул пот со лба, сунул спички в карман и молча принялся за работу. Он переламывал ногой ветки и бросал их в кучу. Потом схватил консервную банку и плеснул из нее. Даше в нос ударил резкий запах бензина. Тогойкин отбросил в сторону пустую банку, вытащил из кармана коробок спичек, постоял немного, огляделся по сторонам. И вдруг, ни с того ни с сего, сунул в рот указательный палец, выдернул его, поднял кверху и постоял так некоторое время. Даша мысленно осудила его, но промолчала.

– Даша, ты бы пошла в самолет…

– А что?

– Ветер в твою сторону…

– Ну и что?

– Тогда иди сюда! – уже сердито бросил Тогойкин.

– Потише ты! – огрызнулась Даша, не двигаясь с места.

Тогойкин неожиданно схватил девушку за руку, с силой оттащил ее от кучи хвороста да еще загородил спиной. Даша настолько была поражена всеми его действиями, что даже не успела рассердиться. А Тогойкин зажег спичку и бросил ее в хворост. Вспыхнуло огромное пламя, отбрасывая огненные языки намного дальше того места, где недавно стояла Даша.

Тут-то Даша поняла, почему Николай гнал ее оттуда, и ей захотелось мирно поговорить с ним.

– А как ты узнал, что ветер именно в ту сторону?

– Пальцем, пальцем! – бросил Тогойкин и принялся набивать снег в бензиновый бак. – Это охотничья привычка. Палец мерзнет с той стороны, откуда дует ветер… А ну! – подхлестнул он самого себя, подтащил набитый снегом бак и поставил его поустойчивее на огонь. – Ну, а ты, все стоишь?

– Ведь бензин… его отмыть надо, – и Даша зашагала по направлению к самолету.

Тогойкин уже смягчившимся голосом сказал ей вслед:

– Я сам вымою… А ты иди туда, поможешь Кате.

Коловоротов дал Кате перевязать свое сильно опухшее колено, а Вася Губин сломанное предплечье. После этого они принялись искать и собирать все, что может пригодиться для их новой и такой необычной жизни.

– Самолет гудит! – вдруг забеспокоился стонавший до этого капитан Фокин. – Товарищи, слышите, самолет гудит!..

Все настороженно притихли. Вася остановился как вкопанный, держа какой-то непонятный предмет в здоровой руке.

– Нет… – сказал Попов. – Самолета нет. А вот Николай Тогойкин разжег костер, это я слышу, это правда.

И все стало по-прежнему. Губин зашагал со своей ношей туда, куда направлялся. Коловоротов завозился, отбирая в наваленном хламе то, что может пригодиться. Фокин опять застонал.

Появилась Даша. Проходя к Кате, сидящей около Иванова, она тихо сказала:

– Костер уже горит.

Иванов увидел Дашу, и по выражению его лица девушки поняли, что он мучительно силится что-то сказать.

Даша склонилась над ним и внятно произнесла:

– Иван Васильевич, мы разожгли костер…

Иванов недоуменно взглянул на нее.

– И поставили греть воду!

Было видно, что Иванов понял и обрадовался услышанному. Он улыбнулся и шевельнул головой, вроде бы кивнул.

V

Все, конечно, понимали, что раз самолет не прилетел в Олекминск, значит, по всей трассе ведутся переговоры и принимаются меры, что объявлен розыск. Поэтому естественно, что все прислушивались и каждый про себя надеялся услышать гул летящего самолета. Временами кому-нибудь казалось, что он уже слышит этот спасительный гул. Однако никто не позволял себе говорить об этом вслух. Первым осмелился сказать об этом громко капитан Фокин. И с того момента каждый считал своим долгом заявить, что слышит звук летящего самолета. Это тревожило всех, настораживало, люди все время к чему-то прислушивались.

Шум горящего костра, шум ветра, расчесывающего мерзлые ветви деревьев, а порой и собственное воображение, подхлестнутое настойчивым желанием – все воспринималось как вожделенный звук летящего самолета. То и дело кто-нибудь говорил: «Не самолет ли?» И тогда остальные замирали, напряженно прислушиваясь. Затем кто-нибудь печально произносил: «Нет… Это что-то другое». И тогда все вздыхали, стараясь сделать вид, что ничего не произошло.

– Вода вскипела! – влетел Тогойкин. – Дарья Дмитриевна, Екатерина Васильевна! Ваше поручение выполнено! Разрешите принести!

Тогойкина встретили с шумной радостью, словно он совершил какой-то выдающийся поступок. Все оживились, задвигались. Словом, сообщение о пылающем костре и о горячей воде явно подняло дух у людей.

– Неси скорее! Надо помыть раненых!

– Нет! Не надо мыться! – оборвал Дашу Фокин. – К чему это мытье! Сейчас прилетят самолеты.

– Самолеты! – удивился Попов. И, немного помолчав, добавил: – Если даже они и найдут нас, сесть им будет тут нелегко… Так что, я думаю, надо поскорее попить чайку.

– Чайку, чайку! – оживился Коловоротов. – Нам, северным людям, прежде всего необходим чаек… Вася! А тот чай…

Вася Губин тут же протянул Тогойкину плитку чая.

Подкидывая на ладони плитку, Тогойкин вышел. Вскоре он притащил полнехонький бак дымящегося крепкого чая, поставил посередке и тоном победителя провозгласил:

– Чай готов! Сначала пусть напьются лежачие. А мы с тобой, Вася, пойдем…

– Поддерживайте огонь! Постарайтесь там насчет дыма! – крикнул им вдогонку Попов.

Тогойкин побежал, подбросил сучьев в костер и вернулся помочь Губину разобрать сложенное в кучу у самолета имущество.

– Вот сухари! Много сухарей! Занести внутрь?

– Не надо! – сказал Тогойкин, и Вася Губин выпустил куль с сухарями, который он держал в здоровой руке. – Не надо! Еще неизвестно, сколько нам здесь придется пробыть… Будем выдавать понемногу и только больным.

– А тут сахар, – Губин постучал кулаком по маленькому фанерному ящичку. – А вот это соль. А вот это что? Погоди-ка, ведь это…

Тогойкин сосредоточенно разбирал вещи. Хотя он и слышал, что говорил Губин, но слова долетали до него будто сквозь стену. Потому что прислушивался он к другому. А вдруг, пусть хоть с самого края неба, послышится вибрирующий звук летящего самолета? А может быть, где-нибудь, пусть не совсем близко, пролегает тракт, и он услышит гул проходящей машины или скрип саней, стук копыт, или донесутся голоса проезжающих путников…

– Из двух плиток чая одну я уже тебе дал, а вторая вот… Продукты – все!.. Все, уважаемый товарищ… – Вася глубоко вздохнул и тоном человека, впавшего в отчаяние, резко выговорил: – Эх-ма, дружище! Здесь никого нет. Давай мы с тобой договоримся…

– Что? – Тогойкин быстро обернулся и вперил злой взгляд в него. – О чем ты говоришь? О чем мы должны с тобой договориться?

Губин, смущенно улыбаясь, посмотрел на него, потом опустил глаза и, отгребая в сторону снег носком, сказал в замешательстве:

– Да ведь… Греха-то тут никакого… Я бы разок как следует… Пока никто не видит…

– Ты это о чем? Я спрашиваю, о чем ты говоришь, комсомолец Губин! – решительно подступил к нему Тогойкин.

– Тогда сожги все это к чертям! – неожиданно злобно вспылил Губин. – «Комсомолец»! А ты кто, артист, что ли? – он здоровым кулаком резко ткнул в сторону большой толстой лиственницы. Под ней Даша положила все папиросы. – Тебе легко, ты не куришь!

– Э-э, ну, так я не понял… – теперь уже смутился Тогойкин.

Молча и сосредоточенно они продолжали разбирать манатки, то нагибаясь, то выпрямляясь.

Ракетница с пятью патронами, три перочинных ножа, один из которых его же, Тогойкина, примус. К чему он?..

– Нам сейчас нужнее всего пила и топор, – сказал себе под нос Тогойкин.

Но Вася оставил его слова без внимания.

Тогойкину было явно не по себе. Конечно, он человек некурящий и потому не знает, что значит хотеть курить, да еще так хотеть, что свет становится не мил. По его разумению, человек может так мечтать о пище. Вот голодный человек. А вот она, пища, рядом. О чем же еще он может думать? Естественно, о пище. Ведь не кто иной, а именно он, Вася, держал в руках сухари и предлагал занести их в самолет и поесть, запивая чаем.

Так размышлял Тогойкин, стараясь оправдать свое подозрение. Но это его не успокоило.

А на «комсомолец Губин» Вася, видно, особенно обиделся! До чего же нехорошо вышло! Честного человека Тогойкин заподозрил в таких неблаговидных намерениях, а попросту говоря – в непорядочности. И еще старается как-то вывернуться. Вот это уж в самом деле непорядочно! И за какие окаянные грехи их угораздило провалиться именно в этой безвестной и бесконечной дремучей тайге? И живности-то никакой тут не видно, кроме черного ворона да этих лесных чечеток…

– Зато у нас много бинтов и йод тоже есть… Вася!..

– Что? – Губин посмотрел на Тогойкина и спросил второй раз: – Ну что?

Уставившись друг на друга, они некоторое время молчали. Наверно, Губина начала донимать боль в сломанной руке. У него мелко дрожали губы, вздрагивали и хмурились брови. Потом брови опять начинали расходиться и губы разглаживались. Очевидно, боль накатывала приступами, схватит, сожмет, потом отпустит. Так вот речная волна выкатывается на берег, выплескивается на песок, потом свертывается и уползает обратно в реку. При этом всякий раз песок темнеет, тяжелеет, потом опять светлеет, и становится легче. Но тут-то его непременно окатит новая волна…

Тогойкин досадует на себя и раскаивается, ему жаль парня. Он кинул взгляд в сторону папирос и тихонько, почти шепотом, сказал:

– Вася, ведь если тебе очень хочется…

Губин словно только и ждал этого, он буквально кинулся к папиросам.

– Да? Можно? – и вдруг махнул рукой и отскочил назад. – Нет, не надо! Прошло!.. Не надо. Так, значит, тут йод… Словом, аптечка…

– Ну ладно, Вася, зайдем, поглядим, как они там…

Когда парни вошли в самолет, там шло чаепитие. Оказывается, нашлось три железных кружки. Коловоротов остудил в одной кружке чай и медленно капал его в рот Калмыкову. А тот, бедняга, лежа без памяти, вроде бы глотал, облизывал губы. Из второй кружки самостоятельно пил капитан Фокин. Даша копошилась возле радиста Попова, а Катя, держа кружку, пыталась напоить Иванова.

Завидев Тогойкина и Губина, Катя обернулась к ним и прошептала:

– Не пьет, подержит во рту и выплевывает… Может, горячий очень!

Фокин напился чаю и то ли уронил, то ли бросил кружку через плечо.

– Я выпил! – гордо заявил он. – Хлеба нет ведь?

Иванов пробормотал что-то непонятное. Катя наклонилась к нему и сказала:

– Пусть остынет, да? А то горячо!..

Иванов понял и кивнул. Моментально подскочил Тогойкин, схватил лежавшую на полу кружку, пулей вылетел из самолета и тут же вернулся, успев зачерпнуть в нее снега. Чай разбавили снегом и поднесли Иванову. Иванов сделал большой глоток и закрыл глаза. Полежав так немного, он повернул голову набок и выпустил изо рта воду, окрашенную кровью. Тогойкин снова поднес ему кружку с водой. И снова повторилось то же. Теперь за снегом сбегал Губин. Каждый хотел ему чем-нибудь помочь. Все понимали, что Иванов не просто полощет рот, он старается что-то выплюнуть. И это что-то не только мешает ему говорить, но и дышать. Поэтому один держал ему голову, второй подносил воду, третий что-то советовал, четвертый просто протягивал к нему руки. И вдруг он тяжело закашлялся, судорога прошла по всему его телу, лицо начало синеть.

– Ой-ой-ой! – испуганно и жалобно закричала Катя.

– Что мы все стоим? Что мы все стоим? – бессмысленно повторяла Даша.

Тогойкин, не сознавая, что делает, как-то странно обнял Иванова и, повернув его на бок, сунул ему в рот два пальца. Все замерли и отвернулись. Иванов с силой выдохнул воздух и тяжело задышал.

Люди отпрянули было назад, но сразу придвинулись и склонились над ним. Тогойкин бережно повернул раненого и уложил его на спину. Полежав немного с закрытыми глазами, Иванов приоткрыл веки, осторожно подвигал головой, оглядел всех окружавших его и едва слышно проговорил:

– А летчики?

Не смея сообщить горестную правду, люди молча топтались на месте.

– Черняков? Тиховаров?.. – Иванов внимательно поглядел на каждого, помолчал, потом, с трудом переводя дыхание, тихо заговорил: – Понял… Понял, товарищи!.. Мужчины, подойдите…

Оба парня тотчас же склонились над ним.

– Где они?

– Тут… у самолета.

– Раскопайте снег. Поищите во что завернуть… Погодите, постойте, – задержал он парней, которые хотели тут же бежать. – Что осталось? Продукты… Медикаменты…

С каждой минутой голос Иванова набирал силу. Слова произносились более четко, более внятно, более громко.

Парни рассказали ему о запасах.

– Мало, мало всего, – проговорил Иванов. – Надо как можно экономнее… А бочонок с маслом не нашли?

– Нет… Масла не видели.

– Это же было мое масло! – забеспокоился Фокин.

– Неважно, чье оно было… Важно, что его нет, Эдуард Леонтьевич.

– Я ведь, кажется, был капитаном! – сказал Фокин расстроенным и рассерженным тоном. – Есть оно, наверно! Куда оно могло деваться?

– Нету, говорят, товарищ капитан… Да! Йод, марлю и все такое прочее надо сдать им, – Иванов взглядом указал в сторону девушек. – Костер чтобы горел постоянно, заготовьте дров… Эх, топора нет! Вася, у тебя рука? Это плохо!.. Из мужчин будто уцелел только ты, товарищ Тогойкин… так ведь твоя фамилия?.. А вот их надо, – голос Иванова дрогнул и перешел в шепот, – надо найти что-нибудь, завернуть…

– Ладно! – У Тогойкина стало тесно в груди, в горле застрял комок, но он справился с собой, нарочно покашлял и еще раз сказал: – Ладно!..

– Ну, пока всё, идите. Другие распоряжения будут даны позже.

Оба парня не видели, как улыбнулся Иванов, произнося слово «распоряжения».

Вскоре снег под их ногами захрустел где-то там, за самолетом. Потом все стихло. А через какое-то время послышался треск сухих веток.

– Руку зашибет, – сказала Даша и, выглянув наружу, громко крикнула: – Губин, ты с рукой поосторожнее!.. Ой! – испуганно вскрикнула она вдруг.

– Что там? – спросила Катя.

– Они, наверно, слишком близко от самолета положили их… – Иванов сразу догадался, что испугало Дашу.

– Прямо у самого самолета, – прошептала Даша, прильнув к подруге.

Слышался шорох и треск ломаемых сучьев. Видно, ребята тащили волоком по земле погибших летчиков, задевая при этом за кусты и деревья. На какое-то время все стихло, потом запылал огромный костер, и даже в самолете слышалось шипение тающего вокруг него снега.

– Молодцы! Молодцы парни! – Иванов свободно вздохнул и довольно энергично откашлялся. – А он как?

– Мало, очень мало проглотил, – ответила Катя. Она стояла на коленях перед Калмыковым и старалась напоить его с ложки.

* * *

С этой поры Иванов стал для всех другом и наставником. Едва ли кто-нибудь из всех этих людей, попавших в страшную беду, помнил о его чинах и званиях. Просто перед ними был смелый, честный, благородный человек, любое поручение которого выполнялось не только беспрекословно, но и с великой готовностью.

Бывают такие люди, которых природа не наделила ни физической силой, ни красотой, но те, кому приходится соприкасаться с ними, забывают об их внешности, потому что их внутреннее обаяние, их душевная красота и сила духа делают их прекрасными.

Таким человеком оказался Иван Васильевич Иванов.

* * *

Катя Соловьева, Даша Сенькина, Николай Тогойкин и Вася Губин, у которого была сломана «только» рука, Семен Коловоротов, у которого страшно распухло «только» колено, в меру своего умения и своих возможностей оказывали помощь тяжелораненым.

Капитан Фокин стонал и молил:

– Сначала меня, меня!..

Когда же его осторожно пошевелили, чтобы раздеть, он угрожающе вытянул обе руки вперед и поднял крик:

– Больно! Не подходите! Не желаю… Совсем не подходите!

Как только Фокин умолкал, люди снова склонялись над ним. Но крик тотчас возобновлялся, и все снова отшатывались от него.

Наблюдая все это, Иван Васильевич тихо сказал:

– Эдуард Леонтьевич, ты бы потерпел немного…

– Капитан Иванов! – Фокин злобно обернулся к нему, видно не успев подобрать слова, которые бы наиболее полно выразили всю степень его негодования. Он лежал, прикусив нижнюю губу и вытаращив по-детски голубые глаза. – Капитан Иванов! Тебе хорошо советовать… Испытай-ка такое сам…

– Идите! Идите ко мне, товарищи!..

Тогойкин и девушки быстро повернулись к Иванову.

Но стоило Тогойкину, может быть, слишком торопливо расстегнуть пуговицы и распахнуть полы шинели Иванова, как он движением руки остановил его. Несмотря на то, что он лежал, крепко зажмурив глаза и не двигаясь, явно подготовив себя стерпеть все, окружавшим его людям вдруг показалось, что он как-то и в чем-то неуловимо изменился, что он постепенно отдаляется от них.

Фокин, молча наблюдавший за происходящим, не без удовлетворения подумал: «Ну что, и тебе боязно, да? Небось, когда до самого…»

Капитан Фокин не успел сформулировать свою мысль, как Иванов вздрогнул, глубоко втянул в себя воздух и широко раскрыл глаза. Если минуту назад людям казалось, что он отдаляется от них, то сейчас, словно совершив прыжок, он вернулся назад, к своим. Его бледное, бескровное лицо посветлело, и он спокойным голосом сказал:

– Ну что же, друзья, почему вы стоите? Пусть девушки работают… секретари комсомола…

– И я ведь секретарь, – тихо вставил Тогойкин.

– Мы с тобой мужчины! Руки у нас грубые. Для этого нужны нежные пальцы, легкие…

Иванов постарался расслабиться, чтобы его тело стало более податливым.

Катя и Даша раздели его до пояса. Огромный, расплывшийся синяк на правой стороне груди. Ощупали грудь. Сломаны ребра, три ребра, даже четыре. Он так худ, что можно считать ребра не ощупывая. Бок опал, словно провалившийся погребок старой покинутой юрты. На левой стороне тревожно трепещет сердце.

Девушки молча переглянулись. Тогойкин и Губин в растерянности топтались на месте. Капитан Фокин боязливо зажмурился.

– Что будем делать? – спросил Иванов, поняв смятение товарищей. – Что же будем делать, друзья? Мы с вами не врачи. Как сумеем, так и сделаем… Давайте обмоем, помажем йодом и крепко забинтуем. Но марлю надо беречь…

Тогойкин встал на колени, просунул обе ладони под костлявые лопатки Иванова и приподнял его. Обмыли, смазали йодом, оторвали корочку какой-то папки, обернули ее ватой и марлей и, приложив к провалившемуся боку, крепко забинтовали.

Иванов облегченно вздохнул, обильный пот выступил у него на лбу. Он обвел всех своими светло-синими глазами и сказал:

– Спасибо, товарищи! Я чувствую огромное облегчение… – тут Вася Губин начал было расстегивать ремень у него на брюках, но Иванов остановил его: – Погоди, друг!.. Больше ничего не надо. Там все цело. Вон, погляди, – он поднял и согнул сначала одну ногу, потом вторую. – Спасибо. Будем помогать другим.

Когда девушки повернулись в сторону притихшего Фокина, им показалось, что он в забытьи. Тогойкин тихо потянул их за руки и головой показал на Попова. На кашне, которым была обмотана голова бортрадиста, уже образовалась твердая корочка с каким-то сероватым налетом.

Как всякий человек, настороженно ожидающий помощи, Попов почувствовал, что подойдут к нему, и сразу зашевелился. Он все пытался приподнять свою обмотанную голову, но обе девушки не позволили ему. Страшно вращая одним глазом из-под заскорузлой повязки, Попов заговорил. Вернее сказать, он начал произносить короткие фразы, давая одновременно и объяснения и распоряжения.

– Здесь только кожа, – Попов приложил к голове ладонь. – Кость цела. Это оставить. Вот тут… разрезать, – он согнул левую ногу и носком сапога коснулся голени правой. – Здесь посмотреть…

Осторожно потрогав голень Попова, Тогойкин выпрямился и растерянно посмотрел на девушек.

– Сломана! – глухо и твердо сказал Попов. – Разрежьте сапог!..

Катя Соловьева протянула Тогойкину маленькие ножнички, а сама попятилась назад.

С большим трудом просунув кончики пальцев в маленькие колечки ножниц, Тогойкин весьма неуклюже и с величайшим усилием принялся раскраивать голенище. Съезжая то вправо, то влево, он часто останавливался. Ножницы медленно продвигались все дальше и дальше.

Наконец сапог был снят. Острые концы переломанных костей прорвали кожу голени и торчали наружу.

Теперь настал черед действовать девушкам. Их движения становились все более ловкими, все более уверенными. Но надо отдать справедливость и самому Попову: этот человек с твердым и решительным характером оказался еще и необыкновенно терпеливым.

– Ну, все! – тихо проговорил Попов, когда девушки забинтовали ему ногу. – Хорошо. Спасибо…

– Молодец, товарищ Попов! – приветливо сказал Иван Васильевич. – И вы молодцы, товарищи! – несмотря на то что нестерпимая боль донимала его и заставляла страдальчески морщиться, он еще пошутил: – А ведь не любили в санитарный кружок ходить.

– Я ведь никогда… – начала было Даша, но почему-то не договорила. Так что осталось неизвестным, то ли она никогда не возражала против санитарного кружка, то ли никогда об этом не говорила.

– Не любила, не любила! – решил подразнить ее Тогойкин.

– И давно тебе это известно?

– А я… – начала Катя.

– А ты, с твоей силой, любила французскую борьбу, – перебил ее Вася Губин и громко засмеялся.

Рослая, могучая, невозмутимая Катя, словно не понимая, о ком идет речь, обвела окружающих добрым взглядом и, ничего не выясняя, сделала движение в сторону Фокина. Но Тогойкин, взяв девушку за локоть, потянул ее к Калмыкову.

«Интересно, почему это он отводит их от меня?» – подумал Фокин. Но внезапно вспыхнувшее чувство обиды тотчас угасло. Ведь они хотели начать с него, да он сам не дался! Нет. Не следует настраивать себя на такой лад…

Ведь, в сущности, как было дело? Он отогнал от себя всех и лежал, будто ни в чьей помощи не нуждается. Зато сам он в это время наблюдал, что делают с другими.

Когда Иванова стали раздевать и тот оробел, у него, у Фокина, промелькнула такая злорадная мыслишка: мол, думал, голубчик, что ты один герой. Ан нет… Но когда он увидел провалившийся иссиня-черный бок, выдержка Иванова поистине поразила его. Мало того, что он с величайшим мужеством переносил боль, – он еще руководил в это время здоровыми, стараясь подбодрить и успокоить их.

Ведь Фокин давно знает Ивана Васильевича Иванова. Он не раз слушал его речи. И, хотя выступал тот всегда ясно и убедительно, Фокин со смешком думал: «Это всякий может…» Но откуда все-таки у такого маленького, невзрачного на вид человека столько мужества, железной выдержки, хладнокровия и терпения?

А Попов!.. По нему, конечно, сразу видно, что он человек сильный и здоровый! «Здесь только кожа, кость цела!» Ведь именно так он сказал о своей страшной ране. Да, такой человек, пока у него целы кости, будет считать себя готовым к борьбе!.. А что же это он, Фокин, хуже других, что ли? И курить ему хочется больше, чем другим, и боль у него острее, чем у других… Не такой он разве, как все, советский человек?

Фокин мучился, досадуя на свою слабость, но ему очень не хотелось, чтобы об этом догадались другие.

Калмыкову распахнули полы шинели, расстегнули гимнастерку, обнажили покрытую буйной растительностью, могучую грудь. Но Калмыков ничего этого не знал. Это было еще страшнее. Лучше бы он кричал, бился, ругался, чем так вот лежал, ничего не чувствуя, ни на что не реагируя. Скрывая собственное чувство страха и стараясь хоть чем-то помочь Калмыкову, друзья топтались возле него, только мешая друг другу. Вдруг Калмыков с огромным усилием, медленно приподнял свою могучую руку, и его широченная, с толстыми, узловатыми пальцами ладонь упала на грудь. Глаза были закрыты, он тяжело и глубоко дышал, высоко вздымалась грудь. Порой его дыхание становилось ровнее, и он начинал быстро-быстро, но беззвучно шевелить губами. Никто не понимал, что с ним. Ни ссадин на теле, ни ран видно не было. Лицо и руки сильно отекли.

– Не мучайте его, – взволнованно прошептал Иванов. – Расстегните ремень на брюках, чтобы не давил, и до утра…

Ремень распустили и тихо, на цыпочках, отошли от него.

– А я ведь, кажется, тоже человек! Такой же советский человек, как все, – неожиданно громко провозгласил Фокин. – Или я все время так и буду лежать без помощи? – перешел он на жалобный, обиженный тон.

– Так вы же сами… – попыталась Даша что-то растолковать ему, но Иванов замахал на нее рукой.

– Срочно окажите помощь товарищу капитану!

– Мы же к вам и идем, товарищ Фокин! – нашелся Тогойкин.

Девушки принялись раздевать Фокина. Он морщился, жмурился, кусал губы, тяжко стонал.

На левой лопатке они увидели продолговатую опухоль. Судя по всему, там была трещина. Других ран не обнаружили. Фокин был этим обстоятельством смущен и обескуражен, даже обижен.

Всепонимающий и всевидящий Иванов, видимо, тотчас догадался о его состоянии и, хотя ранение Фокина никто не счел пустячным, все-таки тихо сказал:

– Внешний вид раны ни о чем не говорит… Все могут определить только врачи…

– Теперь послушай, – Даша вплотную подошла к Тогойкину. Она нахмурилась и не сразу заговорила. Но, очевидно решившись, Даша задрала голову, уж очень она была мала ростом, и строго спросила его по-якутски: – Ты ходил до ветру?

Тогойкин, у которого Даша обычно вызывала невольную улыбку из-за своего росточка, нарочно всегда стоял перед ней навытяжку, однако сейчас от неожиданности он даже сгорбился:

– Да ты что?

– А то, что ты слышишь! О лежачих ты подумал?

– А что я должен…

– Найди сейчас же какую-нибудь посудину! Понял?

Фокин поднял голову и гневно уставился на них:

– Я прошу вас, товарищи, говорить по-русски…

Катя знала, о чем идет разговор у Даши с Николаем, и потому даже замахала руками на Фокина:

– Ну, товарищ капитан, ну, а если ей неудобно при всех об этом говорить… Для вас же она просит.

– Понять-то я понял, да не так-то это просто, – задумчиво проговорил Тогойкин и, не обращая внимания на Фокина, вышел.

Его ждал Вася Губин.

– Что там у вас?

– Оказывается, мы с тобой кое о чем забыли…

Вася успокоил Николая, сказав, что имеет понятие о таких вещах, что ему приходилось лежать в госпитале и он покажет, как приспособить для этого дела консервную банку.

Так прошел первый день.

Второй день

I

Наступила темная-темная ночь. В таких случаях говорят – ни зги не видать. Решено было дежурить по двое – парень у костра, девушка возле раненых. Но фактически никто не спал.

У Коловоротова разболелось колено. Стоило ему вздремнуть, прислонясь к стенке, как он просыпался от боли. Эдуард Леонтьевич Фокин храпел на все лады, но тоже часто просыпался и начинал стонать. Иногда он пугал всех неожиданно громким возгласом: «Самолет! Слышите, самолет!» Бедняга Калмыков дышал натужно, с тяжелым хрипом. Попов часто и горько вздыхал. Вася Губин все старался найти удобное положение для своей сломанной руки, но ему это явно не удавалось. Поэтому он часто вставал и выходил наружу.

Тогойкину и Губину пришлось среди ночи заняться заготовкой топлива. Чтобы никого не беспокоить, они нарочно отошли подальше, пересекли по глубокому снегу поляну, наломали сучьев и в несколько приемов волоком перетащили их к костру. Вася Губин с подвешенной у груди рукой все время ходил за Тогойкиным, стараясь ему помочь.

Посидев у костра, парни вернулись к своим. Обе девушки стояли у выхода, переминаясь с ноги на ногу. И, хотя они обрадовались Николаю и Васе, Даша, по своему обыкновению, встретила их недовольным ворчанием:

– Вы где это пропадали?

– Мы не пропадали, мы с костром возились.

– А почему так долго?

– Потому что топливо кончилось…

Парни хотели было войти в самолет, но Даша остановила их:

– Постойте немного здесь.

Тут обе девушки выпрыгнули и побежали за самолет, не отрывая глаз от двух снежных могил.

– Боятся, – шепнул Вася.

– Как видно, да, – тоже шепотом ответил Николай. – Не подавай виду, что мы догадываемся. Завтра перенесу подальше…

Парни почему-то отвернулись друг от друга и глубоко вздохнули.

Девушки вернулись, и они все вместе вошли в самолет. А Фокин уже поднял тревогу: «Летит! Слышите, летит!» Когда ему сказали, что никто ничего не слышит, он сначала утих, потом разворчался, почему все здоровые уходят одновременно. Но ни девушки, ни парни не стали пускаться с ним в объяснения.

Тогойкин недолго пробыл в самолете. Надо было возвращаться к костру. Подбросив в огонь сучьев и веток, он сидел, обняв колени, и, видно, вздремнул. Ему почудилось, что где-то неподалеку завел песню пьяный мужик. Хриплый, противный голос то замирал, то снова врывался в тишину. Потом протяжно, один за другим, пьяную песню подхватило множество хриплых голосов. Но вот, словно споткнувшись, оборвалась эта несносная песня, а потом снова возникла, уже громче и еще протяжнее. Да это была и не песня, а скорее плач, причитания. Тоска и обида слышались в этих хриплых голосах, уныние и унижение…

Тогойкин очнулся. Прислушался. Где-то в глуши тайги медленно, тягуче выли волки. Увидели огонь, учуяли запах человека…

Тогойкин сидел и слушал. И в самом деле – вой хищников напоминал хриплое, неслаженное пение пьянчуг, похожее на жалобы и причитания. Все это действовало угнетающе, подавляло и настораживало, но в то же время и пугало.

Тогойкин слушал. Удаляется это проклятое пение. Очевидно, волки, убегая, порой останавливались. И тогда один из них снова начинал завывать. Остальные подхватывали.

Все звери, без исключения, больше всего на свете боятся огня. Поэтому Николай подбросил в костер побольше хвороста. Он никому не станет рассказывать о том, что здесь бродят волки. Если судить по звездам, то полночь уже наступила. Эти твари будут теперь наведываться сюда каждую ночь и так же вот будут плакаться на свою судьбу. А посему нужно, чтобы именно он, Тогойкин, в такие минуты дежурил у костра.

II

Бывает так, что случайного знакомого вы слушаете внимательнее и с бо́льшим интересом, нежели старого друга, которого привыкли понимать с полуслова и уже не ждете от него никаких откровений. Равно как и он от вас. Но стоит вашему новому знакомому уехать, как вы напрочь забываете о нем. Равно как и он о вас. А разлуку с другом вы ощущаете с каждым днем, неделей, месяцем все острее. Вам не хватает щедрости его души, а ведь раньше вы это принимали как должное. Вам важно поделиться с ним своими треволнениями, вам нужно, наконец, именно это самое понимание с полуслова…

Два молодых человека – Николай Тогойкин и Вася Губин, которых свел этот исключительный случай, уже сейчас походили на старых друзей. Может быть, потому, что в беде люди быстрее познают друг друга, быстрее сближаются.

Вася подошел к костру и сел рядышком с Николаем. Надо было вскипятить воду. По ним никак нельзя было сказать, что они ошеломлены или хотя бы взволнованы происшедшим. Что, впрочем, было бы не удивительно для людей, очутившихся в таком бедственном положении. И если бы их сейчас кто-нибудь случайно увидел, то принял бы за охотников, подогревающих себе чай. Ни словом они не обмолвились о случившемся, будто забыли об этом. То один, то другой брал обгоревшую палку, лежащую между ними, и шуровал костер или подбрасывал хворост. Изредка перекидываясь словечком, они больше молчали.

– Как рука? – спросил Николай.

– Рука? Маленько получше, утихла боль.

На востоке мрак постепенно стал рассеиваться. Сначала там едва заметно обозначилось размытое серое пятно. Оно медленно, но неудержимо ширилось и светилось, потом, вроде бы исподволь, стыдливо зарумянилось, и рдеющие отсветы, раздвигая темень небес, превратились вскоре в багряное пламя, полыхающее, словно в кузнечном горне. И вдруг оттуда взметнулись вверх острые слепящие стрелы. Быстро и бесшумно они сдернули все еще висевший над головами двух парней серый шелковый полог ночи. Тайга, только что окружавшая их сплошной угрюмой черной стеной, внезапно обнаружила глубину своих таинственных чащоб, а каждое дерево стало выше и ближе. Однообразная снежная пелена ожила и заиграла вспышками бесчисленных ярких искорок.

– Солнце взошло! – одновременно произнесли оба парня по-русски и по-якутски и еще ближе придвинулись друг к другу.

Неожиданно с веселым щебетом прошумела над ними стая воробьев. Вдруг вся стая резко свернула в сторону, шумно засвистев крохотными крылышками. Сначала птицы, наверно, испугались людей, но потом уже явно из озорства врассыпную взвились прямо к небу, засверкали в солнечных лучах, словно серебряные опилки, и растворились в ярком утреннем свете.

– Ой, что это? Ух, кто такие? – И оба парня в притворном испуге вскочили на ноги.

– Бедовые какие!

– Страшные птицы!

И, глядя друг на друга, Тогойкин и Губин рассмеялись.

III

Бортрадист Александр Попов лежал без сна и думал свою думу.

У медлительного и немногословного человека мысли тревожно и быстро сменяли одна другую.

Самолет сбился с курса. Самолет потерял управление и стал похож на невыезженного коня. Закусив удила и вырвав поводья, он выкидывает на скаку замысловатые курбеты, чтобы сбросить седока. Он бьется, бросается из стороны в сторону, тычется мордой в землю, встает на дыбы.

Второй пилот Черняков, молодой человек с ярким румянцем и рыжими волосами, крепко, словно навеки, вцепился руками в штурвал.

Когда Попов собрался уже радировать о неполадках, первый пилот Тиховаров запретил ему, отрицательно замотав головой, и сменил Чернякова. Как только штурвал оказался в его руках, самолет сразу же вроде бы успокоился, и какое-то время полет продолжался нормально. Тиховаров вскинул свое смуглое лицо и, блеснув тремя передними золотыми зубами, улыбнулся второму пилоту. Но тут самолет словно поперхнулся. Задыхаясь и всхрапывая, он начал снижаться, резко опустив отяжелевший хвост. Тиховаров кивнул Попову – радируй, мол, – а сам, не мигая, уставился вперед злым взглядом своих широко открытых голубых глаз, при этом изо всей силы стискивая в руках штурвал.

Но Попов не успел. Под ними уже взъерошился дремучий лес. Тиховарова передернуло. Оба летчика переглянулись. Впереди белым пятном мелькнула среди сплошной тайги маленькая полянка, и летчики молча одновременно кивнули, что значило: «Туда!» Тиховаров энергично замотал головой, приказывая всем покинуть кабину. Но никто не двинулся с места.

Глаза командира загорелись гневом, даже поза его выражала возмущение, но повторить приказ он не успел. Раздался оглушительный треск… Одно лишь слово: «Прощай!» – отчетливо запомнил Попов. Но услышал ли он это слово или это был его внутренний голос, он не знает. Так же, как он не знает, сколько времени пролежал без сознания…

Зоркие и точные приборы, указывающие направление, высоту и скорость полета, прославленного во всем мире «дугласа» оказались неисправными, они уснули… Попов мысленно сплюнул. Обычно послушные рукам человека, железные поводья отказали и перестали повиноваться… Попов про себя крепко выругался.

И вот лежат теперь разбитые, изуродованные люди вместе с разбитым, изуродованным металлом… До каких пор они будут так лежать? Кто из них останется в живых, кто и в каких муках умрет?.. Кто знает… Сможет ли он, Александр Попов, когда-нибудь выйти отсюда, поглядеть на тайгу и горы, на небо и землю? Хоть бы бортмеханик Степан Калмыков, ладно бы – раненый, но лежал в сознании. Он бы непременно что-нибудь да посоветовал. В сознании… Может, как раз и настала мучительная пора пожалеть, что ты в сознании? Может, лучше бы сразу провалиться в черную, бездонную пропасть?..

И неожиданно перед ним появился так на него похожий, круглолицый, курносый Петрушка. Вот его ведет за ручку мать. Старенькие штанишки из сарпинки в крапинку сползли. Мать нагибается, чтобы подтянуть их, и ее коротко подстриженные светлые волосы падают ей на глаза.

– Сынок мой!.. Ирочка! – прошептал Попов, задыхаясь от охватившего его волнения.

А ведь прежде он никогда не думал о них с таким умилением. Может быть, даже реже, чем нужно, вспоминал о том, что где-то в подмосковном городке Кунцево живет его Ирина с их четырехлетним Петькой…

Перехватило дыхание, сердце забилось, защекотало в носу, и по лицу Попова, извиваясь, побежала тепленькая струйка, добежала до верхней губы и остановилась. Попов прикрыл ее ладонью. Ладонь стала мокрой, во рту появился вкус соли.

«Вот напасть-то, еще увидят, – подумал он, устыдившись минутной слабости. – Хорошо, что парни у костра…» А какая же из двух девушек подошла к нему? Как ласково и мягко утерла ладонью лицо…

С величайшей осторожностью Попов приоткрыл глаз. Даша. Какое милое лицо у этой молоденькой якутки.

От смущения он хотел скинуть Дашину руку, но вместо этого схватил ее и прижал к щеке.

Девушка оторопела, шевельнула вздрогнувшей от неожиданности рукой, но не отняла ее.

До чего же у нее теплая и маленькая ладошка! И пахнет йодом. Какие тоненькие и слабые пальцы… Откуда же взяться силе в такой вот ручонке? А жизнь взрослых мужчин зависит от этих маленьких рук.

– Товарищ Попов, товарищ Попов… Успокойся, дружок, успокойся, не плачь, прошу тебя, – еле слышно шептала Даша.

Не смысл сказанных слов, совсем нет, а материнская проникновенность, с какой были эти слова произнесены, взволновала Попова. Передвинув маленькую ладошку и прижав ее к губам, Попов беззвучно заплакал, содрогаясь всем телом.

– Успокойся, дружочек, успокойся, милый, – шептала Даша и бережно утирала ему слезы свободной рукой.

Озорной мальчишка пастух, потом грозный партизан Гражданской войны, теперь закаленный солдат Второй мировой войны, громко хохотавший при неожиданной радости, а в гневе нередко во всю глотку ругавшийся, добродушный и простой в повседневной жизни, – словом, святой и грешный чудо – русский человек Александр Попов лежал и плакал. А Даша – то ли как любящая дочь, то ли как любимая старая мать – нашептывала ему слова утешения.

Если у Попова и были какие грешки, – наверно же он когда-нибудь доводил до слез своим непослушанием мать, а теперь грубостями вызывал досаду друзей – то сейчас он смыл их своими слезами. Он, сержант Попов, чувствовал себя, как верующий после причастия, успокоился, обрел душевные силы.

– Ну! – сказал он наконец и улыбнулся, отчего загрубелая, как кора старой лиственницы, кожа на его лице покрылась сеткой морщин. – Ну, детка, теперь иди. Спасибо. Да-а, а где же парни? Надо бы повозиться с рацией.

– Товарищ сержант, добился женской жалости, а? – усмехнулся Фокин.

Но его язвительный вопрос остался без ответа.

– Дашенька, друг ты мой! – Катя подошла к подруге и обняла ее, потом быстро опустилась на колени и поцеловала Попова в щеку.

IV

Тогойкин и Губин все подбрасывали хворост в костер, чтобы скорее растаял снег в баке. Надо было вскипятить воду и напоить людей чаем. Ночь они провели молча, редко когда перебрасывались словцом, а с рассветом заметно повеселели и стали разговорчивее. У Васи, наверно, и рука меньше болела, потому что он даже песню затянул. И Николай с явным удовольствием начал ему подпевать:

Я хату покинул,
Пошел воевать,
Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать,
Прощайте, родные,
Прощайте, семья!
Гренада, Гренада,
Гренада моя!..

Песня кончилась, и закипела вода. Тогойкин вскочил на ноги, подкинул в костер веток, выхватил из огня бурливший бак и, высоко подняв его, быстро засеменил к своим.

– Пошли, Вася!

В облаке пара парни появились в самолете.

– Вода вскипела!

– Чай готов!

Обе девушки, капитан Иванов и бортрадист Попов были явно чем-то по-хорошему возбуждены.

Парни сначала подумали, что люди обрадовались их приходу. Они поставили бак и огляделись. Капитан Фокин внимательно разглядывал свои ногти и даже не повернулся в их сторону. Не спавший всю ночь Коловоротов наконец уснул, привалившись спиной к стенке и беспомощно опустив голову на грудь. Калмыков прерывисто стонал.

– Что такое? Что случилось? – спросили парни.

– Ничего не случилось! Решительно ничего! – сказала Катя, засияв довольной улыбкой.

И в самом деле – что особенного могло у них случиться? Новостям неоткуда было взяться. Ведь они не выходили всю ночь из самолета. И все-таки они были чем-то обрадованы.

– Вот, готово! – сказал Тогойкин, показывая на бак.

Часть кипятка отлили в большую консервную банку, остудили и умыли всех лежачих. Калмыкова решили раздеть и обтереть всего. Однако и на этот раз девушки не обнаружили на его теле ни ран, ни ссадин, ни даже царапин. Но все тело представляло собой сплошной вздувшийся синяк. В сознание он не приходил, только тяжело и прерывисто дышал, а порой стонал.

Перед чаепитием Тогойкин положил каждому по нескольку сухариков и по куску сахара.

Катя размочила в чае сухари, сделала из них жидкую кашицу и опустилась на колени, чтобы покормить Калмыкова. Она ловко всовывала ему в рот кончик ложки, и он, подержав какое-то время кашицу во рту, все-таки проглатывал ее.

– Ну, ребята, когда поедим и попьем чайку, возьмемся за рацию, может, заставим ее заговорить, – сказал Попов.

Все оживились, и лежачие и ходячие. «А удастся?» – с надеждой думал каждый, поглядывая один на другого.

Только капитан Фокин поморщился, услышав предложение Попова, и с этакой иронической усмешечкой заговорил:

– Заставишь, значит! Что же ты ее в полете не заставлял? А сейчас, значит, заставишь!

– Она работала.

– Работала! А почему же нет самолетов? Почему, я тебя спрашиваю? – Фокин явно издевался над Поповым, нарочно растягивая слова. – Я же у тебя спрашиваю, товарищ сержант!

– Видимо, мы очень далеко отклонились от трассы, ищут, наверное…

– Ах, отклонились? Значит, ищут, мой милый? – продолжал он издевательски вкрадчивым тоном, но, не дождавшись ответа, не на шутку разозлился и заорал: – Я ведь тебя спрашиваю, сержант Попов!

Коловоротов вздрогнул и проснулся. Он медленно выпрямился и стал озираться по сторонам.

– А почему бы и не попытаться, товарищ капитан?

– Попытайся, непременно попытайся! – вставил Тогойкин, помогавший Кате переложить Калмыкова. – Все надо пробовать! Все!

– Молодой человек! Может быть, ты и в самом деле герой из героев среди якутов, – захихикал Фокин, поглядывая на Иванова, словно приглашая и его посмеяться. Потом он смущенно отвел глаза от Иванова и уже безразличным тоном добавил: – Этого я, конечно, не знаю… Но я просил бы тебя не вмешиваться в разговоры военных людей. Мы как-нибудь сами разберемся…

– Хоть я никакой и не герой… А вот на правах члена коллектива… – Тогойкин вдруг смешался и, не договорив, снова склонился над Калмыковым.

Но теперь за него вступилась Катя Соловьева. Спокойные люди тоже иногда не выдерживают. С покрасневшим от гнева лицом она некоторое время молча смотрела на Фокина.

– По-моему… – Катя на миг остановилась, словно обо что-то споткнулась. – Мне кажется, мы все тут одинаковые, все мы просто советские люди!

– Совершенно верно! – поддержала подругу быстрая на язык Даша Сенькина. – Нехорошо как-то, не время сейчас делиться на сословия.

– Правильно! – сказал Вася Губин, осторожно покачивая свою больную руку, словно нянча младенца.

– Так-то оно разумнее будет, – пробормотал Коловоротов, сидевший на полу и тихо поглаживающий обеими руками распухшее колено. – Другое дело, когда доедем каждый до своей работы…

– А мы, военные, всегда остаемся военными! – Фокин опять посмотрел на Иванова, надеясь, что уж с этим-то доводом тот, наверно, согласится. – По-моему, так.

Все невольно ждали, что скажет Иванов.

– По-моему, тоже… – Иванов откашлялся. Он охрип от долгого молчания. – Да, военный – это не только профессия, но и обязанность.

– Вот-вот! – охотно отозвался Фокин, решив, что наконец-то с ним согласились, и, тяжело вздохнув, добавил: – Самая трудная обязанность…

– Военнообязанный, – медленно произнес Иванов. – Профессия и обязанность, – повторил он. – Но ведь самая высокая, самая священная обязанность для всех нас – это… это – быть человеком, советским человеком…

– Политика! – засмеялся Фокин.

– Да, политика, товарищ Фокин! Трудная обязанность, говорите вы. А разве у педагога, у врача легкие обязанности?

– Не учителя побеждают врагов, а военные.

– Военные, которых воспитали учителя. И они, кстати, воюют. Вы слишком часто, капитан Фокин, напоминаете всем, что вы военный. Можно подумать, что вы, став военным, оказали кому-то этим фактом большую любезность или принесли себя в жертву. А сейчас тысячи людей в военной форме погибают, не думая о своих заслугах, без громких слов, без пышных фраз.

– Опять политика! – Фокин страдальчески вздохнул и отвернулся.

– Постарайтесь, товарищи! Авось удастся, – сказал Попов Тогойкину и Губину.

Весь этот день Тогойкин, Губин и едва державшийся на ногах старик Коловоротов провели под открытым небом, пытаясь наладить рацию. Стажер бортмеханика Вася Губин то и дело вбегал в самолет, садился на корточки перед Поповым и что-то показывал ему, о чем-то расспрашивал. Пока Вася консультировался с Поповым, Тогойкин заготовлял топливо для ненасытного костра, – ведь надо было поддерживать огонь круглые сутки.

Оторвавшись от костра, он вместе с Коловоротовым вывинчивал и завинчивал какие-то винтики по указанию Васи. Кончики перочинных ножичков загнулись, притупились, соскальзывали, раня пальцы. К вечеру не осталось у Николая ни одного не перевязанного пальца на левой руке.

– Ежели ты, парень, останешься без руки, мы все пропадем, – сказал Коловоротов, желая отстранить Тогойкина от этого дела.

Он даже пожаловался Попову. А потом понял, что без Тогойкина не обойтись. У самого-то Коловоротова пальцы неподатливые, не могут удержать мелкие винтики, да и глаза туманятся… Недаром, знать, на его плечи падал снег шестидесяти пяти зим…

Так они мучились целый день, и ничего у них не вышло. Когда спустились вечерние сумерки, решили прекратить работу.

Фокин все время лежал, отвернувшись к стене. Но, узнав, что с рацией ничего не получилось, сразу оживился:

– Вот не послушались меня и развлекались ненужным делом.

– А какое дело, по-вашему, нужное? Что нам следовало делать? – обернулся к нему Тогойкин.

– Полегче, герой!.. – усмехнулся Фокин.

Так прошел второй день.

Третий день

I

Третье утро парни снова встретили у костра.

– Начинает светать! – сказал Тогойкин по-якутски.

– Светает! – по-детски обрадовался Вася Губин, словно только этого и ждал. – Коля, светает!

Голодные, замерзшие, усталые, всю ночь просидевшие у костра, Николай и Вася были удивлены и обрадованы обычным, казалось бы, явлением, как свет зари, как приближающийся восход. Они одновременно вскочили на ноги и начали подбрасывать в костер хворост, хотя он и без того горел хорошо.

– Сейчас ворон прилетит. А немного погодя и те самые воробышки, – объявил Тогойкин.

– Каждый день так будет? – недоверчиво посмотрел на него Вася.

– Каждый день, дружище! – закивал головой Тогойкин и, отчеканивая каждое слово, повторил: – Каждый день, уважаемый товарищ Василий Губин!.. И всегда в одно и то же время! И всегда с одной и той же стороны! Ворон – с запада, птички – с востока!

– Кто знает, ведь тайга простирается так далеко, да и птицы… – сбивчиво начал Вася и вдруг в изумлении умолк, ткнув пальцем на запад: – Смотри!

Оттуда, с запада, над лесом, где небо было все еще сумеречно, замелькали неясные очертания летящего ворона. Почуяв, что его уже заметили, ворон решил показать себя честной и благородной птицей, которой незачем прятаться и таиться. Шумно прочесал он воздух жесткими перьями растопыренных крыльев и мирно забулькал горлом. Но все-таки облетел парней стороной.

– Вот так всегда летят птицы! – с видом знатока сказал Тогойкин и сел, чтобы обстоятельно рассказать другу о повадках пернатых. – Садись-ка, Вася, сюда… Видишь ли, эти птицы всегда…

Вдруг, словно ветерок, нежно зашелестели тоненькие крылышки, с еле уловимым щебетом над парнями замелькала густая и нестройная стая воробьев.

– Ух ты!.. Это кто же такие? – притворяясь, будто очень испугался, Тогойкин замахал над головой руками и съежился.

– Воробьи! Наши воробушки!..

Окутанная морозным туманом природа, густо закуржавевшие деревья и кусты, покрытая толстым снегом мерзлая земля – только на первый взгляд все это кажется неизменным, навсегда заснувшим. Но тот, кто любит жизнь и умеет наблюдать зимний лес, умеет чутко прислушиваться к тому, что вокруг происходит, тот заметит, что каждый день все меняется. И ворон был сегодня не так нагл, как вчера, не носился с карканьем над ними, а осторожно и бесшумно облетел поляну с другой стороны. И воробьи сегодня не шарахнулись от страха в сторону, а, наоборот, будто нарочно, просто из озорства, по-дружески развернулись и пронеслись низко над поляной, мимо парней. Похоже было, что именно они сняли кончиками своих крохотных и быстрых крыльев серый шелковый полог ночи.

Природа проснулась. К восточному краю неба прилепилась едва заметная, тоненькая розоватая полоска. Она начала быстро удлиняться и расширяться.

Парни еще посидели немного, тихо переговариваясь, и побежали к своим.

– Доброе утро, товарищи! – радостно выкрикнули они, заскочив в самолет. И тут же остановились, переминаясь с ноги на ногу. Им, вошедшим с улицы, показалось здесь слишком темно и душно.

– Тише, вы… – зашикала на них Даша, расчесывая свои косы у окошечка. Она раздраженно обернулась к парням, но, увидев их довольные лица, сразу смягчилась: – Ну, доброе утро…

– Потише, пожалуйста, – сказала Катя. Она хлопотала, склонившись над Калмыковым, и, не поднимая головы, тихо ответила: – Доброе утро, ребята…

– Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро! – послышались сонные и, пожалуй, недовольные голоса Иванова, Коловоротова и Попова.

Казалось, вместе с парнями в мрак их пещеры ворвались и свежесть раннего утра и неугомонная молодость.

Вначале люди вроде бы и не обрадовались такому внезапному пробуждению, но тут же сердца их потеплели.

– Здравствуйте, орлы! – раздалось громкое приветствие Ивана Васильевича.

– Здравствуйте, ребятки, – приветливо, но озабоченно проговорил Коловоротов. Он хотел подняться и для этого обеими руками мял свое онемевшее колено.

– Добрый день, молодцы! – прогудел Попов.

Фокин лежал отвернувшись и вместо приветствия ехидно спросил:

– Что же доброго, позвольте узнать, вы принесли с собой?

Ему никто не ответил. Фокин повернулся и, злобно поглядывая на ребят, повторил:

– Ну, где ваше добро?

Тогойкин разлил по кружкам остатки кипяченой воды и, прежде чем выйти из самолета с опустевшим баком, подчеркнуто вежливо сказал:

– Доброе солнце взошло, Эдуард Леонтьевич.

– Веселые воробушки прилетели! – бросил Вася Губин и торопливо последовал за другом.

Долго продолжалось молчание. Коловоротов, с трудом передвигаясь, вышел наружу, но вскоре, сильно хромая, вернулся. Девушки пришли с улицы умытые и оживленные. И сразу занялись утренним туалетом своих подопечных.

У Фокина не выходил из ума давешний неудачный разговор. Он понимал всю нелепость своей придирки к столь естественному, обычному приветствию. Но такова уже несчастная особенность болезненно самолюбивых людей. Допустив какую-нибудь бестактность, они настаивают на ней, вместо того чтобы сгладить наступившую из-за этого неловкость. Интеллигентные люди стараются в таких случаях промолчать или перевести разговор на другую тему, чтобы помочь человеку выбраться из нелепого положения, в которое он сам себя поставил. Но увы, такого рода человек не всегда хочет воспользоваться предложенной ему помощью. И, все это сознавая и даже внутренне порицая себя, он будет утверждать, что его не понимают и более того – завидуют ему, а потому и преследуют.

Фокин был именно такой человек. Когда к нему подошла Даша с кружкой воды в руке, он сделал вид, будто только что вспомнил давешний разговор:

– Добрый день, кажется, они сказали… Но что, собственно, доброго принес нам этот день?

– Давайте умываться, – спокойно сказала Даша, явно не желая вступать с Фокиным в спор.

– Или самолет прилетел?

– Не надо, оставьте это, Эдуард Леонтьевич, давайте умываться.

– Нет, я хочу узнать, что именно доброго принесло нам это утро. Ну, скажем, вам лично что-нибудь принесло это утро?

– Конечно, принесло. Ну, хотя бы самих этих ребят, – в голосе Даши появились сердитые нотки. – Вы будете умываться?

– Буду, буду… Я еще не забыл, что по утрам умываются… Но почему я должен радоваться их приходу?

– Меня вот обрадовал их приход!

– Но я ведь не молоденькая девушка и даже не женщина, я…

– Давайте умываться, – нетерпеливо повторила Даша.

– Когда вы доживете до моих лет…

– Если даже в два раза старше вас буду, – не дала ему договорить Даша, – я всегда буду радоваться каждому новому дню.

– Молодец, Дашенька! – воскликнул Иванов.

Даша хотела было отойти от Фокина, но восклицание Иванова будто остановило ее.

– Нам сказали, что взошло солнце, – поучительно и серьезно заговорил Коловоротов. – Светлое солнце. Я и сам его видел.

– Да-а?.. – с нескрываемой иронией протянул Фокин. – Точно взошло, да? И к тому же светлое, а не темное? Вот это новость! А ты случаем не ошибся? Выйди еще раз, посмотри хорошенько.

– И воробьи пролетели, сказали нам, – голос Попова звучал поистине грозно. – Чем это не новость?

– Сержант! – но тут Фокин увидел, что Даша отходит от него, и сразу забыл о Попове. – А вы разве не будете меня умывать?

Даша умыла его, но, боясь, что она сейчас отойдет, Фокин торопливо заговорил:

– Дарья, вы надеетесь прожить вдвое дольше меня? А я, признаться, думал, что никому из нас не прибавиться ни годочка.

– Почему? – удивилась Даша.

– Даша, иди сюда! – скомандовала Катя. – Хватит, надо прекратить этот разговор, – и с глубокой печалью в голосе она сказала Фокину: – Нехороший вы человек, Эдуард Леонтьевич.

– Я не очень нуждаюсь в вашей оценке! Да и не вам меня судить.

– Я присоединяюсь к мнению товарищей, – сказал Иван Васильевич, стараясь быть как можно спокойнее.

– Я тоже…

– Сержант!

– Нехороший вы человек, вас прямо тянет ко всему недоброму, и мысли у вас недобрые… – Даша даже начала заикаться от волнения. – Вы нехороший человек, и предчувствия у вас нехорошие!

– А я и не стараюсь казаться вам хорошим… Нет у меня такого желания.

С усилием держа на весу бак, клубящийся белым горячим паром, вошел Тогойкин, ловко поставил свою ношу, вытер рукавом пот со лба, сорвал сползшую на затылок шапку и начал ею обмахиваться.

– Иван Васильевич! – сказал он. – После чая мне надо бы сходить посмотреть местность.

– Да? А надолго? Может, с Васей вместе пойдете, чтоб веселее было?

– Васе уходить нельзя. На него костер остается, да и здесь он чем-нибудь поможет. Я часа на два всего…

II

Николай Тогойкин пробирался между молоденькими лиственницами, покрытыми снегом, и вдруг остановился как вкопанный. Следы, человеческие следы, люди тут утоптали снег… Вот тоже обрадовался! Ведь он стоит на том самом месте, где они спасали Иванова. Вон они, эти деревья. Ой, до чего высоко он висел! Как только он жив остался!

И Тогойкину показалось, будто он явственно видит, как вылетел Иванов из разбившегося самолета. У него даже в ушах зашумело и на какой-то миг закружилась голова. Он покачнулся и уперся рукой в кучу валежника. На него посыпалась снежная кухта. Тогойкин поднял голову и увидел висевшую на дереве веревку. Э-э, да это та самая веревка, которой они оттягивали дерево, спасая Иванова!.. Николай принялся очищать от снега валежник и развязывать узел. Почему-то ему очень захотелось немедленно отвязать эту забытую веревку, которая им так тогда помогла, и показать ее всем. Оказалось, это совсем не просто, уж очень крепко затянулся узел.

И еще ему захотелось увидеть сейчас, немедленно Иванова, чтобы удостовериться, что он действительно жив, что он слышит, видит, говорит… И еще Николай испытывал необыкновенную потребность сказать Даше и Кате, этим чудесным девушкам, самые ласковые на свете слова, да и вообще всем, всем своим новым товарищам ему нужно было сейчас сказать что-то теплое, доброе, бодрящее.

Он уже повернул было обратно, но тут же остановился в нерешительности. А что же он все-таки им скажет? Он прибежит и скажет: «Приветствую вас, товарищи! Все мы будем спасены!» Нет, этого делать нельзя. Даже невиннейшее «с добрым утром» было встречено недовольством Фокина. А если тихо войти и спросить у Иванова: «В какую сторону мне идти?» Нет, это тоже не годится. Что может подсказать лежачий человек? Ну, а если зайти с таким видом, будто еще никуда не уходил, и спокойно спросить: «Катя и Даша или хотя бы вы, мужчины, Вася и Семен Ильич, не пойдете ли со мной?» Нет, это просто глупо. Ведь он сам отказался от провожатых. Да и действительно, у всех, кто двигается, полно забот. И вообще, людям покажется, что он боится идти один…

Вот если бы он не размышляя вернулся, могло бы все получиться как нельзя лучше. А теперь, когда он столько времени потратил, взвешивая все «за» и «против», нагромоздилось столько препятствий, что стало ясно – возвращаться не надо, нельзя…

Он побрел по снежной целине, взяв направление в ту сторону, откуда летел их самолет. Прошел немного, обернулся назад. Сквозь деревья виднелся дым костра. Временами он редел, потом снова становился гуще и устремлялся вверх. Очевидно, Вася подбрасывал хворост. Почему-то захотелось увидеть не только дым, но и самый костер. Он свернул в сторону просвета, мелькавшего между лиственницами, и вышел на северный край поляны. Попытался взобраться на сугроб, наметенный ветром у опушки леса, но провалился по самые подмышки. Это не остановило его. Зачерпнув в валенки снегу, он хотя и с трудом, но все-таки взобрался на сугроб. Вершина была настолько отшлифованной, что напоминала дно перевернутой фарфоровой тарелки, даже следа от валенка не оставалось на ней.

Как он и предполагал, фигура Васи Губина маячила около костра. Тогойкину захотелось крикнуть, и он вдохнул полную грудь холодного воздуха, но раздумал и с шумом, медленно выдохнул. Если издали послышится крик, усиленный и отраженный эхом, люди в самолете разволнуются, сначала обрадуются, потом огорчатся.

Тогойкин все стоял и смотрел. Один раз Вася повернулся в его сторону, он помахал шапкой, но тот не видел. Постояв еще немного, сбежал вниз, нарвал сухой травы с кочек, отряхнул ее от снега и снова взобрался на сугроб. Потом сел, снял валенки, вытряхнул из них снег, перемотал портянки и обулся. А сорванную с кочек траву свернул жгутом и сунул за голенища.

Вдруг он увидел, что Вася стоит с поднятой в руке палкой и пристально смотрит на него. Вытянулся во весь свой немалый рост и смотрит. Его поза, весь его облик выражали крайнее изумление.

Тогойкин вскочил на ноги и помахал ему шапкой, Вася еще больше вытянулся, подскочил несколько раз и, помахав в ответ рукавицей, занялся своим делом. Тогойкин побежал по гребню сугроба, затем прыгнул в сторону и перемахнул через рыхлый снег, чтобы опять не провалиться.

Оказывается, за поляной протекала, а теперь, естественно, замерзла извилистая, узенькая речушка, сплошь заросшая ерником и редкими тоненькими березками. Обильные осенние снега, задерживаясь на высоких травах береговых кочек и на зыбких зарослях мышиного горошка, смерзлись здесь, не дойдя до земли. Тепло непромерзшей почвы сохранилось под таким настилом. Образовавшийся там иней застыл ниточками сверкающего бисера. Сплетаясь между собой, они создавали причудливый узор, в котором глаз различал и стройные башенки, и легкие своды.

Хорошо тут ходить на лыжах. Пешего человека такой снег не держит, проваливается под ногами целыми пластами, набиваясь в обувь.

Тогойкин хотел было пойти вдоль речушки, но тут же провалился. Да, хорошо бы, конечно, иметь лыжи! Но и думать не следует о том, чего нет и быть не может.

То и дело выкарабкиваясь из сугробов, он вышел на середину речки и стал отряхиваться. Чуть ли не из-под его ног выпорхнуло несколько куропаток. Тогойкин завертелся на месте и привычным жестом потянулся за ружьем, которого у него не было. Если бы не черные клювики да еще несколько черных перышек на хвосте, можно было бы подумать, что это не куропатки, а комья снега взметнулись вверх.

Своими короткими мохнатыми ножками, будто обутыми в меховые унты, птицы истоптали снег между кустиками ерника и вокруг стволов березок. Ух, и большие же следы у этих птиц. Пожалуй, больше, чем у глухарей.

В некоторых местах они протоптали глубокие стежки-дорожки. Неплохо было бы поставить на них петли. Тогойкин на ходу пошарил у себя в карманах, но ничего подходящего для этой цели не нашел.

И тем не менее настроение у него после этого сразу улучшилось. «Суп из меня мисками, мозг из меня ложками», – зашептал он на ходу шуточную песенку про хвастливую куропатку, слышанную им еще в детстве. Несколько раз ему встретились следы колонка и белок тоже. Вон как шустро они перебегали через речушку.

В зарослях ивняка, на краю противоположного берега, минувшей ночью жировали два зайца. У одного из них следы маленькие, ножки навыворот, – таких зайчишек насмешливо называют хозяевами ерника.

Когда Тогойкин вышел на высокий взгорок, где росли редкие могучие лиственницы, он сразу увидел, что здесь недавно пробежал громадный горностай, тащивший волоком мышь. Вон какие широкие прыжки у этого самца!

А вот лиса. Словно бусы, нанизанные на нитку, такие четкие, ровные, легкие следы оставила эта распрекрасная щеголиха в своем драгоценном меховом наряде. Тогойкин ткнул в след указательным пальцем. Донышко лисьего следа не замерзло, не превратилось в ледышку, – значит, лиса пробежала прошлой ночью.

Дальше его путь лежал по таежному лесу. Тут должно быть в изобилии оленьего мха, брусники и черной смородины. Тогойкин разгреб ногами снег. И в самом деле много мерзлой брусники. Собрал горстку и поел.

Вскоре он пересек лес и остановился у самого края котловины.

Склоны этой котловины были прорезаны то здесь, то там распадками и оврагами, уходящими куда-то в глубь тайги и не похожими один на другой. Вон ту широкую балку на юго-востоке заполнила густая-густая толпа приземистых сосенок, напоминающих коренастеньких колхозных молодух, спешащих на полевые работы. Прямо перед глазами с востока к котловине примыкал лог, поросший красноватым тальником. На севере виднелась лощина, отмеченная посредине чередой лиственниц, узкая полоска которых изгибалась, словно грива у норовистого рысака. А на юго-западе сквозь туманную дымку и густые заросли ивняка проступали кочковатые берега крутого оврага.

Если человек побывал когда-нибудь в этих местах, он наверняка не преминул окрестить и самую котловину и каждую из примыкающих к ней падей, одну назвав Еловой, другую Каменной, третью Лисичкиной или как-нибудь еще в этом роде.

Открывающиеся отсюда склоны радовали глаз разнообразием растительности. На обрывистых взгорках, мысом нависших над долиной, гордо возвышались могучие лиственницы, под ними полосами ярусов расположились осины и березы, потом заросли тальника и боярышника, а еще ниже ивняк и кудрявый багульник перемежались стайками нежных березок, словно удивившихся чему-то и замерзших на бегу.

На дне ложбины глаз угадывал скрытые под снежным покровом озера и водоемы, обрамленные бахромой кустов.

Да, видно, здесь давно, а может, и никогда не ступала нога человека. Иначе остались бы хоть какие-нибудь следы. Безлюдный край, чутко прислушивающийся и настороженно застывший в ожидании, – придет человек и увидит, как красиво вокруг. Даже сейчас красиво, а как должно быть здесь летом! И вся эта красота пропадает впустую. Некому ею любоваться.

Время, наверно, уже приближалось к полудню. Тогойкин прикинул в уме пройденное расстояние, и получилось не больно-то много – километров пять, от силы шесть. В час по полтора километра! Ну и темпы! Эх, были бы лыжи!..

Тогойкин снова хотел отбросить эту несбыточную, а потому и никчемную мечту, но не так-то легко было от нее отвязаться.

Он проголодался, устал. Надо возвращаться, хотя и стыдно будет объявить людям, что за целый день он прошел всего пять километров.

И все-таки надо идти!

Тогойкин уже не надеялся увидеть здесь следы людей, услышать голос человека, скрип полозьев, топот копыт. Нет, на это он не надеялся. Но тем не менее он решил пройти еще немного вперед и вернуться к своим с другой стороны.

По верху ложбины снег не такой глубокий, всего до половины голенища. Зато под крутыми склонами и на опушках леса наметены большие сугробы. Самая грива, постоянно обдуваемая ветром, покрывается прочным настом, но заветренная сторона обычно так и остается сыпучей, она вся состоит из снежных кристалликов.

Такие вещи Тогойкин знал, конечно, с самого детства. Потом, когда стал старше, он не то что забыл об этом, но просто не вспоминал. А теперь, попав в затруднительное положение, пришлось вспомнить все эти подробности. Нет, говорят, худа без добра. Но в чем же добрая сторона этой беды, этого худа, в которое они попали? От такого худа добра ждать не приходится.

Сухарей хватит на несколько дней. Если экономить, то можно растянуть дней на пять, ну, максимум на шесть. А дальше что? Даже подумать страшно! И ведь все только об этом думают, хотя никто вслух и не говорит. Сегодня утром Иван Васильевич и Коловоротов съели по одному сухарику и сделали вид, что очень сытно поели и больше не могут.

Только вот один Эдуард Леонтьевич считает, что он тяжелее всех ранен и страдает больше других. Да, разные бывают люди… Ладно, пусть его…

Был бы хоть топор или ружье… Да, ружье. Можно было бы поохотиться. И с топором не пропадешь! Можно отколоть от лиственницы прочную и гибкую мелкослойную сторону и сделать лыжи, ну хоть подобие лыж…

Эх, были бы лыжи!..

Если целый день, с утра до вечера, идти и идти все в одном направлении, – на лыжах, конечно, – то неужели не набредешь на следы человека, на тропки, по которым бродили табуны лошадей или домашние олени?

Неужели до бесконечности простирается этот ослепительно-белый покров снега? Правда, обычно говорят так: юг – значит, до верховьев великой Лены, север – до тундры Ледовитого океана. На тысячи километров простирается бескрайняя тайга. И все-таки, если целый день, не останавливаясь, идти на лыжах, неужели никуда не придешь? К востоку, например, разве не дойдешь до берегов Лены? К западу – разве не выйдешь к реке Вилюй?

Да где же они, эти лыжи?.. О, лыжи, лыжи! До чего они бывают необходимы!

Ну, а если выйти на проезжую дорогу и лечь, просто лечь поперек дороги, неужели кто-нибудь когда-нибудь не подойдет?

А вдруг наткнутся на тебя, да поздно, когда ты уже совершенно обессилел, замерз, не можешь даже языком ворочать? Подбегут, поднимут, начнут отогревать, теребить, спрашивать, а ты…

Тогойкин вздрогнул, будто его окатили холодной водой, и остановился. Или увезут в больницу, промучаются несколько дней, приводя в сознание, и окажется – опоздали, поздно… Ушел, чтобы спасать людей, а спасся сам… Нет, уж лучше совсем не приходить в сознание…

Но почему ему в голову лезут только дурные мысли? Кого он этим пугает или кого успокаивает? Тогойкин так рассердился, что даже заворчал: «Ты это брось, ты мне дурное в голову не вбивай. Ты мне лучше подскажи какой-нибудь хороший ход, а не можешь – так убирайся вон! Прочь!..»

Ему вдруг стало не по себе оттого, что он один. Захотелось поскорее вернуться. Несколько раз он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Оказывается, солнце уже направилось к западу. Сейчас, пожалуй, часа два или немного больше. В это время в Якутске слушают последние известия. Как-то сейчас дела на фронте?.. Все люди борются и воюют за счастье, за жизнь. А он здесь, у себя, в родной тайге, не может ни в чем разобраться, даже в собственных мыслях. Что же это такое, уж не начинает ли он бредить? Право, стыдно! Наверное, их ищут, ищут… И конечно, не найдут. И прекратят поиски. Пути спасения обязательно должны найти они сами, только они! А что значит они? Кто это они? Он… Он должен найти! Он один остался невредим, он – якут, мужчина! Он отвечает.

Часа через четыре начнет смеркаться. Надо торопиться. Надо поскорее добраться до своих. Надо посоветоваться сначала с одним Иваном Васильевичем. Тихонько, чтобы никто не слышал, он спросит Иванова: не пойти ли ему на поиски людей?

Тогойкин оглянулся назад: а не вернуться ли по своим же следам? Нет. Может, перейти в тот длинный узкий лес, что темнеет впереди? Нет.

Так вот, решая, куда идти, он увидел за ложбинкой вереницу кудрявых верхушек ив, убегающих в глубь леса.

Это же начинается их овраг! Тогойкин обрадовался и так заторопился к кудрявым ивам, будто именно там он мог найти свое счастье.

Чем быстрее шагал он, тем, казалось, дальше убегали от него ивы, и их покрытые инеем кудрявые макушки все задорнее вздрагивали на ходу.

«Они и впрямь убегут, надо поскорее их догнать и шагать с ними в ногу!» – весело подумал Тогойкин, и почему-то сразу прибавилось силы, и ноги стали удивительно легкими, и снег менее глубоким и более податливым.

Он порядком разгорячился, даже вспотел, и вскоре пришел к ивам. Они росли по обе стороны крутого оврага, по дну которого, очевидно, бежал ручей. Деревья склонились друг к другу, кроны их сомкнулись, образовав сводчатую галерею. Где-то далеко она упиралась в лесной массив. И там узкое русло ручья переходило в широкую падь, заросшую тальником.

Тогойкин сбежал вниз и легко зашагал вдоль ручья, замерзшего под сенью галереи. Весь зимний снег лежал на сомкнутых вверху кронах ивняка, и внутри, в галерее, было тихо, спокойно и сумеречно. Здесь его валенки проваливались, оставляя темные следы на покрытой инеем почве.

Через какое-то время Тогойкин оглянулся. Белым пятном на значительном расстоянии виднелось отверстие, в которое он вошел. А впереди становилось все темнее. Не может такого быть, чтобы он не выбрался наружу! И Николай пустился бежать. Он пробежал совсем немного, как вдруг где-то поблизости захлопали легкие крылья, послышался свист встревоженных рябчиков и в неясном, сумеречном полусвете замелькали птицы. Тогойкин замахал руками и завертелся волчком, пытаясь поймать хоть одну. Он бросился за ними. Но стоило ему забежать за поворот, как вдруг его ослепил свет. Вот куда вылетела, трепеща крыльями, вся стая. Он посмотрел ей вслед, и тут над ним промелькнул еще один запоздавший рябчик. Тогойкин подскочил, взмахнув руками, но чуть-чуть промахнулся. Не поймал птицу. Немного пригнувшись, он выскочил из сумеречной галереи и, зажмурившись, остановился, пораженный небывалой красотой.

Здесь выстроилась целая группа громадных елей. Их вечнозеленые ветви, посеребренные инеем, мерно покачивались, и с них время от времени, шурша, сползали снежные пласты. Как бы провожая уходящую через темный лесной массив тальниковую падь, степенно собрались тут эти громадные ели. А их многочисленное потомство, маленькие елочки, одетые в белые песцовые шубки, забежали было вперед, но в нерешительности остановились чуть поодаль. Только по острым верхушкам и опущенным под тяжестью снега гибким ветвям можно было узнать, что это елочки.

Казалось, что из галереи повеяло теплом.

Косые лучи заходящего солнца разукрасили белые одежды природы вспышками многоцветных сияний. Пушистый иней переливался на деревьях, на кустах, на кочках мириадами острых искорок и сверкающих звездочек, а солнечные блики, перебегая среди ветвей, создавали причудливый световой узор, то и дело выхватывая из тени слепящие сосульки и радужные снежные подвески. До чего удивительна эта красота, созданная нежными и искусными пальцами природы! Вот откуда, наверно, сверкающие великолепием дворцы, так бесподобно воспетые в якутском олонхо и в сказках!

А если, вглядываясь в даль, медленно поворачиваться, то в этой необъятной шири природы ты найдешь великое множество искусно изваянных фигур, скульптурные изображения, силуэты людей, животных, зверей, птиц. Среди елочек, окруженных зарослями низенького тальника и многолистных трав, ты увидишь их в самых неожиданных позах – белоснежных песцов, юрких горностаев и чутких зайцев. Одни, крепко сжавшись, припали к земле, другие настороженно сидят, к чему-то прислушиваясь, третьи вытянулись в прыжке. А вон стоит на задних лапах белая медведица с двумя медвежатами, она что-то протягивает своим малышам. А вон там, в самой гуще молодой поросли, по краям широкой пади, собралось великое множество птиц: куропатки, тетерки, крикливые журавли, жеманные лебеди, вихлястые чайки – все собрались там.

А пониже, на опушках с гривастыми кочками, молоденькими березками, ерниками и тонкими тальниками, среди трав и кустиков сверкают серебряной чешуей и снуют вверх и вниз линьки, сиги и нельмы! Силуэты далеких сугробов создают такое впечатление, будто там, на равнине, скачут, прыгают, мчатся кони, олени, косули! Несется на лихих тройках пышный свадебный поезд, скользят на лыжах ребятишки, и величаво застыли у дороги старики в белых дохах, глядящие на них.

На фоне беззвучного прибоя этого ослепительно белоснежного моря, где не сразу отличишь волны сугробов от леса, землю от неба, особенно явственно, особенно выразительно темнеют четкие тени ветвей и листьев, трав и деревьев. И все это прикрыто тончайшим, легким кружевом и тихо колышется, сверкая и ярко сияя, вспыхивая и угасая в косых лучах вечернего солнца.

О, как здесь вольготно, как красиво, как много простора!

Плохо одно – что видит все это один он, Тогойкин. Вот бы нарезать по небольшому кусочку, ну хотя бы по одному гектару, земли и перевезти эти драгоценные лоскуты в города и раскинуть их на главных площадях!

Или привезти сюда художников кисти, слова и звука, чтобы они поведали людям о земной красе в своих картинах и стихах, в песнях и рассказах. И распространить бы по всем институтам, школам, детсадам городов и деревень те чудесные картины, сердечные книги, замечательные мелодии, чтобы воспитать в людях смолоду чувство Прекрасного! Чтобы возбудить в их сердцах и умах любовь к родной природе, научить их испытывать радость от великого счастья жить!

Тогда бы, пожалуй, и в отчетах и в речах не было бы жалоб на суровую природу. А то ведь непременно услышишь или прочтешь: «Несмотря на суровый якутский климат…»

И вообще, почему это мы из четырех времен года приветствуем только одно благодатное лето, а все остальное время клянем, непременно называя зиму жестокой?

Когда жизнь полна лишений, зима – проклятие. Это правда. Но вот кончится война, – а что мы идем к победе, ясно даже нашим врагам, – совершенно иное станет отношение к жизни, к нашей снежной зиме, к ее величавой красе.

Тогойкин думал так или примерно так, оглядывая снежные дали. И вдруг будто кто-то сказал ему: «Довольно!» – и задернул занавес. Все покрылось туманным маревом, погасли бесчисленные искрящиеся звездочки, сливавшие воедино небо и землю, исчезли затейливые кружева на ветвях – все потонуло в однообразной белизне и растворилось в ней…

«Фу-ты! Пришел, называется, пораньше!» – досадуя на самого себя, подумал Тогойкин, но продолжал стоять, надеясь, что все снова оживет и засверкает.

Если бы ярко сиявшее солнце не укрылось туманным маревом, то он, пожалуй, так и стоял бы неизвестно сколько, потеряв ощущение времени. Хоть и недолго, а все-таки он побывал в царстве сказки, в царстве красоты.

Ощущая себя одновременно и сыном, и творцом, и хозяином всего этого несказанного богатства, он зашагал между устремленными к небесам стройными елями. И когда в густых ветвях этих могучих деревьев с разных сторон переливисто засвистели рябчики, он не останавливаясь высоко поднял руку и сказал:

– Сидите, плутишки!..

Он шел по западному краю оврага, заросшего багульником, кустарником, иван-чаем и прочей жесткой растительностью, как щеки небритого пожилого мужчины зарастают щетиной. Он шел по узкой полосе чистого целика между лесом и кочкарником, порой проваливаясь в сугробах, а порой легко и свободно шагая по затвердевшему насту.

Подул сильный ветер. Сгустились облака.

«Положить бы записку за пазуху, – вдруг мелькнула у Тогойкина мысль. – Какую записку? Зачем? Кому? О чем?»

Он шел довольно долго, будто забывшись и не раздумывая, куда и зачем идет. И вдруг остановился, словно его кто-то окликнул.

В стороне от него по опушке леса была прочерчена длинная извилистая линия. Что за след? Он резко свернул туда, подавшись вперед и все ускоряя шаг, и по мере того как он приближался, тонкая линия на снегу все расширялась и принимала иные очертания. Сначала это была сплошная линия на снегу, вроде лыжного следа. Затем она стала прерываться и тянулась уже пунктиром. Пешие люди? Табун с вожаком? Спотыкаясь о кочки, Тогойкин подбежал к следу и стал внимательно разглядывать его. Кто же это? Вот тут эти самые, непонятно кто, глубоко увязая в снегу и бороздя его грудью, протащились вперед. Косули? Они!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Диалог ведется на якутском. – Прим. ред.

Вернуться