Дея Нира
Легенда о шиповнике

Пролог

В воздухе витал удушливый запах горечи.

Он мешал дышать, забивал горло и легкие, оставляя на языке тошнотворный привкус дыма. Под слоем спекшейся золы лежала голая земля с обугленными телами людей и животных. Неистовое пламя обратило плоть в легкий пепел, а сильный ветер поднимал серые тучи, рассыпающиеся в прах. Там, где росли многовековые деревья с буйными шапками листвы, теперь торчали почерневшие искривленные стволы с жалкими обрубками.

Живое обратилось в мертвое.

Глаза застилал едкий дым, отчего по измазанным пеплом лицам выживших струились горькие слезы. Они впитали в себя злое отчаяние и беспомощность, будто навечно поселившиеся в сердцах людей.

Огонь был беспощаден и свиреп, как всякая другая стихия, которой дают волю, против которой человек беззащитен. Перед огненной яростной атакой оказались бесполезны секиры и мечи. Над храбростью и отвагой людей посмеялись, обратив их в черную пыль.

Издалека пожаловали первые незваные гости: вороны уже осторожно кружились и присматривались к желанной добыче. Их стремительные тени проносились над долиной, то появляясь, то исчезая в мутном тумане.

Земля еще тлела красными всполохами, точно тяжело дышала, раздавленная неожиданной бедой. Куда ни брось взгляд, все заполнял сизый дым и темные от гари холмы.

Сквозь плывущий туман медленно двигался всадник на лошади.

Мерная поступь коня сопровождалась шелестом жженой листвы и треском дымящихся веток. Из-под копыт вилась слабая дымка и тут же оседала, цепляясь за торчащие травинки и комья земли.

Казалось, всадник не спешил. Его руки уверенно сжимали поводья, а из-под прорези шлема нетерпеливым блеском сияли глаза. Доспехи всадника, прежде ярко начищенные, потускнели от налета сажи и брызг крови.

Люди расступались перед ним, молчаливыми взглядами провожая удаляющуюся спину, и сжимали кулаки. В этих жестах проскальзывала и глухая ярость, и слепая надежда, многим хотелось бы закричать всаднику вслед о своей боли и злости, но люди молчали. Страшный огонь лишил их сил и веры. Они боялись спугнуть вновь почудившийся им призрак надежды, которая покинула эти края.

Конь ступал по еще горячей земле, тревожно вскидывал голову и принюхивался к запаху гари, желая уловить в нем хотя бы намек на оставшуюся зелень. Ноздри животного затрепетали: впереди оно почуяло нетронутую гиблым жаром листву, но было в ней что-то странное, пугающее.

Выжженная трава и черный пепел внезапно сменились мелкими камешками и базальтовыми плитами скал с растущими мелкими деревцами. В тревожной тишине звук копыт привлекал ненужное внимание, но всадник понимал, что об их приближении давно известно.

Дорога вела ввысь. Когда ветер сменил направление и отогнал туманную завесу, глазам всадника открылась знакомая скала и вздымающиеся кверху башни замка. Когда-то при взгляде на него казалось, что замок целиком высекли из самой скалы, так он сроднился с этими местами и каменными глыбами. Но теперь его стены, ворота и окна оплетали буйные густые лозы. Словно невиданное чудовище захватило грозный замок в плен, чтобы раздавить в своих беспощадных щупальцах.

Сердце болезненно екнуло, но всадник не поддался страху. Он лишь сильнее сжал лошадиные бока и пустил коня вскачь, навстречу сплетенным между собой зеленым стеблям. С приближением все отчетливее из густой листвы проступали острые шипы с зазубринами. Изгибающиеся мясистые лозы цеплялись друг за друга, тянулись вверх по каменной стене, вгрызаясь в твердый камень.

Между широких листьев от порывов ветра трепетали пурпурные цветы с огромными лепестками, которые осыпались и устилали собой камни. На месте некоторых цветов вызревали крупные багряные плоды. Пахло нагретым базальтом, железом и гниющей зеленью.

Лозы походили на обыкновенный шиповник, но только все в нем казалось противоестественным, ненастоящим.

Всадник знал, что подобное могло сотворить только черное колдовство. Странный шиповник вился кверху, дробил камни и выворачивал землю. Толстые стволы у корней не уступали могучим дубам в лесной чаще. Там, где зеленая стена закрывала вход в замок, на острых шипах запеклась чужая кровь отважившихся подойти близко: шиповник встречал гостей по своему обыкновению не слишком дружелюбно. Вокруг рассыпались обглоданные кости, черепа взирали пустыми глазницами, нанизанные на искривленные ветки.

Всадник замер, оглядывая останки случайных жертв растения, и спешился. Лозы тут же пришли в движение, медленно извиваясь, точно змеи, потянулись навстречу глупцу, который столь беспечно стоял на месте. Послушный конь тревожно косился на острые шипы, бил копытом о камень и высекал искры.

Повернуть назад было нельзя.

Позади осталась выжженная земля и люди, которые чего-то ждали. Их слабая вера еле теплилась, но все еще жила.

Рука в кожаной перчатке решительно подхватила коня под уздцы и потянула за собой.

Прямо в ощетинившуюся поросль и нацеленные пики шипов…

Глава 1

Над черными башнями Блэрхайда выл и носился ледяной ветер.

Он яростно бил в закрытые ставнями окна и сотрясал прочные дубовые двери, со свистом проникая в темные закоулки замка на горе. Ветер не понимал дерзости людей, отважившихся построить себе жилище здесь, где скалы резали точно острые ножи, а от высоты захватывало дух. Пики башен упирались в тяжелые серые облака, точно брали в плен, пока северная буря не срывала и не гнала их жалкие остатки прочь.

Со стороны казалось, что громада замка нависала над пропастью, и редкие путники с трепетом смотрели на него, боясь, что тот вот-вот сорвется вниз под собственной тяжестью и похоронит под обломками отважившихся поселиться в нем.

От Блэрхайда вела узкая дорога, гибкой змеей огибая скалу, а в самом низу врывалась в густой еловый лес, где обитали дикие звери. У подножия несла свои быстрые воды река, без усилий двигающая тяжелые камни, а потому переходить ее вброд было настоящим безумием. То, что падало в реку, намеренно или случайно, принималось ею безоговорочно, словно жертва. Река никогда не отказывалась от подношений.

Промозглые ночи заставляли людей прятаться за толстыми стенами и охапками жечь пахнущие смолой еловые поленья, иначе пережить осень и зиму не смог бы ни один из обитателей замка.

Сегодня камины и печи поглощали бесчисленное количество дров по особо важному случаю: уже немолодой, но все еще крепкий наследник Блэрхайда женился на своей избраннице.

В ярко освещенной зале плыл аромат яблок, хмеля и меда, кружил головы собравшимся. Жених слушал приветственные речи гостей, опрокидывал кубок за кубком и обводил взглядом нареченную, закутанную в свадебный наряд.

Он представлял, что скрывает алый шелк ее одежд, и от этого кровь горячим потоком неслась в его венах, точно горная река у замка, в котором он вырос. Иногда невеста посматривала на жениха, и едва уловимая улыбка касалась ее красивых, чуть надменных губ. Она ждала этой ночи точно так же, как и он, а может и больше.

Это знала и другая обитательница замка, но только ее не было в пиршественной зале. Она не пила густой хмель, отнимающий разум, не хохотала радостно, как другие гости, не слушала музыкантов, чья искусная игра пробуждала желание танцевать.

Она бы заткнула уши, чтобы не слышать ненавистные звуки флейты и взрывы смеха, но тогда она не смогла бы творить задуманное.

Северный ветер нашел лазейку и ворвался-таки в высокую башню, где перед жарко пышущим очагом на коленях стояла молодая женщина. Он обрадованно кинулся к ней, чтобы взметнуть полы ее платья и длинные волосы, закрывавшие ее лицо. Ему хотелось играть и носиться, но тут женщина что-то отрывисто и резко произнесла. Она знала особые слова, которые велели ему угомониться и не мешать.

Пораженный ветер замер, заглядывая за плечо этой странной женщины, пока не понял, чем она занята.

Тонкие белые руки держали предмет, покрытый липкой грязью. Что-то круглое и неровное. К нему пристали кусочки мха и обрывки листьев, но это ничуть не смущало женщину. Она смотрела перед собой и яростно шептала слова, которые отражались эхом от каменных стен. Слова сменялись то горькими рыданиями, то зловещим смехом, не сулившими ничего доброго.

Ветер отлетел подальше, чтобы наблюдать. Он не раз слышал сплетающиеся в крепкие узоры заклятия, которые некоторые люди научились творить в угоду ненависти и мести. Когда можно было вырвать из полотна мироздания нити, заставляющие подчиняться человеческой воле. Люди делали противоестественные вещи, а потому никакое из подобных действий не могло пройти безнаказанным.

Что брали, нужно было и отдавать.

Женщина знала цену и готовилась ее заплатить. Этим вечером она нарушила закон, когда пробралась на усыпанное пожухлыми листьями кладбище и разрыла одну из могил, чтобы унести необходимое. Голодные волки щелкали зубами и выли за железной оградой, но не смели подступиться: сгустившаяся тьма не имела ничего общего с сумерками.

Эта тьма была иного рода. Она пугала своей жуткой природой, с которой не совладать когтям обычных лесных тварей.

Когда женщина медленными, но уверенными шагами покинула мрачный погост, волки бросились бежать подальше от нее, жалобно воя. Внешне она казалась такой беззащитной: слабой, тонкой и хрупкой, то тягучий страшный туман, облепивший ее, гнал волков прочь, без всякой надежды раздобыть пропитание.

Теперь в одинокой башне творилось древнее колдовство.

Безобидные домашние духи, обитавшие в углах замка, боязливо жались друг к другу, понимая, что скоро произойдет что-то непоправимое. Они не могли вмешиваться: силы были неравны, поэтому им оставалось лишь растерянно поглядывать в сторону очага и бесшумно вздыхать.

В пылающем очаге кипела вода в прокопченном котелке. От нее шел одуряющий запах трав и соцветий. Оставалось добавить два важных ингредиента.

Женщина вытянула руки и поднесла круглый предмет к котелку. Ее глаза блеснули мрачной решимостью: послышался всплеск и котелок гневно забурлил. Женщина извлекла из густых белоснежных волос тонкую иглу, улыбнулась и решительно пронзила палец острием. В кипящую воду нырнули крупные красные капли и исчезли в ее глубине.

От очага шел сильный жар. Бледные женские щеки окрасились нежным розовым румянцем, а ноздри втягивали запах зелья, которое вот-вот обретет полную силу. Оставалось дождаться наступления зари и тогда произнести еще несколько слов, чтобы намертво скрепить заклятие.

Смех и звон кубков в пиршественной зале стихли спустя какое-то время, но женщина терпеливо ждала. Она смотрела в затухающий огонь и в ее воображении где-то там, за каменными стенами, в одной из натопленных спален муж снимал с жены подвенечный наряд, чтобы сделать своей.

Духи радовались и подмигивали друг другу: в Ночь Пылающих Костров будет зачато дитя, которое вернет Блэрхайду его величие. В это верили обитатели замка, и потому свадьбу праздновали пышно, чтобы Боги подарили свое благословение, а гости подносили лучшие дары, на какие только оказались способны.

Женщина в башне тоже приготовила свой особый дар.

Как неистово билось ее сердце накануне, как металась душа, задыхаясь от мучительной ревности, но теперь она успокоилась. Поразительное хладнокровие снизошло на женщину, которая зачерпнула большим изысканным кубком из котелка и снова вдохнула аромат.

Густой, пряный, обжигающе острый, он проник в нос и легкие, оседая во рту сладковатым привкусом.

На рассвете каменные ступени ожили под уверенными шагами. На лице женщины больше не отражались гнев и тоска, лишь только предвкушение и плохо скрытое торжество. Она покинула свою башню, осторожно ступая, чтобы не расплескать драгоценный напиток.

В покоях молодоженов в очаге еще весело металось оранжевое пламя. Солнце несмело поднималось над неровной линией гор, золотя ущелье, замок и скалы. Его лучи пробирались через узкие щели ставней, напоминая о зарождающемся дне.

Мужчина на смятой постели окинул пристальным взглядом вошедшую, и отвел глаза, не в силах смотреть на нее, но его жена усмехнулась легкой улыбкой и звонко произнесла:

– Милая Сигрун, как я рада тебе! Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше, чем накануне.

Женщина с кубком в руках замерла и разжала губы, чтобы ответить. Ее голос прозвучал немного хрипло, ведь ей пришлось говорить у кипящего котелка почти всю ночь:

– Благодарю, Хельда. Мне гораздо лучше. Я принесла традиционный напиток, чтобы вы подкрепили силы. Вам это сейчас необходимо.

Мужчина вздохнул. Отчего-то ему захотелось выбить кубок из ее рук, а ее саму вытолкать прочь. Но его дорогая жена слишком привязана к сестре, и он не сможет так поступить.

Сигрун передела кубок Хельде, протянувшей руку, чтобы взять кубок. Она понюхала напиток и на ее лице отразилось блаженство:

– Пахнет изумительно!

Она сделала глоток и покачала головой:

– Лучше тебя никто не варит медовые напитки. Ты настоящая мастерица. Я почти все выпила, милый, – Хельда расцвела чуть виноватой, но игривой улыбкой, потянулась, чтобы передать кубок супругу. Он допил содержимое и, почти не глядя, вернул кубок другой женщине. Та приняла его, замирая от раздирающих ее чувств: самым важным было то, что сестра выпила приготовленное зелье, а значит Тьма поселится в ней сегодня крошечным и еще незаметным клубочком, пока не придет время расплаты.

Духи тихонько перешептывались, робко глядя то на молодоженов, то на красивую женщину с пустым кубком в руках, у которой за спиной толпились темные существа, против которых простые домашние духи были бессильны.

Ночь Пылающих Костров завершилась.

Отныне, каждый день превратился в томительное ожидание.

Сигрун, открывая глаза и уставившись в полумрак своей комнаты, шептала тайные слова, чтобы заклятие крепло.

Она плела колдовство, словно дорогое полотно из лучших нитей, выискивая в сознании самое темное, что только могла отыскать. И пусть оно отнимало силы: женщина цеплялась за свою ненависть, подпитывая ее. Она готова была отдать все призракам ночи и повелителям темноты, лишь бы они не жалели для нее древней магии.

Плести заклятие день ото дня становилось все труднее, потому что Сигрун больше ничего не могла предложить, а призраки ночи алчны. Им всегда мало. Тогда в ее голове созрела страшная, но простая мысль: почему расплачиваться должна только она, когда кругом столько доступных слабых человеческих душ и к каждой, при желании, можно подобрать ключ?

Хельда, проснувшись поутру, трогала свой живот и обращалась к другим богам. Тем, кто для нее дарил солнечный свет, саму жизнь и любовь. Она понимала, что от нее слишком многое зависит и отчаянно хотела вскорости взять на руки новорожденного. Ее супруг, Тэлфрин, окружал ее заботой и вниманием, о котором с отчаянной страстью мечтала другая женщина, забытая им в холоде черной башни.

Когда зима укрыла Блэрхайд густой пеленой снега, столь же белого, как и волосы сестер, живших в замке, Хельда обнаружила, что боги услышали ее искренние молитвы.

Вновь зазвучали фанфары, звуки флейты и арфы, взметнулись кубки, полные сладкого хмеля. На стене замка вывесили красное полотнище с черным волком, чтобы каждый видел его издалека и знал, что скоро Блэрхайд обретет обещанное небесами дитя.

Тэлфрин, как и его супруга, чтили богов.

В южном крыле замка обитала старая Эйдис – служительница Огненной Девы, Богини Солнца и Небесного пламени. Эйдис жила там очень давно и знала ответы на многие вопросы, хотя уже почти не видела и передвигалась на ощупь. Она хранила священный огонь Богини на возведенном алтаре, поддерживая его.

Именно к ней год назад пришел Тэлфрин под впечатлением от увиденного сна, чтобы поведать о нем.

Будто замок накрыла темнота и вечный холод, и все, кто в нем жил погибли мучительной смертью, а он остался один, терзаемый страхом перед неизвестностью. И когда он принялся молить Огненную Богиню о спасении, замок озарил яркий свет, взошло горячее солнце, а стены оплел шиповник с благоухающими цветами, превратившимися в сочные плоды. Тьма отступила, и Блэрхайд был спасен.

Эйдис растолковала сновидение, как знак богов, и указала на его дальнюю родственницу, чей герб оплетали лозы шиповника. Тэлфрин воспрял духом: его очаровала молодая красавица, которая жила с сестрой в старинной родовой усадьбе Топкой долины.

Четыре поколения назад предки сестер ступили на эту землю, прибыв из северной части Элмарка, чтобы немного разбавить кровь вспыльчивых и черноволосых ингларцев своей холодностью и умеренностью. А еще в семье долгое время старались следовать традиции давать элмаркские имена.

Тэлфрину и раньше приходило в голову посвататься к Хельде, но теперь еще больше укрепился в этом желании. Сигрун – старшая сестра, была так же хороша, но он сразу понял, что никогда бы не смог назвать ее своей женой. Хельда казалась очаровательней, мягче, уступчивей, в отличие от сестры, которая не опускала глаз, когда он смотрел на нее, а в ее голосе всегда звучала твердость.

Он уступил ей однажды, напившись хмельного меда, когда не смог устоять перед горячим женским телом, которое она предложила ему без всякого смущения. У него давно не было женщины, а Сигрун оказалась слишком восхитительной, чтобы отказаться от нее. Он покинул ее на рассвете, понимая, что совершил непоправимую ошибку, и с тех пор старался не замечать ее просящего взгляда.

Сигрун знала, что возлюбленный не сядет по собственной воле с ней рядом на свадебном пире, и не поведет на брачное ложе, и сердце ее обливалось кровью. Она заманила его в дубовую рощу, там, где пышно разрослась омела, чтобы напомнить о связавшей их страсти. Тэлфрин рассмеялся ей в лицо и сказал, что пусть над ними зацветет хоть вся омела Ингларии, он никогда больше не поцелует ее.

Сигрун проплакала весь вечер, глядя, как ночная тьма расползается перед ней, и поклялась, что Блэрхайд покроет такая же темнота, но только она не уйдет с восходом солнца.

Ей отчаянно захотелось сейчас же рассказать сестре, какие слова шептал ей Тэлфрин, когда она отдалась ему, но поняла, что тогда месть не будет полной.

Если бы переменчивый любовник знал, что покинутая им красавица тайно следует культу Богини Мертвых – Призрачной Королевы, то возможно его слова не прозвучали столь грубо и насмешливо.

О секрете старшей сестры не ведал никто, кроме священных рощ, куда она ходила, чтобы почтить свою Богиню. Или белоликой луны, становившейся невольной соучастницей, глядевшей с высоты небес на гибкое тело, покрытое брызгами жертвенной крови птицы или кролика.

Когда-то Сигрун прознала о культе и пообещала себя Призрачной Королеве взамен на умение колдовать. И разгоряченной жертвенным танцем явилась сама Богиня, укрытая беспросветным мраком, чтобы дать желаемое. Но при этом предупредила, что ее магия не дарит истинную жизнь и не позволяет влюбить в себя, потому что мертвое не может породить живое.

Сигрун согласилась: она решила, что с ее красотой нечего бояться. Любой мужчина захочет ее и не посмеет отказать.

Так и произошло. Тэлфрин не отказал ей в ту ночь, но оказалось, что этого недостаточно, чтобы воспылать к ней любовью. Так, Сигрун получила свой жестокий урок, поплатившись разбитым вдребезги сердцем.

Возможно, она еще пожалела бы Хельду, если бы в голосе той не звучало столь неприкрытое тщеславие от того, что властелин великого Блэрхайда берет ее в жены, и младшая опередит старшую на брачном ложе.

Это ранило Сигрун так глубоко, что она забыла о сестринском долге.

Блэрхайд, и правда, хранил память о прежних славных днях. О нем еще говорили с уважением. Замок помнил все четырнадцать поколений могучего рода, приходящего постепенно в упадок. Его стены, прежде увешанные драгоценными гобеленами, звонким оружием, покрылись зеленью мха. В сундуках, хранивших когда-то давно несметные сокровища, добытые в военных походах, обитали мыши.

Последние неурожайные годы привели к тому, что пришлось покупать пшеницу втрое дорого в соседнем Элмарке, но, когда груженые корабли шли через Холодное море, случился жуткий шторм, отчего почти все они затонули. Деревянные обломки и изуродованные трупы моряков долго еще находили вдоль всей Хрустальной бухты и Восточного побережья.

И вот, когда Тэлфрин пришел в отчаяние, ему и приснился тот самый сон, который показался благословением свыше.

Его наследник станет спасением. Он верил в это.

Живот Хельды рос день ото дня, и так же росла мрачная решимость ее сестры исполнить клятву.

Нити заклятия протянулись между нею и скрытым во чреве дитя. Она так погрузилась в исполнение своего обещания, что это стало смыслом ее существования.

Сигрун, стоило ей увидеть довольное лицо Хельды и руки Тэлфрина на ее округлившемся животе, вспоминала язвительные слова возлюбленного, ставшие горьким ядом для ее изболевшегося сердца.

Сигрун превратилась для Тэлфрина в неприятную обузу и напоминание о его легкомысленности. Он помнил ее податливое тело и жаркие ласки, но от этого еще больше презирал, опасаясь, как бы эта неудобная правда не открылась его жене.

Тэлфрин убедил себя, что в той преступной связи нет его вины, ведь это она пришла к нему и соблазнила своей дикой красотой.

Он подумывал выдать ее замуж за какого-нибудь достойного лорда из долины. Никто не откажется связать себя родственными узами с семьей властелина знаменитого Блэрхайда и взять в жены красивую девушку, пусть она и утратила девичество.

Наверняка, Сигрун найдет способ ввести в заблуждение жениха. Тэлфрин чувствовал, что в отличие от его простоватой и милой Хельды, ее сестра была куда более коварной и изобретательной. Так он избавится от нее и окажет ей милость, ведь какая женщина не хочет обрести хорошего мужа?

Как только Хельда родит и пройдет хотя бы год, чтобы младенец окреп, он непременно займется этим. Взгляды Сигрун, которые он будто бы не замечал, прожигали его, ставили на нем клеймо, от которого хотелось содрать кожу. Если жена заметит это, у нее могут возникнуть подозрения, а этого нельзя допустить.

Одним мартовским днем старая Эйдис, поддерживающая священный огонь, ощутила то, что смутно тревожило ее последние месяцы.

Чувство зародилось совершенно внезапно, словно без всякой причины, но старуха уже знала, что в замке поселилась Тьма. Даже пламя, прежде никогда не затухавшее на алтаре Богини, теперь горело плохо и его слабые языки бросали отсветы на хмурое лицо Эйдис.

Она велела принести самые сухие ветки и неустанно следить за алтарем своей помощнице, а сама отправилась к Тэлфрину.

Он был не в духе: припасы заканчивались, приближалось время посева яровых, как только земля будет готова и солнце согреет ее. В прошлом году весна жестоко обманула их. Спустя некоторое время грянули сильные нежданные морозы, которые погубили посевы. Теперь ошибиться было нельзя. Тэлфрин был одержим мыслью, что такого не должно произойти, ведь его жена носит необычного ребенка, а значит боги благоволят им.

Он с досадой выслушал старую женщину, но из огромного уважения не посмел посмеяться над ее страхами. В глубине души Тэлфрин думал, что жрице давно пора уйти на покой и уступить место у алтаря своей помощнице.

Тьма? Что за Тьма, когда вот-вот сбудется истолкованный ею самой волшебный сон? Зачем она будит в нем сомнения, когда ему нужны поддержка и мудрый совет?

– И все же, – старая Эйдис могла показать свою непреклонность, – пусть слуги осмотрят замок, может что и отыщется.

– Что? – мужчина хмыкнул. – Разве что пыль и дохлые вороны.

Она не обратила внимание на его насмешку. Эйдис знала, что чутье не обманывает ее. Она служит Свету и Огню. С их помощью и нужно бороться с мраком.

– Пусть, – сказала она, – развесят всюду факелы. И заодно теплее станет. Сам посмотри, как твоя беременная жена кутается в соболиные шкуры.

Тэлфрин задумался. Хоть наступил март, но снег еще не сошел, а уж до настоящего лета еще очень далеко. И то, массивные стены никогда не прогревались, каким бы жарким ни было солнце. Внутри всегда царила легкая прохлада, а уж зимой и осенью замок превращался в ледяной мешок, на отапливание которого уходило огромное количество дров.

Траты на содержание замка казались устрашающими, но все-таки куда важнее его дорогая Хельда и их еще нерожденный сын.

И во всех залах и переходах запылали масляные светильники и факелы. Удивленные нововведениями слуги были совсем не против: им часто приходилось передвигаться между темными переходами, которые пугали пустотой и звонким эхом.

– Довольна ты? – спрашивал Тэлфрин у служительницы Огненной Девы.

Эйдис вздыхала:

– Ты правильно поступил, послушав меня. Теперь послушай еще: отправь-ка Хельду в ее родовую усадьбу, а здесь пусть останется ее сестра. Дому нужна рука госпожи, а жена твоя в себя придет на свежем деревенском воздухе. Бледная она и уставшая сильно.

Тэлфрин едва сдержался, чтобы не стукнуть кулаком по подлокотнику кресла, в котором сидел:

– Ты что такое задумала, Эйдис? Разлучить нас? Чем тебе моя супруга не угодила?

Старуха изумленно посмотрела на него и тут ее настигло потрясение: в глубине его глаз она разглядела тень той самой Тьмы, что так испугала ее. Значит, все гораздо хуже, чем могло показаться.

Она постаралась успокоиться, чтобы не выдать себя. Голос ее прозвучал смиренно:

– Не сердись, властелин. Сам знаешь, какими слабыми бывают будущие матери. У нас нет живительного солнечного света и тепла, от каменных стен ползут болезни, стоит зазеваться. Сам посуди, недавно я отпаивала ее настойкой, когда поганая лихорадка вцепилась в нее когтями. Еле уберегли, скажу тебе. А воздух открытой долины и зелень лесов лучше сырого камня и постоянного мрака.

Мужчина в кресле застыл. Он понимал, что старуха права, но Тьма внутри него тут же зашевелилась, зашептала, и Тэлфрин покачал головой:

– Моя жена останется здесь, – твердо сказал он. – Делай, что можешь. Пусть факелы и печи горят днем и ночью. Боги не покинут нас.

Сигрун догадалась, отчего теперь даже в самом отдаленном уголке замка пылает огонь, но ее заклятию ничто уже не могло помешать осуществиться.

Она часто сидела напротив сестры, чей живот не скрывал свободный покрой платья, и рассказывала сказки Ингларии, чтобы развлечь. Тело Хельды отекало и порой становилось не слишком привлекательным, а еще она могла заговаривать капризным голоском и требовать особых яств. И все же, несмотря на эти причуды и подурневшее лицо, Тэлфрин смотрел на нее с еще большей теплотой.

«Возможно, – думала с холодным спокойствием Сигрун, – после родов ее тело совсем оплывет, а кожа покроется пятнами, грудь обвиснет, когда как я по-прежнему буду прекрасной. Но самое главное – свершится задуманное».

Ее глаза сверкали ледяным зеленым блеском, а губы искажала улыбка.

«Скоро».

Заклятие крепло. Она повторяла заветные слова и сейчас, неподвижно сидя перед дремлющей сестрой. Молодая женщина представляла сморщенного младенца, которого она привязывала к своей Госпоже. Совсем подарить его она не могла – это мог сделать только сам ребенок, если произнесет клятву верности, но для этого ему надо подрасти.

Такими обещаниями не швыряются.

Сигрун нравилось чувствовать беспомощность людей, посмеявшихся над ней. Они ни о чем не догадывались и были так доверчивы, так глупы. Жестокий урок показал, что лучше рассчитывать только на себя.

Сидя в своей черной башне, Сигрун училась усмирять Тьму. Да, да, ее можно было только утихомирить ненадолго, потому что безоговорочной властью над ней обладала лишь Богиня Мертвых. Но и небольшой части Тьмы хватало, чтобы женщина постигала древнее колдовство.

Вчера ей удалось совершить свое первое перевоплощение. Тьма сама выбирала, какое существо больше всего подходит для этой цели. Она сживалась с человеческим телом, узнавала его, прорастала в нем и становилась единым целым.

«Йогль мен тир, эмисин, хель, йогль син лльей…»

Кости расходились с хрустом, но боли не было. Тьма заботилась об этом. Человек мог бы испугаться жестоких страданий при смене обличья, и тогда у Призрачной Королевы было бы меньше последователей.

Плоть и вены рвалась под тонкой кожей, чтобы изменить человеческую суть на звериную, и встать так, как задумывала природа. Мясо стремительно нарастало на костях, руки и пальцы превращались в лапы с когтями. Сжаться телу было труднее всего с непривычки, но густая шерсть вырастала мгновенно, и вот уже среди пустынной комнаты, вместо распластавшейся на полу обнаженной женщины, лежала белая лисица.

Сигрун в новом обличье понравилось. Поначалу кружилась голова и немного тошнило, но ощущение того, что под лисьей шкурой скрывалась женщина, опьяняло, как никакой хмельной напиток. Не изменились лишь глаза.

Сигрун увидела себя в полированном стекле, уставившись на свое отражение. На белой морде зверя сверкали человеческие глаза, цветом напоминавшие болотный мох. Лисица высунула язык и ухмыльнулась. Ее переполнял безграничный восторг, не сравнимый ни с чем.

Даже ночь любви с Тэлфрином не подарила такого блаженства, как перевоплощение. Оно дарило ощущение превосходства и могущества, способности заглянуть дальше всяких границ.

Можно ли попробовать обернуться кем-то еще? Птицей? Вот бы взлететь высоко, увидеть всю землю, лес и острые пики скал, бурливую реку и Топкую долину! Коснуться луны в поднебесье и пронестись меж тяжелых серых туч, что собираются над замком.

Да за это не жаль ни души, ни жизни! Ни своей, ни чужих.

Глаза лисицы сверкали. Она любовалась отражением и в голове ее бродили опасные мысли. Тьма вспыхнула в ней, напоминая о необходимости обернуться собой: для первого раза оказалось достаточно.

Сигрун пришлось подчиниться, но в глубине ее человеческого сознания замерцала непокорная мысль о том, что она сама желает быть себе хозяйкой.

Вернуться в человеческое тело было не так приятно: вместе с возвращением истинного облика появилась боль в пояснице, ломота в ногах, а противная желчь обожгла горло.

Женщина долго не могла успокоиться и все ходила по комнате, ощупывая себя, вспоминая блаженную легкость и чудесное ощущение животного счастья.

На следующий день она прошла мимо Тэлфрина в платье, обнажавшим ее плечи. Он проводил тяжелым взглядом волнующие женские спину и бедра, которые ласкал не так давно, и сжал кулаки.

Тэлфрин злился на нее за то, что она была так хороша, за то, что заставила лгать жене и за то, что было известно только ей и ему, то, что связало их навсегда против его воли. Слова, которые он говорил ей в порыве страсти, гремели у него в ушах и стали той горькой отравой, от привкуса которой не так легко избавиться.

Тьма выжидала. Она крепла, росло ее могущество. Черные нити, словно огромная паутина, оплетали замок, пронзая его обитателей.

В черном коконе спал и будущий наследник Блэрхайда, в ожидании мига рождения.

Тепло наливающегося лета несколько оживило обитателей замка.

И пусть в залах царила легкая прохлада, она дарила теперь лишь облегчение после того, как Хельда, насидевшись на открытой террасе, шла к себе, чтобы прилечь. Ходила она уже с трудом: огромный живот мешал подвижности, но она несла его, точно знамя, превозмогая боль в спине и ногах.

Этот ребенок – залог и оплот ее маленькой семьи, опора рода и гордость Блэрхайда.

Тэлфрин часто сидел у ее ног, нежно обхватив ее живот, прислушиваясь к движениям малыша. И каждый раз, когда по тугому полушарию под натянутой сорочкой проносилась легкая волна, супруги счастливо улыбались. Это означало, что ребенок в материнской утробе жив и подает знаки о себе.

Сигрун удавалось сохранять удивительное спокойствие, когда рядом с сестрой Тэлфрин превращался из грозного воителя в покорного слугу. Чем больше он любит своих жену и ребенка, тем сильнее испытает боль, когда Тьма расправится с ними и сделает это медленно, изощренно, так, чтобы он запомнил каждый миг. Их страдания станут его.

Так странно было наблюдать, что залитый солнцем замок похож на огромное паучье гнездо, оплетенный черными нитями. Супружеская постель, стол, кресла, в которых сидят муж и жена, ни о чем не ведая, еда, которую они кладут в рот, вино, которое пьют.

Все – Тьма.

Правда, старая Эйдис стала подозрительно посматривать в сторону Сигрун, точно чувствуя неладное. Старуха ходила кругами, останавливалась, точно прислушивалась к тихому шуршанию нитей, что выскальзывали из пальцев молодой женщины.

Домашние духи давно забились в отдаленные уголки Блэрхайда: они не выносили переполненный чернотой привычный им мир и тихонько всхлипывали, с грустью глядя на творимое колдовство.

А Сигрун не останавливалась, одержимая сладкой местью, которая кружила голову. Она так наловчилась привлекать Тьму, что та легко и быстро струилась, точно потоки воды, что несла река у подножия замка. Она плела колдовские нити даже во сне, ведомая силой мести отвергнутой женщины.

Эйдис горячо молилась перед алтарем своей Богини и не понимала, почему та безмолвствует. Свет должен был вытеснить могильный мрак, но вместо этого, он лишь больше расползался и намертво оплел каждый камень замка.

Наконец, не вынеся тяжести жуткой магии, что давила и вызывала ночные кошмары, Эйдис снова отправилась к господину. На этот раз пришлось сказать, что Блэрхайд подвержен атаке темных сил, которым она не может противостоять, несмотря на все свои умения.

Тэлфрин удивился и даже посмеялся над старухой.

О чем она снова толкует? У них давно нет врагов, жизнь протекает мирно, он счастлив в браке, а жена вот-вот родит ему долгожданного наследника. Тогда Эйдис решилась и рассказала о терзавших ее подозрениях.

Тэлфрин нахмурился, желая возразить. Сигрун постоянно находится рядом с сестрой, лучше любой служанки причешет и оденет, поможет принять ванну, если Хельде не спится, расскажет ласковым голосом историю, не хуже любого барда.

Если бы не случайная, постыдная связь, тягостные воспоминания о ночи, когда она взяла над ним верх, он бы относился к ней гораздо лучше. Если бы она не предложила ему себя, как бесстыжая девка, он бы смог бы уважать ее, даже любить, но сделанного не воротишь.

Нет, нет. Он испытывал благодарность Сигрун за заботу о жене, ведь дороже Хельды у него никого нет. Но не более того.

Эйдис, впрочем, посоветовала ему лишь присмотреться к свояченице и быть настороже.

Сигрун тут же поняла, что к ней стали присматриваться чаще. Теперь не только старая Эйдис замирала, глядя на нее подслеповатыми глазами, которые пусть и не видели хорошо, но у хранительницы алтаря Огненной Девы, было иное зрение, которое еще никогда не подводило.

Теперь и Тэлфрин дольше задерживался на ней взглядом, особенно, если рядом находилась Хельда. Но это был не тот взгляд, о котором безумно мечтала Сигрун. В нем мелькало не вожделение, а подозрительность.

Тьма тут же подсказала ей, как следует поступить.

Этой же ночью, когда Эйдис легла спать, ей приснился сон. Будто кто-то позвал ее выйти полюбоваться на террасу, с которой, с одной стороны открывался захватывающий вид на скалы, а с другой – на долину с разбросанными деревеньками, усадьбами и притаившийся бескрайний лес.

Выдалось такое яркое полнолуние, что все вокруг сияло мягким серебряным светом, а ночь дышала теплом и запахом еловой хвои. Эйдис удивилась и даже обрадовалась: зрение вернулось к ней, будто ей снова исполнилось лет двадцать, и она снова стала юной и легкой на подъем.

– Посмотри на свои руки, – шепнул кто-то.

Эйдис послушалась и обнаружила, что они покрылись блестящими вороньими перьями. Она хотела сказать, что всегда мечтала научиться летать, но вместо этого из ее рта вырвалось хриплое карканье.

– Твоя мечта исполнилась, – добавил нежный голос. – Ты знаешь, что делать.

Ворон взмахнул крыльями и поднялся над террасой. Потоки воздуха омывали его и дарили чувство волшебного восторга. Луна улыбнулась с высоты чернильного неба:

– Лети ко мне, маленькая Эйдис, и посмотри на мир вокруг.

Птица ринулась ввысь, навстречу загадочному, но печальному лунному лику.

– Лети…

Ветер подхватил ее, позволяя воспользоваться его безграничной силой. Долина распростерлась внизу, как огромная посеребренная чаша, с трепещущими деревьями и мерно бегущей рекой. Скалы торчали из темноты грозными, но далекими пиками. Остался внизу и застывший Блэрхайд.

Лунное лицо исказилось, и ворон обеспокоенно каркнул. Теперь луна смотрела не печально, а насмешливо. И удивительно знакомым издевательским тоном произнесла:

– Ты слишком доверчива для своих лет, бедная старая Эйдис. Разве ты не знала, что крылья никому не даются просто так?

Ворон испуганно оглянулся, пытаясь поймать ветер, который бы отнес его на безопасное расстояние, но вместо этого крылья осыпались, точно осенние листья. Снова появились обычные человеческие руки и ноги, а простым смертным не дано ловить ветер, чтобы летать.

Теперь он свистел в ее ушах, а она даже не могла крикнуть от сковавшего ее ужаса. Бурная река приближалась с ужасающей быстротой и перед тем, как удариться о воду, Эйдис успела лишь зажмуриться.

Блэрхайд погрузился в мрачное ожидание.

Когда пропала хранительница Огня, Тэлфрина охватило мучительное предчувствие.

Ее помощница клялась, что Эйдис спала в своих покоях и никуда не выходила, но куда в таком случае, она подевалась? Из замка никто не выходил, стража подтвердила, что ночь прошла спокойно, а они не сомкнули глаз на посту. И не слышали ни криков, ни посторонних шагов.

Слуги, что стояли у господских спален, тоже клялись, что не слышали ничего подозрительного.

Сигрун скользила мимо, словно прекрасная тень, в облаке белокурых волос, и ничто в ее облике не выдавало того, о чем говорила Эйдис.

И только когда спустя несколько дней река вынесла на берег распухшее обнаженное женское тело, весть об этом разлетелась по всей долине. Ярость воды превратила его в такое месиво, что в покойнице с трудом опознали несчастную Эйдис.

Теперь, как бы ярко ни светило солнце, озаряя замок, Тьма так прочно овладела им, что никакая сила не смогла бы изгнать ее отсюда. Это знала и Сигрун, но и этого казалось ей мало: плести заклятие стало для нее важнее всего на свете.

От ужасной вести у Хельды начались роды раньше назначенного срока. Но кто мог принять наследника, если хранительница мертва?

Сигрун и тут проявила заботу. Как бы она оставила кричащую от боли сестру? Вопли жены заставили Тэлфрина довериться свояченице еще раз. Кто знает, быть может старуха повредилась в уме и сама упала вниз, где ее размозжило о камни? Как бы то ни было, Эйдис умерла, и ничем не могла помочь, а вот Сигрун ни на миг не отходила от содрогавшейся в муках сестры.

Она растирала ей спину, держала за руку, успокаивала и гладила по спутавшимся волосам, такого же белоснежного оттенка, как и у нее самой.

Тэлфрин мерял шагами пустой Зал Приемов и опрокидывал пьянящий хмель кубок за кубком, чтобы заглушить страх. Он вцепился в него так крепко своими острыми когтями, что мужчина ничего не соображал.

Властелин Блэрхайда был готов осыпать любыми милостями Сигрун, лишь бы ребенок родился здоровым. В его памяти теперь некстати всплывали мгновения, когда он намеренно избегал ее, как презрительно смотрел, как сравнивал с самой последней блудницей. А теперь она единственная пришла на помощь его дорогой Хельде.

Он непременно попросит у нее прощения за все, как только жена разрешится от бремени.

И укреплялся в этой мысли всякий раз, как по замку прокатывалось эхо женского крика: их спальня находилась как раз над Залом Приемов. Тэлфрин с радостью бы разделил часть боли жены, а то и целиком бы взял на себя, но сейчас он был лишь слабым мужчиной, вынужденным заливать свой ужас пьянящим медом.

Шло время, а крики становились все пронзительнее. Так не кричали даже под пытками, с нарастающей тревогой думал он, вспоминая военные походы молодости. Тэлфрин отправил всех слуг вон, чтобы никто не смотрел на него, когда он выглядел таким безвольным и беспомощным. Он даже не мог молиться и думал лишь о том, как наградит Сигрун.

Лишь бы она сделала все возможное!

Мужчина просидел в кресле, не шелохнувшись, пока солнце не перестало подмигивать в окна. Тут он осознал, что больше не слышит истошных криков. Это открытие заставило его броситься бежать из зала по крутой лестнице вверх и распахнуть тяжелую дверь, отталкивая перепуганных служанок.

Ему бросилось в глаза, что в спальне многое изменилось. Откуда взялось столько багряного цвета? В ноздри ударил тяжелый металлический запах и закружил голову. Хельда была вся белой, как и ее слипшиеся волосы, а простыни под ней – алые.

Алым был и румянец на нежной коже Сигрун. Она что-то держала на руках и покачивала. Пальцы Тэлфрина судорожно сжались: он захотел выхватить маленький кряхтящий сверток из рук этой женщины.

– У тебя родилась дочь, властелин Блэрхайда, – пропела она. В этом успокаивающем голосе послышалась насмешка или ему показалось?

Он стоял истуканом, не зная, подойти ли ему сразу к жене или взять на руки младенца. Хмель, страх и запах крови смешались в нем, отчего он зашатался, и поэтому все же шагнул вперед, чтобы присесть на смятую постель. С того края, где еще оставалось немного белого.

Рука Хельды показалась ему такой слабой, что он испугался, как бы не повредил ее.

– Любовь моя, – только и мог хрипло выдавить он, глядя на прозрачное с голубыми венами лицо жены.

Что-то было не так. Мужчина понял это по взгляду Хельды. В ее глазах не было боли, а лишь безотчетный ужас. Она хотела что-то сказать ему, но сухие губы только чуть шевелились.

Тэлфрин осторожно положил ей руку на лоб и едва сдержал крик. Кожа была такой горячей, будто он коснулся огня. Во взгляде жены появилась отчаянная мольба и он наклонился ближе, понимая, что она сейчас что-то скажет ему:

– Сиг…

К мольбе снова примешался страх, такой дикий, что мужчина испытал его на себе.

– Тебе надо отдохнуть, милая, – он постарался вложить в слова как можно больше любви.

В ответ Хельда перевела взгляд в сторону, где стояла сестра и укачивала младенца, и он наполнился неверием и беспредельным горем. Этот взгляд обличал.

– Что? – он не понимал. Или не хотел понять?

Сигрун тихо рассмеялась.

– Вглядись в своего мужа, сестра. Это его руки сняли с меня платье в ту ночь, о которой я тебе рассказала. Его губы обожгли мне щеки и грудь. Это он думал обо мне на вашем брачном ложе. Он познал меня первой, а ты была лишь второй.

Тэлфрин одеревенел. Он слышал то, что говорила Сигрун, чувствовал муку, что горела в душе его дорогой Хельды, но это так поразило его, что он не мог двинуться с места.

Как проклятая шлюха посмела сказать это? Он тут же забыл, что хотел помириться с ней. Сейчас ему хотелось вырвать ей язык, потом свернуть шею, а труп бросить собакам.

– Только не вздумай лгать, грозный властелин Блэрхайда, – насмешка в ее голосе убивала его. – Чтобы Хельда поверила мне, я сказала, что не только ей довелось увидеть те две родинки на твоем бедре.

Тэлфрин ощутил, что задыхается. Он, наконец, нашел силы, чтобы встать.

– Отдай моего ребенка, – произнес он тихо, но с угрозой. – И чтобы духу твоего здесь не было.

Глаза Сигрун вспыхнули опасным блеском.

– О, погоди. Ты еще не все знаешь.

Женщина напомнила о кубке сладкого напитка, что поднесла в их первую брачную ночь, рассказала о затаившейся Тьме, что поселилась не только в замке, но и в них самих, о том, как старая Эйдис легкомысленно поддалась сновидению и оно привело к ее гибели.

Тэлфрин моргнул, не в состоянии понять и принять услышанное.

– Кто ты? – со страхом и отвращением произнес он, уже зная ответ.

Сигрун криво усмехнулась:

– Теперь твой ребенок обещан Богине Мертвых, и ты ничего с этим не сделаешь.

Она произнесла последние скрепляющие слова заклятия, и пелена спала с глаз супругов. Черный туман зашевелился вокруг, в них самих, заворочались в углах мрачные тени, точно из могил восстали мертвецы и заполнили тлетворным духом обитель живых.

Тэлфрин охнул, пытаясь схватиться за черные нити, которые пронзали его насквозь и оплетали целиком. Пальцы проскальзывали сквозь них, но при этом он явственно чувствовал их движение внутри.

– Вы сойдете с ума, – сказала Сигрун, творя заклятие, продолжая укачивать младенца, которого также окутывал темный туман. – Остатки разума покинут вас. Пища и вода будут пахнуть гнилью, что бы вы ни делали. От одежды станет чесаться кожа так сильно, что вы будете раздирать ее до крови, чтобы унять зуд. Отныне жизнь для вас обернется бесконечной мукой. А когда ваше дитя достигнет совершеннолетия, то добровольно принесет клятву верности Призрачной Королеве. А если не принесет, – красивые губы исказила злая усмешка, – то пожалеет об этом. Да будет так.

Хельда, которая лежала без движения, внезапно выпрямилась на скомканной постели. Мокрые волосы, облепившие череп, фиолетовые круги под глазами придавали ей жалкий вид, но во взгляде появилось новое выражение, которое немного смутило сестру.

Предательство людей, которых она искренне любила, померкло и отступило перед новой любовью, которая озарила ее так ярко, что Хельда ощутила прилив сил. Ей очень хотелось пить, но у нее не было времени. Прилив жизненных сил она собиралась потратить с одной-единственной целью.

– Пусть ты и познала страсть в его руках, – выдавила она, обращаясь к сестре, – но он не тебя нарек женой, не тебя ввел хозяйкой сюда. Он взял тебя однажды и тут же забыл, воспользовавшись твоей глупостью.

Лицо Сигрун исказилось. Она положила младенца на пол и отступила назад к двери. Ребенок тут же захныкал. Супруги наблюдали за ней с тревогой, но не могли сдвинуться с места. Черная паутина прочно связала их. Тэлфрин не сумел позвать на помощь прежде, чем паутина залепила ему рот.

– Твой черед, сестрица, – рассмеялась Сигрун, раскручивая между пальцев темный шарик.

Хельда так напрягла все мышцы, отчего вены на ее коже вздулись:

– Я молю Богиню Огня дать мне сил и очистить от скверны…

Сигрун язвительно расхохоталась:

– Она бессильна, сестра. Ей не сравниться с мощью Подземных Теней. Ты зря теряешь время!

Но Хельда не молчала:

– Нарекаю мою новорожденную дочь Морвен и дарую ей материнское благословение, чтобы оно защищало ее и берегло от нечистого колдовства, что опутало нас. Да пребудет на ней благодать Огня и Света. Я отдаю себя взамен и молю Богов услышать меня!

Сигрун хотела прервать ее, но язык почему-то отказался слушаться. Она нахмурилась и закашлялась, пытаясь набрать в грудь воздух. Посреди наполненной черной паутиной комнаты, вспыхнул крошечный огонек.

– Что? – взвизгнула Сигрун. – Нет, нет! Мое колдовство сильнее! Оно нерушимо!

Она швырнула черный плотный туман вперед, чтобы утопить в нем всех вокруг. Но огонек ловко ускользнул от сгустившейся черноты, вспарывая черные нити, точно острое лезвие, и разорвал туман на части. Затем завис над плачущим младенцем и растворился в нем.

Сигрун испустила вопль, сотрясший стены. На бледном, заострившемся лице Хельды отразилось удовлетворение. Она вся обмякла, рухнула на постель и больше не двигалась. Тэлфрин, увидев это, рванулся всем телом вперед: нити уже не удерживали его. На постели он сгреб в охапку безвольное тело жены и завыл, точно раненый зверь.

Слуги сумели наконец распахнуть дверь, и тут же у их ног промелькнуло что-то стремительное и белое, которое с быстротой молнии устремилось к лестнице и пропало из виду.

В тот же час Свет и Тьма сплелись в сложный узел, исказив колдовской замысел, чего Богиня Мертвых совсем не ожидала.

Но у нее еще оставалось время, чтобы взять обещанное.

Глава 2

Дремучий лес застыл, погрузившись в полуденный сон.

Раскидистые ели господствовали от старого погоста у замка до другого края долины, где плескалось Холодное море. Их густые лапы тянулись друг к другу, соперничая за место под солнцем. Редкие вязы мелькали среди этих гигантов и уступали лишь столетним дубам, у которых хватало сил противостоять разросшемуся ельнику.

Из бугристой от корней земли пробивалась овсяница, там, где внезапно расступались ели, сменяясь тенистыми полянами. Кислица и хрустящие шишки усеивали мягкий ковер зеленого мха.

В густой чаще, под изломанными бурями стволами, кралось огромное существо. От каждого шага когтистых лап оставались следы, сочившиеся дождевой влагой. Из широкой груди, поросшей жесткой шерстью, вырывалось хриплое дыхание. Существо всматривалось в лесной полумрак и жадно втягивало воздух, принюхиваясь. Острые уши на лохматой голове приподнялись, а морда оскалилась, обнажая длинные острые клыки.

Зверь почуял добычу.

Впереди пронесся олень, пытаясь скрыться в зарослях папоротника. Черные ноздри зверя затрепетали, а из горла вырвался свирепый рык. Он кинулся вперед, ломая сухой кустарник, чтобы настигнуть жертву. Ведомый голодом, зверь не знал ничего желанней, чем вонзить клыки в трепещущее нежное мясо, напиться свежей дымящейся крови.

Испуганный олень мчался прочь, через болото с его неглубокими ручьями, вздымал тучи брызг, а позади неслась огромная смертоносная тень. Зверь настиг жертву за болотом, повалил в овраг и спустя несколько мгновений борьбы, занялся желанной трапезой.

Ничто бы не отвлекло его от сладостного вкуса добычи, но тут его уши уловили знакомый звук. Зверь прищурился, злобно оскалился и замер над повергнутым оленем, втягивая ноздрями напоенный запахом крови воздух. Затем с ворчанием погрузил клыки в неподвижное тело жертвы.

В шагах двухстах от притаившегося зверя, по дороге, вздымая пыль из-под копыт, неслась вороная лошадь. Ею управляла молодая всадница с разгоряченным от быстрой езды лицом. Бешеный галоп переполнял ее радостью и азартом. Всадница спешила, глаза горели нетерпением. Синий плащ трепетал за спиной, точно крылья птицы, а капюшон слетел с головы, отчего белые волосы развевались.

Чувствуя притаившееся неподалеку чудовище, конь хрипел и косился на грозные ели. Девушка похлопала его по шее со словами: «Все в порядке, Мидхар, они нас не тронут», и он несся дальше, желая поскорее миновать угрюмый лес.

Мелкие лесные жители, заслышав знакомый галоп, бросались врассыпную, а другие существа таились, выжидали, но всадница слишком спешила, чтобы замечать их пристальные взгляды из-за деревьев. Она давно привыкла к ним, но это не умаляло горечи в ее душе.

С тех пор, как много лет назад Сигрун опутала Блэрхайд черным колдовством, Тьма расползлась по всей Топкой долине.

Она выплеснулась из него, подобно вышедшей из берегов полноводной реке, и захлестнула все кругом. Она дала силы проявиться всем обитателям ночи, которые прежде скрывались в глубоких расщелинах скал, подземельях и лесной глуши. Тьма изменила не только многих лесных тварей, превратив их в настоящую угрозу, но и обычных домашних, прежде безобидных животных.

Жители долины не сразу узнали о постигшей их беде, пока не обнаружили первые страшные истерзанные останки на дорогах и в полях. Всюду стали пропадать взрослые и дети не только с наступлением темноты, но и посреди дня, особенно, когда с моря крался мутный серый туман, или небо покрывали низкие плотные тучи.

Создания Тьмы – ольфарги – тяготели к ней, но слабели при ярком солнце, а потому прятались от его обжигающих лучей, чтобы дождаться, пока оно вновь не скроется.

Страх и ужас поселились в каждом доме Ингларии. Никто отныне не мог с уверенностью сказать, что доживет до следующего утра. Не находилось смельчаков, дерзнувших пересекать долину в ночное время, разве что случайные путники, которые еще не догадывались о кошмарных тварях, населяющих здешние места.

С наступлением сумерек жизнь в деревнях и усадьбах замирала. Скот загоняли в хлева, крепко запирали на засовы, разжигали кругом костры и отчаянно молились, чтобы духи ночи обошли их стороной. В самих домах также не жалели огня, запасались дровами и углем, старались осветить каждый уголок, лишь бы не дать возможности коварной Тьме взять над ними верх.

Страшно было дать очагу или факелу погаснуть: из черноты могли протянуться когтистые лапы ольфарга, чтобы одним сильным ударом прекратить земное существование любого жителя долины.

Особенно тягостными становились осень и зима, когда ночь главенствовала над днем, а ледяной холод – над теплом. Кто-то из отчаявшихся попытался покинуть страну на одном из кораблей, собрав все необходимое. В день отплытия на глазах у изумленных рыбаков, занятых уловом, из пучины всплыли невиданные доселе существа, подняли огромные, покрытые мерзкой слизью щупальца и вдребезги разбили хрупкое судно, утащив на дно всех, кто взошел на него ранее.

Весть о жутких тварях, поселившихся в море, достигла соседних государств. Оборвались торговые связи, морские пути оказались закрыты. Никто не хотел подвергать опасности ни свои корабли, ни своих людей.

Непроходимые скалы, которые широким кольцом окружали долину и казались ее жителям даром природы, способным уберечь от угроз других государств, теперь превратились в преграду, тюремную решетку, обрекающую на медленное вымирание. Попытка преодолеть их обернулась бы неотвратимой гибелью для отважившихся сделать это.

Черно-зеленые базальтовые скалы, ощерившиеся на пути, точно плотно пригнанные друг к другу иглы, веками не пропускали врагов извне, но теперь их защита обернулась несчастьем для самих ингларцев. Легенды рассказывали о тайных пещерах и подземных реках, но искать их было бы бессмысленно и подобно самоубийству. В непроглядной мгле обитали существа, о которых жители долины боялись даже подумать.

Все торговые пути вели из Хрустальной бухты, где в порту когда-то стояли десятки кораблей, куда они постоянно прибывали. Но отныне бухта опустела. В ее синих глубинах прятались жуткие монстры, привлеченные и выкормленные Тьмой. Они не могли никуда уйти, потому как она привязала их к себе.

Ловля рыбы мгновенно сократилась: твари пожирали все живое, что попадалось им. Рыбаки, на свой страх и риск, выходили в море, старались отплыть подальше от того места, где большой корабль был смят и раздавлен. Но время от времени это заканчивалось плачевно, и рыбачить приходилось прямо у берега, где улов оказывался довольно скудным.

Страх перед порождениями Тьмы был велик. Но самым страшным было то, что жители долины не имели понятия о том, откуда взялась эта напасть, а потому ее прозвали Безымянным Мором.

Казалось, что боги отвернулись от Ингларии, забыли или потеряли власть над существующим миром, иначе как можно было объяснить творящееся зло? Не утратили ее только две могущественные богини: Огненная Дева и Призрачная Королева.

Первую любили всем сердцем. Она давала хоть какую-то надежду на спасение. Это ее живительное пламя отогревало во время стужи, отгоняло Тьму и кровожадных тварей. Ее алтарь осыпали свежим зерном и красными цветами.

Вторую боялись. Она отнимала жизни, а значит ее нужно было умилостивить. Ей приносили жертвенных черных козлят, ставили священные столбы на перекрестках дорог. Но Богиня Мертвых имела свои счеты с живыми, и сама знала, сколько ей нужно, чтобы пополнять свое бессмертное воинство.

Казалось, жителей Топкой долины обрекли на медленное и неизбежное вымирание.

Извилистая дорога вела в Теирту – деревню с лучшей ярмаркой здешних мест. Торговля оставалась одним из способов выживания, даже под угрозой смерти. Люди учились жить бок о бок с чудовищами и созданиями, о которых раньше слышали только из легенд.

Среди холмов и рек раскинулись утопающие в пышных садах усадьбы лордов долины. Всадница знала каждого из них. Все они не раз бывали в чертогах огромного замка на скале. Маленькой девочкой она тихонько пробиралась в торжественный, но мрачноватый Зал Приемов, где ее отец помогал улаживать бурные споры. Там же, под глухой и испуганный ропот собравшихся, много лет назад был созван совет, когда Безымянный Мор стал общей бедой.

В долине почти каждый дом потерял одного из членов семьи или близкого друга. Тьма не щадила никого, не останавливалась ни перед беспомощным ребенком, ни перед слабым стариком. Она жадно поглощала всех, кто попадался ей на пути, набирала силу.

Темный лес, с его шорохами и угнетающими звуками, оставался позади. Мидхар взлетел на пригорок, и тут же вдалеке показались крыши ярмарочных шатров.

Небо подернулось сизоватой дымкой, но за ней еще виднелись огненные очертания солнца – главного защитника жителей долины.

Всадница снова похлопала по мокрой шее скакуна, подбадривая его, и пришпорила: ей не терпелось пройтись между длинных рядов, заставленных разнообразной утварью.

Несмотря на власть Безымянного Мора, при мысли о котором разливался холод по телу, люди спешили воспользоваться погожим днем, поэтому торговля шла бойко. На каждой стене были прибиты палки с просмоленными тряпками, приготовленные для того, чтобы в любой миг дать отпор темноте и чудовищам. Такие же палки, масляные светильники держали под рукой все жители долины, хотя, к несчастью, это не всегда их спасало.

Вдоль улиц шагали отряды добровольцев, готовые отбивать нападения красноглазых демонов или взбесившихся собак, выросших до размеров теленка.

Девушка привязала Мидхара у таверны «Хмель и Котел», заплатила сыну хозяина монетку, чтобы он немного погодя напоил лошадь. Она огляделась по сторонам и вздохнула: мужчины не сидели, развалившись на скамейках, женщины не болтали с соседками. Все занимались делом, сосредоточенно выполняя свои обязанности. Каждый понимал, что уходит драгоценное время, которого потом может и не быть.

Не станет терять время и она.

Торговка травами с узловатыми пальцами приветливо кивнула ей. На худом лице отражались печаль и усталость, которые она не могла скрыть. Ей непросто пришлось последнее время. Косматый ольфарг растерзал ее мужа на пороге дома и с утробным рычанием утащил в темноту, оставляя за собой длинную кровавую полосу.

Несчастной женщине и двум ее детям осталось лишь беспомощно наблюдать за тем, как он исчезает во мраке, рыдать от горя, и при этом благодарить провидение, что оставило их живыми.

– Как поживает ваш благородный отец, дорогая Морвен? – торговка роняла слова, чуть смущенно улыбаясь.

Девушка признательно кивала:

– Отец здоров, но страдает бессонницей. Найдутся шалфей и тимьян?

Торговка радовалась угодить наследнице Блэрхайда, зная, что та всегда щедро платит сверх меры и при этом не кичится своим положением. В свою очередь, она не жалела для нее лишнего мешочка высушенной травы и всегда делилась последними новостями, что слышала от других товарок по прилавку.

– Говорят, – говорила она, сверкая глазами, понизив голос, – вас можно поздравить с грядущей помолвкой? Если это так, пусть Огненная Дева благословит ваш союз! В наших краях не найдется человека, который бы не порадовался вашему счастью.

Она говорила так, зная, что та не сочтет это дерзостью, но тут же запнулась, увидев, как омрачилось девичье лицо.

– Простите, если это секрет! – тут же пробормотала она.

Девушка хмыкнула: как же быстро распространялись новости. Еще вчера лорд Бриан покинул Зал Приемов, а сейчас ее уже благословляют именем Богини и желают счастливой семейной жизни. Она задумалась, не зная, как лучше ответить торговке, но потом решила, что не может ни обрадовать ту, ни опечалить.

– Благодарю. Мне приятно слышать ваши добрые пожелания. Пусть Богиня благословит и ваш дом.

Торговка просияла, когда на прилавке появилось несколько серебряных монет. За эти деньги можно было купить мешок травы, а не те несколько свертков, что она заботливо упаковала для молодой госпожи. Она обрадованно и растерянно посмотрела на нее, но девушка просто убрала купленное в сумку. Морвен будто не замечала, что платила гораздо больше необходимого, как и вспыхнувшего румянцем лица торговки, ее робких протестов.

– Вот, – женщина выставила несколько пузырьков с молочного цвета жидкостью. – Маковая настойка. Я сама пью ее, когда сон не идет или голова болит. Но, надеюсь, вам известно, что принимать настойку нужно с осторожностью. Не более нескольких капель.

Морвен не стала отказываться, чтобы не обидеть ее. Она знала, как непросто живется многим жителям долины, вынужденных добывать пропитание тяжелым трудом.

Казалось, злой рок преследовал их земли. Кроме тяжкого проклятия Тьмы, настигали то неурожайные годы, то болезни, косившие ингларцев без разбору. Если бы не твари, обитавшие в море, здесь не осталось бы людей, желавших противостоять судьбе.

Морвен могла их понять, ведь год за годом боги словно издевались над ними, насылая одно бедствие за другим, будто решили испытать на прочность.

Но люди устали жить в постоянном страхе, терять родных и близких. Они были близки к отчаянию и все чаще мелькали мысли о том, что их прежде благословенный край навечно проклят по неизвестной причине.

Морвен просыпалась каждый день с мыслью, что он тоже мог бы стать для нее последним, хотя ни разу не подвергалась нападению. Ее миновали несчастья и беды, которые терпели другие жители долины, отчего терзалась чувством вины. При этом она явственно ощущала присутствие темных сил.

Они окружали ее всюду, особенно в замке. И пусть отец велел не жалеть ни огня, ни дров, а на алтаре Богини Солнца всегда пылало жаркое пламя, Тьма оплетала все вокруг, словно была естественной частью их дома.

Глазастые мохнатые пауки свисали на тонких блестящих нитях, выставив вперед кривые тонкие ножки. Они не боялись слуг, но уползали тут же в угол, стоило Морвен оказаться поблизости. Так же поступали и мыши. Как только она приближалась, серые зверьки бросались врассыпную и прятались в подполье, глядя оттуда глазами-бусинками. Морвен не понимала, опасались они ее или просто играли?

Самым тягостным было то, что девушка чувствовала Тьму и в себе самой. Она окутывала, как мягкий убаюкивающий кокон, шепчущий, что Тьма – прекрасна и естественна, а люди полны глупых заблуждений и суеверий. Она призывала любить ее и подчиняться, уговаривала признать ее силу и власть, но Морвен сопротивлялась.

– Отец, что со мной не так? – спрашивала она еще в детстве, когда ей снились странные непонятные сны, где она видела двух женщин, объятых то непроглядной чернотой, то ярким пламенем.

Морвен просыпалась посреди ночи и бежала босиком по холодным каменным плитам, чтобы ворваться в спальню отца. Больше она не могла никому довериться, потому что няньки страдали чрезмерным суеверным ужасом, отшатывались от нее, когда она говорила о крадущейся Тьме. Все, что ей могли посоветовать – молиться огню на алтаре Богини или завешивать спальню чертополохом и боярышником, чтобы отпугнуть злые силы.

Сонный отец усаживал ее на колени, чтобы рассказать старинную легенду, под которую девочка засыпала.

У Верховного Владыки и Великой Матери, создавших многообразие миров, было двое дочерей. Божественные родители без устали трудились, чтобы сделать землю прекрасной и населить ее животными, птицами и людьми, подарить народам знания и первые законы. Это отняло у богов много сил, и на какое-то время они ушли на покой.

Верховный Владыка передал власть дочерям и повелел договориться между собой, чтобы разумно и справедливо править на земле.

Старшая сестра, названная Огненной Девой, заботилась о солнце и пламени. Ее магия дарила жизнь земным созданиям, согревала и спасала. Младшая, нареченная Подземной Королевой, поселилась в темном мире, чтобы править ушедшими из земной жизни.

Вскоре между Великими Сестрами произошел судьбоносный спор. Богиня Мертвых заметила, что старшая сестра вмешивается в ход событий и продлевает жизнь смертных, отодвигая грань вечности. Подземная Королева пришла в ярость.

Великие Сестры сошлись в битве много тысяч лет назад за право единолично повелевать миром. Земля содрогалась от звона доспехов и мечей, залитая кровью отважных воинов, одна битва сменяла другую, пока Верховный Владыка не распахнул Небесные Врата и не остановил сражение. Он устал смотреть, что его смертные дети гибнут, а бессмертные – не могут примириться между собой, и потому позволил себе вмешаться.

Владыка повелел старшей дочери править днем, а младшей – ночью, не вмешиваясь в дела смертных. Сестры сделали вид, что согласны с решением отца. Но принялись выжидать, когда он вновь решит отдохнуть от земных дел.

– Значит, – бормотала маленькая Морвен, слушая отца, – Верховный Владыка и его супруга вновь уснули долгим сном? И потому Подземная Королева хочет отобрать власть у сестры?

Тэлфрин усмехался с затаенной грустью:

– Выходит, что так, моя хорошая. Но сейчас уснуть следует тебе самой. И не пугайся ничего. Тут тебя никто не тронет.

Девочка послушно закрывала глаза, и снова перед ней являлись Свет и Тьма.

Что делать, если день и ночь превращаются в поле битвы, когда не знаешь, кому подчиниться? Зов Тьмы так сладок, так прекрасен, он обещает наслаждение и могущество. А Свет… он другой. Мягко обволакивает, баюкает, возвышает, напоминает о благородстве, когда как Тьма зовет подчинять и покорять других.

И обе эти силы так хороши каждая сама по себе. Каждая дарует то, что не может дать другая. Так что же выбрать?

Владелец Блэрхайда мучился все эти годы, пока его дочь подрастала. С тех пор, как на его руках умерла единственная женщина, с которой он познал непродолжительное счастье, целью его жизни стала одна лишь Морвен.

Он смотрел на нее и видел отражение возлюбленной Хельды, безвременно почившей в семейном ледяном склепе. Тэлфрин держался до последнего мгновения, пока его исстрадавшаяся душа не заставила признаться дочери, как на самом деле умерла ее мать и кто в этом повинен. Он поведал ей правду, но не всю.

Морвен как раз исполнилось полных пятнадцать лет. С затаенным дыханием выслушала она сбивчивое повествование отца: и о злом проклятии, вонзившем в нее свои когти, и о подлом коварстве ее тетки, которую она никогда не знала.

Девушка замирала у зеркала, разыскивая в глазах отражение Тьмы, и всегда находила ее. Впрочем, благодаря благословению ее доброй матушки, оно защищало ее, не позволяя Тьме полностью овладеть ею. Теперь становились понятными все ее видения и мелькающие тени.

Чудовища не трогали ее, обходя с ворчанием, будто не смели приблизиться слишком близко. И только домашние духи, словно изголодавшиеся коты, льнули к ней, когда чувствовали превосходство Света. Они согревались его силой, но всегда бросались врассыпную, стоило Тьме зашевелиться внутри.

Морвен так и жила, раздираемая на части двумя силами. Она бы еще смирилась с этим, понимая, что с древним колдовством невозможно совладать слабой девочке, но затем узнала еще одну роковую тайну, что в день совершеннолетия ей придется сделать окончательный выбор. Благословение пока удерживало Морвен на стороне Света, но проклятие было слишком сильным.

Каково это отдаться Тьме целиком?

Что тогда будет?

В кого она превратится?

Об этой тайне знал лишь отец и она. И та, что называлась родной сестрой ее матери.

Сигрун.

Прекрасная женщина с белокурыми волосами, которая иногда являлась во снах, подносила кубок, наполненный тягучим красным напитком, и шептала, вплетая в чистый ингларский язык, другой, неведомый, звучащий, как заклинание: «Пей до дна, наследница Блэрхайда… Йель лиу фер…»

Напиток был сладким, как мед, терпким, как луговые травы, благоухающим, как цветы в саду. Свет в ней протестовал, призывал бороться, выбить кубок, но белокурая женщина была сильнее, и вот божественный нектар касался губ, мягко опьянял. Лучше него, казалось, Морвен никогда не доводилось пробовать.

«Еще…» – просила она, умоляюще глядя на ту женщину, но та смеялась и отвечала, что это дар подземных богов, который надо вкушать медленно.

Морвен просыпалась с колотящимся сердцем одна в своей опочивальне и радовалась, что это был лишь очередной тягостный сон. Она не говорила отцу о своих видениях. Тьма в ней внушала, что это лучше держать в тайне и не волновать Тэлфрина напрасно.

Как-то отчаявшись, девушка отправилась в самую чащу, где обитали жуткие твари, против которых бывали бессильны самые острые клинки и отважные мужчины их края.

Ей отчего-то пришло в голову, что если ее растерзают дикие звери, то на их земли вернется благодать. Ведь это их замок стал прибежищем Тьмы, это он стал похож на огромное гнездо, переплетенный черной паутиной зла. Она видела все это и была бессильна помочь другим.

Морвен прошла мимо старого погоста, с покосившимися могильными камнями, где в самом центре стояли склепы ее семьи. Эти побитые ветрами и ливнями камни хранили память о тленности и смерти. О том, что когда-нибудь там окажутся все члены высокородной семьи Блэрхайда.

Там покоилась и матушка Морвен, подарившая ей жизнь и поплатившаяся собственной. Бархат зеленого мха оплетал ограду и камни, словно дивное покрывало. Наверное, сон под ними сладок и безмятежен. И все же, птицы тоскливо заводили свои песни, словно предостерегали от поспешных действий, о том, что рано еще думать о черном траурном сукне и мраморных надгробных изваяниях.

Дорога вела дальше, где стеной смыкался могучий ельник. Даже воздух там отсвечивал зеленым от обилия трав и пышного мха, казавшегося вездесущим. Глухое уханье и треск ветвей, шорохи и неуклюжая возня в буреломе наполняли лесную обитель особым звучанием.

Девушка никому не сказала, куда и зачем направилась. Сердце ее тревожно забилось, когда прямо перед ней на пригорке, под нависающими ветвями, выросло неведомое существо. Оно хрипело и ворчало, топталось на месте, но так и не рванулось вперед, чтобы сомкнуть зубы и когти на девичьем теле. Будто показало недовольство, что Морвен явилась сюда дразнить Тьму, показывая неуважение столь грозной силе.

Девушка ощутила исходившую неприязнь от ольфаргов, которые могли легко разорвать ее, но вели себя с ней так, будто перед родителями стояло непослушное чадо и изводило капризами.

Это осознание смутило ее, заставило отступить. Твари не желали ей зла, чувствуя в ней часть того, что породило их, то, что сближало, хотя она была человеком, а они – кошмарными существами, вкушающими человеческую плоть.

Оттого Морвен страдала от тяжести вины. Тьма не убивала ее, но и не отпускала. Черное заклятие срослось с материнским благословением, они сплелись в ней в тесный клубок, сплавились в единое целое, не желая уступить ни пяди.

Благословение пока берегло душу Морвен, но к несчастью, печать колдовства была слишком сильна, и потому она со страхом ожидала совершеннолетия, когда материнская жертва могла оказаться напрасной. Никто не мог бы ответить, что произойдет в означенный день, и какая сила перевесит.

Девушка размышляла об этом, сидя в «Хмеле и Котле», уставившись на принесенный добродушной хозяйкой поднос. Еда была простой, но свежей. Учитывая то, что многие не гнушались доедать подпорченное мясо или плесневелый хлеб, овощное рагу казалось пищей богов.

В таверне часто собирались деревенские. Хозяева поначалу задумали отстроить большой трактир. Когда через деревню по дороге следовали путники, ехали купцы с товаром, им предоставляли ночлег. Но как только вмешался проклятый Безымянный Мор, трактир опустел.

Редко кто просился на постой, а ради трех-четырех случайных гостей держать трактир стало невыгодно, поэтому хозяевам пришлось перестроить его и расширить таверну. Оставили лишь несколько комнат на непредвиденный случай.

Мест было хоть отбавляй. Огромный зал сплошь занимали столы с деревянными скамьями. Тут временами играли веселые свадьбы, но чаще справляли щемящие душу похороны. И эти стены чаще слышали причитания и горестные стенания, чем радостные крики и поздравления.

На лицах деревенских жителей, казалось, навсегда застыло настороженное выражение, которое исчезало крайне редко. Даже если они смеялись время от времени, то бросали настороженные взгляды в сторону дверей и торопливо поглощали пищу, словно бы в ожидании опасности.

Рядом послышалось покашливание, и на скамью напротив плюхнулся худощавый юноша в расстегнутом сером камзоле. Он сложил перед собой локти и уставился на девушку.

Морвен не сдержала улыбки при виде длинной угольной пряди волос, упавшей ему на лицо от неловкого движения:

– Няня говорила, что, если волосы закрывают глаза, можно окосеть. Ты разве не слыхал, Ниар?

Лицо юноши озарила широкая улыбка:

– Слыхал, но я слежу за тем, чтобы мои глаза смотрели в одну сторону, – он продолжал ухмыляться, – особенно, если они смотрят на красивую девушку.

Морвен подавила желание хорошенько стукнуть его. Он тут же посерьезнел:

– Скажи, что слухи врут насчет тебя.

Она сделала вид, что не понимает его и принялась за рагу.

– О чем ты?

Ниар приподнял ладони и хлопнул ими по столу:

– Ты знаешь, о чем. О твоей помолвке.

Глаза Морвен весело сверкнули.

– Ты не желаешь мне счастья?

Юноша побледнел, но постарался справиться с собой.

– Как никто в наших краях. И все же… О чем говорили твой отец и лорд Бриан? Разве они не скрепили вчера брачный договор?

Девушке хотелось еще немного подразнить его, но он так умоляюще смотрел, что она не выдержала и рассмеялась:

– Я не тороплюсь замуж. И тебе следует устыдиться своих вопросов, учитывая, как давно ты знаешь меня.

Он медленно кивнул, обдумывая ее слова.

– Да, но ведь ты девица благородных кровей и любой лорд Топкой долины…

Девушка закатила глаза:

– Умоляю, остановись. Иначе я запущу кружку тебе в голову.

Ниар, глядя на ее улыбающееся лицо, выдохнул:

– Просто, – небрежно заметил он, – твое замужество здорово подпортит нашу дружбу. Понимаешь? С кем я буду исследовать местные рощи и шутить над соседями, плавать в лодке? В солнечные дни, конечно…

Морвен смотрела на него понимающе. Ниар хотел жить так, будто им не угрожала опасность каждый день, будто ингларцы не испытывали липкий страх перед темнотой и неизвестностью.

Она одна могла безопасно передвигаться по долине, не боясь внезапного нападения. Отец умолял ее не рассказывать об этом никому, чтобы избежать подозрений. Иначе перепуганные люди могли бы неверно истолковать столь невероятное везение. Они даже не подозревали, какую цену предстояло ей заплатить, да она и сама не знала.

Ни о чем не подозревал и Ниар, хотя иногда ей хотелось открыться ему. Он был единственным, кому так хотелось довериться, но отец взял с нее обещание, и ей приходилось слушаться.

Кое-что объединяло их: ее растил отец, а у него осталась матушка, которую он очень любил. Мать Ниара владела ткацкой лавкой, где с утра до вечера пряли шерсть, кроили ткани и шили отменную одежду. В лице Анвин, окаймленного такими же угольными волосами, как и у Ниара, читалось благородство. Говорили, что она была незаконнорожденной дочерью элмаркского купца и знатной госпожи при королевском дворе, но достоверно не знал никто.

Тэлфрин уважительно отзывался о ней, как об успешной женщине с деловой хваткой, но все же родство с элмаркской знатью не делало ее ровней в его глазах. Морвен это тоже понимала, как и все вокруг, и многим было любопытно, к чему приведет странная дружба сына богатой ткачихи и дочери властелина Блэрхайда.

Сам Ниар, с тех пор, как они познакомились с Морвен, долгое время не проявлял к ней никаких особых знаков внимания. Детьми они купались в местном озере, катались на лодках, строили уютные домики на ветвях деревьев, забирались в соседские сады за грушами или бегали с другими ребятишками.

Дружба Морвен и Ниара казалась легкомысленной забавой, пока им обоим не исполнилось по одиннадцать лет, а природа не дала о себе знать. Фигура Морвен становилась все более округлой и женственной, тогда как Ниар был ниже ее на голову и говорил смешным звонким голосом. Изменения во внешности подруги смущали его, и он отчаянно желал стать мужественнее ради нее.

И лишь спустя три года он, наконец, обогнал ее в росте, его голос обрел приятный баритон, мышцы налились крепостью. Вот тут Тэлфрин и обратил внимание дочери на то, что ей следует вести себя осмотрительнее.

Он по себе знал, какой губительной бывает страсть, и в закоулках памяти всплывали прекрасные женские лица, одно из которых вызывало отвращение, а другое – глубокую нежность.

Иногда Сигрун являлась ему в кошмарах, будто пробиралась к нему в опочивальню и целовала измазанными кровью губами, заставляя служить себе. А он просыпался под утро в холодном поту, пытаясь избавиться от мерзкого наваждения.

Он мечтал, чтобы ему снилась милая Хельда, но отчего-то это случалось так редко, что он стал забывать ее лицо.

Так бы и произошло, но, к счастью, Морвен так походила на мать, что это наполняло его сердце теплотой и радостью.

Хотя Тьма жила с ними бок о бок, они научились мириться с ней, как с чем-то неизбежным. Тэлфрин старался не обращать внимание на копошащиеся мрачные тени позади себя, на шуршащую паутину и молчаливых пауков, поселившихся под деревянными балками Блэрхайда, на то, как скребутся мыши, злобно вгрызаясь в деревянные перекладины.

Он понимал, что Хельда успела дать им последнюю надежду, подарить дочери самое дорогое, что могла сделать мать перед смертью: искреннее, полное любви благословение. Лишь поэтому Тьма не завладела ими полностью, не превратила их тела в черные коконы, хотя и погрузила свои когти в каждого обитателя замка.

Когда Морвен и Ниар вышли из таверны, небо уже затянули низкие плотные тучи.

Отсутствие солнца заставляло жителей Топкой долины быть осмотрительнее. Улыбки тотчас исчезали с их лиц. Всюду заполыхали факелы, а на площади и улицах возникала суета. Многие спешили отправиться домой, чтобы усиливающаяся темнота не застала врасплох.

Отразилось беспокойство и на лице Ниара. Он то и дело озирался, словно ожидал нападения, и сказал:

– Тебе пора ехать, пока окончательно не стемнело. Проклятая погода точно издевается над нами.

Девушка кивнула, испытывая благодарность за эти слова, понимая их причину:

– Не волнуйся. Ты же знаешь, что мой Мидхар самый быстрый в округе.

Ниар вздохнул:

– Да, но и те твари своего не упустят. Мы договаривались, что ты не будешь рисковать напрасно. Три дня тому огромный ольфарг утащил одного из завсегдатаев таверны. Прямо с заднего двора, понимаешь?

В его глазах промелькнул страх перед силой, которую невозможно было постичь. Морвен не стала спорить, чтобы не расстраивать друга:

– Но тогда ты и сам поспеши домой. Должно быть, твоя матушка переживает. Ты пьешь ту настойку, что она приготовила?

Ниар замешкался с ответом и покраснел. Девушка покачала головой:

– Что с тобой такое? Мы тоже договаривались, что ты не будешь пропускать прием лекарств. Лекарь сказал, что обмороки повторятся, если не принимать настойку.

Юноша раздраженно махнул рукой, отступив назад:

– Я был бы тебе признателен, если бы ты не напоминала об этом.

Она пристально посмотрела на него долгим взглядом, а потом отвернулась, чтобы взяться за луку седла и вскочить на лошадь.

– Как знаешь, – голос ее зазвенел. – Подумай о своей матери, если не хочешь думать о себе.

Он не ответил, лишь недовольно поджал губы, хотя в глазах мелькнули отчаяние и боль.

Морвен пришпорила лошадь, досадуя на несдержанность, но то, как поступал Ниар, сердило ее. То, о чем шептались соседи и на что намекал отец, выводило из равновесия. Странная болезнь Ниара преследовала его с детства, а с недавних пор участились внезапные обмороки.

Об этом знал и сын лорда Бриана, Кайден.

Девушка терпеть его не могла. Его холодную заносчивость, то, с какой гордостью он отзывался о своем роде и как уничижительно говорил о бедном Ниаре. А уж когда разговоры о болезни юноши дошли до ушей Кайдена, тот не скупился на злые и язвительные слова. Если до недавних пор он с опасением относился к нему и даже считал кем-то вроде соперника, то теперь его сомнения развеялись.

– Разве, – заявил он Морвен, когда она с отцом гостила у них в усадьбе, – твой низкородный дружок сможет оставить после себя наследника с такой-то хворью? Было бы гораздо лучше для всех, если бы его утащил ольфарг, чтобы бедняга не мучился.

Девушка так и вспыхнула от ярости, но не успела ответить на это язвительное замечание, ведь рядом появился отец. Лишь это и удержало ее от опрометчивых слов. Позже, засыпая в своей спальне, она ворочалась с боку на бок и корила себя. Теперь Кайден будет думать, что она согласна с ним. Мерзкий тип.

Злость придавала сил и Тьме внутри нее. Морвен это чувствовала. Стоило рассердиться, как темное колдовство овладевало ею, звало насладиться могуществом, которое дарует Богиня Мертвых. Отголоски тайных обрядов звучали в ее голове, словно она когда-то присутствовала при их исполнении, и к своему ужасу чувствовала, что они манят ее и соблазняют.

И тут же, вспоминая о своей матери, хваталась за маленький медальон с прядью белокурых волос, и шептала слова молитвы Богине Огня.

Тьма, нехотя, отступала. Но перед этим всегда говорила ей: «Ничего, дитя. Время еще придет».

Глава 3

Зал Приемов встретил Морвен оглушительной тишиной, когда она сбежала по каменной лестнице вниз. Гулко звучало эхо шагов, предупреждая о ее приближении.

Она знала каждую ступеньку, каждый скол на гранях, каждый булыжник, сейчас уже тронутый расползавшейся плесенью. От нее не было никакого спасения. Как только не пытались противостоять напасти: скребли стены, опаляли их огнем, мыли смесью воды и уксуса, или солью. Поначалу казалось, что зараза отступала, но спустя месяц камни вновь покрывались черными пятнами.

И всему виной была беспощадная Тьма, избравшая родной дом Морвен своим прибежищем.

Девушка скользнула взглядом по уходящим ввысь стенам, хранившим воспоминания о славных днях рода: потускневшие полотнища флагов и знамен, три выцветших гобелена, стоивших, по преданию, бочку золота. На них изображались воинственные предки, добывшие себе имя и честь в боевых походах. Щиты и оружие с клеймами Блэрхайда потихоньку обрастали ржавчиной, как сам замок – плесенью.

Отец уже сидел за длинным дубовым столом, а рядом застыл виночерпий, готовый по знаку господина налить хмельной напиток в серебряный кубок.

Тэлфрин хмуро смотрел перед собой.

В его памяти еще жили отголоски веселого брачного пира, который вскоре обернулся траурным. Он все еще будто слышал легкую поступь Хельды, и крадущуюся коварную – Сигрун. Воспоминания здесь окружали со всех сторон, давили, не позволяя сбросить с себя груз ответственности.

Впрочем, Тэлфрин никогда не допускал мысли о позорном побеге. Несмотря ни на что, он готов был держаться до последнего, даже если черная плесень покроет все кругом.

Девушка поцеловала его колючую щеку, и взгляд Тэлфрина потеплел.

– Мое дитя, – произнес он таким голосом, которого от него больше никто не слышал. – Присядь.

Морвен подчинилась, и Тэлфрин сделал короткий жест. Из арочного проема появились слуги, чтобы поставить на стол блюда, а потом так же быстро исчезли.

Девушка знала этот взгляд отца. Он был строгим и одновременно просящим. Будто суровый властелин Блэрхайда предчувствовал, что ему придется убеждать любимую дочь в том, о чем ей слушать не хотелось.

Так и вышло.

– Отец, – во взгляде дочери Тэлфрин тут же узнавал собственное упрямство. – Мне не по нраву сын лорда Бриана. И если бы ты присмотрелся к нему, то понял это без лишних слов. Я возненавижу его всей душой, как только служительница Огня скрепит наш союз.

Тэлфрин вздохнул, сдерживая негодование:

– Ты не понимаешь значимости этого союза. Кайден способен защитить Блэрхайд и долину, и станет тебе хорошим супругом. Я не хочу напоминать о дочернем долге, ведь ты сама должна это знать. Блэрхайду нужен наследник…

Он запнулся, понимая, что дочь почти не слушает его, и нахмурился.

Домашние духи застыли прямо над шелковым пологом, раскинутым над тяжелым креслом властелина. Они сверкали глазами и жались друг к другу, зная, что часть души Морвен защищает их, пока на ней есть печать материнского благословения.

Девушка незаметно подмигнула им: она стала видеть их еще в детстве, когда они нависали над ее колыбелью, шушукаясь.

Ее взгляд искрился смехом, и Тэлфрин, проследив за ним, обернулся, не понимая, куда смотрит дочь.

– Морвен, – устало произнес он. – Я бы хотел, чтобы ты отнеслась к этому серьезнее.

Она, наконец, снова посмотрела на отца, едва сдерживая смех, пока духи корчили смешные рожи.

– Прости, отец, – девушка откашлялась. – Я слушаю.

Он покачал головой, отпив из кубка:

– Ты знаешь о проклятье, и все же позволяешь себе такую беспечность. У нас нет времени. Я хочу, чтобы брак состоялся как можно скорее. Тогда, быть может, удастся тебя спасти.

– Отец, прошу, – девушка не сдержала негодования. – Ты веришь старым легендам и предсказаниям больше, чем мне?

– Разве Кайден не дальний родственник твоей матери? Разве на его гербе не цветет дикий шиповник? Разве не его предок принес культ Богини Огня на нашу землю, чтобы уберечь от древнего зла? Из всех молодых людей только он достоин тебя. Ваш союз ослабит проклятье или вовсе изгонит его. Все знаки указывают на это.

Морвен сжала пальцами подлокотники. Спорить с отцом на эту тему было невыносимо.

Да, с каждым днем приближалось совершеннолетие. Тьма в ней становилась сильнее, как и всюду. Черная плесень легла там, где раньше рос обычный зеленый мох. Царапанье острых когтей тварей, прячущихся в темноте, мешало уснуть, как и завывание огромных волков, что рыскали по округе в поисках добычи.

– Ты поверил словам старой Эйдис, – глухо обронила она. – Когда женился на моей матери, чей герб оплетает шиповник. Поверил в сказочный сон. Но все обернулось непрекращающимся кошмаром для тебя самого. Эйдис погибла, как и матушка. Я не представляю, как спасти Блэрхайд и долину. Куст розы не способен разрушить проклятье, отец. Не хочу, чтобы люди погибали, и приму судьбу, как полагается.

Девушка не раз думала об этом.

Как только Тьма овладеет ею окончательно и материнское благословение потеряет силу, в роковой миг она взойдет на самую высокую башню и ринется вниз. Конечно, отцу она не открывала своего замысла, понимая, что тогда он просто запрет ее в глухой комнате без окон, и будет до последнего верить в чудо избавления.

Она знала, что это сестра ее матери наслала темные чары и оплела ими замок. Отец говорил, что это произошло потому, что Сигрун поклонялась Богине Мертвых и не сумела удержать силу Тьмы, отчего та поглотила ее.

Сигрун потеряла рассудок и привела к гибели других. И теперь ее проклятие тяготеет над ними страшным бременем.

Тьме невозможно противиться, не уповая на Свет. Тьма коварна и изобретательна. Она заманивает в свои сети, плетет колдовство, чтобы получить как можно больше душ в услужение Призрачной Королеве.

Тэлфрин устало прикрыл глаза.

Ему приходилось лгать, что Сигрун помешалась и лишь поэтому долиной овладел проклятый Безымянный Мор. Он боялся, что дочь узнает о совершенной им глупости, когда поддался искушению. Ведь это из-за него самого, в конечном итоге, он лишился горячо любимой супруги, а теперь терзается страхом потерять и единственного ребенка.

Иногда он поднимался на черную башню, где когда-то жила Сигрун, оглядывал покрытые пылью кресла и кровать под тяжелым балдахином, и кричал от бессильной ярости, проклиная ее и себя.

Здесь она приготовила отраву, что пропитала их всех непроглядным мраком. Здесь обдумывала свою месть, замышляя погибель ему и его роду.

Мог ли он знать, чем обернется его беспечность?

Как он мог быть таким слепым?

Теперь следовало отбросить горькие сожаления, которые ничем не могли помочь. Они могли лишь напоминать о том, что нельзя недооценивать уязвленные чувства других.

Какое-то время отец и дочь ели молча.

– Я решил устроить прием, – внезапно сказал Тэлфрин и, заметив негодование на лице дочери, поднял руку. – Мы давно не устраивали пиршеств, а этот зал блекнет без них.

Морвен пораженно уставилась на него.

– Не лучше ли потратить деньги на телегу хорошего зерна?

Отец отвел взгляд и нахмурил брови.

– На этом приеме мы объявим о твоей помолвке с Кайденом. Я долго этого ждал и…

Он запнулся, наблюдая, как дочь меняется в лице, произносит слова извинения и отодвигает свое кресло, чтобы уйти.

– Сядь! – раздался повелительный возглас.

Тэлфрин собрался сурово отчитать дочь, но увидев ее заблестевшие от слез глаза, поперхнулся. Тон его тут же смягчился, хотя мужчина сотни раз клялся себе, что не станет поддаваться слабости и жалеть дочь.

Он прошел столько сражений, видел кровавые ужасы войны, смерть, боль, но две маленькие капельки в зеленых глазах, так похожих на глаза любимой супруги, делали его слабым и беспомощным.

Будь у него сын, он, конечно, обращался бы с ним иначе. Мужчина должен презирать собственную слабость и не потакать слабоволию. Но Морвен!

Стоило ему заметить ее печаль, как она снова становилась маленькой девочкой, которая когда-то забиралась к нему на колени с просьбой рассказать одну из историй их рода, а потом засыпала на его руках.

– Прошу тебя, – он кивнул на кресло, стараясь говорить не как повелитель, а как любящий отец. Девушка опустилась обратно на свое место, опустив голову, готовая в сотый раз выслушать о достоинствах Кайдена и о силе проклятия, что тяготело над ними.

– Твоя мать пожертвовала жизнью, чтобы уберечь тебя. Я говорю это не для того, чтобы ты ощутила себя виноватой, но для того, чтобы ты ценила ту жертву, которую она принесла. Она сделала это, потому что безмерно любила нас. И если есть хотя бы малейшая возможность спасти тебя, мне придется пойти на любые ухищрения.

– Я не люблю Кайдена, – бесцветным голосом произнесла Морвен. – Он неприятен мне.

Тэлфрин с досадой прищелкнул языком:

– Любовь – это роскошь, которую люди нашего круга не могут себе позволить. Нам приходится жертвовать чувствами ради долга. И все идут на это, понимая ответственность перед своим родом.

– Но ты женился на моей матери по любви, – с отчаянием выкрикнула Морвен. – Тогда отчего ты не желаешь того же для меня?

– Это скорее исключение, которому я был чрезвычайно рад. Нам просто повезло…

Тут он запнулся, понимая, каким скоротечным оказалось его счастье. Вспомнил заострившееся белое лицо Хельды и окровавленные простыни. Сигрун в ореоле черного тумана. Ее издевательский смех.

Морвен заметила, как посуровел отец и поняла, что он снова переживает потерю ее матери. Вряд ли их счастливые, но короткие отношения можно назвать везением. Тэлфрин откинулся на спинку кресла, взывая к богам, чтобы они вразумили его дочь. Иногда она проявляла излишнее упрямство.

– Прошу тебя, – он снова постарался смягчить тон. – Хотя бы не избегай Кайдена и позволь ему проявить свои лучшие качества.

О, да, она знала о качествах Кайдена не понаслышке. Мысль о том, что он поведет ее на брачное ложе, вызвала приступ тошноты.

Девушка перевела негодующий взгляд на отца, желая настаивать на своем, но сдержалась. Сейчас он выглядел как человек, который не приказывал, но умолял. Увидела человека, так боявшегося потерять дочь, что готов был поверить в любую легенду, способную уберечь от беды.

В конце концов, это только помолвка. И Морвен, к ее стыду, настигли ужасные мысли о том, что надменный Кайден может до нее и не дожить, учитывая, сколько кровожадных тварей рыщет по округе.

– Хорошо, – пробормотала она, сквозь зубы. – Пусть будет по-твоему.

По крайней мере отец на время успокоится и не станет изводить ее разговорами о помолвке каждый день, раз она согласилась.

И если он действительно стал упоминать об этом гораздо меньше, самой Морвен не удавалось отделаться от тоскливого чувства. Отчего она сама не может распоряжаться своей судьбой? Она – наследница самого Блэрхайда, способна взять управление в свои руки, когда придет час. И для этого ей вовсе не нужен такой муж, как Кайден.

Успокоить могла только прогулка верхом. Не проходило и дня, чтобы лес и скалы не оглашал стук копыт Мидхара, который проносился по округе подобно неукротимой буре.

Несколько лет назад отец подарил ей на день рождения чудесного коня, совсем молодого и своевольного. Он так и норовил укусить конюхов и взбрыкивал, когда на него набрасывали седло. Коня еще предстояло укротить, и Тэлфрин полагал, что этим займется старший конюх, но Морвен решила иначе.

Она воспользовалась наступившей темнотой, пробралась в конюшню, не обращая внимания на недовольное фырканье вороного. Проснувшемуся слуге было велено молчать и помочь взнуздать горячего коня, хотя он умолял хозяйку не делать этого.

Бедный малый боялся гнева повелителя, если с его дочерью что-нибудь случится. Но Морвен была непреклонна. Она опустила в его вспотевшую ладонь монету и приказала помочь ей, обещая не выдавать его.

Девушка провела по крутой шее коня ладонью, по его шелковистой гриве, и сказала, не обращая внимания на недовольный взгляд, которым окидывал ее норовистый жеребец:

– Я назову тебя в честь властелина зачарованной страны, Мидхир. Но чтобы боги не рассердились, изменю одну букву в твоем имени. Давным-давно…

Это была одна из сказок, что рассказывал отец. Морвен обожала, когда он приходил к ней в спальню перед сном, особенно, если ее мучала бессонница, а домашние духи не могли успокоить. Теперь и сама девушка поглаживала коня, чтобы успокоить, шептала ему чудесную легенду.

У земного короля была прекрасная жена по имени Эдейн. Мидхир узнал в ней возрожденную в новой жизни свою супругу и решил вернуть себе. Втайне от всех он приходил к ней, умоляя бросить короля и отправиться с ним в волшебную страну. Но она не помнила прежней жизни, и отказывалась сделать это. Муж должен отпустить ее по собственному желанию, и никак иначе.

Мидхир долго размышлял, пока, наконец, его не озарила одна мысль. Он приехал ко двору короля, притворившись, что желает сыграть с ним в игру, которую тот очень любил. Король, уважая столь высокородного гостя, согласился. Мидхир проиграл ему дважды, поставив на кон то великолепных лошадей, которых выращивают в волшебной стране и поят сладкой утренней росой, от которой они становятся сильными, то крепкое оружие работы волшебных мастеров, не требующее заточки.

Король радовался, получив столь богатые дары, а потому, когда Мидхир предложил сыграть в третий раз, ничего не заподозрил. Он решил, что тот плохо играет и согласился предоставить победителю все то, что тот сам выберет.

Каково было смущение и растерянность короля, когда Мидхир победил, а просьба его заключалась в желании обладать прекрасной королевой. Король понял по довольному блеску глаз своего гостя, что тот обвел его вокруг пальца.

По преданию, с тех пор смертные короли воспылали ненавистью к властителям волшебной страны и не упускали возможности воевать с ними.

Судя по хитрому взгляду коня, он обладал сметливостью властелина волшебных земель.

Скакун фыркал и скреб копытом землю, не готовый подчиняться. Когда он сбросил наездницу, то приготовился к наказанию за строптивость, как это бывало с ним раньше. Но эта маленькая девушка поднялась с земли, подошла к нему и приласкала, убеждая не упрямиться.

– Разве ты не хочешь промчаться вдоль берега реки, послушать, как стремительно текут ее воды? Разве не хочешь попытаться обогнать ветер, что дует с гор? Посмотри, какой ты быстрый и красивый, Мидхар! Позволь мне быть твоим другом, и я никогда не обижу тебя.

Конь ткнулся ей в ладони губами, склоняя голову. Он задиристо водил ушами, как бы показывая, что не смирился, но больше не пытался скинуть всадницу.

Так их дружба и зародилась.

Когда девушка по обыкновению пришла в конюшню, ее встретил испуганный слуга и произнес заплетающимся языком, что коня охватила неизвестная хворь.

На лице Морвен разлилась бледность. Да, разрушительная сила Тьма касалась всего вокруг, но она училась жить рядом с ней и даже противостоять ее безжалостным чарам. А теперь Безымянный Мор вонзил свои когти и в ни в чем не повинное животное!

Конь лежал в углу на разбросанном сене и хрипло дышал. Морвен замедлила шаг и втянула носом воздух: пахло лошадьми, подгнивающим деревом и немного запекшейся кровью.

Она опустилась на колени рядом с ним. Он чуть слышно заржал, пытаясь подняться, но тут же упал обратно, беспомощно вздрагивая. Девушка подавила рвущийся наружу крик и противный ком встал у нее в горле, который она никак не могла проглотить.

– Что случилось? – спросила она тихо у слуги.

Тот утер лоб, покрывшийся испариной:

– Ума не приложу. Вчера вечером ел и пил, как обычно. Я запер его и ушел спать, а утром обнаружил здесь. Он не вставал.

Морвен провела рукой по вздрагивающему черному телу:

– Ну что же ты, дружок, – произнесла она, пытаясь улыбаться. – Переел яблок? А как же наша прогулка?

Конь прикрыл глаза и устало вздохнул. Девушка не убрала руки, почувствовав что-то шершавое и колючее. Она посмотрела на пальцы и заметила, что они измазаны красным.

Морвен нахмурилась, подозвала слугу и попросила провести ладонью по блестящей шерсти коня:

– Чувствуешь? Будто у него под кожей мелкие колючки, а это, – она подняла ладонь, чтобы продемонстрировать красные отметины, – его кровь. Мидхар ранен. Надо обработать раны. Скорей неси чистую воду и настойку, которую я давала в прошлый раз.

Слуга бросился исполнять поручение. Девушка смочила мягкую ткань в воде и аккуратно провела ею по лошадиному боку: Мидхар тут же дернулся и застонал.

– Прости меня, дружочек, – пробормотала Морвен. – Знаю, что тебе больно. Потерпи.

Тряпка цеплялась за отростки под кожей, причиняя страдания животному.

– Что же это такое? – Морвен присматривалась к странным мелким зазубринам, вспоровшим шкуру коня, точно мелкие иглы изнутри. Их было очень много.

Рядом зашевелилась густая Тьма.

Она была тут и раньше, но девушка не обратила на нее внимание, как перестала наблюдать за ней в своих покоях и всюду, где бывала. Но тут черный сгусток потянулся к голове коня и тонкой струйкой затек ему в ухо.

Конь задрожал, дернулся всем телом:

– Нет, – зашептала Морвен. – Я не отдам тебе его. Он – мой. Убирайся!

Она знала, что это бесполезно. Потому что Тьма брала без спросу все, что пожелает. Все, что девушка могла, так это попробовать делиться собственной силой и частью Света, которой одарила умирающая мать. А теперь Морвен сама ощущала себя матерью, на руках которой умирал ребенок.

Она сидела так, положив голову Мидхара себе на колени, гладила его, поила настойкой и в десятый раз рассказывала легенду, которая подарила ему имя.

– Пожалуйста, – шептала она, роняя соленые капли ему на гриву, – не сдавайся. Не оставляй меня.

Конь обессиленно жмурил глаза, но от ее прикосновений и действия настойки, становился спокойнее.

Морвен пробыла с ним следующий день, и ночь. Отец даже перестал упоминать о помолвке, и судя по всему, нехотя велел перенести торжественный пир по этому случаю.

Морвен была благодарна отцу за понимание, ведь она не могла ни о чем думать. Липкий страх карабкался по ней и не желал отставать, словно гоблин, вцепившийся в случайно подвернувшегося ему путника.

Неужели прекрасное, гордое животное обречено на мучительную смерть?

Но смерть к нему так и не пришла.

Вскоре стало ясно, что Мидхар не будет прежним. Его тело менялось на глазах изумленных слуг и самой Морвен. Она поняла, что за мелкие зазубрины торчат из ребер коня, хотя не могла в это поверить. Они становились все длиннее, приобретая очертания, напоминавшее то, чего у обычных лошадей быть не могло.

И все же…

Разве боги когда-нибудь награждали их крыльями?

Она ощупывала мокрые, покрытые загустевшей кровью жесткие, будто железные, торчащие перья, и тут же отдергивала руку, когда раздавалось жалобное ржание Мидхара. Конь тянул шею, принюхивался к твердым шипам, которые торчали из его кожи и вопросительно смотрел на хозяйку.

В его темных глазах не было укора, только мольба о помощи.

– Черное колдовство! Происки Безымянного Мора! – шептались слуги, взывали к Богине Огня и растирали в ладонях корни бузины. По преданию, эти корешки могли ослабить заклятие, но судя по заполонившей их край Тьме, нужно было усеять бузиной все кругом.

Морвен только удивилась тому, как сразу не поняла, что это козни проклятия. Ничто иное не могло так изменить привычную форму или придать новый облик живому существу.

Она вспомнила кошек с головами зайцев, вынужденных питаться только травой, медведей, у которых отросли такие когти, что цеплялись при ходьбе о землю, вынуждая несчастных животных обтачивать их и вырывать. Или птиц, что теряли свое оперение и обрастали сияющей рыбьей чешуей.

Потеряв перья, такие птицы больше не могли подниматься в небеса, и добывали пропитание на земле. Многие, не успев приспособиться к извращенным шуткам Тьмы, погибали от голода.

Крылья Мидхара приобрели свои очертания на исходе месяца. Они медленно проросли из его тела, причиняя ужасную боль. Морвен постоянно обмывала жестокие раны и густо мазала их мазью, чтобы ускорить заживление.

Конь понимал, что с ним происходит нечто невообразимое, что причиняло страдания. Он посматривал на странные торчащие из его тела отростки, ставшие частью его самого, хватался зубами за торчащие перья, до которых мог дотянуться, и тут же отпускал, так как причинял боль самому себе. Нужно было ждать, пока они не замедлят рост.

Тэлфрин предложил отрезать крылья под корень, напоив коня специальным отваром, но что-то подсказывало девушке, что этого делать нельзя.

Они напрасно промучают коня, но крылья, скорее всего, вырастут вновь. И тогда придется начинать все сначала, а она не вытерпит мучительного ожидания в глазах Мидхара. Поэтому Морвен терпеливо ждала, пока крылья не перестанут расти. Она подозревала, что как только это произойдет, Мидхару полегчает.

Утро, когда конь шевельнул огромными черными крыльями с зеленоватым отливом, словно позаимствованными у ворона, принесло Морвен некоторое успокоение. Раны почти зажили, перья распрямились, став гладкими и при этом такими прочными, что их невозможно было согнуть или сломать. Только вместо тонкого птичьего пуха появились костяные пластины, легкие, как воздух.

Мидхар уже поднимался, пытаясь пройтись по стойлу. Крылья волочились за ним, а когда он пытался неуклюже взмахнуть ими, цеплялись за стены. Места явно не хватало.

Тэлфрин боялся мгновения, когда дочери вздумается оседлать крылатого коня. И он был прав. Морвен только и думала о том, как испытать крылья Мидхара.

Что, если он не сможет летать? Птицы это одно. Им даровала сама природа такую способность. Но лошади никогда не летали, за исключением крылатых коней Небесного воинства, но ведь это все сказки!

Чтобы конь мог учиться взлетать, его вывели на свободную от деревьев поляну близ замка, но привязали длинной веревкой к вколоченному столбу.

Поначалу конь, как бы ни вскидывал могучие крылья, не мог оторваться от земли.

Он провожал пролетающих над ним птиц внимательным взглядом, а потом подпрыгивал, вытягивал крылья в разные стороны, и падал на землю. Его недовольное ржание разносилось по округе, привлекая голодных ольфаргов, но Морвен всегда оказывалась рядом, готовая защищать любимца.

– Еще разок, Мидхар! – подбадривала она его.

Конь тряс головой, недовольно фыркая, словно говорил: «Сама бы попробовала!», но затем вновь вскидывал крылья, расправляя их, пока однажды налетевший ветер не помог ему. Вороньи крылья затрепетали, ловя порывы ветра, и Мидхар, неловко перебирая ногами, взмыл ввысь.

Изумленная девушка ахнула, испугавшись, что коня унесет на скалы, но веревка тут же натянулась и он повис между небом и землей.

Должно быть, полет пришелся ему по душе. Стоило Мидхару почувствовать новый облик и ощутить свободу, как он принялся рваться в небеса. Конь нетерпеливо дергал веревку, которая удерживала его, и укоризненно смотрел на девушку, не понимая, отчего она медлит.

Об этом же мечтала и Морвен, с замиранием глядя, как над ней проносится легкая тень, но отец раз за разом просил подождать еще немного.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Тэлфрин дочери, пытаясь воззвать к ее разуму. – Понимаешь, насколько это опасно?

Она кивнула, но в ее ушах уже свистел вольный ветер, а сама она касалась серых туч, что цеплялись за шпили башен Блэрхайда.

– Не беспокойся, отец, – девушка подготовилась к следующему разговору и показала на прочный ремень из воловьей шкуры. – Я привяжу себя этим к Мидхару. Посмотри, как он хорош! Обещаю, что мы не станем летать высоко.

Тэлфрин и сам удивлялся тому, как преобразился красавец вороной, но он тоже был порождением Тьмы, а ей нельзя доверять. Впрочем, понимал он, что и не сможет удержать дочь от желания непременно оседлать крылатого коня, чтобы промчаться на нем уже не по твердой земле.

– Хорошо, – сдался он. – Только пообещай, что не станешь рисковать жизнью, чтобы ни случилось.

В душе он понимал, что, хотя дочь и обещает проявить осторожность, она, скорее всего, нарушит обещание даже против воли. Уж слишком нетерпеливо горели ее глаза, все чаще смотрела она в небо, грезя о полете.

Как и ожидалось, Морвен так поспешно согласилась, что на сердце у него заныло. Не желая смотреть, как она усаживается в седло, обтянутое ремнями, он скрылся в замке, поспешив к алтарю Огненной Богини, где просил защитить его дорогое дитя.

Слуги с опаской глядели на бесстрашную молодую хозяйку и перешептывались.

Они замечали, что Тьма благосклонна к ней, что девушка ни разу не подверглась атакам кошмарных тварей, обитающих в Топкой долине, и задавались вопросами, отчего так, хотя она постоянно пропадает в долине, а возвращается порой затемно.

Никто из них не знал о секрете, что скрывал гордый властелин Блэрхайда.

Морвен понимала, что жители долины напуганы, и не могла их винить за это. Но сейчас все ее мысли были о лоснящейся спине Мидхира и шелесте его чудесных крыльев.

Девушка еще раз проверила подпругу, ремни, застегнула до последней пуговицы покрытый мехом кафтан и легко вскочила в седло, замирая от предвкушения.

Она только тронула бока коня кончиками сапог, как он сорвался с места, развернул широкие крылья и оттолкнулся от земли.

Дыхание замерло у нее на губах, а потом вырвалось переполнявшим восторженным криком. Потоки воздуха неслись навстречу, омывая, будто она нырнула в толщу воды. Немного кружилась голова и возникало легкое чувство тошноты с непривычки.

Иногда Мидхар резко падал вниз, и внутри Морвен словно вырастал огромный пузырь, а желудок подскакивал к горлу, отчего она взвизгивала и восторженно смеялась от новых ощущений. Полет будоражил и пьянил, наполняя душу таким счастьем, о каком она не могла и помыслить.

Внизу неслась бурная бело-голубая река, извивалась вокруг замка, терялась в темных изломах скал. Блэрхайд теперь казался вовсе не таким устрашающим и огромным, а его башни, хоть по-прежнему и упирались в тучи, не угнетали мощью. Густые шапки леса уходили вглубь долины, распадались на сине-зеленые реки, огибая дома, и пропадали в серой дымке, ближе к побережью.

С высоты облаков виднелась простирающаяся от края до края чудесная Инглария.

Острые вершины гор брали ее в кольцо, защищали от сильных ветров и вражеских нападений, и лишь с востока открывалась просторная бухта, где раньше постоянно теснились корабли.

Какими маленькими казались люди и животные с высоты!

Долина походила на ущелье, в котором высохла широкая река и на ее склонах выросли могучие ели. Возможно, когда-то давно так и было, когда Ингларию создавали боги, и здесь царствовали извергающиеся вулканы, засыпающие пеплом землю.

Потом, когда ярость воды и огня утихла, этот край постепенно покрылся зеленью, наполнились реки и ручьи, благодаря живительным дождям и тающим шапкам льда, сковавшим горные вершины.

Девушка направила коня к искрящейся Хрустальной бухте, названной так из-за полосы намытого из глубин кварца, перемолотого мощью стихий. На голубой поверхности бухты искрилось солнце, время от времени пропадая за плотными облаками.

Они неслись так низко, что Морвен могла бы погрузить в них руки, задыхаясь от восторга. Блеклый туман струился у нее между пальцев, когда они мчались под надвигающейся свинцовой тучей. Мидхар взмахнул могучими крыльями и застыл, рея над морской гладью.

Блэрхайд возвышался на западе над долиной, вырастая из скалы, точно сам был огромной горой. Его башни можно было различить и из порта, но теперь Морвен могла разглядеть его целиком.

«А может, Тьма не так и плоха и порой от нее бывает и польза?» – пронеслась у нее пугающая мысль, хотя она тут же отринула ее.

Нет, это вряд ли.

Тьма заражала все кругом тлетворным духом, искажала суть природы, и Мидхару еще повезло, что у него выросли крылья. Он мог обрести половину тела быка или петушиную голову, как уже случалось в долине. И тогда бы погиб, в конце концов, не в состоянии справиться с новым телом и прокормить его.

В остальном, крылатый конь стал лучшим подарком, который она могла получить, не смея даже мечтать о подобном.

Такие полеты стали естественной потребностью. Теперь Морвен не представляла, как проведет день, если они с Мидхаром не коснутся небес. Отец, конечно, возражал и пробовал запретить брать крылатого коня, но девушка пробиралась на конюшню и выводила его тайком, оставляя по монетке слугам, которые присматривали за лошадьми ночью.

Вид существа, несущегося через долину, сперва напугал жителей. Они решили, что новая напасть явилась угрожать им, но вскоре выяснилось, что у наследницы Блэрхайда появился крылатый конь. Кто-то воспринял новость равнодушно, кто-то удивился, но нашлись и те, кто начали распространять злые слухи.

Мол, отчего у него или соседа лошади гибли или превращались в уродливых существ, когда как Морвен достался крылатый конь, будто из легенд? Не связано ли это с самим замком?

Сплетни ширились. Люди, напуганные, уставшие жить в постоянном ожидании погибели, начали вновь размышлять о том, откуда явился Безымянный Мор и с чем это связано, ведь Тэлфрин никому, кроме дочери, не рассказывал о минувших событиях.

Еще не звучали недовольные возгласы на площадях, но тихонько, между собой в домашнем кругу, жители долины позволяли себе обсуждать таинственное исчезновение Сигрун, хотя это случилось очень давно. Так как власть Мора не ослабевала, а ширилась, рос и страх перед ним.

Люди искали причину его возникновения и подозрительно косились в сторону возвышавшегося Блэрхайда, чья каменная громада постоянно оказывалась и на виду, не давая забыть о себе. Многие вспоминали, что Безымянный Мор принялся свирепствовать аккурат после появления на свет Морвен и исчезновения ее тетки.

Слухи дошли и до Тэлфрина.

Это напомнило ему о необходимости поспешного заключения брачного договора для его дочери.

Глава 4

Заросший лес полнился звуками ночи, ветер шелестел листвой, скрипели еловые стволы. Ночь привлекала хищников еще больше, чем днем, когда они чувствовали себя сильнее.

Приземистый косматый зверь перепрыгивал через поваленные деревья, шумно нюхал воздух, капая слюной на землю. Он испытывал голод: ему не хватило двух тощих пойманных зайцев, они лишь раззадорили аппетит.

Ветер доносил человеческий запах из долины, где можно было как следует поживиться. Добывать пищу там не составляло особого труда, но люди могли оказывать сопротивление и отбиваться при помощи огня, который зверь ненавидел.

Добыча пряталась и этим вызывала глухую ярость. Зверь обнюхивал лежавшие стволы и вслушивался в ночь, стараясь не отвлекаться на мешающие ему посторонние звуки.

Внезапно он насторожился и припал к земле. Дыхание его участилось, а пасть приоткрылась, обнажая клыки.

По освещенной лунным светом чаще бежала белая лисица. Он видел мелькание ее светлой шерсти, которую так хорошо выдавала полная луна.

Утробно рыча, он подобрался поближе к пролеску, чтобы засесть в высокой траве, и только там затих, не отрывая глаз от беспечной добычи. Лисица словно ни о чем не подозревала и не пыталась скрыться в темноте. Зверь поспешил следом, крался на полусогнутых лапах, готовясь к прыжку.

Мелькнул белый пушистый хвост, и лисица обернулась на мгновение, чтобы снова пуститься бежать.

Зверь оскалил клыки и прыгнул вперед с оглушительным воем, чтобы рвать, крушить, пожирать. Он грузно приземлился рядом с жертвой, нависая над ней. Лисица не бросилась наутек и даже не попыталась ощетиниться, когда смрадное дыхание окатило ее удушливой волной. Она подняла морду, сверкнули два ее глаза, будто зеленые осколки, и лисица заговорила совсем как те люди, что живут в долине.

Зверь оторопел на мгновение.

Слова, которые исходили от нее, связывали его, удушали, вызывали сильную слабость и нежелание нападать. Он заскулил, припадая к земле, пока лисица стояла перед ним и продолжала говорить.

От сильного голода он сразу не распознал в ней помеченную Тьмой, а ведь она знала его тайное имя, которым нарекла его Тьма, знала, где и как он появился на свет. Лисица заставила его смириться, а потом уползти в самую чащу, чтобы искать пропитание где-нибудь еще.

Когда обиженное поскуливание стихло, белая лиса продолжила свой путь, вдоль звенящего ручья, пока перед ней не появилось болото, с торчащими кругом зарослями осоки.

Лисица всмотрелась в темноту и глаза ее вновь сверкнули. Она прыгнула вперед, на торчащую из воды кочку, затем на следующую, пока не преодолела широкую водную гладь, где на пригорке, прямо среди болота, раскинули густые кроны три ольхи.

В их густой зелени скрывалась убогая хижина, сложенная из грубых валунов. По ним ползла сорная трава, перебираясь на покатую крышу. Лисица остановилась перед дверью, сколоченной из потемневших досок, словно о чем-то раздумывала.

Но в тот же миг животное содрогнулось, изгибаясь, складываясь пополам. Послышался треск ломающихся костей и шкура, покрытая шелковистым мехом, начала расползаться, обнажая плоть. Светлые волоски сыпались точно белые иглы, усеивая траву.

Лисье тело принялось вытягиваться, увеличиваться в размерах, словно его изнутри накачивали воздухом, пока не приобрело изломанные очертания, схожие с человеческим телом.

У хижины лежала обнаженная женщина, закутанная в длинные белые волосы. Она подождала еще немного, пока превращение завершится полностью, встанут мышцы на место, облепляя кости. Когда кожа окончательно наросла, стала гладкой и розовой, женщина медленно поднялась, потянулась и только тогда толкнула скрипнувшую дверь.

Войдя внутрь, Сигрун сняла длинное платье-накидку с крючка, чтобы набросить на плечи, и всунула узкие красивые ступни в грубоватого вида башмаки, стоявшие у входа. Подошла к темнеющему очагу, высекла огневыми камнями яркие искры, чтобы поджечь связку хвороста.

Некоторое время она молча глядела на жарко разгорающееся пламя, а потом подошла к столу, где громоздились флаконы, глиняные горшки и медные сосуды всевозможных форм.

В железной клетке бились серые птицы. Сигрун открыла клетку и схватила одну из них, не обращая внимания на жалобные крики. Быстрым движением свернула голову птице, швырнула на плоский черный камень, а потом коротким ножом вскрыла маленькую птичью грудку.

Богиня ожидала жертвы, и колдунья поднесла неподвижное тельце к костяному кубку, наполняя его еще теплой красной жидкостью. В углу хижины на возвышении стоял алтарь с возложенными на него высушенными цветами.

Она торжественно поставила кубок на алтарь, затем извлекла кованую шкатулку, открыла тяжелую крышку и достала вылепленную из воска и праха мертвеца, куколку с округлыми очертаниями.

Сигрун произнесла слова благодарности, прося принять ее подношение, и осторожно опустила куколку в кубок. Он тут же вздрогнул, по тягучей поверхности пробежали круги.

Глаза женщины зажглись благоговейным восторгом.

Оставив алтарь, она снова вернулась к столу. Движения ее были плавными, мягкими, будто она танцевала.

Сигрун взяла в руки широкую хрустальную чашу, накрытую крышкой. Внутри чаши что-то шевелилось и шуршало. Эти звуки вызвали довольную улыбку у Сигрун, будто она слушала прекрасную мелодию, что наигрывают музыканты, хорошо владеющие своим искусством.

Она сняла крышку, взяла со стола щипцы и извлекла одну из копошащихся фигурок. Сигрун положила ее на деревянную доску, а потом пригвоздила несколькими острыми булавками. Фигурка на доске заверещала, но Сигрун тут же щелкнула пальцами, и отрывистые звуки прекратились.

Женщина извлекла нож с красной рукояткой и тонким лезвием, провела по нему языком, и воткнула в фигурку на доске, отчего послышалось слабое шипение, будто плеснули воду на раскаленный камень. Сигрун зажгла несколько свечей, взяла одну и наклонила над доской, наблюдая, как воск капает вниз.

«Хисс мэнш ан… Им ра лий ха нтур…»

Тьма, равномерно укрывшая Топкую долину, тут же пришла в движение. Черные сгустки, наполнявшие болото и лес, потянулись к маленькой хижине. Они прижались к крошечным окнам, затянутым бычьим пузырем, и плотной дымкой ворвались в хижину, окружив Сигрун.

Колдунья ловко орудовала ножом, затем взяла длинную иглу, продела в ушко свой длинный белый волос, и принялась шить, делая стежок за стежком. Иногда она мурлыкала себе под нос незатейливую песенку, что распевают деревенские ребятишки, и посмеивалась, предвкушая дальнейшее развитие событий.

Туманные черные сгустки оседали на ее плечах, укутывали, точно плотное покрывало, но от них ей не делалось дурно. Напротив, она ощущала прилив сил.

Закончив шить, женщина сделала движение рукой, выставив вперед указательный палец, словно наматывала на него невидимую нить. Вокруг ее ладони тут же возникло мутное облачко, которое она опустила на деревянную доску, с неподвижным существом, созданным с помощью могильного колдовства.

Теперь нужно было научить его, что делать дальше. Существо только появилось в своей новой форме, а значит, оно ничего не знало об окружающем мире, точно маленький ребенок.

Сигрун следовало рассказать ему о самых простых вещах, которые понадобятся, чтобы исполнить задуманное. Каждый звук рождал слово, каждое слово влекло за собой следующее, чтобы создать общую связующую нить, которая сплетет сильное колдовство.

Слова были не обычными. Сигрун была дарована возможность говорить на самом первом языке, забытом для простых людей, на том, который понимали все создания, как живые, так и мертвые, предметы, вещи, любая песчинка или лист.

Язык взывал к самой сути. Так магия и свершалась, прочно скрепляя каждое слово между собой.

К рассвету очаг еле теплился.

Женщина с белыми волосами устало вздохнула, потянувшись, но осталась довольна. Костяной кубок на алтаре полностью опустел. На потемневшем дне лежала скрюченная человеческая фигурка.

Тьма в хижине рассеивалась понемногу, оставляя смутную дымку.

Глава 5

Солнце заливало долину с самого раннего утра ласковым золотым светом, на высоком лазоревом небе не было и намека на облака. Сине-фиолетовые тени гор медленно скользили по мере того, как двигался раскаленный шар над горизонтом. Он не изгонял Тьму насовсем, но значительно ослаблял ее, как и ее служителей, которые поспешили спрятаться в темных зарослях лесов.

Долина тут же ожила, памятуя, какой переменчивой может быть погода. По всем извилистым дорожкам и трактам потянулись повозки, застучали копыта лошадей, зазвучала веселая речь на рыночных площадях и улицах.

Лето не слишком радовало обилием солнца, но сейчас оно превзошло самого себя. Людям хотелось насладиться живительным, а главное, спасительным теплом и сиянием, дарившим надежду.

Улыбки появились даже на самых суровых лицах. Никто не желал просидеть дома, если на то не оказывалось особых причин.

Морвен нравилось бывать в Теирту, гулять по его извилистым улицам, смотреть на жителей, любоваться пышными садами. Если бы не нависающая угроза, деревня бы ничем не отличалась бы от прочих. Девушка нигде не бывала, кроме Ингларии, но теперь, когда Мидхар обрел крылья, такая мысль стала посещать ее. Может сама судьба подарила возможность что-то изменить для жителей долины и сделать их жизнь лучше?

С тех пор, как она верхом на Мидхаре одним днем спустилась с небес, девушка поняла, что невольно стала предметом для обсуждений, и порой, не слишком добрых. Кроме некоторого чувства вины прибавилось еще и это, будто она была единственной причиной бед и несчастий.

Морвен по привычке заглянула в «Хмель и Котел», но знакомого худощавого парня так и не увидела. Впрочем, хозяйка таверны, дородная Мэйбл, убирая пустые миски со стола, намекнула, будто слыхала о внезапной болезни Ниара.

Ниар с матерью жили за площадью, в хорошем каменном доме, окруженном яблоневыми деревьями и бузиной. При нем Анвин держала свою ткацкую лавку. Ткачихи усердно трудились от рассвета до заката, но их труд неплохо оплачивался. Предприимчивая женщина переманила к себе лучших из них, посулив щедрое жалованье. Кроме того, ткачихам полагался кувшин молока, ломоть хлеба и кусок ветчины.

Учитывая, как порой непросто было прокормиться в долине из-за опасного присутствия Тьмы, желающих работать в ткацкой лавке не убавлялось.

Анвин дома не оказалось, и служанка проводила Морвен на хозяйскую половину. Она уселась в удобное кресло с подушками и взгляд ее упал на серо-зеленые пучки полыни, подвешенные над дверью.

Ощущался терпкий чуть горьковатый запах растения, но девушке он нравится. Она вздохнула: хотелось бы верить, что тайная сила трав способна уберечь от несчастья.

Раздались шаркающие шаги и легкое постукивание, и Морвен решила сперва, что это шаги пожилого человека, утомленного годами жизни сверх меры. Кто-то шел медленно, останавливаясь через некоторое время, словно отдыхал, чтобы двинуться дальше.

В открытом проеме двери появился молодой человек, и Морвен взволнованно встала. В первый миг она даже не узнала в обострившихся чертах лица, будто покрытого воском, Ниара. Это был он, потому что молодой человек попытался улыбнуться знакомой чуть дерзкой улыбкой, но сейчас она получилась какой-то вымученной. Он не мог стоять прямо, словно ноги отказывали ему, поэтому опирался рукой на гладко обструганную палку.

Девушка попыталась взять себя в руки, чтобы не смутить его еще больше своим испуганным видом.

– Говорят, – проговорил он слабым голосом, – ты покорила небо? Хочешь стать самой известной девушкой в Ингларии и окончательно вскружить головы всем мужчинам, от Блэрхайда до Хрустальной бухты?

Она нервно рассмеялась, хотя бледность и Ниара поразила ее. Нотки в его голосе дрожали, но он храбрился, это было очень заметно.

– А ты, говорят, решил прикинуться заболевшим, чтобы как можно больше девушек Топкой долины прибежало пожалеть тебя?

Ниар пожал плечами:

– Ты угадала. Я уже утомился встречать юных красавиц, предлагающих приносить мне подогретое вино с медом и поправлять покрывало, пока я сплю. Пожалуй, мне следует провести тщательный отбор. Возможно, тебе тоже повезет и выпадет такая честь.

Морвен притворилась польщенной его предложением, но как только они уселись в кресла напротив друг друга, от нее не ускользнула исказившая лицо друга гримаса боли.

– Расскажи, как обстоят дела на самом деле, – мягко попросила она и забросала вопросами, навещал ли тот лекаря и отчего не принимал вовремя лечебную настойку. Ниар отмахивался и неумело отбивался от нападок Морвен.

– С чего ты взяла, что я ее не пил? – молодой человек смотрел с отчаянием.

– Потому что знаю, когда ты врешь, – парировала девушка. Она встала и подошла к полке с пузырьками, которые стояли в каждой комнате, так как могли понадобится в любой момент. – А это что? Ты же такую принимаешь, верно?

Ниар закатил глаза.

– Я пил другую, – ответил он и тут же поймал ее настороженный взгляд. – Ну, забыл, признаюсь. Мне было не до этого.

Морвен сложила руки перед собой:

– И чем же ты занимался? Управлял поместьем? Или болтал с соседскими девчонками?

Он ухмыльнулся:

– Опять ревнуешь. Уже не в первый раз. Но мне это приятно.

Но Морвен не хотелось улыбаться. Она решила не щадить его.

– Ты выглядишь так, будто вот-вот умрешь.

Ухмылка молодого человека померкла. Он отвел глаза и уставился в потолок:

– Может, так и произойдет, – обронил он тихо. – Когда ты выйдешь замуж и тебе будет не до прогулок с сыном простой ткачихи.

– Ты знаешь, как вызвать мою злость, – она вскинула брови, раздражаясь все больше. – Я тебе много раз повторяла, что не хочу этой свадьбы, но ты отчего-то решил иначе. Или мои слова не доходят до тебя?

Ниар сжал кулаки:

– Возможно, ты и не хочешь, но твой отец так не думает, а его слово – закон. По крайней мере, я не знаю ни одной девушки, которая бы противилась воле родителей.

Морвен бросила на него испытующий взгляд:

– Это ты тоже мне специально говоришь, чтобы я поступила именно так? Думаешь, я в восторге от Кайдена и его высокопарных речей?

– Знаешь, будь я посмелее, то предложил бы сбежать отсюда, – произнес он, чуть громче.

– Прекрасная мысль, – она плюхнулась в кресло. – Только куда нам бежать? Инглария окружена со всех сторон непроходимыми скалами и морем, кишащим страшными тварями. В лесах их не меньше. Тебе известно, что в деревнях боятся лишний шаг ступить, чтобы не разозлить еще больше Безымянный Мор.

Юноша сник, но тут же оживился:

– Но ведь теперь у тебя есть крылатый конь! Мы могли бы улететь на нем!

Морвен задумчиво посмотрела на него:

– Признаться, такие мысли возникали и у меня. Но я не знаю, смог бы Мидхар перенести нас обоих через Холодное море, хватит ли у него сил. К тому же, когда нас поймают, отец велит отрубить тебе голову или повесит на стене замка, а мне останется оплакивать тебя до конца своих дней.

Он напряженно слушал ее, но на последних словах несмелая улыбка коснулась его губ:

– Если бы я знал, что ты станешь страдать по мне всю жизнь, пожалуй, я бы рискнул.

Морвен швырнула в него маленькую подушку с кистями:

– И не надейся. Давай-ка поднимайся. Если уж сидеть, то снаружи.

Они устроились на крыльце, и довольно долго сидели там, наслаждаясь солнечным теплом. Мимо дома спешили деловитые торговки, бежали дети, накупив сладостей на ярмарке, размеренно шли лесорубы, закинув топоры на плечи, ехали повозки и телеги, сновали покупатели, набрав необходимое в корзинки и мешки.

Жизнь в Теирту кипела, пока солнце сияло на небосклоне. Но стоит свирепому ветру нагнать туч, как жители деревни в панике бросятся искать укрытия. Глядеть в небо и предвидеть ухудшение погоды учили с раннего детства. Никто не мог позволить себе проявить беспечность.

Сейчас небо было ясным, ярко-голубым и таким высоким, что даже если взмыть на Мидхаре ввысь и лететь весь день, вряд ли удалось бы коснуться края чертогов Верховного владыки.

– Вот бы так всегда, – Морвен щурилась, и солнце дарило ее волосам серебристые блики, точно их покрыла снежная глазурь. – В следующий раз не жди моего появления, а то прямо как затворник.

Ниар повеселел:

– Тогда чаще навещай меня, а то я могу забывать принимать лекарства.

– Вот еще, – хмыкнула девушка, подставляя лицо солнечным лучам. – Ведешь себя, как маленький.

Он ничего не ответил, разглядывая ее профиль.

– Жаль, – неожиданно выпалил Ниар, – что не смогу станцевать с тобой завтра на приеме.

Морвен покосилась на друга:

– Если думаешь, что я ожидаю его, то заблуждаешься. Поверь, я буду ждать лишь мгновения, когда они оставят меня в покое. К тому же, я не люблю танцы.

– Даже со мной?

Ниар улыбался натянуто, словно у него не хватало сил. Видеть его таким было невыносимо.

– Знаешь что, – небрежно произнесла она. – Если пообещаешь поправиться, схожу с тобой на деревенский праздник. Не могу смотреть на твой чахлый вид.

Его глаза восторженно загорелись.

– И подаришь все танцы мне?

– Не дерзи, – она постаралась сказать это как можно строже, но ее глаза смеялись. – Мне еще охота станцевать с Быстрым Грэйвом и Джанисом-забиякой.

– О, боги! – он покачал головой в притворном ужасе. – Ты ведь это не всерьез? Им же лет по сто каждому. Они развалятся, если даже только помыслят о танцах. А у Джаниса и вовсе дурная репутация. Ни одной юбки не пропустит.

– Ну, что же, – произнесла она, притворно вздохнув. – Тогда остаешься только ты, так и быть.

От этого замечания Ниар просиял. Жаль, время бежало слишком быстро. Морвен привстала, положив руку ему на плечо, и заглянула в синие глаза:

– Прости, мне уже пора. Отец просил не задерживаться. Просто выполняй все требования лекаря, хорошо? – и заговорщически добавила. – Помни о празднике!

Он поспешно кивнул, становясь похожим на маленького мальчика, которого родители пообещали взять с собой впервые на городскую ярмарку. У Морвен защемило сердце. Как бы ей хотелось, чтобы проклятая хворь оставила Ниара.

Она не переживет, если и с ним что-нибудь случится.

Глава 6

В замке поднялась невообразимая суета, будто у стен собралось войско неприятеля, чтобы брать его штурмом.

Служанки торопливо скребли и мыли лестницы, переходы, комнаты для отдыха, вытряхивали балдахины, поминутно кашляя и чихая, оттирали песком и золой пятна на фарфоровой и серебряной посуде.

Но больше всего приложили усилий, чтобы придать пышность и блеск Залу Приемов.

Гобеленам вернули яркость, вычистив их щетками, вымыли каменные плиты, пока под серым налетом не заблестел черный базальт. Ожили знамена и флаги, выстиранные аккуратными руками прачек. Налили свежее масло в каждый из железных светильников, заготовили связки еловых дров, отчего зал наполнился ароматом свежей хвои и смолы.

Даже угрюмый и сдержанный Тэлфрин заметно оживился. Будто возвращалось славное прошлое, скрытое под закопченными стенами. Он понимал, что тешит себя обманом, но цеплялся за любую призрачную надежду, которая не позволит ему потерять самообладание.

Даже если на выскобленных камнях вскоре вновь появится черная плесень, они проживут это время, будто ничего дурного не происходит.

Когда начали съезжаться первые гости и их громкие голоса нарушили тишину Блэрхайда, Морвен испытала тоску. Слишком непривычными казались эти веселые выкрики и приветственные речи, ведь она давно отвыкла от пышных торжеств и всячески старалась избегать их.

Она мрачно уставилась в зеркало, когда служанка вплела в замысловатую прическу жемчужные ленты. Расшитая золотыми нитями зеленая парча сияла, точно пригоршня изумрудов, но эта роскошь не радовала. Девушка была сама не своя и постоянно мысленно возвращалась к Ниару, тому, что он ей говорил. Но предстояло выдержать длинный вечер, переходящий в ночное застолье.

Она отчаянно хотела отодвинуть тот миг, когда спустится вниз, но в конце концов ей пришлось это сделать. На пороге вновь появился слуга, умоляя ее выйти к гостям. Морвен подчинилась, понимая, что иначе отец разозлится на него, будто тот в чем-то виноват. Отцу не терпелось увидеть ее рядом с Кайденом. И от этих мыслей подступала дурнота.

Пиршественный зал сиял отблесками драгоценностей и желтого пламени масляных ламп. В двух огромных каминах полыхал буйный огонь. Музыканты наигрывали незамысловатую легкую мелодию, под которую приглашенные наслаждались беседой и пили сладкий хмель.

Стоило Тэлфрину увидеть дочь, как он успокоился и взгляд его потеплел: как же она напоминала его дорогую Хельду! Впрочем, иногда, если она сердилась, в ее чертах мелькало нечто, заставлявшее его тревожиться. То, как Морвен оглядывалась или усмехалась.

Словно время от времени она превращалась в другого человека. Тэлфрина пугали такие открытия до дрожи. Он негодовал на самого себя, но присматриваясь к ней, внезапно находил в ней сходство с другой женщиной, которую ненавидел.

О, ужас! Тэлфрин бледнел и покрывался холодным потом. Нет, он не может так думать о единственной дочери. Она не виновата, что порой в ней проскальзывают черты ее родной тетки, которая наслала на них темное проклятье.

Коварная Сигрун, будь она неладна.

Властелин Блэрхайда надеялся, что та давно сгинула в лапах чудовищ, которых породила вызванная ею же Тьма, или успела отчалить на одном из кораблей до того, как Хрустальная бухта опустела. Так или иначе, но о Сигрун никто не слыхал с той самой ночи, когда родилась Морвен.

Он постарался унять плохие воспоминания, когда она приблизилась.

Гости, заметив ее, тут же умолкли, но некоторые продолжали перешептываться. Тэлфрин взял свой кубок, полный ароматного меда, и поднял над головой, призывая собравшихся сделать то же самое.

Морвен постоянно приходилось напоминать себе о дочернем долге и улыбаться каждому гостю. От обилия разноцветной одежды, золотых украшений в глазах рябило. Некоторые улыбки казались натянутыми, ненастоящими, и ей отчаянно хотелось покинуть зал, оседлать Мидхара и взлететь в небо.

Она села рядом с отцом и аккуратно расправила складки платья: оно было довольно тяжелым и неудобным. Девушка отвыкла носить столь пышные наряды, предпочитая легкие полотняные платья и просторные рубахи.

Стол ломился от всевозможных яств, блюд с фруктами и бочонков лучшего вина. Кухарки постарались на славу, чтобы не ударить в грязь лицом. Морвен еще накануне видела, как на заднем дворе забивали телят и гусей, а теперь запах жареного мяса, сдобренного специями, витал от стола к столу.

Внутренне она протестовала: этих припасов хватило бы, чтобы накормить всю деревню. Ей не нравилась сама мысль о том, что ее помолвку празднуют с таким размахом.

Увидев лорда Бриана с сыном, приближающихся к ней, девушка поспешно поднесла ко рту кубок, делая вид, что не заметила их. Ей нужно было выгадать хоть немного времени, чтобы справиться с волнением.

Тэлфрин тут же нагнулся к ее уху, чтобы предупредить об их появлении и поспешить выказать им любезность. Он понимал, что дочь терпеть не может Кайдена, но не станет же она избегать его у всех на виду? Любой промах может стать досадным недоразумением, а ему не хотелось, чтобы о Морвен судачили. До него и так доходили слухи, что некоторые жители испуганы преображением Мидхара и осторожно, между собой, имеют наглость подозревать владельца Блэрхайда в чем-то недостойном.

Этот брак убережет дочь от досужих сплетен. Сон-легенда перестанет быть призрачным. Сбудется предсказанное, Тьма навсегда покинет эти земли. Тэлфрин не допускал мысли, что пророчество может не исполнится.

– Милорд Тэлфрин, миледи Морвен, – отец и сын учтиво поклонились. – Позвольте выразить почтение и восхититься праздником, который мы имеем удовольствие лицезреть, – произнес лорд Бриан.

Тэлфрин склонил голову, улыбаясь:

– Мы чрезвычайно польщены, что вы почтили наш дом визитом. Надеюсь, прием не разочарует вас. Мои двери всегда открыты для добрых соседей, тем более, что мы с вами состоим в родстве.

Лорд Бриан ответил:

– Это огромная честь, милорд. Давненько просторные залы Блэрхайда не видели столь пышного приема.

– Верно. Надеюсь, теперь мы станем проводить их чаще.

Тэлфрин замолчал, глядя на Кайдена, словно предоставляя ему возможность продолжить. Тот перевел взгляд на застывшую Морвен:

– Если позволите, я приглашу вашу дочь на танец, милорд. Надеюсь, мы еще не наскучили вам.

Девушка сдержанно кивнула, и позволила Кайдену проводить ее в центр залы, хотя гораздо охотнее бы бросилась наутек.

Она едва выдержала эту напыщенную беседу, принятую в их обществе. Как же просто и легко говорить с деревенскими жителями. Пусть они лишены аристократического лоска. Необразованные, грубоватые, но честные и искренние.

В юноше, что пригласил ее на танец, не было ничего от деревенских жителей. Он гордился своим родом и происхождением, статью, тонкими, красивыми чертами лица, над которыми, приходилось признать, боги неплохо потрудились. Но для Морвен этого было слишком мало, чтобы в ее сердце пробудилось нечто большее, чем она сейчас испытывала: неприязнь и скуку.

– Бьюсь об заклад, – неожиданно сказал Кайден, едва касаясь ее руки, когда снова зазвучала музыка, – что вы только и помышляете о том, чтобы оказаться как можно дальше отсюда.

Она чуть испуганно посмотрела на него. Его тон прозвучал сдержанно, но серые глаза искрились смехом. Это было неожиданное открытие, и Морвен едва не сбилась с шага.

– Давайте я поведу, – галантно предложил Кайден, словно не заметил ее реакции. – В конце-концов танец именно это и подразумевает.

Он медленно обошел ее, хлопая в ладоши, как и другие танцующие. Морвен вернула себе невозмутимый вид:

– Почему вы так решили? – ее голос дрогнул.

Кайден хмыкнул.

– Вам следует учиться сдерживать свои истинные чувства, миледи, если не хотите, чтобы наши почтенные дамы обозвали вас деревенщиной. Учитывая вашу любовь к Теирту, разумеется, я могу понять, что на вас оказали дурное влияние.

Морвен, чуть не задохнулась от возмущения, пораженная его наглостью. Недолго же он был учтивым!

– Что вы имеете ввиду? – процедила она сквозь зубы.

Он пожал плечами и склонился в легком поклоне, ожидая, что она ответит тем же, но Морвен так зло уставилась на него, что ему пришлось перейти к следующей фигуре, чтобы не сбиться с ритма и общего рисунка танца.

– Вот об этом я и говорю, дорогая Морвен, – отозвался Кайден. – Кстати, я слыхал, что ваш деревенский дружок сильно захворал. Не оттого ли вы так печальны?

Девушка чуть не оттолкнула его. От прикосновений Кайдена ладони покрывались противной испариной. Ей захотелось вымыть их, но перед этим влепить ему пощечину, так как его надменность невероятно злила ее.

Морвен собиралась бросить его посреди танцующих, но тут же приметила пристальный взгляд отца, который следил за каждым ее движением. Невероятным усилием воли она сдержалась, одарив Кайдена ослепительной улыбкой:

– Я действительно опечалена, милорд, – отчеканила она. – Заболел мой близкий друг, состояние которого мне небезразлично. Ниар поправится, я за этим прослежу, уж будьте уверены.

На лице Кайдена появилась скучающая гримаса.

– Если не ошибаюсь, он стал часто подвергаться припадкам. Сожалею его будущей супруге, которой выпадет несчастье иметь столь слабого мужа, – с издевкой произнес он. – С нынешним положением дел в долине, иметь такую хворь, значит подвергать опасности свою семью. Вряд ли он будет в состоянии защитить себя и ее.

Девушка метнула на него взгляд, полный насмешки:

– Какое вам дело до хворей обычного деревенского парня? Разве высокородному лорду следует так много думать о недостойном? Вы чересчур внимательны к тому, кого презираете.

Кайден ухмыльнулся и сделал легкий поклон.

– Меня волнует все, что происходит в долине. К тому же, мне жаль видеть, как вы тратите свое время на бедолагу, который еле передвигается между таверной и домом.

Морвен прищурилась, также приседая, опираясь на руку Кайдена. Танцевать в тяжелой парче было сущим наказанием.

– Значит, – высказала она мысль вслух, – вы еще и следите за ним. Похвально. Весьма достойно вашего положения.

Он издал смешок, привлекая ее к себе ближе:

– Я не настолько низко пал. Слухи в долине разлетаются быстрее ветра.

Ей надоел этот бесполезный разговор. Она понимала, что во время танцев гости всегда разговаривают на допустимые темы, но обсуждать с Кайденом тяготы Ниара ей совершенно не хотелось.

Едва стихли звуки флейты, как Морвен, едва кивнув своему спутнику, развернулась и пошла прочь. Возможно, она поступила не слишком вежливо, но все внутри у нее так и полыхало от нарастающего раздражения.

Ей хотелось выйти на террасу, где можно было глотнуть свежего воздуха. Зал, набитый напыщенными лордами, походил на сборище утонченных лицемеров, разодетых в шелка и бархат, любящих красиво рассуждать.

Слуга распахнул перед ней двери, пропуская на террасу. Вечерний воздух омыл ее разгоряченное лицо, даруя прохладу. Морвен сделала глубокий вдох, чувствуя, как раздражение покидает ее. В конце концов все они так воспитаны и вряд ли что-то сможет это изменить.

Девушка подошла к парапету, чтобы окинуть взглядом расстилающуюся долину.

Солнце уже коснулось горизонта. Последние бледные лучи скользили по стенам Блэрхайда, бросая красноватые отсветы. Еще немного, и ночь укроет их темным покрывалом. На бледно-голубом небе, плавно меняющего цвет на синий, зажглись первые звезды.

Взрывы хохота, звуки лютни и арфы доносились сюда, и девушка вспомнила исказившееся лицо Кайдена, когда она покинула его на глазах у множества гостей. Наверняка это не пройдет незамеченным. Возможно, отец тоже это видел. Не желает он видеть только одного: как ей неприятно общество Кайдена!

Она прошлась немного по террасе, позволяя теплому ветру играть складками ее платья.

Скалы, как и долина, все больше погружались во мрак и, неожиданно, Морвен ощутила явное присутствие чего-то зловещего и невидимого. По спине пронесся противный озноб несмотря на то, что девушке не было холодно.

Новое ощущение присутствия зла, беспросветно черного, словно вырвавшегося из обители самой Призрачной Королевы. Очень похожее на оплетающие паутины Тьмы в замке, и все же мощь невидимого колдовства потрясла ее.

Она обернулась, вглядываясь в пустую террасу в дрожащих отсветах зажженных огней, и в то, как скользили легкие тени вдоль серых камней.

– Что тебе нужно? – шепотом спросила она, обращаясь неизвестно к кому. – Зачем ты здесь?

Внутри нее тоже шевельнулась Тьма, почуяв знакомую силу. Та, что порой дремала, но теперь дала о себе знать. Она никогда еще не причиняла вреда, но ее скрытая мощь пугала.

Морвен прижалась спиной к прохладной каменной балюстраде. Вокруг сплетались черные нити: тугие, похожие на длинные терновые ветви, которые вились с легким шуршанием.

Она бы не увидела их обычным, человеческим зрением и потому растерялась, не понимая этого явления. Она просто ощущала, где вьется каждая нить, благодаря пробудившейся в ней Тьме, и это открытие также привело ее в ужас.

«Может, я теряю рассудок?» – мелькнула торопливая мысль.

Девушка неуверенно шагнула вперед, не зная, как поведут себя терновые нити. Но они проходили сквозь нее, не делая попытки остановить или обвиться вокруг. Морвен вздрогнула, испытывая сильное неприятное чувство, что чуть не вскрикнула.

Лучше было вернуться обратно в зал. Она даже могла бы перекинуться парой слов с Кайденом, хотя и укоряла себя за малодушие.

Наверное, многие заметили ее отсутствие и теперь отец будет недоволен. Но оказалось, что праздник продолжался, звучала музыка на все лады, гости танцевали и переговаривались.

Вид шумного веселья успокоил Морвен. Будто над долиной вовсе не нависла страшная угроза, а ее жители могли спокойно покинуть дома, желая прогуляться под луной, как это было раньше.

До того, как она родилась.

Голова у Морвен закружилась. И дело было не в быстром танце, который любили как деревенские жители, так и аристократы, не потому, что они проносились перед ней вихрем, а все в том же гнетущем предчувствии, не покидающем ее.

Терновые нити, которые оплетали террасу, все еще плыли в ее воображении. И сейчас за спиной чувствовалось их незримое присутствие.

Они то появлялись, то исчезали, приводя ее в состояние полного замешательства. Тьма рвала на части ее душу и тело, отчего Морвен проваливалась в какой-то странный дикий полусон, полуявь.

На негнущихся ногах девушка вернулась на свое место. Отец беседовал с одним из лордов, не выпуская кубок. Наконец, он заметил ее возвращение, хотел спросить, отчего она не танцует, но тут же вгляделся в ее побелевшее лицо, которое напугало его.

– Морвен, дорогая моя, что с тобой?

Слова отца прозвучали глухо, словно голову ей обвязали плотной шерстяной тканью. Все поплыло перед глазами, и она поняла, что сейчас попросту упадет при всех. Она так ослабела, что ей даже хотелось провалиться в темноту, уснуть, лишь бы не ощущать этого странного давящего присутствия неведомой злой силы.

Тьма взметнулась в ней, крошась на мелкие острые осколки, которые вонзились внутри множеством игл. Морвен сделала глубокий вдох, и тут в зале пронесся оглушительный крик.

Это было так неожиданно, что поначалу гости продолжали танцевать и веселиться. Мелькали пестрые платья и ленты, суетились слуги с подносами, разнося напитки и яства, но тут же стало ясно, что происходит то, чего никто не мог ожидать.

Люди замедлились, музыканты оборвали игру. Один из слуг запнулся, выронил поднос, который с грохотом упал на пол во внезапно воцарившейся тишине. Красное вино из кубков выплеснулось, залив несколько каменных плит, точно брызнула кровь из открытой раны.

Гости принялись расступаться, взволнованный шепот пронесся по зале, перерастая в гул.

Послышались растерянные вздохи, переросшие в сдавленные крики. Когда первое оцепенение прошло и центр зала оказался пустым, Морвен увидела отца Кайдена, немного удивляясь, отчего он стоит, сгорбившись, прижав руки к груди.

Тэлфрин нахмурился, не понимая, что происходит.

Лорд Бриан пришел в движение. Резко дернул головой, раскинул руки и содрогнулся всем телом. Властелин Блэрхайда поспешил к оледеневшим и опешившим гостям. Он вступил в плотный круг людей, в центре которого корчился отец Кайдена.

– Лорд Бриан, – позвал он таким голосом, который должен был привлечь его внимание и призвать к порядку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.