Диана Блэр
Душа Пандоры

© Блэр Д., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Часть первая. Алая Эллада

Глава первая. Память в чернильных строчках

«Где я?»

Мысль звучала слабо, робко. Или верней назвать ее внутренним голосом?

«Кто я?»

Голос был женским, и то, что он спрашивал, вызывало страх. Удушающий, острыми когтями скребущий душу. Ведь там, под черепной коробкой – чернильное ничто. Кем бы она ни была, из нее вынули все воспоминания. Выели их, словно устричное мясо из раковины, оставив голову пустой и гулкой.

Она резко выдохнула, окончательно сбрасывая с себя, как кисею, остатки сна. Итак, она знала, что на свете существуют устрицы со своими раковинами. Что еще?

Приподнявшись на локтях, она обнаружила, что укрыта лишь тонким покрывалом, хотя по комнате, как свободолюбивый кот, вовсю гулял ветер. Была ли знакома ей эта комната, до краев залитая, обласканная утренним светом? Она ждала импульса – хоть какого-то знака, хоть краешка воспоминания; уголок, за который можно потянуть, чтобы шелковой нитью намотать на кисть остальное.

Гулкая, мягкая пустота. Та часть ее разума, где хранились воспоминания, – опутанный паутиной и запорошенный пылью чердак заброшенного дома.

Взгляд, блуждающий по комнате вместе с ветром, наткнулся на желтый стикер на стене: «Тебя зовут Деметрия Ламбракис. Знакомые и родные называют тебя Деми».

– Деми, – тихо повторила она.

Теперь ей, знающей собственное имя, дышалось чуть легче. И все равно страх бился где-то внутри, под тонкой оболочкой кожи.

«Почему я не помню?»

Еще один стикер – еще один ответ: «У тебя очень редкая форма амнезии».

И хотя формулировка насторожила, знать причину, по которой ни одно воспоминание не спешило к ней приходить, уже неплохо.

Деми выбралась из постели. Отразившееся в зеркале лицо показалось чужим – настолько, что она, поежившись, поспешила отвернуться. Незнакомка в отражении исчезла, зато в поле зрения появились новые стикеры.

Ей семнадцать. Она учится в школе и немного играет на фортепьяно. Немного, видимо, оттого что постоянно забывает ноты выученных мелодий. Приписка: «Остальное узнаешь у мамы» вызвало вздох облегчения, а после – мимолетную улыбку. Кем бы она ни была, какие бы препятствия амнезия ни воздвигала на ее пути…

Хорошо, что у нее есть мама.

Случайный взгляд за окно, на верхушку виднеющейся вдали церкви – и память, что еще мгновение назад казалась пустой, подсказала: это церковь Святой Марии. Опершись о подоконник, Деми жадно вглядывалась вдаль. Она знала, что там, за окном – крохотная красочная Каламбака[1]. Улицы оживали перед глазами, словно панорама, словно фотоснимки или кадры однажды увиденного кино. Но вспомнить, как она гуляла по городку у подножия скал, о чем думала, бродя среди домиков с красными крышами, так и не смогла.

Прекрасно зная, что представляет собой мир и что в нем сейчас происходит, Деми не могла ответить на самый главный вопрос: кто же она такая? Как она учится в школе? Что любит есть на завтрак? Чем занимается в свободное время (кроме игры на фортепьяно, о чем ей сообщил безликий стикер)? Ни одного, даже самого незначительного или глупого факта о себе Деми назвать не могла.

А ведь она даже знала, что амнезия такой не бывает.

Резко выдохнув, Деми убрала руку с подоконника, чтобы не видеть, как дрожат пальцы. Желудок скрутило спазмом. Ей предстояло знакомство с собственной мамой… И вероятно, с самой собой.

Деми усилием воли стряхнула с себя оцепенение. Стоять, уставившись на стикеры или до рези в глазах вглядываться в окно, будто окружающий мир таил в себе все ответы, легче, чем начать действовать. И все же, все же…

Она покинула комнату, так и не ставшую ей родной. Не потребовалось вспоминать, куда повернуть, – тело само вело ее.

Один взгляд на стоящую на кухне женщину, и из незнакомки она превратилась в ту, о которой Деми при желании могла бы написать целую статью. Но мозг ее не взорвался ворохом воспоминаний, а запестрел голыми фактами, что всплыли откуда-то изнутри.

Эту невысокую женщину с голубыми глазами (свой карий цвет Деми, вероятно, унаследовала от отца) и ухоженными волосами звали Элени. Она работала юристом, носила элегантные брючные костюмы, три раза в неделю занималась фитнесом в дорогом клубе, но при этом до безумия любила посыпанные сахарной пудрой и тающие на языке курабьедес[2].

Странно осознавать, что Деми смотрела на собственную маму, чью биографию помнила до мельчайших деталей… И совершенно не знала саму себя.

Она помнила сдержанную, вежливую улыбку Элени, что предназначалась людям чужим, посторонним. Помнила и заразительный смех, который доводилось слышать лишь самым близким. В такие моменты всегда безупречная леди казалась совсем девчонкой – искренней, яркой как вспышка и взрывной. Деми не помнила только, что у этой леди есть дочка по имени Деметрия. Та, что унаследовала от матери если не цвет глаз, то миниатюрность и блестящие темные локоны.

– Привет.

Улыбка у Элени слегка натянутая, взгляд настороженный – готовится, если будет нужно, успокоить дочь.

Дочь…

– Привет. Амнезия, значит? – несколько нервно произнесла она.

Ощущения, что стоящая перед ней женщина – чужая, отчего-то не возникало, хотя Деми не могла вспомнить ни одного разговора с ней. Собственное отражение в зеркале подходило на роль незнакомки куда больше.

Уголки маминых губ опустились, но лицо расслабилось.

– Ты очень любишь чай, – после паузы поделилась она.

Деми тихо рассмеялась. Еще один факт в ее копилку.

– И собак, – добавила Элени.

Она сделала жест рукой, приглашая сесть к столу, пока наливала чай и наполняла хрустальную вазочку с медом. На самом столе обнаружились остывающие тиганитес[3] и еще одна вазочка с толчеными грецкими орехами.

– Ты уговариваешь меня завести щенка последние пару лет. – Она запнулась. – У меня аллергия, но ты постоянно об этом забываешь.

Не упрек – простая констатация.

Рука застыла в воздухе, не донеся тиганитес до рта.

– Это у меня с рождения? – Деми поморщилась. От того, что она «это» произнесет, хуже не станет. – Амнезия?

Элени кивнула, быстрым нервным жестом проведя рукой по волосам.

– Причем такая, которая не поддается никакой классификации. То есть она редкая… чрезвычайно. Я собирала информацию. Такие люди встречаются, но один раз за десятки лет.

– И в чем же именно проявляется ее уникальность? – медленно спросила Деми.

– Каждую ночь во время сна из твоей памяти стирается вся информация о тебе, о твоей личности. Все, абсолютно все прочее остается нетронутым или же вспоминается в течение дня.

Кухню наполнила напряженная, звенящая тишина.

«Как я реагировала раньше? Плакала? Долго отходила от шока?»

А ведь это «раньше» действительно существовало. Вся ее жизнь – постоянный цикл забвения и обретения воспоминаний.

– Ты росла почти обычным ребенком. Почти. Так же училась считать и писать, как и другие дети, давала куклам имена… Только свое постоянно забывала. Нас с твоим отцом это настораживало, но не пугало. А потом стало ясно, что с тобой происходит что-то неладное.

– Отец ушел из-за этого? – резко спросила Деми. – Он же… ушел?

Вывод сложился из воспоминаний об Элени, в которых та всегда оставалась одна. Нет, конечно, рядом находились коллеги, знакомые, приятельницы… И мужчины, которые, судя по взглядам, обращенным на Элени, были совсем не против стать Деми если не отцом, с чем уже опоздали, то отчимом.

– Да, но… – Мама растерялась. – Нет, не думаю. Господи, каждый раз говорить тебе об этом… Прости. У него другая семья, но он души в тебе не чает. Часто приезжает, постоянно интересуется, как у тебя дела. Просто… так вышло. Даже думать не смей – в этом нет твоей вины.

Деми кивнула, рассеянно глядя в окно. Теперь она припоминала рослого кареглазого мужчину, что разговаривал с мамой. Но не с ней.

С тех пор, как проснулась, она воскресила в памяти несколько человек и целый до тонкости прорисованный городок. Словно реставрировала старинную книгу, давая новую жизнь каждой из хрупких страниц, или строила замок из спичек – медленно, по одной крохотной детали. Однако любая попытка вспомнить, как кто-либо из так называемых знакомых обращается к ней самой, а не к ее родителям или посторонним, оборачивалась неудачей.

Деми была призраком в собственных воспоминаниях. Тенью, что отбрасывает человек, тенью, что лишь наблюдает за миром живых, но стать его частью не может.

– Если я просыпаюсь, уже себя не помня, значит, потеря памяти происходит во сне? А что, если…

– Не спать? Ты пробовала, милая. Это еще хуже.

Деми перевела взгляд на маму, требуя конкретики. Элени вздохнула, явно не желая расстраивать дочь еще сильней. Но она должна понимать: когда восприятие себя и мира размыто, словно картина с холста, на который пролили воду, ценна каждая деталь, каждый крохотный элемент пазла.

– После полуночи… С каждым часом ты начинала понемногу забывать. Сначала незначительные факты, потом – целые годы. Все, что воссоздавала на протяжении минувшего дня. И смотреть, как ты по кусочку теряешь себя… Это жутко.

Деми отодвинула тарелку. Аппетит пропал, так и не появившись.

– Пойдем, кое-что покажу, – мягко сказала Элени.

Вслед за ней Деми вернулась в спальню. Пройдя к тумбочке у окна, Элени выдвинула нижний ящик и поманила ее к себе. Ящик оказался полон крохотных блокнотов на спирали.

– Это все ты. Твоя история.

– Дневники?

– Что-то вроде, хоть ты не раз говорила, что вести дневник в твоем возрасте – это глупо. Там заметки о тебе, отражение твоего самопознания, понимания самой себя.

Элени улыбнулась улыбкой отстраненной, почти печальной, проведя пальцем по корешкам. Деми замерла, не дыша.

– Записи, случается, разнятся. Ты пишешь, что обожаешь черный цвет, а две страницы спустя радуешься, что купила роскошный красный топ, ведь твой цвет – красный. Ты подросток, это нормально. В одном блокноте ты говоришь, что обожаешь нежиться на солнышке, а в другом – тогда в Каламбаке была аномальная жара – просишь увезти тебя на север, – рассмеялась Элени. Заметив взгляд Деми, объяснила: – Каждый день ты разрешаешь мне их читать. И каждый день я предлагаю тебе сделать то же самое. Ты всегда отказываешься. Просто берешь чистые и начинаешь с нуля. Однажды я спросила тебя, почему.

– И? – заинтересовалась Деми.

– Ты сказала: «В этих блокнотах – лишь ничего не значащие для меня слова. Черные буквы на белом в синюю клетку фоне». Чтобы понять, кто ты такая, тебе нужно не прочитать, а…

– Почувствовать, – тихо сказала она.

Элени кивнула, ласково скользнув ладонью по ее руке.

– Вот почему каждый новый день ты берешь новый блокнот и заново пишешь свою историю. Сделай так и сегодня.

Деми кивнула. Из стопки чистых блокнотов («Купленных наперед», – подумала она с холодком в груди), выбрала один с черной обложкой и золотистым, красиво бликующим на свету абстрактным рисунком.

– Если хочешь, я побуду с тобой, – неуверенно сказала Элени.

– Все нормально. Правда. Но я хочу немного…

– Побыть одна.

И разложить по полочкам всю распадающуюся на неравные куски реальность.

Деми кивнула.

Дверь за Элени тихо закрылась. Деми окинула взглядом комнату, усыпанную стикерами, словно осенней листвой. Снимать не стала – еще пригодятся… И, вероятно, не единожды. Собственное бессилие вызвало глухое раздражение. Что ей остается, если медицина, по словам мамы, бессильна? Безропотно ждать новый день, который сотрет все воспоминания, точно торнадо – попадающиеся на пути хлипкие дома? Слизнет волной забытые на берегу вещи и схлынет, оставив вместо памяти чернильную пустоту.

Среди бастиона из тетрадей и учебников на компьютерном столе примостился новенький ноутбук. Наклеек на крышке, что могли чуть больше рассказать о ее вкусах (и, может быть, о ее чувстве юмора или отсутствии такового) нет. Возможно, она консервативна? Сдержанна? Просто не любит портить чистое пространство излишними элементами? Стикеры на стенах ее комнаты – не в счет.

Деми со вздохом откинула крышку ноутбука. Как только экран загорелся, открыла браузер, следом – историю просмотров. Ей даже задумываться о своих действиях не приходилось – пара уверенных кликов мышки, и готово. В истории поиска сплошным потоком слово «амнезия». Она последовательно кликнула по самым первым и углубилась в чтение.

Её случай не подпадал ни под один из существующих типов амнезии. Так казалось поначалу, после изучения самых популярных статей, которые выпали по запросу. Через пару часов тщательного поиска по ключевым словам Деми нашла куда более любопытные исследования.

Так, профессор университета Аристотеля в Салониках Александрос Папаиоанну в своей работе рассматривал редкий вид амнезии, который, как и сказала Элени, встречался раз в несколько десятков лет. Симптомы похожи до мурашек: сохранение памяти о всех прошлых и настоящих событиях, что затрагивали окружающий мир и близких людей (что уже не характерно ни для ретроградной, ни для тотальной, ни для прогрессирующей амнезии), но ежедневная потеря любой личной информации. Включая даже имя.

Деми выписала имена больных этим видом амнезии – всех тех, чьи истории профессору Папаиоанну удалось проследить. Все они были женщинами, и все – гречанками. Не всегда по крови (был и ребенок от смешанного брака, и чистокровная англичанка, чьих родителей занесло в Грецию задолго до ее появления на свет, и русская, чья семья поколениями жила здесь), но обязательно – по рождению.

– Невероятно, – прошептала Деми, глядя на перечень имен и список греческих городов рядом.

Однако главное потрясение ждало впереди. Листок пополнился датами рождения женщин, чьи симптомы болезни вторили ее собственным. Если им верить, в мире никогда не существовало двух таких женщин одновременно. Более того, дата смерти одной страдающей амнезией близко соседствовала с датой рождения другой. Разница между ними чаще всего составляла девять месяцев, гораздо реже – семь. Тот самый срок, который необходим, чтобы выносить ребенка.

Странная болезнь, выходящая за рамки всех существующих классификаций, будто не желала покидать этот мир. Будто обладала собственной волей. И когда умирал один человек, она каким-то неведомым образом «заражала» собой другого, что спустя несколько месяцев появится на свет.

Неудивительно, что в статьях на первых страницах поиска об исследованиях профессора Папаиоанну не говорилось ни слова. Его версию существования амнезии, названной им «личностной» или «персонифицированной», научное сообщество единодушно нарекло антинаучной. Отчасти Деми их понимала: выводы профессора Папаиоанну звучали слишком фантастично, чтобы люди науки приняли их всерьез. Его даже обвиняли в том, что он фальсифицировал часть данных, чтобы они вписывались в его теорию. Или же кто-то сделал это за него в попытке создать очередную мистификацию.

А Деми сидела, ошеломленная, не зная, что и думать. Она ни много ни мало была прямым доказательством этой «антинаучной» теории. Последняя женщина с «персонифицированной» амнезией умерла пятого марта в городе Миконос. А девять месяцев спустя в городе Каламбака на свет появилась Деметрия Ламбракис.

Она откинулась на спинку стула, устало потерла глаза. Приходилось признать: ее небольшое расследование почти ничего не прояснило, лишь добавило новых вопросов. Без ответа остался и главный. «Кто я?» Или: «Какая я?»

Дерзкая или миролюбивая? Веселая или угрюмая? Тихоня или острая на язык? Спокойная ли она или у нее взрывной характер? Есть ли у нее друзья? Кричит ли она, завидев паука или мышь? Любит ли сладкое? Придет ли людям на помощь или отвернется, когда кто-то в ней нуждается?

Из этих крохотных песчинок и состоял ее внутренний мир. Так много, казалось бы, мелких деталей, что, сплетенные воедино, и составляют ее личность. А Деми ничего о них – о себе – не знает.

Взять хотя бы эту комнату. Здесь столько личных вещей, безделушек, впитавших в себя частичку ее души, порцию ее воспоминаний. Деми смотрела на них – игрушечную ламу, ночник на изогнутой ножке, подставку для ручек в виде пузатой чайной кружки, брелок в форме сердца, зеркальце в старинном стиле, – а они продолжали оставаться лишь безликими предметами. Почему в свое время она купила их? Почему выбрала именно такой цвет, такую форму?

Оказалось, не знать себя – это страшно. Страшно, когда в знакомом до мельчайших деталей мире незнакомым остаешься только ты сам.

Деми вышла из комнаты с накинутым на плечо рюкзаком и чистым блокнотом в руках.

Пора писать заново свою собственную историю.

Глава вторая. Отголоски воспоминаний

В школе все оказалось слишком привычно для человека, который только что начал жизнь с чистого листа. С белого листа, на котором еще на рассвете не было ни единой кляксы, слова, строчки, ни одного воспоминания о ней самой. Войдя в класс, Деми направилась к своему месту, хотя все попытки вспомнить, как она сидела за ним, оборачивались ноющей болью в висках.

Одноклассники вели себя с Деми вполне дружелюбно. Кто-то спросил, чем она занимается в выходные, чтобы пригласить на домашнюю вечеринку, кто-то был озабочен несделанным домашним заданием, а кто-то практиковался в остроумии, обсуждая новый роман математички.

Имена всех этих «кого-то» Деми знала. Не знала только свое отношение к ним. Нравятся ли они ей? Дружат ли они? Знает ли хоть кто-нибудь из них о том, что с ней происходит каждую ночь?

Знакомые лица учителей, одноклассников, школьной команды по легкой атлетике… Ряды лиц, обычные фотокарточки, лишенные эмоциональной подоплеки. Лишенные какой-либо связи с ней.

В телефоне список номеров и гроздь эсэмэсок, показавших, что приятельско-дружеские отношения у Деми все же имелись. Вот только ни на парня, ни на лучшую подругу, о которых умолчала и мама, нет и намека. Вероятнее всего, дело именно в ее «особенности», которая намертво рушила все возникающие связи с первым же рассветом. Допустим, прониклась Деми к кому-то симпатией… А дальше что? Ночь пройдет, и эти люди – что подруга, что романтический интерес – превратятся в сухой список фактов из их биографий. Обезличенных, не имеющих никакого отношения к ней самой.

Одиночество накрыло ее тесным, жарким плащом, сдавило так, что она побоялась задохнуться. Помог стакан холодной воды из питьевого фонтанчика.

А еще – крохотная, но надежда.

После школы Деми заглянула в кафе, которое встретилось по дороге к дому. Взяла по шарику клубничного, ванильного и шоколадного мороженого. Поняла, что последнее – вне конкуренции, и сделала первую запись в блокноте. Вторая, неуверенная: кажется, ей все-таки нравится красный цвет, но и серебристо-серый тоже ничего. А еще красиво смотрится оттенок пыльной розы, как платье у девушки за барной стойкой.

Раздавшийся за соседним столиком рингтон заставил ее поморщиться. Деми уверенно вывела в блокноте – рок, эту грохочущую пародию на настоящую музыку, она терпеть не может. Осталось только узнать, какая музыка не входит в эту категорию. Наверняка классика, раз она играет на пианино… Или она мыслит стереотипно? Проще всего прослушать плейлист на смартфоне. Но она была права тогда, хоть и не помнила, как говорила это Элени… маме. Все эти вещи нужно пропустить через себя, чтобы понять, какое место они занимают в ее жизни.

Деми прогулялась по парку, вглядываясь в скользящие перед ней лица. Подумалось, что все возможные определения амнезия подменяла в ее голове словом «знакомый». Знакомое кафе вместо любимого, знакомый парень вместо парня, который нравился ей или который ее раздражал. Знакомая девушка вместо девушки, с которой они вместе ездили в летний лагерь, ссорились или сплетничали у питьевого фонтанчика. Так много фактов о проходящих мимо людях (Каламбака была совсем небольшим городком), но ничего, что бы связывало их с нею.

Весь этот день был экскурсией по лабиринтам собственного прошлого. Блуждая по городку, Деми мысленно отмечала все, что казалось ей знакомым, и за крючок вылавливала из глубин памяти воспоминания об этих местах. Смотрела афиши кинотеатра, делая пометки, на какой фильм точно бы пошла, а описание какого вызывало лишь скуку или недоумение.

Сколько было таких дней, наполненных потрясением, узнаванием и попытками понять себя? Выходит, целая жизнь… И завтра все начнется сначала. Шокирующая правда, принятие и постепенно возвращающиеся воспоминания – не о Деметрии Ламбракис, но о мире, что ее окружал.

А как насчет всех тех вещей, о которых мамы обычно не знали? Глупая детская влюбленность, мальчик, который впервые ее поцеловал, первые прогулянные уроки… Если эти секреты и существовали когда-то в голове Деми, никто их ей не расскажет. Они стерты.

Обычный день не самого обычного подростка прервало появление двух причудливых незнакомцев. У девушки на несколько лет старше Деметрии была светлая, почти прозрачная кожа, природный румянец и светло-золотистые волосы чуть ниже плеч. Нежная, хрупкая красота… Рядом с ней – высокий безбородый мужчина с хмурым лицом, полускрытым глубоким капюшоном. Выцветшие глаза по цвету – словно линялые джинсы. Уголки губ опущены вниз, годами продавливая носогубные складки. Вкупе с такими же глубокими бороздами меж бровей и тяжелым подбородком они создавали образ человека неизменно мрачного, вечно недовольного – если не собой, то окружающими его людьми.

Вот и сейчас, скрестив руки на груди, он исподлобья изучал Деми. Будто пытался понять, достойна ли она здесь находиться. И хоть в его взгляде не светилось откровенной враждебности, от столь пристального внимания стало неуютно.

Оба незнакомца были облачены в странные наряды. Мужчина в темно-сером, похожем на рубище[4] длинном балахоне. На девушке – невесомое платье из нескольких слоев полупрозрачной белой ткани, перехваченное поясом на талии («Пеплос», – подсказала причудливая память), и серебристые сандалии.

– Гея животворящая… – выдохнула хрупкая незнакомка. – Это она. Мы нашли ее… Слышишь? Мы ее нашли!

– Уверена? – с явным недоверием спросил мужчина.

Голос глухой, словно доносящийся из глубокого колодца. Незнакомка с усилием кивнула.

– Нить не ошибается.

Нахмурившись, Деми и впрямь увидела сверкающую серебром нить, что оплетала ее запястье. Взмах ресниц – и та исчезла.

– Прости, – смущенно произнесла незнакомка. – Невежливо так смотреть на тебя и говорить, словно тебя нет рядом. Я просто едва могу поверить, что это наконец случилось. Я думала, никогда тебя не найду.

– Кто вы? – чуть резковато спросила Деми.

Не терпела, когда ее разглядывали так, словно она – музейный экспонат. Добавить бы этот факт в блокнот, но момент, пожалуй, не самый подходящий.

Незнакомцы переглянулись.

– Долгая история.

Как и воспоминаний о себе, времени у Деми было немного. Оно утекало золотистым песком из одной стеклянной чаши в другую, с каждой песчинкой лишая ее шанса узнать что-то о себе. И так будет продолжаться, пока не станет поздно.

Пока не наступит рассвет.

– Хорошо, зайдем с другой стороны. Зачем вы меня искали?

– Ты нам нужна.

– Зачем? – нетерпеливо повторила Деми.

– Чтобы ты исправила то, что натворила, – отрывисто произнес мужчина в балахоне.

Девушка легонько ударила его по плечу. Он, похоже, даже не заметил.

– Будь с ней помягче.

– Я лишь говорю правду, – пожал он плечами. – Разве нет?

Деми отступила на шаг, будто неосознанно пытаясь защититься от чужих обвинений. Какова вероятность, что она совершила что-то, о чем не помнит? Если принимать в расчет ее загадочную амнезию… Прямо скажем, очень велика.

У нее было слишком мало времени, чтобы узнать саму себя, чтобы успеть понять, какая она, Деметрия Ламбракис. И все же некая часть ее существа сопротивлялась мысли, что она могла совершить нечто по-настоящему плохое.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Ну конечно ты не понимаешь. – В голосе мужчины не было злости, лишь мрачное предупреждение. – Именно поэтому ты сбежала.

В горле пересохло. Сбежала? Откуда? И что же такого она могла натворить?

– Тебе придется пойти с нами, – мягко сказала золотистоволосая незнакомка.

– Ну уж нет.

Деми отшатнулась назад.

– Придется, – припечатал незнакомец.

Шагнул вперед, собираясь схватить ее за руку и куда-то увести за собой.

Глухо вскрикнув, Деми развернулась и помчалась прочь. Не помнящая себя, она знала этот парк как свои пять пальцев и очень скоро затерялась в лабиринте деревьев, скамеек и дорожек. Преследовали ли ее незнакомцы? Оставалось надеяться, что они давно отстали. Деми отчаянно хотелось знать, в чем ее обвиняют, только она сильно сомневалась, что эти двое настроены на спокойное обсуждение и конструктивный диалог.

Элени дома не оказалось. Деми восстановила сбившееся после бега дыхание, успокоила рой спутанных мыслей. Это все какая-то ошибка, убеждала она саму себя. Ее просто приняли за другую. Прогнать тревогу помог горячий душ и чай – такой горячий, что обжигал пальцы. Кажется, она не любила холод… Или и душ, и чай сейчас лишь верные средства, чтобы унять нервную дрожь?

Окончательно успокоившись, Деми продолжила подбирать недостающие фрагменты пазла, что, сложившись, должны были составить картину ее личности. Вряд ли на это хватит одного дня, но… Она могла хотя бы попытаться.

Деми просмотрела корешки всех найденных в доме книг, чтобы понять, какой жанр ей ближе. Прослушала с десяток песен, посмотрела фильм. Однако чем бы она ни занималась, недавний разговор с парочкой из парка не выходил из головы.

«Вдруг они искали именно меня? Но что я сделала? Что я, с утра не знающая даже собственное имя, могла сделать?»

И так раз за разом, снова и снова – будто заевшая пластинка. Знала бы Деми, что совсем скоро будет кому задать волнующий ее вопрос…

За входной дверью раздались шаги и приглушенные голоса. Деми, выскочив на порог спальни, замерла. Тело сковало напряжением. Рука до побелевших костяшек вцепилась в дверной косяк.

«Глупая, ты чего боишься? Они же не могут…»

В замочную скважину скользнуло тонкое дымчатое щупальце. Показавшиеся следом собратья-тени оплели замок, что-то щелкнуло, и входная дверь распахнулась.

Теперь чужаков было трое. Знакомая красавица и хмурый мужчина, а с ними – молодой, на пару лет старше Деми, незнакомец в наглухо закрытом темном плаще, что опускался до самых пят.

Он стоял к ней боком, будто специально для того, чтобы продемонстрировать эталонный греческий профиль: прямой нос, плавной линией идущий ото лба, широкая, четко очерченная челюсть и выдающиеся скулы. А еще тонкие губы, которые после ответа Деметрии неодобрительно сжались в полоску.

Деми сочла незнакомца до неприличия красивым… И считала так ровно до тех пор, пока он не повернулся. Всю правую половину его лица закрывала эбонитово-черная полумаска с изогнутыми рогами. Не бык, но… минотавр. Как она крепилась на голове? Почему лицо незнакомца так плавно перетекало в маску, будто та была врезана в кожу? И зачем кому-то столь красивому нечто столь уродливое?

«Чтобы вызывать страх», – содрогнувшись, подумала она.

В нее впились ярко-синие глаза. И не взгляд вовсе – бритвенное лезвие. Приросшая к полу, Деми с трудом отвела собственный.

– Как вы меня нашли? – выдавила она.

Незнакомка с золотым полотном волос отчего-то рассмеялась.

– После всех этих веков, что я искала тебя по всей планете, обнаружить тебя в маленьком городке не составило труда.

Деми решила, что ослышалась. «Веков?»

– Нить Ариадны привела меня к тебе. Моя нить. Слышала когда-нибудь о подобной?

– Конечно. – Память откликнулась мгновенным узнаванием. – Это один из древних мифов.

– Тогда и ты – миф, – со странной интонацией произнесла та, что назвала себя Ариадной.

Деми лишь помотала головой. Что за странная игра с оттенком сумасшествия?

– Смотри.

Ариадна перешагнула порог. Сложила изящные ладони ракушкой и медленно развела их в стороны. В воздухе повис ослепительно сверкающий, словно солнце, клубок. Прикрыв глаза, Ариадна коснулась его кончиками пальцев. Клубок засиял и начал разматываться сам по себе, больше не требуя ее прикосновений. Тоненькая, словно паутина, серебристая нить потянулась к Деми. Та ошеломленно коснулась нити, но рука прошла сквозь воздух.

– Как… Как это?

– Я думаю о тебе, и к тебе нить меня приводит. Было непросто, правда, найти тебя в череде людей. Этот мир… Он слишком велик.

Находясь в некоей прострации, Деми снова пыталась схватить нить. Бесполезно – не легче, чем поймать в ладонь солнечный луч.

– И никто за все время ее не обнаружил?

Что могли подумать люди, увидев в толпе странную серебряную нить, которая и существовала, и не существовала одновременно?

– Не все те, кого я ищу, желают, чтобы их находили. – Ариадна улыбнулась краешком губ. – Поэтому я могу сделать так, чтобы нить была видима только мне одной.

Деми упрямо мотала головой. Что бы ни предстало ее глазам, это никак не могло быть нитью Ариадны из древних мифов, которые хоть раз в жизни прочитал каждый уважающий себя грек.

– Хватит раскланиваться перед ней, – прервал ее парень в маске. Речь его звучала резко, отрывисто, словно он пересиливал себя, вовсе не желая говорить. Или не желая здесь находиться. – Нам пора. Мы и так слишком долго ждали.

Если Ариадна и мужчина в балахоне говорили гладко, то в речи Маски мелькали незнакомые Деми слова, отчего понять его становилось куда сложнее. И все же она понимала.

Эмоции чужаков разнились: Ариадна смотрела с сочувствием, безымянный пока мужчина – со странной смесью хмурой недоверчивости и настороженности. От третьего же волнами исходило… Нет, не презрение даже – холодная ненависть. Этот взгляд, эти поджатые губы… Линий его лица и бритвенно-острого взгляда было достаточно, чтобы понять, как он к ней относился. Но чем она это заслужила?

– Ты нужна нам, – проникновенно сказала Ариадна. – Не волнуйся, дорога не займет много времени. Харон нас перенесет. – Она кивнула на хмурого.

– Х-Харон?

– Проводник в мир мертвых. Перевозчик душ. Да, ты все верно поняла. Тот самый Харон, – бросил Маска.

– Не пугай ее, – неодобрительно нахмурилась Ариадна. Перевела взгляд на Деми. – Он может перемещаться не только между миром мертвых и миром живых. Между двумя другими мирами тоже.

– Ах, вот как, – пробормотала Деми, отступая назад.

План прост: ретироваться в комнату, к лежащему на тумбочке смартфону и вызвать полицию… или санитаров. Для верности – и тех, и других. И конечно, никуда идти с этими сумасшедшими она не собиралась. Пусть преимущество не на ее стороне, но без боя (что, судя по всему, сведется к барахтанью в крепкой хватке мужских рук) она не сдастся. В конце концов, можно зацепиться обеими руками за дверной косяк и кричать на весь дом – вдруг кто-то из соседей или прохожих услышит.

– Придется, – лаконично ответил Харон.

Ему понадобилось лишь несколько широких шагов, чтобы оказаться очень близко к Деми. Протянутая рука коснулась ее локтя, крепко его обхватила…

И дом исчез.

Он распался в воздухе темными хлопьями, словно кто-то поджег его, а затем многократно ускорил время, превращая камень в пепел. И когда тот опал на землю, ничего не осталось.

Окружающее пространство было окутано тьмой – или тьмой и являлось. Деми задохнулась паникой, замолотила руками перед собой. Чтобы обрести хоть какую-то опору, хоть какое-то понимание, где она и что с ней произошло.

– Не бойся. – Глухой голос Харона не вселил в нее ни толики уверенности. – Идем.

Он взял Деми за запястье. Первым порывом было отдернуть руку, но мысль остаться одной в темноте пугала еще сильней, чем прикосновение странного незнакомца. Окружившая ее черным саваном тьма была неправильной. Неестественной. Чужеродной. Отчасти оттого, как стремительно она пришла на смену дню. Казалось, тьма, подобно некоему хтоническому зверю, просто поглотила дом Деми. И, быть может, ее саму.

Харон повел ее куда-то вперед. Звук его шагов был неслышим. Может, и его поглотила тьма?

– Где мы? – Голос дрожал.

Раздался еле слышный шелест – в воображении Деми неразличимый сейчас Харон пожал плечами.

– У этого места нет названия. Его называют переходом, тоннелем или даже порталом.

– А на самом деле?

Ей нужно было говорить, нужно было занимать чем-то мысли, пока Харон вел ее по одному ему ведомому пути.

– Это часть прежнего, древнего пространства. Часть Хаоса, из которого всё и появилось. Длинный и узкий тоннель, соединяющий два мира…

– Как Стикс? – вдруг вырвалось у нее.

Деми сама не верила, что пытается найти в происходящем какие-то параллели. Какое-то рациональное зерно. Особенно забавно, если учесть, что их она искала в мифах.

Однако Харону сравнение пришлось по вкусу, судя по сорвавшемуся с его губ короткому смешку.

– Верно. Как Стикс. Я сам однажды проложил этот тоннель.

Голова раскалывалась все сильнее. Реальность пыталась убедить Деми в том, что она шла, ведомая самим Хароном… От жуткого осознания желудок скрутился в узел. Она примерзла к земле – или к тьме, что ее заменяла.

– Ты ведешь меня в Царство Мертвых? – вышло хрипло и сдавленно.

– Нет.

И все. Просто «нет». Харон не пытался ее успокоить, не пытался ничего объяснить.

– Идем. Задерживаться тут не стоит.

– Иначе что?

– Если какая-нибудь сила выдернет меня отсюда, как корень из земли, ты, потеряв проводника, навеки здесь останешься. Навеки застрянешь в темноте между мирами.

Деми, что еще мгновение назад отчаянно желала сбросить руку Харона с запястья, сама вцепилась в его плечо. Задавать вопросы перехотелось. Хотелось просто идти.

К этой темноте глаза не привыкали – и не привыкнут, наверное, и вечность спустя. Ей бы хоть искру света… Или зрение, как у кошки. Наконец незыблемость темноты чуть пошатнулась. Впереди чернота стала зыбкой, начала расползаться клочками, словно выеденная кислотой ткань, уступая дорогу краскам и приглушенному свету.

Мир, открывшийся ее глазам, без сомнения, был чужим. День в нем – кроваво-алым.

Потому что алым было небо над ее головой.

Глава третья. Алая Эллада

Деми осторожно приоткрыла крепко зажмуренные глаза, но видение не ушло. Но так ведь не может быть. Так не бывает. Она не могла просто взять и исчезнуть из родного мира, который подменил пугающий мир чужой…

Хрупкое подобие нормальной картины реальности, по кирпичику выстроенное ею за неполный день, грозило разлететься на осколки. Ведь небо так и осталось алым, словно плачущим не дождем, но кровью.

– Где мы? – хрипло спросила Деми.

Кажется, она повторяется.

– Афины.

В Афинах Деми была и поняла это, как только название города отыскало в ее памяти нужную тропу. Она помнила увитые зеленью улицы Плаки и беленые здания Анафиотики, помнила Акрополь и Панатинаикос[5] с его белоснежными трибунами, площадь Монастираки и храм Эрехтейон.

Но то, что она видела перед собой, никак не могло быть теми Афинами.

Деми стояла на скалистом холме, с высоты глядя на расстилающийся у ног нижний город. В тусклом свете пасмурно-алого дня она видела мощенные щебенкой и каменными плитами улицы, двускатные крыши домов, крытые глиняной черепицей. Простирающаяся на пологом склоне площадь, окруженная зданиями со всех четырех сторон, выделялась на фоне всего остального города, открытым пространством приковывала к себе взгляд. Агора[6].

Под портиками – крытыми галереями с колоннадой – прогуливались облаченные в хламиды и хитоны люди.

На вершину холма, где застыла Деми, вела выложенная по пологому склону мощеная дорога. Оборачиваясь, она уже знала, что увидит – застывший во времени, будто неподвластный силе самого Хроноса[7] древний Акрополь. Знала, но от увиденного все равно перехватило дух.

Облицованные мрамором стены храмов и святилищ, возвышающиеся над людьми статуи богов… Торжество симметрий и прямых, четких линий. Геометрически выверенные прямоугольники окруженных колоннадами зданий.

Прекрасный мир под алым небом. Древний, вероятно, мир.

– Невероятно, – прошептала Деми.

– Я скоро вернусь, – бросил Харон.

И исчез.

Деми пыталась убедить себя не бояться, в отчаянии вонзая ногти в ладони. Ее оставили одну в незнакомом мире – а сомнений в том, что мир был иным, у нее не осталось. Достаточно оглядеться по сторонам… Или поднять взгляд в небо. Обхватив руками свои плечи, она просила себя просто подождать. Рано или поздно наваждение схлынет или случится что-то еще. Рано или поздно все встанет на свои места. Рано или поздно…

Харон появился пару минут спустя в сопровождении Ариадны и Маски.

– Где мы? – тихим от надвигающейся истерики голосом спросила Деми.

Она не отступится, пока не услышит исчерпывающий ответ. Ответ, не оставляющий новых вопросов.

– Мир-тень, мир-война, – глухо обронил Харон. – Отраженная Древняя Греция.

– Умирающая Алая Эллада, – с мукой в голосе прошептала Ариадна.

Деми стояла, запрокинув голову, и неверяще смотрела в небо. Одно дело – узнать, что не помнишь половину собственной жизни. Ту ее часть, что связана с самой тобой. Другое – обнаружить, что мир совсем не такой, каким представлялся тебе семнадцать лет. Что у него, у привычного мира, есть оборотная сторона. Сторона иная. Однако Деми видела его собственными глазами – если они ее, конечно, не обманывали.

– Это небо… Почему оно… такое?

– Из-за войны, что не может оставить этот мир, – прошептала Ариадна.

– Из-за пролитой на облака крови, – с какой-то тихой яростью бросил Маска.

Голова Деми потяжелела от зарождающейся в висках свинцовой боли. Кровь в облаках… Нет, лучше об этом не думать, иначе недолго и сойти с ума. Не стоило задавать и следующий вопрос, но промолчать она не сумела.

– Но почему Алая Эллада зовется умирающей?

– Ее убивает война между Зевсом и Аресом. Медленно, по капле убивает.

– Зевс и Арес, – медленно повторила Деми. – Бог неба, грома и молний и бог войны. Боги Олимпа. Боги.

Ариадна улыбнулась.

– Разве в вашем мире нет богов?

Деми открыла было рот, но тут же с едва слышимым стуком его захлопнула. Объяснить всю глубину ее шока было непросто. Пожалуй, даже невозможно.

– Не понимаю… В каком же тогда мире живу я?

– В мире Изначальном, – сухо поведал Харон, – отделенном от Алой Эллады непроницаемой завесой. Той, которую обычным людям без помощи извне не преодолеть.

Деми стиснула руки, ощущая, как их охватывает дрожь. Такой долгий день, такой до безумия странный…

Если на мгновение забыть об амнезии (забавный выходил оксюморон), еще несколько часов назад она была обыкновенным подростком. Выбирала наряд в школу, ела тиганитес на завтрак, слушала музыку, изучала город… И готовилась повторять все это день за днем, снова и снова. А затем всю ее жизнь перевернули с ног на голову.

– Но я не понимаю…

– Хватит. Этих. Вопросов, – обрубил Маска. Только сейчас Деми заметила, что его правая рука затянута черной кожаной перчаткой. – Надо возвращаться, пока не наступила ночь. Мы потеряли слишком много времени, бегая за тобой по всему городу.

– Это ты-то бегал? – мрачно хмыкнул Харон. – Мы вызвали тебя в последнюю минуту.

– Зачем?

Не самый приоритетный вопрос из списка в голове Деми, он вырвался сам собой. В Алую Элладу перенес ее Харон, так зачем нужно было вызывать Маску? Чтобы без устали пронзал ее ненавидящим взглядом синих глаз?

– Мы думали, ты будешь сопротивляться, – смущенно ответила Ариадна. – Думали, у тебя есть сила. А Никиас… Скажем так, он сумел бы с ней совладать.

– Сила? – нахмурилась Деми.

– Дар богов.

– Ах, ну да. Боги. Как же я могла забыть.

Она помассировала пальцами виски. Чувство нереальности происходящего не отпускало. Вопросы множились и распирали голову изнутри.

– Хотите сказать, что все, абсолютно все древние мифы о богах и героях – правда?

Она бы не поверила в это ни на мгновение… Если бы незнакомец по имени Харон собственноручно не перенес ее из родного мира в мир чужой и, кажется, смертельно опасный.

– Просто убери слово «миф» и замени его словом «история», – бросил Маска… Никиас. – И все сразу встанет на свои места.

– Называть ее мифами придумали те, кто не видел, как они превращаются в правду, – проронила Ариадна, отрешенно глядя куда-то поверх ее плеча.

Деми на мгновение прикрыла глаза. Примириться с реальностью все еще не получалось.

– У меня нет никакой силы. И быть не может. Я вообще не понимаю, зачем я здесь. Где я, я не понимаю тоже, но…

– Покажи ей Эфир. – Глаза, видимые через прорези маски, сощурились.

– Никиас…

– Покажи.

Не просьба даже – почти приказ. Никиас подался вперед и произнес странно прозвучавшие слова, не вызвавшие в сознании Деми никаких ассоциаций. Шагнув к ней, Харон стиснул ее запястье. Она и запротестовать не успела, как мир переменился.

В очередной раз.

Вокруг нее разлился алый сумрак – густой, плотный, почти осязаемый. Небо заволокло пеленой… Впрочем, оно было всюду, это небо. Землю здесь заменяли облака… нет, грозовые тучи. Дымную серость вдалеке с грохотом разрезали пламенные вспышки – летящие откуда-то сверху огненные молнии. Сам воздух здесь полыхал, полыхало небо, словно молнии были способны зажечь облака. В ноздри бил запах гари, дыма и чего-то еще – незнакомого, но побуждающего прикрыть нос рукой.

– Мы сейчас между небом и землей. Не так романтично, как звучит, правда? – с мрачной усмешкой поинтересовался Харон.

Алый сумрак разрезали крики боли и ужаса, приглушенные, казалось, доносящиеся до Деми через плотный слой ваты. Прогремел раскат грома, содрогнулась земля – или то, что здесь ее заменяло. Она закрыла ладонями уши, беззвучно крича, сотрясаясь всем телом. Его, словно хрупкую статую, разбивал на части оглушительный рокот.

Деми пошатнулась, с трудом убеждая ослабевшие колени удержать ее на месте. Ботинок по самый каблук утонул в облаках. Хлыстом, хлесткой пощечиной ударил страх, что она провалится в эту неизмеримо странную алую трясину. Но под мягким дымчато-алым покровом чувствовалась твердь. Деми осторожно топнула, словно пробуя на прочность подтаявший по весне лед, и вопросительно взглянула на Харона.

Он дождался, когда утихнет шум.

– Это барьер, воздвигнутый Эфиром, чтобы защитить смертных от бессмертной войны.

Бессмертной? Харон говорил о богах или о том, что война нескончаема? Впрочем, ей не стало бы легче от любого из ответов.

Эфир… Не просто бог изначального света, но олицетворение неба и воздуха – верхнего слоя, что окутывал облака и горные вершины, высшая оболочка мира и колыбель богов. Эфир заполнял собой пространство от небесного купола до прозрачной кисеи земного воздуха, что предназначался смертным. У последнего имени не было, или же Деми его позабыла.

– Порой, когда Эфир слабеет, молнии прорывают барьер. Тогда на землю Эллады проливается алый дождь. Для чужачки, наверное, выглядит жутко. Но ты привыкнешь.

«Привыкну?» – отразилось в голове смятенным эхом.

Алый дождь? Но как он может быть алым, если… Не успев додумать, Деми наклонилась и зачерпнула ладонью низинный воздух. Кончики пальцев окрасились алым.

Пространство Эфира сочилось кровью, что лилась на облака.

Огненная стрела ударила совсем рядом с Деми, будто привлеченная словами Харона. Взвизгнув, она метнулась к нему. Не сказав ни слова, Харон одним движением задвинул ее себе за спину. Очень вовремя, потому что Деми тут же оцепенела. Разорвись сейчас бомба рядом с ней, вряд ли она смогла бы даже пошевелиться.

Вспышка молнии обнажила то, что было сокрыто прежде. Сумрак оказался искусственным: в царстве Эфира стоял такой же алый день, как и внизу. А тот самый полумрак создавали полчища монстров, заполонившие собой, казалось, все пространство и заслонившие свет.

Деми не могла поручиться, что никогда не чувствовала такого сильного, удушающего страха. Страха, что медными цепями сковывал тело, вонзался в конечности ледяными шипами, замораживая внутренности и делая гусиной кожу. И все же что бы ни прятала ее память за глухой стеной амнезии, вряд ли оно оказалось бы страшнее увиденного в мире греческих богов.

Черные как ночь твари. С крыльями и клыками, с копытами и рогами, с шипастыми и гладкими, словно хлысты, хвостами, с глазами цвета крови и шкурой цвета тьмы.

Градом стрел летели с высоты огненные молнии. Вот откуда этот запах, незнакомый Деми прежде, но очевидный теперь. Пропитавший воздух – сам Эфир – запах горелого мяса и дымящихся шкур.

Воины в доспехах из кованого металла. Мужчины и женщины, что сражались с немыслимыми тварями среди алых облаков. В руках мечи и что-то похожее на прирученный огонь – рассмотреть мешал кружащийся каруселью хаос. И она, Деми, стояла в его сердцевине. С ногами, приросшими к земле, которую здесь заменяли обагренные кровью облака, с одной лишь мыслью, бьющейся в голове, что смерть очень близко.

Десятки, сотни, а быть может, даже тысячи чужих смертей.

Деми взвизгнула, когда в шаге от нее в кровавое облако вонзилось что-то, отдаленно похожее на метательный нож. Вгляделась в «небо», которое здесь заменяло плотное сумрачное ничто, но во вспышке очередной молнии смогла разглядеть лишь птицу. Расправившая крылья над ее головой, птица оказалась небольшой и… железной?!

– Берегись их перьев! – крикнул Харон.

– Что?

Метательным ножом и впрямь оказалось железное перо. Его собрат едва не пригвоздил ногу Деми к облаку. Одним прыжком переместившись вправо, она воззрилась на Харона.

– Что за птицы способны метать свои перья? – вырвалось у нее истерическое.

– Стимфалийские птицы, натасканные самим Аресом, – мрачно отозвался Харон. – Медные перья – их оружие.

От раската грома задрожали облака. Молнии стали ударять все чаще.

Прямо на глазах Деми притворяющаяся человеком тварь с тонкой талией, длинными волосами и пеликаньим клювом вместо рта и носа проткнула насквозь грудь одного из воинов. Захрипев, он упал. Тварь, радостно взвыв, унеслась прочь в поисках новых жертв. Однако покой, предназначенный мертвым, воину не даровали. Вниз спикировала женщина в окровавленном одеянии, с крыльями, словно сотканными из самой ночи, и черными по самые плечи руками. Она подлетела к едва живому воину и припала алыми, как облака Эллады, губами к ране на его груди. Оторвавшись, жадно взглянула на Деми. Та обмерла, но крылатая лишь разочарованно отвернулась.

Острые когти длиной с целую ладонь, венчавшие черные руки, подхватили мертвого воина, зажали в тиски. На своих эфемерных крыльях создание поднялось ввысь, сжимая в руках добычу, и вскоре затерялось в сумраке среди сонма тварей. Улетело, унося с собой павшего воина.

В тут и там прорезавших пространство вспышках света Деми разглядела и других крылатых. Они бродили по полю боя, ликующе вскрикивая, когда смерть сражала кого-то. Налетали на павшего, словно стервятники, били друг друга когтями и крыльями, сражаясь за умирающих, чтобы жадно опустошить их и забрать куда-то обескровленные тела.

– Г-гарпии? – запинаясь, спросила Деми.

Этот образ – крылатый, жестокий и неистовый – подсказала ей своенравная память.

– Керы, – мрачно обронил Харон.

Теперь она вспомнила и их. Лучше бы, правда, не вспоминала.

По легендам, в кер перерождались души умерших насильственной смертью. Кто знает, отчего так происходило. Может, их кончина была слишком жестокой? Повисала на душе, обременяя ее тяжелым грузом, не позволяя воспарить ввысь и обрести покой? Возможно, поэтому, воплотившись в крылатых демонов, керы продолжали приносить людям страдания и сеять смерть. Столь же кровавую, как та, что когда-то настигла их самих. Вечный круговорот жестокости и боли…

Увидев кер однажды, Деми при всем желании не смогла бы их забыть. Они снились бы ей в кошмарах… Если бы только она могла помнить собственные сны.

– Куда они уносят тела? – сдавленно спросила она.

– Когда-то они относили их к вратам Царства Мертвых. Сейчас же души они отдают не Аиду, союзнику Зевса, а самому Аресу. А вот тела оставляют себе. Людская кровь – то, что питает их, то, что придает им сил.

– Чтобы снова пировать на поле битвы, – произнесла она с содроганием.

Они были всюду. Деми видела странные крылья, разрезающие воздух, мелькающие среди людей и еще более уродливых и жутких, чем сами керы, тварей. Видела, как керы взмывают ввысь с новыми жертвами в когтях.

Крики боли и ярости, мольбы и предсмертной агонии, треск молний и раскаты грома полнили окружающее пространство. Ненависть, жажда крови и страх… Легкие напитались запахом крови и пепла. Согнувшись пополам, Деми хватала ртом воздух.

– Забери меня отсюда, – крикнула, дрожа всем телом.

Она не видела Харона, но почувствовала его прикосновение. А после – короткий, мучительный полет в никуда. Оказавшись перед Никиасом и Ариадной, на настоящей, твердой земле, Деми неловко упала на колени. Ослабевшие ноги больше ее не держали.

– Зачем? – хрипло выдавила она.

Никиас знал, кому этот вопрос адресован. Наклонившись к ней, вкрадчиво произнес:

– Потому что все это – твоя вина.

Деми ничего уже не понимала. Даже если допустить существование Эллады, где все еще живы боги, которых люди всего мира – ее мира – воспринимали не более чем миф… Она – обычная девушка, разве только с исключительной болезнью.

Она не могла развязать между богами войну.

Ариадна подошла к Деми, протянула руку, чтобы помочь подняться. Оттеснив ее плечом, чтобы не позволить это сделать, Никиас наклонился еще ближе, к самому уху обомлевшей Деми. Из потока незнакомых слов она неведомым образом сумела понять только «смерть», «нет» и «прощение». Но и услышанного оказалось достаточно, чтобы похолодеть.

– Я не понимаю.

Никиас скривился.

– Ну конечно, ты не понимаешь.

В его голосе звучала неприкрытая ненависть, хотя он тщательно подбирал слова, чтобы Деми осознала их смысл.

– Это ты открыла сосуд, выпустив на Элладу все беды мира. Ты, испугавшись, захлопнула крышку, оставив надежду внутри. Ты подарила Аресу шанс на победу. Благодаря тебе он стал так силен. Благодаря тебе решил восстать против Зевса и отобрать у него трон Олимпа. Все, что ты видела в Эфире, вся эта война, что длится века и тысячелетия, – это твоих рук дело, Пандора.

Глава четвертая. Имя души

Долгое, долгое молчание. Разные оттенки глухого беззвучия, давящей на уши тишины.

После их с Хароном возвращения из Эфира, после резких слов Никиаса никто больше не говорил. Его голос, однако, до сих пор звучал в голове Деми, словно песня, которую повторяли снова и снова, исключительно для нее. Слова, пропитанные ненавистью и ядом, оставили следы в ее сознании. Нет, не следы – шрамы.

Харон перенес их в какую-то комнату. Никиас, велев ждать, почти сразу же исчез за дверью. Казалось, он просто не мог находиться в одной комнате с Деми, хотя истинные его чувства разгадать было невозможно – их надежно скрывала маска. Он будто намеренно поворачивался к ней именно этой, пугающе черной стороной.

Деми надоело молчать. Она пресытилась зреющим в ней ужасом, что с каждым мгновением становился лишь сильней. И до наступления вечера – если только время в обоих мирах двигалось с одинаковой скоростью – времени оставалось все меньше. Она должна была узнать все. Немедленно.

– Я – Пандора.

– Да, – после секундной паузы отозвалась Ариадна. – Очередное ее воплощение.

Но она никак не могла быть той самой Пандорой, по глупому любопытству открывшей ларец, что заключил в себе все беды мира и одинокую надежду.

– Это какая-то ошибка, – упрямо заявила Деми. – Я обычная…

Она стушевалась. Ариадна смотрела участливо, что придавало сил.

– Не знаю, за кого вы меня принимаете, но я – Деметрия Ламбракис…

– Неважно, какое имя тебе дали. Важно лишь имя твоей души.

– Имя души? – растерянно переспросила она.

– Как и я, как большинство смертных, живущих в Элладе, ты – инкарнат. В отличие от богов ты, конечно, смертна, но душа продолжает жить и после смерти тела. Разве Изначальному миру об этом неведомо?

– Подожди, – мученическим тоном выдавила Деми. – Мне нужно… Просто остановись.

Ариадна, глядя на нее своим ясным, понимающим взглядом, послушно сомкнула губы – чуть более нарочито, чем требовалось, чтобы просто замолчать.

– Почему тот парень в маске… Никиас… говорил про какой-то сосуд?

– Пифос, – уточнила Ариадна. – Тот, который ты открыла.

– А мы говорим «ящик Пандоры», – пробормотала Деми.

Мысленно обругала себя – разве это сейчас важно? Отчего ее внимание заострилось на таком пустяке? И вдруг поняла: рассудку, который грозил расколоться на части, нужны эти детали – малозначительные на масштабном полотне происходящего. Потому что если взглянуть всей сумасшедшей правде в глаза, легко и самой стать сумасшедшей.

– Вероятно, кому-то из ваших умельцев перевод с древнегреческого на современный оказался не под силу, – с усмешкой заметил Харон.

Снова повисла тишина. И если перевозчик душ в коконе молчания чувствовал себя комфортно, а Ариадна покусывала губы, из-под пушистых светлых ресниц поглядывая на Деми, то сама она места себе не находила. Тряхнув головой, через окно взглянула на небо. Молнии были заметны сквозь пелену туч, а вот монстры, которыми кишел Эфир, к счастью – нет.

– Гром и молнии… Это ведь оружие Зевса?

– Верно. То, что ты видела там, – его воплощение, – сказал Харон. – Так близко к богу, как тогда, ты никогда больше не будешь.

У Деми по спине пробежали мурашки. Она стояла на одном поле боя с Зевсом, пускай даже не видя его…

– Выходит, он сражается с собственным сыном, – медленно произнесла она. – И по совместительству с богом войны… А вы…

– Мы, разумеется, на стороне Зевса, – обронила Ариадна, опережая ее вопрос. – Мы бы сражались, но у нас своя цель. Своя… миссия.

– Какая? – устало выдохнула Деми.

– Найти Пандору.

– Это я уже поняла, но… зачем?

Харон и Ариадна обменялись недоуменными взглядами. Может, ответ был очевиден для них, но только не для Деми. Слишком много чуждости, странностей… И алого безумия за неполный день.

– Найти пифос. Открыть его. Выпустить то, что осталось на дне. Что спустя века ожиданий люди называют просто надеждой.

– И что же это?

– То, что переломит ход истории, ход войны. Элпис – дух, само воплощение надежды. Свет, несущий в себе невиданную доселе, сильнейшую в мире магию. Способный разогнать любую тьму, уничтожить вырвавшиеся из пифоса болезни, несчастья и беды, изгнать в Тартар созданных Аресом химер и установить на Алой Элладе долгожданный, выстраданный мир.

– Откуда вы знаете о том, что внутри осталась надежда?

– От Кассандры, – с благоговением выдохнула Ариадна. – Это она велела нам отыскать тебя.

– Пророчицы из Трои? – изумилась Деми. – Но разве она не известна тем, что ее предсказаниям никто не верит?

– Не верили, – с явным неодобрением поправил Харон, прохаживаясь мимо открытых окон. – Поверили, когда сбылись ее слова о нападении Ареса и о надвигающейся на Элладу беде.

– Кассандра будет рада узнать, что мы тебя нашли. Так же, как и я, она проживала десятки своих жизней с одной-единственной целью – найти Пандору.

Деми изумленно воззрилась на Ариадну.

– Десятки жизней? – эхом отозвалась она.

– Тебе известно, что такое метемпсихоз[8]? – спросил Харон таким тоном, будто Деми была обязана утвердительно закивать.

Она покачала головой, вызвав хмурую (еще более хмурую, чем прежде) гримасу на лице перевозчика душ и его неодобрительно поджатые губы.

– Брось, – мягко рассмеялась Ариадна, – это древнегреческий термин. Не все обязаны его знать. Деметрия, тебе…

– Деми, просто Деми, – вырвалось у нее.

Так называли бы ее друзья, если амнезия позволила бы их иметь. Ариадна была для нее незнакомкой, но располагала к себе с первых мгновений.

– Деми, – улыбнулась та. – Тебе наверняка известно иное понятие – реинкарнация. Перевоплощение душ.

Она с облегчением кивнула.

– Так вот инкарнаты – это обитающие в царстве Аида души, что получили воплощение. Одним досталась лишь новая жизнь, другим же боги подарили память об их прошлых инкарнациях или дар, что принадлежал им при жизни.

– И ты, Деме… Деми. Ты – инкарнат. Твое тело, быть может, и принадлежит обычной греческой девушке Изначального мира, но твоя душа – это душа Пандоры. Ты – ее инкарнация. Знаю, это непросто принять, но…

Деми долго молчала. Закрыла глаза, чтобы хоть на мгновение отрешиться от мира. Чужого мира, что был для нее ожившей Древней Грецией, а назывался Алой Элладой. Но беги не беги, а некоторые воспоминания способны настигнуть тебя где угодно… Даже если ты страдаешь амнезией.

Химеры – так, кажется, орды монстров назвали Харон и Ариадна.

Керы, что уносили в когтях мертвых.

И, конечно, небо, алое, словно кровь. Небо, что полнилось кровью.

Мысль обожгла кислотой: во всем этом ее вина. Ее, той самой легкомысленной Пандоры. Паника подступила к горлу, да так стремительно, что перекрыла воздух. Подавшись вперед, Деми пила его маленькими глотками. Не помогало – в грудь словно вдавили бетонную плиту.

– Харон, – донеслось до нее обеспокоенное.

Ариадна, конечно.

Пока Деми пыталась выиграть борьбу за кислород у собственных легких, панической атакой сжатых в тиски, Ариадна успокаивающе гладила ее по волосам. Спустя всего минуту короткого, прерывистого дыхания в руки Деми ткнули стакан, полный холодной воды. Мелкими глотками она осушила его до дна. Резко вскинула голову, возвращая стакан Харону.

– Вы хотите сказать, что из-за меня гибнут люди, которые сейчас сражаются там, наверху? На войне между Аресом и Зевсом?

– Именно об этом я и говорил, – проронил перевозчик душ, глядя на нее из-под насупленных бровей.

– Харон… – устало попросила Ариадна. – Ей и без того сейчас тяжело.

– Предпочитаешь замалчивать правду?

Медленно выдохнув, Деми обхватила голову ладонями, чувствуя, как кто-то отчаянно бьет невидимыми молоточками по ее виску. Выходит, это правда… Ее инкарнация, ее душа, заключенная в сосуд другого тела, века назад открыла злосчастный пифос и выпустила в мир несчастья и беды.

Мысли рассыпались. Все произошедшее и происходящее слишком странно, слишком жутко, слишком противоестественно.

Просто слишком.

«Я – Пандора». Нужно было время, чтобы принять эту мысль. Нет, не так.

Чтобы смириться.

– И ты каждую свою жизнь, раз за разом, тратила на то, чтобы найти Пандору?

«Чтобы найти… меня?»

Вина подступила к горлу волной горечи. Ариадна, с легкостью распознав чувства Деми, осторожно тронула ее рукой.

– Но это честь для меня – искать ту, что способна остановить нескончаемую войну.

– Честь? Как насчет того, что Пандора в лучшем случае лишь исправит то, что сама же и натворила? – раздался ледяной голос. Резкий, словно щелканье плети.

Она вздрогнула – Никиас возник словно из ниоткуда. Из притаившейся по углам темноты.

– Не называй меня Пандорой. Я – Деми.

– Да мне плевать, – отчеканил Никиас. – Никого во всей Элладе не интересует девушка по имени Деми.

– Его слова резки, но в чем-то он прав, – нараспев произнесла незнакомка, что вошла в комнату вслед за ним.

Высокая, уступающая Ариадне в красоте, но вместе с тем обладающая каким-то особым шармом, что прятался в мягких линиях лица и густой копне каштановых волос, она была облачена в простой песочного цвета хитон.

– Кассандра? – догадалась Деми.

– Именно она, – отозвалась та без улыбки. – Я рада видеть тебя. Это были долгие поиски.

Одна часть лица Никиаса, закрытая маской, осталась жуткой, даже уродливой, но безучастной к словам Кассандры. Другую, что отличалась надменной красотой, исказила презрительная гримаса. От этой двойственности Деми было не по себе. Ровно как и от чувств Никиаса, скрыть которые он даже не пытался.

– Пойми, Пандора, – остановившись у окна, сказала Кассандра, – ты нужна нам, чтобы покончить с войной, которая идет целые века. Нам нужны союзники. Люди и боги, воины и Искры разрываются между светом и тьмой. Многие в силу своей натуры делают ставку на победителя. А победитель не ясен: в одних битвах вверх одерживает Зевс, в других – Арес. И оба они бессмертны, как и те боги, что за них сражаются.

Она говорила хорошо поставленным, словно бы выверенным голосом, но говорила… странно. Многие слова упорно ускользали от понимания, так что приходилось додумывать их смысл. Это точно не димотика – разговорная, упрощенная форма греческого языка. Консервативная кафаревуса[9], что изобиловала устаревшими словами?

«Нет, – мысленно ахнула Деми. – Самый что ни на есть древнегреческий».

– На заре времен едва ли не все боги были на стороне Зевса. Они понимали, насколько разрушительна сила Ареса, насколько чудовищен он сам, – продолжала Кассандра. – Теперь все, к сожалению, не так однозначно. Чаши весов постоянно склоняются то в одну, то в иную сторону. Боги заключают и разрывают союзы, начинают вражду и плетут интриги. Цель, разумеется, одна – Олимп. Тот из двух богов, что одержит победу, одарит своих сторонников всеми благами. Проигравшая сторона на веки вечные окажется заключенной в Тартар. Никто из богов не хочет ошибиться. Поэтому так шатки союзы и столь нередки предательства. Боги делают свои ставки – так же, кажется, говорят в вашем мире? – и ведут войну. Наша же доля – выживать в мире, который после нее остается.

Деми замотала головой.

– Но это безумие… Я ничем не могу вам помочь!

Почти обыкновенная девушка в мире оживших преданий. Крохотная шестеренка в монструозном механизме древних богов.

– На стороне Ареса тьма, которая лишь множится с каждым годом. – Кассандра будто не услышала ее, не почувствовала звенящего отчаяния в ее голосе. – У сторонников Зевса, что избрали путь света, есть только одна надежда – та, что заключена в твоем пифосе. Я безуспешно пыталась найти его все эти долгие годы. Если кто и сможет помочь мне в этом, так это ты. А пока пифос не найден… Одно твое присутствие склонит чашу весов на нашу сторону. Теперь, когда ты вернулась в Алую Элладу, мы можем привлечь выбирающих сторону богов в воинство Зевса. Нам нужно имя твоей души. Нам нужна Пандора.

– Уверены, что это благоразумно – открыто рассказывать всем о том, что она здесь?

– О, и эллины[10], и боги узнают об этом сами, – усмехнувшись, заверила Кассандра Харона. – Не я стану той, кто поднимет эту волну, но и остановить ее я не сумею.

Деми прикрыла глаза. Скоро вся Алая Эллада будет гудеть подобно растревоженному улью. И предметом всех разговоров станет она.

– Из того, что сказал мне Никиас, я поняла, что память о твоих прошлых жизнях и самой первой твоей инкарнации к тебе еще не вернулась. Такое случается, но кому, как не тебе, Пандора…

– Деми, – поправила она упрямо.

Быть может, глупо цепляться за собственное имя. Однако Деми узнала его лишь сегодня утром, с дюжину часов – и дюжину вечностей – назад и не хотела так скоро его терять.

Никиас только хмыкнул – все с тем же презрением, как ей показалось. Из-за проклятой маски (он снова, будто намеренно, стоял к ней полубоком) нельзя было сказать наверняка. Вопросы о предназначении этой маски крутились в голове Деми среди прочих, но их она отодвигала пока на второй план.

С первым бы разобраться.

Кассандра мягко, по-кошачьи, улыбнулась. Улыбка преобразила ее, наполнила еще большим очарованием. Поучиться бы Никиасу у нее…

– Кому, как не тебе, Деми, под силу отыскать пифос и явить миру таящуюся на его дне надежду? Твои воспоминания – это ключ. В них кроется тайна нахождения пифоса, которая никем из обеих сторон еще не раскрыта.

Взгляд Деми на мгновение приковал рисунок на полу, геометрическое переплетение линий. Однако слова Кассандры заставили ее резко вскинуть голову.

– Арес тоже ищет пифос?

– Да. Чтобы уничтожить его. Чтобы не дать Элпис появиться на свет.

Горло разом иссохло, желудок словно стянули в узел. Бог войны искал ее. Не ее, Деметрию Ламбракис, но ее, Пандору.

Однако и кое-что еще, сказанное пророчицей, вызывало не меньшую тревогу. Она не помнила, каково это – быть Пандорой, и, конечно, ничего не знала о пифосе и о той, прошлой жизни. Хуже того – она и нынешнюю забывала каждый рассвет.

– Вы все это время искали меня… Значит, умирая и возрождаясь, вы знали, кто вы, и помнили, какова ваша цель?

– Вспоминала, – уточнила Кассандра. – С течением времени воспоминания о прежних инкарнациях приходили сами собой.

– Но… как? Как это возможно?

– В Элладе существует обряд, что ставит печать на наши смертные души. Она позволяет нам не забывать, кем мы были в прошлой жизни, кем остается наша душа, изменившая телесную оболочку. Взрослея, мы вспоминаем все, перенимая опыт наших прошлых жизней. Случается так, что душа преодолевает завесу между нашими мирами и проникает в твой. И тогда на Земле рождаются те, о ком прежде слагали легенды, – Тесей и Гиацинт, Персей и Ахилл, Геракл и Одиссей. С печатью на душе инкарнаты рано или поздно вспоминают, кем были когда-то. Взывают к своим богам, и те распахивают для них завесу, или же Харон, откликнувшись на зов, переносит их домой. В Элладу. Те же, кто не проходил обряд, остаются на Земле.

– Хотите сказать, в моем мире проживают свои новые жизни те, кто когда-то был частью древнегреческих мифов? – ахнула Деми.

– Те, кто вписал свое имя в анналы истории, – со сдержанной улыбкой поправила пророчица. – Да.

– Но что заставляет инкарнатов отказываться от обряда, от печати?

– Мы проносим благословения богов – их дары – сквозь года, в наши новые жизни. Быть может, некоторые из инкарнатов устали от дарованной богами силы и захотели стать обычными людьми. Быть может, они устали от войны. Отринув память об Алой Элладе, ты не вспомнишь и о том, что дало ей такое название. Не все инкарнаты – великие герои, и не все хотят ими становиться.

– Или они желали начать жизнь с чистого листа, – вполголоса сказала Ариадна. – Не все могут похвастаться счастливым прошлым. Инкарнаты могли потерять любимых, пережить предательство или всю свою жизнь преодолевать сонм ниспосланных им богами испытаний. А к чему помнить о том, что причиняет боль?

– А может, им просто было что забывать. Может, они хотят стереть из памяти свои прошлые ошибки. – Угрюмый взгляд Харона снова был прикован к лицу Деми.

Вспыхнув, она закусила губу. Обижаться на его прямоту бессмысленно. Если она и впрямь Пандора, а все происходящее – явь, а не долгий, странный и безумный сон… Она виновата. Нет, не так – виновна, пусть ее вину еще никто не доказал.

– Может, на моей душе тоже нет печати? И я никогда за все эти жизни не взывала к богам или к Харону, потому что никогда не вспоминала об Алой Элладе?

– Или ты просто трусиха, постоянно бегущая от войны.

Деми успела забыть о присутствии Никиаса, но он не преминул напомнить. Да так, что ее внутренности словно обожгли кислотой.

– Когда ты открыла пифос, бедствия разлетелись по всему свету. Мир не был к этому готов. – Кассандра отвела взгляд. – Я пыталась предупредить их, но меня никто не слушал.

Деми с усилием кивнула, чувствуя нарастающую дрожь. Вещая дочь троянского царя посмела отвергнуть любовь самого Аполлона, за что и поплатилась проклятием. По воле бога никто верил ее предсказаниям. Страшно подумать, какие муки испытывала Кассандра, предвидя надвигающиеся беды и не имея возможности их предотвратить.

– По миру разгулялось зло. Страшные болезни косили людей беспощадно. Происходящие с людьми несчастья, разочарование и жадность порождали ненависть – то, чего прежде они не знали. А та плодила новую ненависть. Пороки завладевали человеческими сердцами и распространялись словно пожар. И конца всему этому не было.

– А что же боги? Были заняты пиршествами на своем Олимпе?

Харон неодобрительно нахмурился. Кассандра пригвоздила Деми к полу взглядом карих глаз.

– Они пришли на помощь, как только поняли, что человечество нуждается в ней. Но было уже слишком поздно. Человеческие тела хрупки, и порой еще слабее их воля. Греция захлебнулась кровью и тьмой. Она была уничтожена. Остальной мир вскоре последовал за ней, стертый с лица земли Великим потопом.

– Моя Греция? – выдавила Деми. – Мой… мир?

– Наш мир, – охрипшим от ненависти голосом сказал Никиас. – И мы видели все это. И не смогли ничего сделать. Ничего.

Он помнил. Помнил, как на его глазах умирал целый мир.

– Хронос – единственный, кому под силу было все исправить. – Кассандра говорила негромко, и вместе с тем казалось, что ее сильный, ровный голос раздается у Деми в голове. – Он породил время, он – само время. Он же время в мире Изначальном и остановил. А затем повернул вспять, ломая им самим созданные когда-то законы, пойдя против устоев, что были укоренены, вшиты, врезаны в канву этого мира. В этой реке времени, текущей вспять, против собственного же течения, Хронос отыскал миг, ставший началом конца. То самое мгновение, когда ты, Пандора, открыла пифос.

– И он сделал так, чтобы этого не случилось? – пораженно спросила Деми. Магия такого масштаба просто не укладывалась у нее в голове.

– Да. Изначальный мир вернулся таким, каким мы его помнили. Мы думали, что спасены, но мы ошибались. За нарушение законов мироздания даже богам рано или поздно приходится платить. Хронос истратил почти все свои силы на это чудо, но и такой великой цены оказалось недостаточно. Наша хрупкая реальность не выдержала столь сильных, масштабных чар. Она попросту раскололась на две части в той точке, где все и произошло. Изначальный мир продолжил существовать как прежде. Запечатанный пифос боги выбросили в океан, в Саргассово море. Туда, где его никто и никогда не сможет отыскать.

– Саргассово море… Вы говорите о…

– Бермудском треугольнике[11], – кивнула Ариадна. – Это одно из немногих мест на Земле, что сохранили древнюю, первородную магию.

– Однако мироздание, храня воспоминание о прошлом, не желало так просто его отпускать. Другой реальностью стала Эллада, обернувшаяся Алой лишь недели спустя. Здесь течение времени не было нарушено, и Пандора открыла пифос. Зная, какая судьба уготована миру, на этот раз боги сумели его спасти.

– Вот только боги спасают лишь тех, кто взывает к ним с молитвами.

Мрачный голос Харона заставил Деми обернуться в его сторону. Однако смотрел переводчик душ не на нее, а на Кассандру.

– Ожидаемо, что боги Олимпа услышали лишь голоса эллинов. – В словах Харона почти слышалась желчь. – Непонятно только, почему они и не подумали о том, чтобы спасти и другие народы.

Ошеломленная всей обрушенной на нее правдой, Деми все же почувствовала растекшееся в воздухе напряжение. Кассандра смотрела на Харона уже знакомым ей тяжелым, пронзающим взглядом.

– Ты подвергаешь сомнению добрую волю богов?

– А тебе эти сомнения будто незнакомы, – усмехнулся Харон.

– Боги сильны там, где в них верят, среди тех, кто верит в них, – отчеканила пророчица.

– Мы говорим о богах. О тех, что посылают молнии с неба, что поднимают на дыбы саму землю, а моря заставляют вскипать. Они буквально вылепили однажды этот мир.

– Не третье поколение богов. Не олимпийцы.

– И ты правда думаешь, что нельзя было найти иной способ?

– Им ведомо больше, чем ведомо нам. Потому боги делают лишь то, что считают необходимым.

– Для себя, но не для людей.

Кассандра молча смотрела на Харона. В глазах ее застыло… Нет, не неодобрение. Что-то более глубинное, темное. Над ее предсказанием о ни много ни мало конце света лишь поглумились – или же и вовсе пропустили мимо ушей. Однако она упорно защищала богов, один из которых ее и проклял, обрекая тем самым целый мир на погибель. Слепая ли это преданность или безграничное великодушие и всепрощение?

Дуэль двух взглядов продолжалась не меньше пары минут. Ариадна явно желала исчезнуть, обернуться тенью. Никиас замер у окна, сжав руки в кулаки и крепко стиснув челюсть. Что он проживал сейчас там, внутри? Какие воскрешал воспоминания? Деми догадывалась, что знает ответ, но не хотела допускать его до сердца.

Закончив прожигать Харона взглядом, Кассандра снова обратилась к Деми:

– Гера и преданные ей ореады[12] вздыбили землю вокруг Эллады, окаймляя ее цепью гор, своими вершинами касающихся самого неба. Они спасли Элладу, но остальной мир был уничтожен.

– Выходит, там, за горами…

– Там нет ничего, кроме безбрежного океана.

Кассандра помолчала, давая ей время все осознать. Как будто даже вечности для этого будет достаточно.

– Я не понимаю… Что стало с людьми и богами, когда миров стало два?

– Боги цельны, едины, они всегда существовали будто над этим миром, а не в нем. Перемену они заметили, но на них она не отразилась. А вот люди… Их души раскололись надвое, пусть и почувствовали это не все. Представь, что душа человеческая – это горсти солнечных искр. Возьми тысячу их и раздели пополам. А затем возьми две горсти и тоже раздели. Как думаешь, почувствует ли разницу тот, в ком вместо двух горстей осталась одна?

– Расколотая надвое душа высвобождалась со смертью тела и лишь тогда становилась цельной, – тихо добавила Ариадна. – Но до тех пор… Эллины Изначального мира и Алой Эллады порой сходили с ума от двойственных воспоминаний, осознания существования двух реальностей, двух наших версий.

– После того как наши души стали цельны… Каждому из эллинов пришлось делать выбор, жить ли в безопасной реальности или уйти в Алую Элладу. Мы, – Кассандра обвела присутствующих рукой, – и все те, кого ты еще увидишь, решили сражаться. За Грецию – пускай и лишь ее отголосок. За Зевса. И всю магию мы – боги и герои, воины и колдуны – забрали с собой, в Алую Элладу.

– А я, – сдавленно произнесла Деми, – не пошла?

– А ты сбежала, отрезала себя от Алой Эллады – как ты думала, навсегда, – источая ядовитую ненависть, процедил Никиас. – Здесь твою копию убил Арес. Чтобы ты не открыла проклятый сосуд снова и не выпустила надежду, которая поможет нам победить.

Оглушенная, Деми потерла ладонями уши. Две реальности. Мир-война и мир, который покинули боги. Ее копия, уничтоженная Аресом. Но было и кое-что страшней.

Она, Деметрия Ламбракис, однажды уничтожила целый мир.

Глава пятая. Атэморус

– Мне надо… подышать.

Паника поднималась откуда-то изнутри, грозя уничтожить то немногое самообладание, что у нее еще оставалось. Деми бросилась прочь. Прочь из комнаты, из владений Кассандры… И хорошо бы, если бы прочь из Эллады.

– Пандора!

– Деми!

Она не отозвалась ни на один из голосов. Зато услышала другой: «Пусть бежит, как всегда это делает. От себя не убежишь, как ни старайся».

Даже на улицах Акрополя Деми не сбавила шаг. Все бежала – ветер в волосах – вперед. Никиас прав – она пыталась убежать от мыслей, от прошлого, пусть и таящегося не в ее собственных воспоминаниях, а в чужих словах… От себя самой.

Ядовитыми каплями в сознание въедались мысли: «Так рвалась узнать, кто ты такая. Довольна теперь?»

Остановилась она, лишь оказавшись в нижнем городе. Просто легкие не позволяли больше бежать. На нее, незнакомку в странной одежде, с любопытством смотрели люди. Они в свою очередь были облачены в простые хитоны, подпоясанные, с напуском и наброшенным поверх гиматием – накидкой, которую эллины использовали как плащ. Любовь к сложным конструкциям и причудливым покроям от собратьев из другой реальности они, вероятно, не переняли. Алой Элладе было не до красоты. Здесь испокон веков шла война.

Деми вглядывалась в их лица, а в голове звенело: «Я всех вас обрекла». На страдания, на бесконечное выживание, на потерю близких и родных.

Она безуспешно пыталась не думать о правде, что ей открылась. Мысль о том, какую роль она сыграла в божественном противостоянии, до сих пор заставляла легкие сжиматься, отказываясь пропускать кислород.

Вечер близился, Деми пыталась об этом не думать. Не вспоминать, что дом где-то далеко, за границей реальности, в мире, чья история однажды была переписана… из-за нее. Ей бы кричать всем, кто смотрел и будет смотреть на нее с настороженностью, ненавистью или надеждой, что она – не та, кого они ищут. Но какое-то странное чувство внутри, чувство, которому не было названия, убеждало в обратном. Быть может, в ней говорил отголосок ее души? Той, чьим именем было – Пандора?

А еще о том, что будет, если Элени вернется домой и не обнаружит там Деми. Не просто родную дочь, но дочь, страдающую провалами в памяти. Ту, что не сможет вспомнить саму себя, если не проснется в комнате, обклеенной подсказками-стикерами.

О том, что попасть в родной мир… Хотя какой из миров теперь считать родным? О том, что попасть в Изначальный мир без помощи Харона Деми не сможет.

О том, что невидимые часы над ее головой отсчитывают минуты до утраты воспоминаний.

Так много вещей, о которых не стоит думать. О чем же думать тогда?

Деми не знала, сколько бродила по Афинам, прежде чем услышала крик. А следом – звук, который она не могла слышать в Греции Изначального мира и все же каким-то образом узнала его.

Тревожно, надрывно сообщая о беде, трубил рог.

Не успев осознать, что делает, Деми бросилась на звук. Прислонившись к стене дома, сухопарый мужчина в льняном хитоне захлебывался болью и отчаянием. Лица стоящих рядом с ним эллинов исказил страх, но смотрела Деми не на них.

Прочь от людей плыли высокие вытянутые фигуры, словно слепленные из черного тумана. Ничего человеческого в них не было – в сгустке полупрозрачной темноты не угадать ни конечностей, ни лиц. Только дымный морок. Одна из фигур, в противоположность остальным, уходящим, обволакивала тело несчастного, вероятно, попавшегося ей на пути.

Казалось, эллин потерял контроль над собственной тенью, и та напала на хозяина, как зараженная бешенством собака. Она выглядела как дым, которому наспех придали форму, но дым не может убивать… А эта тень убивала.

Один из эллинов с кинжалом в руках бросился вперед, к человеку и к живому, голодному мороку, что слились в противоестественных объятиях. Деми внутренне сжалась. Вряд ли обыкновенный клинок способен причинить вред ожившей колдовской тени.

Однако кинжал – или человек, что сжимал его в ладони, – оказался совсем не так прост. Удар клинка, загоревшегося ослепительно-белым, и объятия разжались. Тварь отпрянула, пронзительно визжа. Еще один меткий удар в место, где у человека обнаружилось бы сердце, проделал в черном теле светящуюся дыру. Свет кислотой разъедал теневое облачение твари, до тех пор, пока от него ничего не осталось.

Защитивший друга или вовсе незнакомого горожанина эллин помог тому подняться. Лицо его посерело, по коже расползалось черное пятно, которое при ближайшем рассмотрении оказалось скопищем темных волдырей.

– Опоздали, – опустошенно произнесла Ариадна за ее спиной.

Деми оглянулась, без удивления заметив рядом и Никиаса.

– Что… Что это было?

– Носои, духи чумы, немощи и смертельной болезни, – тихо сказала Ариадна. – Нападая, они заражают людей своим прикосновением, гноящейся внутри них тьмой.

– Это все, что ты хочешь ей сообщить? – осведомился Никиас.

– Все, что считаю нужным, – глядя прямо перед собой, твердо сказала Ариадна.

Стальной взгляд ярко-синих глаз впился в лицо Деми.

– Носои – лишь одни из мириад духов, что терзают Алую Элладу. Их целая тьма. Алгеи, духи боли и страданий. Ойзис, духи горя и несчастий. Пентос, духи печалей и скорби. Апата, коварство и обман. Долос, лукавство и предательство. Гибрис, гибельная самоуверенность и непомерная гордыня.

Никиас выстреливал в Деми словами, словно пулями. Надвигался, заставляя отступать назад. И, кажется, останавливаться ни в одном из смыслов он не собирался.

– Лисса – бешенство. Мания – безумие. Фтон – ревность и зависть. Никеи – ссоры, вражда и обида. Фонос – убийство. И все они служат Аресу.

Деми сглотнула, широко раскрытыми глазами глядя на него снизу вверх.

– Аресу?

– Зевс и те, кто перешел на его сторону, всеми силами пытались уничтожить духов. Арес и его сторонники манипулировали ими, чтобы достичь желаемого: забрать трон у Зевса, который все силы бросал на защиту Эллады. С этого и началась война. Нападения духов на людей – своего рода кровавая жатва. Чем больше бедствий и несчастий наслано на людей, тем Арес сильнее. Он кормится нашими страданиями.

– Это ужасно, – выдавила Деми. – Но почему…

– Почему я говорю об этом тебе? Потому что они – и есть те несчастья и беды, что ты выпустила из пифоса.

Ее словно ударили под дых. Одно дело – знать, какой вред ты причинила миру. Другое – столкнуться с последствиями лицом к лицу.

– Да, они реальны, – все поняв по ее взгляду, холодно сказал Никиас. – И это ты их породила.

– Хватит. – Голос Ариадны прозвучал непривычно резко. – Пандора не невиновна, но не приписывай ей чужие грехи. Она не создавала атэморус, она их лишь освободила.

– Лишь? – прогремел Никиас.

Ариадна выдержала его взгляд, не дрогнув. Однако Деми их уже не слушала. В голове – только белый шум, на который наслаивались слова Никиаса. Сколько же боли этому миру она причинила? Сколько пролила чужой крови?

Человек, стоящий в нескольких шагах от них, пострадал из-за нее. Да, из-за Пандоры – той, кем она была когда-то, целую вечность назад, но разве от этого легче?

Деми вцепилась в руку Ариадны, не позволяя ей продолжить спор.

– Мы можем помочь ему хоть чем-нибудь? Мы ведь можем?

Плетельщица зачарованных нитей подошла к пострадавшему эллину. Тонкая рука успокаивающе легла на его плечо. Заразиться Ариадна не боялась.

– Пойдемте, отведем вас в Асклепион. Искры обязательно вам помогут.

Повернувшись к Никиасу, послала ему красноречивый взгляд. Эллин же смотрел на него, словно разделенного надвое этой зловещей, жутковатой маской, совсем иначе – с долей настороженности и опаски. Закатив глаза, Никиас направился к нему. Предложил свою руку, чтобы он поднялся.

– Искры? – вполголоса спросила Деми Ариадну, наблюдая, как Никиас помогает эллину идти.

– Люди с божьей искрой внутри. Души, одаренные силой одного из богов. Это самое что ни на есть благословение, однако выйти за его границы, за пределы дарованных нам способностей мы не можем.

– То есть Кассандра пророчествует. Ты плетешь зачарованные нити и находишь пути. Никиас… Нет, даже спрашивать страшно. Харон перемещается как между миром живых и мертвых, так и между Грецией и Алой Элладой.

– Да. Таково предназначение наших душ, и пока боги не одарят нас новым благословением, наша сила останется неизменной.

– А те, к кому мы идем, вероятно, благословлены Асклепием…

– Верно, но не только им. Среди асклепиад – жриц и жрецов Асклепия – есть и Искры его сына и пяти его дочерей. – Глаза Ариадны блестели, голос звучал почти восторженно. Кажется, она была не прочь стать одной из жриц-целительниц. – Искры Иасо умеют облегчить боль от ран и тяжелых недугов. Искры Телесфора – наслать глубокий, целебный сон, благодаря которому человек быстро поправляется. Искры Эглы хорошо разбираются в травах, порошках и эликсирах. Икры Панакеи создают сильнейшие из лекарств и находятся в вечном поиске средства от всех болезней.

– Панацеи, – тихо сказала Деми.

Ариадна улыбнулась.

– Что до Искр Акесо… Они поддерживают в больном жизнь, но не доводят его до полного исцеления – за это отвечают другие асклепиады. Однако они помогают едва ли не каждому из больных, ведь выздоровления без лечения не существует… Так что не спеши причислять Искр Акесо к самым слабым асклепиадам.

– Не буду, – с предельно серьезным видом заверила ее Деми.

– Лекция на сегодня закончена? – осведомился поравнявшийся с ними Никиас.

Каким-то образом Деми успела заметить, что у него широкий, стремительный шаг, однако сейчас раненый эллин сильно его задерживал. Девушки шли прогулочной походкой (будто бы душа Деми не рвалась домой, а она сама никуда не спешила), и все равно смогли нагнать их обоих.

– Не закончена. – Смутить Ариадну при всей ее кажущейся мягкости оказалось не так-то просто. – Пандора… прости, Деми… в незнакомом для нее мире…

– Надолго она здесь все равно не задержится, – обрубил ее Никиас. Эллин, прикрыв глаза, почти повис на его плече, но шага он не сбавил. – Как только отыщет пифос, пусть отправляется на все четыре стороны. В Алой Элладе ей не будут рады.

– Не говори за всех.

– И не говори так, словно меня рядом нет, – сухо добавила Деми.

Сколь неподъемный груз вины ни отягощал ее душу, молча выслушивать унижения от Никиаса она не собиралась.

– О, с тобой, Пандора, я буду говорить так, как пожелаю, – вкрадчиво произнес Никиас, обращенный к ней своей стальной, жуткой половиной.

И сделал шаг в сторону, чтобы оказаться подальше от них и повести эллина к Асклепиону другой дорогой. Деми не имела ничего против.

Ариадна вернулась к прерванному разговору, но энтузиазм ее заметно поугас.

– Искры Гигиеи, старшей дочери Асклепия, лучше всего умеют предупреждать болезнь. Они помогают людям сохранить здоровье и дарят им долголетие. Именно им лучше всего удается излечивать раны, нанесенные Носоями.

Вспомнилось вдруг, что даже в клятве Гиппократа[13] упоминается не только Аполлон, бог-врачеватель, но и Асклепий с двумя своими дочерьми – Гигиеей и Панакеей.

– И все же Искры Асклепия – самые сильные целители во всей Алой Элладе. Все потому, что сам Асклепий способен вылечить любую напасть, даже если болезнь зовется смертельной. – Лицо Ариадны тронула печаль. – Жаль только, он не может просто взять и одним движением исцелить наш израненный мир. Даже сила богов имеет свои границы.

– Я заметила, – пробормотала Деми, бросив мимолетный взгляд на багровые небеса.

Асклепион (нечто среднее между храмом, посвященным богу-врачевателю и больницей), находился на южных склонах Афинского Акрополя. По обеим сторонам от входной двери в камне были выгравированы два символа медицины, которые Деми узнала без подсказки: посох с обвивающей его змеей, знаменитый символ бога-врачевателя, и змея, обвивающая чашу, – символ его дочери Гигиеи.

Асклепиады, облаченные в белые хитоны с зелеными поясами, что напоминали прирученных их покровителем змей, на вошедших не обратили никакого внимания. Из большого зала Деми и Ариадна попали в чуть менее просторную, заставленную койками палату. На краю одной из них, сложив руки на коленях, сидела женщина с копной темных волос и печалью в таких же темных глазах. Перед ней стояла другая, с некрасивым лицом и белесыми волосами и ресницами.

– Я устала, – прошептала темноволосая асклепиада. Плечи ее сгорбились, словно под тяжестью невидимого бремени. – Устала платить своей жизнью за исцеление других.

Глаза Деми округлились.

– Жизнь – не природная сила вроде огня, света или эфира, – шепнула Деми Ариадна. – Ее источник – сам человек, вот почему столь велика цена их дара.

Деми только головой покачала. А ей казалось, что нести в себе божественную искру – это привилегия и благо. Истинный дар. Подоспевший Никиас, не обращая внимания на разговор двух жриц, помогал зараженному опуститься на койку.

– Я так уродлива, так стара, а мне всего пятнадцать, – всхлипнула асклепиада.

В уголках ее глаз прочно обосновались морщины, овал лица потерял девичью четкость линий.

– Ты отчего-то стареешь быстрее меня, – неодобрительно сказала другая. – Не оттого ли, что разозлила Афродиту своей гордыней, своим навязчивым стремлением сохранить красоту? Будто ничего важнее ее на свете быть не может.

– Уж не тебе страдать о потерянной красоте, – зло фыркнула та, что секунду назад смахивала с глаз слезы.

Белесая, неприметная жрица лишь усмехнулась.

– Слышала бы тебя Гигиея, поняла бы, что за душу наградила.

– Пусть забирает свое благословение! – в сердцах воскликнула асклепиада. – Я буду только рада от него освободиться!

Никиас глухо, словно его рот полностью был закрыт непроницаемой маской, произнес:

– Я не Гигиея, но могу это устроить.

Деми бросила на Ариадну вопросительный взгляд, который плетельщица предпочла не заметить. И, как следствие, ничего ей не объяснять.

Асклепиада, что так горько жаловалась на свою судьбу, впервые обратила внимание на Никиаса. Побелела, увидев, кто стоит в нескольких шагах от нее, почти наглухо отгородившийся от мира, закутавший себя с ног до головы в черную ткань.

Никиас внушал страх – и самой Деми, и даже эллинам. Но только лишь из-за пугающего образа, навевающего мысли о темных рыцарях и демонических королях? Все же жители Алой Эллады знали его куда лучше, чем знала она. Откуда росли корни их страха? Что его питало?

Асклепиада медленно поднялась. Черты ее лица будто заострились.

– Я не хо…

– Помогите ему.

Жрица с некрасивым усталым лицом, кивнув, направилась к ним.

– Не ты, – властно остановил ее Никиас. – Другая.

Темноволосая асклепиада медленно направилась к зараженному, и шла она так, будто поднималась на эшафот.

– И вылечи все его хвори – даже те, что не порождены атэморус. Ушиб ноги, каждую царапину на коже… Все.

Такому голосу, такому тону подчинишься, хочешь ты того или нет.

Жрица коротко, нервно кивнула. Стиснула руки на мгновение, а в следующее простерла их над телом эллина. Позабыв о заполонившем палату напряжении, которое едва не заставило воздух искриться, Деми подалась вперед. Боги богами, химеры химерами, но сейчас на ее глазах будет твориться истинная магия исцеления.

Руки асклепиады охватило незаметное поначалу сияние. Блики играли на ее коже, как на водной глади, словно внутри нее зажглась та самая божья искра. Белое сияние не распространилось на тело зараженного – жрица незаметно расплескивала свое волшебство. Однако волдыри на его лице начали уменьшаться, кожа потеряла оттенок пепла.

Когда асклепиада отняла ладони, эллин больше не казался больным. А в ее волосах пробилась первая седина.

– Спасибо, – шепнула ей Деми.

Знала, что одного избитого слова для такой жертвы будет недостаточно. Но что еще она могла сделать? Асклепиада лишь скривилась, заслужив от подруги по дару неодобрительное покачивание головой.

– Зачем? – спросила Деми, когда они вышли из храма. – Чтобы преподать урок? Наказать?

Была уверена, что Никиас не ответит. Но он, хоть и не сразу, все же заговорил:

– Из-за таких Искр, как она, баланс этого мира так хрупок. Таким, как она, не нравится слово «предназначение». Им не нравится, что боги, наделяя их дарами, определяют всю их дальнейшую жизнь. Их привлекают чужие дары, чужие предназначения. Прирожденный лекарь хочет стать умелым воином, вот только благословила его не Афина, не Арес и не Энио. И он растрачивает впустую божественный дар, не проронив и капли, потому что запертым держит его в себе. А пока он изображает из себя великого завоевателя, неумело отбивая атаки тренировочным мечом, в деревне умирает ребенок, которому он действительно мог бы помочь. Не куется оружие, необходимое воинам самого Зевса, потому что Искра Гефеста возомнила себя великим творцом или одухотворенным мыслителем. И пока она сочиняет свои дрянные поэмы, в Эфире проливается божественная и человеческая кровь. Потому что химерам Ареса не нужно оружие – у них есть клыки, шипы и когти. А нам оно необходимо.

Он резко развернулся к Деми, напугав ее яростью, что пылала в глазах.

– Знаешь, сколько существует подобных историй? Бесконечное множество. Боги установили рамки, сказали, как вам жить. Так подчиняйтесь!

Неподдельная, обжигающая, точно пламя, страсть в голосе Никиаса поразила Деми. Ей словно открылась вторая, сокрытая в нем личина. А еще… Она увидела боль, что, пропитав душу Никиаса, глубоко пустила в нем корни. Под всем этим слоем ненависти в нем таилась какая-то загадка, которую ей отчаянно хотелось разгадать.

Но позволит ли ей это Алая Эллада?

Глава шестая. Искра Геи

Асклепион остался позади. Они проходили через Пропилеи – главные ворота Афинского Акрополя. Запрокинув голову, Деми разглядывала статую Афины, чьи шлем и острие копья были сделаны из чистого золота. Наверное, они красиво сверкали в свете яркого солнца… Когда-то, века назад. Нахмурившись, Деми опустила глаза. Алая пелена неба мешала наслаждаться окружающей ее древней красотой.

Карусель памяти сделала очередной виток, и перед глазами пронесся облик дымчатой твари, которую Ариадна назвала Носои. Лишь одна из мириад бедствий, выпущенных из пифоса Пандоры, она принесла уже столько боли… А сколько принесли подобные ей, что веками скитались по миру?

Ариадна понимала, что происходит в душе Деми. Не могла не понимать. Пока они шли по Акрополю, она своим мелодичным голосом наполняла повисшую между ними тремя напряженную тишину. Рассказывала о храмах и о богах, чья сила, словно кровь, пульсировала в каменных стенах. Парфенон, посвященный Афине. Эрехтейон, посвященный ей же, Посейдону и царю Эрехтею. Храм Ники Апстерос… Каждое святилище, отстроенное зодчими во имя олимпийцев и принятое ими в дар, хранило в себе частицу самого бога.

Деми, слушая Ариадну, рассеянно кивала. Никиас неслышно скользил рядом, маяча на периферии зрения, словно черная тень.

Кассандра, замершая у храма богини победы, разговаривала с девушкой с пшеничными волосами, собранными в стильную, но несколько необычную для этого мира прическу – схваченный в нескольких местах пышный хвост. Наброшенный на левое плечо плащ-хламида (по обыкновению, одежда все же мужская) открывал обнаженные босые ноги. Невысокая, крепко сложенная, она не была лишена некоей спортивной женственности. Развитые мышцы, широкие плечи – в мире Деми, в ее Греции, незнакомка могла бы оказаться неплохой пловчихой.

– Недалеко ты убежала, – заметила Кассандра.

Деми неопределенно повела плечом, в глубине души чувствуя неловкость. Жителям мира-войны странна, непонятна ее вспышка эмоций, которую они наверняка сочли слабостью.

– Хотела побыть одной. Не получилось.

Про встречу с атэморус рассказывать она не стала. Никиас расскажет, к оракулу не ходи.

– Доркас, это и есть Пандора.

– Наслышана. И, признаться, заинтригована.

– Я Деми, – с неким вызовом сказала она. – А ты…

– Искра самой Геи, – подмигнула она.

Деми, отчего-то смутившись, не нашла ничего лучше, чем спросить:

– Поэтому ты ходишь босиком?

Доркас непринужденно рассмеялась.

– Верно. Так я лучше ощущаю связь с матерью-землей… Что бы там ни думали и ни говорили люди, – добавила она, бросив взгляд за спину Деми. – Я как услышала от Искр Ириды[14] последние вести, так сразу помчалась к Кассандре, чтобы она нас познакомила.

Пророчица неодобрительно поджала губы.

– Ты выбрала подходящий момент. – Посчитав их с Деми разговор законченным, а знакомство совершенным, она добавила: – А теперь, если ты не против…

Доркас смотрела на нее широко распахнутыми, бесхитростными глазами, явно не понимая, чего от нее ждут.

– Нам нужно уладить кое-какие проблемы.

– О, я могу помочь? – оживилась Искра.

– Мы справимся. А у тебя, думаю, есть дела в Гефестейоне.

– Нет, нет, никаких дел. Вечер же, – добродушно хохотнула Доркас.

Кассандра утомленно прикрыла глаза. На выручку ей пришла Ариадна. Сказала своим неизменно мягким, словно лебяжий пух, голосом:

– Доркас, нам нужно поговорить с Пандорой наедине.

– О… – На лице Искры отразилась обида.

– Я найду тебя позже, ладно? Ты еще поговоришь с Деми, обещаю.

«Не сегодня. Ради бога, только не сегодня».

Нетерпение зудело под кожей. Ей нужно возвращаться домой. Неважно, что будет завтра, а сегодня ей жизненно необходимо увидеть Элени… маму. И обо всем ей рассказать.

«И что же ты ей скажешь, Деми?»

– Ла-а-дно, – разочарованно протянула Доркас.

И, бросив на прощание заинтересованный взгляд на Деми, направилась прочь.

Оставшуюся четверку, словно скальную гряду, обмельчавшей рекой обтекали эллины. Поглядывали на Деми с любопытством, но без узнавания. И слава олимпийским богам. Но как скоро Искры Ириды разнесут по всей Элладе весточку, что Пандора вернулась?

– Мы слишком долго ждали этого часа. – В голосе Кассандры Деми послышался упрек. Дескать, хватит уже убегать. – Жаль, конечно, что ты до сих пор не вспомнила свои прошлые инкарнации. Возможно, тебя просто нужно подтолкнуть.

– Кстати об этом… Я боюсь, все не так просто.

Теперь уже насторожилась Кассандра.

– Это еще почему?

Деми настояла на том, чтобы рассказать обо всем подальше от посторонних ушей и эллинов с божественными способностями.

– Ну хорошо, – нетерпеливо бросила пророчица. – Вернемся в пайдейю[15].

– Пайдейя? Это еще что? – Причудливой памяти Деми это понятие оказалось незнакомо.

– Школы для тех, в ком обнаружили искру божественного дара.

Лишь оказавшись на самом верхнем этаже, где их с Кассандрой ждал Харон, Деми мысленно подобралась и обрушила на инкарнатов правду, что в свое время стала шоком и для нее самой.

– К рассвету я все забуду. Забуду все, что происходило со мной сегодня, что происходило со мной всю мою жизнь. Забуду то, что я – Пандора. Что я – это я.

Ариадна вопросительно подняла брови. Кассандра подалась вперед. Даже внешне отрешенный Никиас заинтересовался ее заявлением, оторвавшись от созерцания вечернего пейзажа за окном. Солнце не клонилось к закату, так и не появившись на небе, не прорвалось сквозь алую пелену, но льющегося отовсюду света стало меньше.

Деми рассказала им все. Ее история, казалось, началась лишь сегодня утром, со стикеров на стенах, с исписанных блокнотов в тумбочке. Но, закольцованная, она повторялась так вот уже несколько лет – с тех пор, как маленькая Деми начала терять память.

Как только смолк последний звук последнего слова, повисла звенящая тишина. Равнодушных к концу ее рассказа не осталось. Деми знала это наверняка, невзирая даже на неприступную для понимания эмоций маску Никиаса. Тот, конечно же, снова стоял к ней полубоком, устремив непроницаемый взгляд вдаль сквозь окно.

Молчание нарушила Кассандра.

– Амнезия, – поморщившись, повторила она. – Этого нам только не хватало.

– Теперь я понимаю, что все эти люди, имена которых я находила… – Деми прерывисто вздохнула и попыталась снова. – Вот почему моя болезнь поражала людей так избирательно, вот почему одновременно мог существовать лишь один человек с подобной амнезией. Все те девушки из списка, который я так тщательно составляла… Все эти люди… Это все была я.

– Твоя душа – да, перетекающая из тела в тело.

Душа Пандоры, многократно перерожденная.

Это не должно было шокировать Деми – не после всего, что ей довелось узнать и увидеть. И все же… Шокировало, да.

– Но сколько бы раз я ни появлялась на свет, и где бы ни появлялась, какая-то сила всегда тянула мою душу в Грецию…

– Потому что твоя судьба – это Алая Эллада, – тихо произнесла Ариадна. – Ты навеки с ней связана. По какой-то причине твоя душа была не в силах преодолеть завесу между мирами, потому держалась к Алой Элладе так близко, как только могла.

– Может, закончим эти пустые разглагольствования и перейдем к проблеме посерьезнее? – холодно обронил Никиас. – Что нам делать с ее бракованной памятью?

Деми не подала виду, как покоробили ее эти слова. «Я запомню, – с мстительной решимостью подумала она. – А если не буду в состоянии запомнить сама – запишу».

– Уже темнеет, мне нужно возвращаться. Мама… Я должна ей все объяснить. Понятия не имею, как она воспримет правду. Вряд ли она поверит во все происходящее… если только сама здесь не побывает. Если не увидит то, что видела я.

– Может, устроим персональную экскурсию в Элладу всех твоих друзей? – ласково предложил Никиас.

Деми послала ему усталый взгляд.

– Ты жить не можешь без постоянных издевок, да? – Не дождавшись его ответа, равнодушно добавила: – У меня нет друзей.

– Не удивлен.

– Никиас, – тоном матери, утомленной тем, что приходится разнимать непослушных детей, попросила Ариадна, – хватит изводить Деми.

– О, я еще даже толком не начинал.

– Но стоит уже закончить.

– Хватит, – прикрикнула Кассандра. – Замолчите оба.

Никиас в бешенстве развернулся к пророчице, и на короткое мгновение Деми показалось, что та сейчас отшатнется. Что она видела в его глазах в это мгновение? Чего боялась?

Кассандра быстро вернула себе невозмутимый вид. Взглянув на Деми, припечатала:

– Ты никуда не вернешься.

Показалось, на нее обрушилось алое небо.

– Что? Я не…

– Ты не вернешься домой. Я не позволю тебе вернуться.

Деми с мольбой взглянула на Харона, но тот лишь покачал головой. Без ледяной ненависти, что текла по венам Никиаса вместо крови, без сожаления, что плескалось в глазах Ариадны. Равнодушный жест, простая констатация факта, беззвучное, но непреклонное «нет».

– Мы не знаем, как скоро Арес узнает о том, что мы отыскали Пандору, – бесстрастно сказала Кассандра. – Но, как и любой бог, он может чувствовать, когда приоткрывается завеса между Грецией и Алой Элладой. И как любой бог, он может стереть тебя в пыль.

Деми вздрогнула.

– Причем сделать это в Греции Изначального мира, где сила каждого из нас приглушена из-за того, что наших богов – наших покровителей – нет рядом.

– Вот почему я так долго тебя искала, – пояснила Ариадна. – Нити постоянно путались и заводили меня в тупик.

Она выглядела растерянной, едва ли не несчастной, и как только их взгляды пересеклись, тут же отвела свой.

– Моя мама… – Деми качала головой, не в силах поверить в то, что ее не отпускают в родной мир. – Она же сойдет с ума от беспокойства.

– Всем нам приходится чем-то жертвовать, – веско сказала Кассандра, остановив на ней тяжелый взгляд.

Деми словно падала в бездонную пропасть. Чувство, будто из-под ног выбили опору, и кричи не кричи, тебя ждет мучительно долгий полет в неизвестность.

Да, она не типичная девушка, этакая примерная дочка, что хранила теплые воспоминания о днях, проведенных с мамой, об их долгих, душевных девичьих разговорах. Она вообще не хранила воспоминаний – лишь осколки разбитой на части реальности где-то глубоко в собственной голове.

И все же…

Деми могла попросить хотя бы перенести маму сюда, хотя бы на пару мгновений. А потом представила Элени Лабракис в мире под алым небом, полным богов и чудовищ. Ее мама этого не заслужила. Она не заслужила дочь, которая однажды уничтожила целый мир и вместо него породила терзаемую божественными войнами и наводненную бедствиями Алую Элладу. Каково Элени будет жить с этой правдой?

Значит, Деми придется остаться в чужой, отраженной реальности, став сиротой при живых родителях? А ее маму ждут долгие ночи без сна и попытка смириться с мыслью, что ее дочь бесследно исчезла?

Деми должна исправить то, что натворила когда-то ее инкарнация. Но не такой ценой. Не такой…

– Вы можете хотя бы поговорить с мамой, объяснить…

– Рассказать об Алой Элладе? Смертной? Нет. Разумеется, нет.

Не верилось, что прежняя жизнь закончена. Что дверь в Изначальный мир, в нормальную, лишенную магии Грецию навсегда для нее закрыта. Но Ариадна отводила взгляд, а Кассандра и Харон, напротив, смотрели непреклонно. Желания Деметрии Ламбракис никого не интересовали. Что уж говорить о безымянной для них Элени…

– Пожалуйста…

Деми хотелось быть сильной или хотя бы казаться сильной, пока она просила Харона о помощи, но голос срывался, а все тело трясло.

– Я сказала нет! – отрезала Кассандра. – Никиас, поручаю тебе следить за Пандорой. Чтобы не сбежала и не доставила нам больших неприятностей.

Похожая на оскал улыбка Никиаса словно говорила о том, что скорее неприятности Деми доставит он.

Обхватив себя руками за плечи, она вспоминала мамин образ, понимая, что Элени Ламбракис так им и останется – оттиском, отпечатком в ее голове. Образом, а не живым, любящим человеком, который охотно разделит все ее радости, печали и беды.

Деми отчаянно прогоняла слезы – такого удовольствия Никиасу она не доставит. Выплачется, когда окажется в одиночестве.

– Мы придумаем, как решить проблему с твоей памятью, – сказала Кассандра, как будто это единственное, что ее сейчас волновало.

Незнакомому Деми юному эллину, почти ребенку, она велела созвать в комнату всех Искр Гекаты. Вопреки ожиданиям Деми, среди них оказались не только девушки, но и молодые мужчины. Однако никто из них, заглянув в ее разум, не сумел сообщить ничего дельного. Кассандра не скрывала своего разочарования.

– Гея свидетельница, я этого не хотела, но утром вместе с Искрами Гермеса или Ириды придется послать весточку сестрам Грайям.

Что-то в голосе пророчицы заставило Деми насторожиться.

– Почему утром? – вырвалось у нее.

– Вижу, ты разделяешь мое нетерпение, – усмехнулась Кассандра. Поморщившись, неохотно пояснила: – С тех пор, как Нюкта, богиня ночи, примкнула к Аресу, Эллада будто разделена на две половины. Днем, пока царствует Гемера, мы в безопасности, но ночью… Порой уродливые куклы Ареса отправляются на охоту, и тогда настает пир химер.

Деми вздрогнула. Химеры… Полулюди со звериными частями тела, твари, словно выдуманные чьим-то воспаленным рассудком. Даже то, что она видела их своими собственными глазами, не мешало принимать их за сон. Несомненно, кошмарный.

– Разве им недостаточно тех, кто сражается в Эфире?

– Обычные люди для химер словно куклы, их легко сломать. Легче, чем Искр и хорошо обученных воинов. А потому, пока армия Нюкты царствует в Алой Элладе, в безопасности не будет никто. Все, что нам остается, – молить богов и дожидаться рассвета.

Деми прикрыла глаза. Рассвет для эллинов был освобождением, для нее – огромным шагом назад. Ластиком, стирающим самые важные, самые ценные воспоминания. Жаль, с ней не осталось блокнота, который рано утром дала ей мама. Деми бы написала себе, утренней и не помнящей ничего, краткие послания. Например, «не позволять Никиасу себя задеть и постараться понять, каков он настоящий под всеми своими масками», «подружиться с Ариадной – она очень милая и, кажется, единственная, кто по-настоящему за меня переживает». А еще – «хоть раз рассмешить Харона, чтобы узнать, способны ли бессмертные проводники душ улыбаться». Правда, ей самой сейчас было не до улыбок.

Стук в стену (здесь не ставили дверей) заставил Деми вздрогнуть и резко распахнуть глаза. На пороге стояли косматые старухи с седыми волосами. Было заметно, что они не слишком-то рвались жить среди людей. От них прямо-таки несло рыбой и тиной. Однако Деми в ужасе воззрилась отнюдь не на их прически или видавшие виды, словно сшитые из потрепанной серой мешковины балахоны.

У всех трех не было глаз.

Их отсутствие старухи не спешили маскировать повязками и лентами. Сперва показалось, будто эти жуткие черные впадины – и есть их глаза. Огромные, они смотрели прямо на Деми, через ее глаза – внутрь ее души. Рыскали там, точно голодные звери. Искали вкусные косточки – то ли секреты, то ли грехи.

Глаз – один на трех – все же обнаружился в руке самой высокой и самой старой старухи. Хрустальный, он был медальоном нанизан на серебряную цепь. Старуха повела им в воздухе и, шамкая, произнесла:

– Где та, о которой ты нам рассказывала, Кассандра?

– Где-где? – выхватывая глаз-медальон, подалась вперед другая.

– Где Пандора? – прошамкала третья.

Деми вжалась в стену, но пророчица осталась невозмутима.

– А вот и отправленная утром весточка…

– Что говоришь? – глуховато спросила высокая старуха.

– Говорю, я еще не рассказывала вам о Пан… А впрочем, неважно. Я рада, что вы пришли.

Пока Кассандра рассказывала сестрам об амнезии Деми, Ариадна шепнула ей на ухо:

– Не думаю, что вас будут представлять друг другу, так что представлю я. Итак, седые от рождения сестрицы Грайи. Самая худая, почти истощенная – это Дино. Самая дряхлая – Пемфредо. Энио – с самым зловещим выражением лица. Они колдуньи и, как ты, наверное, уже догадалась, провидицы. Могут видеть грядущее и даже не сбывшееся.

– Это как?

Ариадна вздохнула.

– В одну из прежних моих инкарнаций они уже врывались вот так в пайдейю. Радовались, что мы наконец отыскали Пандору. И мы радовались, а зря. То ли колесо судьбы не сделало нужный поворот, то ли одна из нитей мойр была не вовремя обрезана, то ли что-то иное мне помешало… Как бы то ни было, я так тебя и не нашла, но до конца жизни жила этой надеждой, что еще один день, что вот-вот…

Деми будто током пронзило. Каково это, положить на алтарь всю свою жизнь ради призрачной надежды? И той, что заключена в древнем пифосе, и той, что олицетворяли поиски Пандоры…

– Ты хоть успевала… жить? – сдавленно спросила Деми.

Ариадна отвела взгляд.

– Поживу, – с пылом, что не слишком вязался с ее мягкой натурой, после недолгого молчания сказала она. – Когда небо над головой перестанет быть алым. Все свои жизни, Деми, я живу ради этого дня. Потому я так тебе рада.

Деми смотрела на нее во все глаза. Ариадна едва ее не благодарила. Ту, что все это и начала.

Грайи принялись вертеть Деми как куклу, жадно ее разглядывая.

– Не помнит, значит, – прошипела Энио.

Ей не достался глаз, а потому старуха решила, что имеет полное право щипать Деми за щеки. Болезненно. Очень болезненно. Деми едва сдержалась, чтобы не сбросить с силой ее руку со своих щек. Стоило ли гневить колдуний?

Положение спасла Ариадна – просто молча заслонила ее собой. Энио, разочарованно кривя губы, отступила. Ни дать ни взять ребенок, у которого отобрали новенькую игрушку.

Грайи загалдели, перебивая друг друга:

– Барьер вижу…

– Заслон…

– Скрепы на памяти…

– Замки и цепи…

– А под ними – тьма…

– Тьма…

– Тьма…

Деми вздрогнула. К счастью или к сожалению, но размытые фразы – все, чего удалось от них добиться. Кассандра выглядела разочарованной.

Грайи наконец ушли, и дышать стало легче.

– Закрывайте окна барьерами, – приказала пророчица. – Ночь идет.

Глава седьмая. Перед рассветом

Переход к ночи оказался стремителен. День погас, словно кто-то выключил лампочку на небе. Свет, наполняющий воздух, просто потух. Кассандра объяснила это тем, что Гемера-День, что вместе с Гелиосом-Солнцем была на стороне Зевса, с матерью Нюктой старалась не встречаться. Как только приходило время ночи, Гемера исчезала, забрав с собой дневной свет, и без того искаженный вечно алым небом.

Незнакомая девушка внесла в комнату две «лампы» – прозрачные длинные тубусы из тонкого стекла. Внутри них бились молнии, что давали яркий, но неровный свет. Деми обвела взглядом пространство комнаты, ненадолго остановившись на лицах каждого из присутствующих. Харон, мрачно созерцающий тьму за окном, в которой разглядеть что-то было невозможно. Нервно покусывающая губы Ариадна. Кассандра, погруженная в свои размышления. В сторону Никиаса Деми предпочла не смотреть – достаточно и того, что ее кожа буквально горела от его тяжелого взгляда.

Вопросы роились в голове, и Деми не знала, с какого из них начать.

– На заре будь готова к тому, что мы займемся твоей памятью, – нарушила тишину Кассандра. – А пока отдыхай. Ариадна покажет тебе твои покои.

Вот так просто все было решено за нее.

– Идем, – тихо обронила плетельщица зачарованных нитей и вышла из комнаты.

Помедлив, Деми последовала было за ней, но ее остановил голос Кассандры – холодный, ровный и гладкий, будто лед на озере или промороженное стекло.

– Ариадна – милая девочка. Сколько я ее знаю, она всегда такая – сострадательная, доверчивая… Иногда даже чересчур. Это черты не ее характера, изменчивого, как сама человеческая суть, а ее души. Порой новая жизнь Ариадны еще тяжелее предыдущей. Но какие бы испытания ни выпали на ее долю, она остается прежней. Девочкой, девушкой, женщиной и старухой, которая видит в людях только самое хорошее, даже лучше многих других зная о темной стороне человеческой души.

Деми поняла, почему Кассандра заговорила об Ариадне. Будучи частью команды под явным лидерством Кассандры, она стояла наособицу лишь в одном – в отношении к Деми. К Пандоре.

– Не буду скрывать, я не похожа на нее. Я не могу позволить себе такую роскошь, как доверие чужакам. Не сейчас, когда идет война. Когда предают, переходя на темную сторону, сторону Ареса, даже самые родные. Потому что боятся, что нам – весьма условно светлым – не выиграть этой войны. Я не хочу обвинять тебя в том, что случилось века назад, хотя это прошлое, которое стало нашим настоящим. Но тебе придется заново заслужить наше доверие, доверие всей Эллады. За то, что каждый день из-за тебя гибнет кто-то из нас.

Пророчица не стала дожидаться ее ответа – отвернулась к окну. В комнате повисла вязкая тишина. Деми мечтала сейчас о магии, способной сделать ее незаметной, лучше и вовсе невидимой. Даже хорошо, что рассвет сотрет все горькое, что было сказано сегодня.

Сглотнув эту горечь, она поспешила догнать Ариадну.

Они шли по длинному коридору, и каждый раз, когда перед Деми открывалась новая комната, лишенная дверей, все находящиеся там поворачивали головы. Все взгляды были прикованы к ней. Малышня пряталась за спины старших или замирала посреди комнаты, завороженно глядя на Деми. Сами старшие – подростки примерно ее возраста – либо смотрели в упор, поджав губы или что-то говоря себе под нос, либо тут же отворачивались.

Неизменным оставалось одно: никто не улыбался.

– По большей части это воспитанники Кассандры, будущие провидцы. А еще – сироты, что потеряли родных в войне.

Острый, словно скорпионье жало, укол вины – как будто их до этого было мало. Да, души их родителей бессмертны. Да, их ждут новые – и возможно, даже лучшие жизни. Другие семьи, другие встречи и расставания. Но эти дети, что стояли сейчас перед ней, своих родителей лишены.

– Кассандра ищет в них божьи искры и старается развить их потенциал.

Ариадна, не замечая ее потускневшего взгляда, легко сбежала по ступеням. Один длинный коридор сменился другим, а она все продолжала щебетать. На самом деле это действительно помогало Деми чувствовать себя чуточку лучше под перекрестным огнем чужих взглядов.

– После обучения у наставников – воинов, ремесленников, целителей – прежде никому не нужные сироты становятся уважаемыми жителями Эллады и охотно помогают другим. Я знаю, Кассандра может быть немного резкой, но…

Деми тихонько хмыкнула, вспомнив слова пророчицы. И все же не смогла не признать:

– Она делает доброе дело.

Ариадна закивала, и Деми даже почудилось промелькнувшее в ее глазах облегчение. Боялась, что их отношения с Кассандрой будут такими же, как с Никиасом? Как будто она хотела оказаться с ним на ножах. Как будто больше всего на свете Деми не хотелось, чтобы ее оставили в покое.

Желательно в родном, Изначальном мире.

Во время подъема она с интересом разглядывала энкаустикой[16] расписанные стены. Афину Палладу узнала сразу – красивая женщина с копьем, облаченная в тяжелые мужские доспехи и коринфский шлем с высоким гребнем. Разглядела и близнецов, от чьей безупречности захватывало дух, – утонченную Афродиту и прекрасно сложенного Аполлона. Зевса узнала по молниям в руке, Артемиду – по луку и стрелам. Был еще усмехающийся Дионис с кубком, полным вина, и Гестия, грациозно сидящая на шкуре у очага.

Так странно… В ее мире древних богов увидишь разве что на страницах книг, а здесь их изображения заменяют портреты великих полководцев, воинов и генералов – вроде тех, что висят в каких-нибудь элитных поместьях. Нечто обыденное, привычное…

«Они даже не умерли – в отличие от героев минувших эпох моего мира, – вздрогнув, подумала Деми. – Они прямо у нас над головами».

– Надо же, у нас новенькая! – донесся до нее обрадованный мужской голос.

Ариадна, остановившись, отчего-то вздохнула. Деми увидела симпатичного парня лет двадцати – двадцати пяти, одетого в расшитую золотыми нитями рубашку совсем не в греческом стиле и белые брюки. Светлые волосы слегка вились, и завитки у мочек ушей издали походили на серьги. Даже в том, как он шел, чувствовалась некая манерность, но не высокомерие. Белозубая улыбка, открытый взгляд – и Деми, лишь недавно решившая не доверять никому, кроме Ариадны, против воли прониклась симпатией к незнакомцу.

Поведя рукой в воздухе, он слегка наклонился.

– Фоант. А вы, как я понимаю, и есть Пандора, о которой гудит вся пайдейя.

Деми поняла, что он хочет поцеловать ее руку, и покраснела до кончиков ушей. Но руку все же подала и была вознаграждена быстрым поцелуем.

Покопавшись в памяти, она не обнаружила ничего, что ассоциировалось бы у нее с этим именем. Поняв это, Фоант постучал костяшками пальцев по портрету Диониса.

– Ты – Искра Диониса?

– Лучше, – гордо выпятил грудь Фоант. – Я его сын. И ее, кстати, тоже.

Деми вперила взгляд округлившихся до предела глаз в Ариадну.

– Ты и Дионис?! Это – твой сын?! – Так сразу и не скажешь, какой из двух фактов шокировал больше.

Ариадна бледно улыбнулась.

– Я-а-асно, – протянула Деми, понятия не имея, что сказать.

Искать общие черты в физических оболочках двух родственных душ казалось бесполезным, но она все-таки попыталась. Неудивительно, что ничего объединяющего Ариадну и Фоанта, кроме светлых волос с золотым отливом, не нашла.

– Но в тебе же есть искра твоего отца?

– Разумеется! Я его любимый сын!

– Спорно, – пробормотала Ариадна, но Фоант предпочел пропустить ее замечание мимо ушей.

– И каково тогда благословение Диониса?

Наклонившись к ней, Фоант подмигнул:

– Самое лучшее – пить и не испытывать похмелья!

Деми, не удержавшись, фыркнула. Ариадна очаровательно закатила глаза.

– Я лишь хотел сказать: если тебе понадобится помощь опытного проводника и знатока древних историй (а еще превосходного рассказчика) – обращайся.

Деми смущенно улыбнулась Фоанту, подумав о том, что акцент на слове «опытный» он сделал совсем не случайно.

– У нашей гостьи уже есть человек, к которому она может обратиться за помощью в любую минуту, – суховато сообщила Ариадна.

– Ревнуешь к новой подруге? – насмешливо поинтересовался он.

Ариадна выдохнула, прищурив глаза, – кажется, это был самый строгий из арсенала ее взглядов.

– Фоант, нам надо идти.

– Как скажешь… мамочка, – не без ехидства пропел он и, чмокнув оторопевшую Деми в щеку, танцующей походкой удалился.

Ариадна снова вздохнула.

– Кажется, у меня было слишком мало жизней, чтобы достойно его воспитать.

Деми рассмеялась веселым смехом с немалой толикой изумления. Фоанту каким-то неведомым образом удалось хоть немного поднять ей настроение. Если учесть все свалившееся на нее снежной лавиной потрясение, это дорогого стоило.

– Боги, как это странно. Вы одного возраста, но он твой сын. А еще его родила другая женщина, а значит, у него другая мама, но все-таки он твой сын. Тебе самой не странно?

– Немного, – с улыбкой призналась Ариадна. – Представляю, как это выглядит для тебя, но в Алой Элладе после пары-другой перерождений к подобному привыкаешь. Кто-то держится за свои прошлые семьи – навещает детей, внуков и правнуков. Но чаще всего старые связи истончаются – чем дальше, тем сильней – и в конце концов рвутся. Так переворачиваются исписанные страницы дневника, чтобы никогда больше не открыться. Так прячутся в шкаф пусть и по-своему любимые, но уже прочитанные от корки до корки книги, к которым больше никогда не вернутся. Новое всегда ярче, ближе к сердцу, чем старое. К счастью или же к сожалению. Однако так вышло, что мы с Фоантом встретились в Афинах только в эту веху нашего перерождения. Его манит этот город не меньше, чем всегда манил меня.

Деми торжествующе улыбнулась. А вот и общее.

– Самое сложное, что подстерегает инкарнатов – своеобразная дихотомия воспоминаний. Я помню, как познакомилась с Фоантом, как благодаря силе родственных душ узнала, что он мой сын. И в то же время помню, как носила его под сердцем, как давала ему, только родившемуся, имя. Как прошла с ним долгий путь от младенчества до самой смерти.

У Деми мороз пробежал по коже. Она изучала профиль Ариадны, идущей в одном ритме с ней. Лицо бледное, напряженное, больше похожее на восковую маску.

– Я помню, как Фоант умирал на моих руках… И безумно рада, что способна видеть его живым и невредимым. – После мучительно долгой паузы Ариадна повернулась к Деми и со смешком сказала: – Только не ведись, пожалуйста, на его уловки – он тот еще дамский угодник.

Деми снова смутилась. О чем, о чем, а о делах сердечных она думала сейчас в последнюю очередь. Или, если точнее, не думала совсем.

Ариадна привела ее в просторную, тонущую в полумраке комнату. Прикосновением зажгла принесенный с собой светильник. Обстановка оказалась скромной: кровать в дальнем углу рядом со шкафом, у окна небольшой стол.

– Пока ты не ушла… Я могу кое о чем тебя попросить?

– Конечно, – с готовностью откликнулась Ариадна.

– Мне нужно что-то, на чем можно писать. Я хочу… Хочу оставить хоть какую-то память о сегодняшнем дне. Как ни тяжело все то, что я сегодня узнала, я должна это помнить. Должна знать, какую роль я…

– Я понимаю.

Не прошло и нескольких минут, как Ариадна принесла то, что на первый взгляд показалось стопкой деревянных табличек, тоненьких, чуть ли не с волосок.

– Полиптих? – неуверенно спросила Деми, подразумевая связанные шнурками восковые таблички для письма.

Ариадна широко улыбнулась.

– Почти. Его усовершенствованная версия. – Она протянула ей изящный стилос[17] из серебра. – Давай, напиши что-нибудь.

Когда Деми взяла в руки стопку табличек, ни одна из них не сдвинулась, словно они были приклеены друг к другу. Но стоило только коснуться верхней, как та с легкостью отделилась от остальных и сама собой легла в ее ладонь. Едва ощутимое касание кончика стилоса к дощечке, и на светло-коричневой поверхности вывелись яркие, четкие «чернильные» буквы.

«Меня зовут Деметрия Ламбракис».

– Прекрасно. – Ариадна просияла так, будто именно она все это время учила Деми письму. – А теперь сделай вот так…

Деми повторила за ней, и дощечки приникли друг к другу, а потом раскрылись в воздухе веером, словно книга, оставленная на скамье под шквальным ветром. Пусть скромная магия, она заставила Деми тихонько вскрикнуть от восторга.

– Ты можешь стирать написанное одним движением, просто проведи пальцем вот так… Стилос клади наверх, он никуда не сдвинется, пока ты этого не захочешь.

– Спасибо, – тепло поблагодарила Деми. – Не думай, что мне не нравится, но…

– Почему у нас нет нормальных писчих принадлежностей, которые мы могли подсмотреть у вас? – рассмеялась Ариадна.

– Да, но не только их. Почему у вас нет и всего остального? Наших технологий, я имею в виду?

– Причина, на самом деле, не одна. Далеко не все эллины посвящены в тайну существования Изначального мира. Не все обладают привилегией его наблюдать.

– Но разве такие, как ты и Харон, не могут пронести какое-нибудь изобретение в Алую Элладу? Чтобы разобрать его на составные части и понять, как оно работает?

– Мы ничего не выносим из Изначального мира. Чревато тем, что ткань между реальностями истончится. Чем сильнее различие между творениями наших миров, тем сильнее энергия одного мира расшатывает, колеблет завесу. К примеру, одежда, в которой ты прибыла сюда, лишь создаст на ее поверхности рябь, подобную брошенным камням. А вот захваченный с собой сотовый или ноутбук – вмешательство уже серьезнее. Но не подумай, будто мы всегда смиренно наблюдали за Изначальным миром, восторгаясь им со стороны.

– Вы попытались повторить за ним, – кивнула Деми.

– Да, и большинство творений наших изобретателей, увы, в условиях войны вынужденных лишь повторять за куда более прогрессивным миром, попросту не прижились. Все дело в том, что люди Алой Эллады больше доверяют тому, в чем есть хотя бы толика магии, что значит – божественной искры. К тому же здесь магия сильнее. Атэморус пуля не возьмет, химер лишь разъярит еще больше, а вот пламя и солнце… Да и зачем нам самолеты, если есть пегасы? Зачем компьютеры, если есть магические полиптихи?

Улыбка Ариадны, едва не угасшая при упоминании войны, разгорелась с новой силой. И впрямь… Зачем технологии, если есть колдовство?

– И все же кое-что вы у нас позаимствовали, – заметила Деми. – Язык, на котором вы разговариваете… Я, наверное, изучала древнегреческий – мне знакомы многие слова. И все же это не чистый древнегреческий.

Такое подозрение возникло у нее давно и крепло тем сильнее, чем дольше она наблюдала за эллинами.

– Нет, – подтвердила Ариадна. – Наш говор – причудливая смесь современного и древнего языков, димотики и древнегреческого. Можно сказать, именно Харон принес в Элладу новогреческий… Но не он один.

– Инкарнаты, – поняла Деми.

– Верно. Те, кто, повзрослев, вернули себе воспоминания о прошлых жизнях, в Алую Элладу пронесли отпечаток нынешней. Новогреческий наш язык не заменил, но смешался с ним, образуя язык, на котором сейчас говорят эллины. Тот, что здесь называют эллиникой. Многие из инкарнатов, чья душа, преодолев завесу, оказалась в Изначальном мире, пытались принести в родной мир и технологии… Но в мире, пропитанном магией, они не прижились.

– Однако боги и многие приближенные к ним инкарнаты разговаривать на эллинике отказываются наотрез, – со смешком добавила Ариадна. – Если решишь пообщаться с кем-то из них, придется учить древнегреческий.

Сама мысль о том, что Деми вздумает общаться с богами, отдавала безумием. Впрочем, как и существование двух миров, как и реальное существование всего того, что она и все люди Изначального мира считали мифами.

– Уже, наверное, совсем поздно. Попробуй выспаться, ладно?

Деми послала ей вымученную улыбку:

– Попробую, – и помедлив, негромко позвала: – Ариадна…

Та поняла ее без лишних слов.

– Я приду к тебе с первым лучом солнца. И когда ты проснешься, обо всем расскажу.

Если кого из жителей Эллады Деми и хотела видеть в тот миг, когда станет метаться между страхом и непониманием, так это Ариадну. Самую чуткую из всех эллинов, с которыми ей довелось познакомиться.

Уголки губ Ариадны чуть дрогнули:

– Наверное, будет непросто. Мне – объяснить, а тебе – поверить.

– А может, совсем наоборот. Элладу я вряд ли забуду – Каламбаку я помнила до мельчайших деталей. Забуду только свое место в этом мире, но… Я ведь отчасти начну жизнь с чистой страницы. Когда ничего не знаешь, легко поверить во все что угодно. Чем больше знаешь – тем сложнее что-то невозможное принять.

Ариадна поразмыслила над ее словами. Улыбнувшись, кивнула.

– До завтра, – шепнула Деми.

– До зари.

Как только фигурка Ариадны затерялась в глубине коридора, она устало опустилась на покрывало. Под напором чужих обвинений и груза взваленной на нее ответственности ее внутренний щит дал трещину и раскололся с грохотом, слышимым только ей одной.

Скользнув на пол возле кровати, Деми разрыдалась.

Весь спектр эмоций, что скопились внутри, от шока до обиды и ужаса, она выплескивала рывками, ощущая горечь и соль на губах. И выплеснув все до дна, почувствовала себя опустошенной.

Проходила минута за минутой, а Деми все не могла заставить себя подняться с пола. Завтра в ее жизни начнется новая страница, и с самого утра она станет частью Алой Эллады – долгожданной и одновременно ненавидимой гостьей. Станет частью чужого мира и ее собственного. Мира, где ее душа появилась на свет.

Душу распирало от всепоглощающего чувства одиночества и преследующего Деми ощущения, будто она падает в пустоту. Страшно заглянуть в эту чернеющую под тобой бездну, страшно подумать, что ей нет конца. А когда конец все же наступит, никого не окажется рядом с ней. Никого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Каламбака – маленький городок в материковой Греции на западной окраине Фессалийской долины.

Вернуться

2

Курабьедес – греческое печенье с жареным миндалем.

Вернуться

3

Тиганитес – греческие оладьи с хрустящей корочкой. Их часто подают, густо поливая медом и посыпая грецкими орехами.

Вернуться

4

Рубище – одежда из грубой ткани.

Вернуться

5

Панатинаикос – стадион, на котором в 1896 году были проведены первые в современной истории Олимпийские игры.

Вернуться

6

Агора – городская площадь Афин, в древности – центр спортивной, художественной, деловой, общественной, духовной и политической жизни города.

Вернуться

7

Хронос – изначальный бог времени в древнегреческой мифологии.

Вернуться

8

Метемпсихоз (греч. µετεµψύχωσις, от µετα- – пере- и ἐµψύχωσης – одушевление, оживление, собственно – переодушевление) – один из терминов для обозначения переселения душ, группа религиозно-философских представлений и верований, согласно которым бессмертная сущность живого существа (в некоторых вариациях – только людей) перевоплощается снова и снова из одного тела в другое.

Вернуться

9

Кафаревуса – разновидность греческого языка, основной язык Греции последних двух веков.

Вернуться

10

Эллины – самоназвание греков с VII века до н. э.

Вернуться

11

Бермудский треугольник – зона в Атлантическом океане между штатом Флорида, Пуэрто-Рико и Бермудскими островами, где, согласно одной из версий, происходят таинственные исчезновения морских и воздушных судов и прочие аномальные явления.

Вернуться

12

Ореады – нимфы гор и древнейшие из нимф.

Вернуться

13

Клятва Гиппократа – врачебная клятва, выражающая основополагающие морально-этические принципы поведения врача. Начинается со слов «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели…».

Вернуться

14

Ирида – богиня радуги и вестница богов. Благодаря радуге она путешествует по миру со скоростью ветра и может спускаться на землю, в морские глубины и даже царство Аида, чтобы донести послания смертным с самого Олимпа. Искры Ириды разносят разного рода вести по всей Алой Элладе.

Вернуться

15

Пайдейя (др. – греч. παιδεία – воспитание детей) – категория древнегреческой философии, соответствующая современному понятию «образование»: определенная модель воспитания. Школы в Алой Элладе стремятся соответствовать идеалу пайдейи, сформулированному Аристотелем, – гармоническому телесному и духовному развитию человека, реализующего все его способности. Отсюда и их название.

Вернуться

16

Энкаустика (от др. – греч. ἐγκαυστική – выжигание) – техника живописи, в которой связывающим веществом для красок служит воск.

Вернуться

17

Стилос, стило́ (от др. – греч. στῦλος – столб, колонна, писчая трость, грифель) – инструмент для письма в виде остроконечного цилиндрического стержня из кости, металла или другого твердого материала.

Вернуться