Запах ночных фиалок
Рассказы и повести
Татьяна Алексеевна Жегунова

Дизайнер обложки Вита Владимировна Сологубик

© Татьяна Алексеевна Жегунова, 2024

© Вита Владимировна Сологубик, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-7374-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Слово к читателю

Я очень хочу писать.

Как Пушкин – гармонично и точно. Как Толстой – цельно и завершено. Как Чехов – кратко и содержательно. Как мотивационные блогеры – доходчиво и современно. А пишу как Жегунова.

Я очень хочу писать.

Писать – это разговаривать. Только буквами. Предложениями. Фразами. Показывать, что вижу. Указывать на то, что увидеть хотят не все. Доказывать то, в чём не сомневаюсь. Будить чувства. Вызывать эмоции. Самовыражаться.

Я очень хочу писать.

Меня этому учили. 10 лет в школе. 4 года в институте. Несколько десятков лет – в жизни. В той, которая шла. А эта – бежит.

Я очень хочу писать.

Для себя – обдумывая, анализируя, делая выводы. Для читающих сверстников – сверяя мысли. Для поколения, идущего следом – убирая грабли и подстилая соломку. Для внучки, которая ходит в 6 класс и семилетнего внука – впрок, на будущее, с запасом. На память.

Я очень хочу писать.

Жизнь мчится, как скорый поезд без расписания. Бог знает, сколько будет ещё остановок в пути. И когда – конечная.

Конечная – от слова «конец». Поэтому надо успеть.

Почему я пишу?

Моя мама вяжет с 14 лет.

Десятками пар выходят в мир с особой миссией – согревать – следочки из остатков пряжи. Каждая пара уникальна. Второй такой нет. Ноги в них согреваются тотчас же. Вкладывает мама в свой труд душу и в каждую петельку- молитовку. Она и меня вязать научила. Но не вяжу я спицами. Утомительно это для меня. Нудно.

Куда интереснее для меня – вязать слова.

Брать слово за чуб, притягивать ко второму. Связывать крепко-накрепко смыслом. Накид, ещё накид. Найти метафору, вплести в предложение. Всё просчитать, вывязать из слов орнамент смысла, и… обомлеть от результата.

А если получилось некрасиво, то распустить. Слова. По домам. И снова набрать петли. То есть слова. И так – пока дойдёт рисунок до совершенства. И в этот момент я чувствую себя счастливой.

Пишу, потому что нравится.

Зачем я пишу?

Молодость, восторженность, расплывчатые планы на будущее, уверенность в том, что вся жизнь впереди – всё это я пропустила через себя, прочувствовала, заархивировала и бережно храню на жёстком диске в папке «Прошлое».

На рабочем столе в папке «Настоящее»: спокойствие, мудрость, умение ставить чёткие цели и приближаться к их реализации маленькими шажками. Осознание того, что в сутках лишь 24 часа. Оттого – желание тратить на сон как можно меньше драгоценного времени, брать материал из первых двух папок, воплощать в слова и наполнять ими папку «Будущее».

Для себя. Для потомков. Чтобы помнили.

Как у Маяковского: «чтобы умирая, воплотиться в пароходы, строчки и другие добрые дела».

С пароходами, если честно, как-то не сложилось.

А вот строчки и добрые дела как раз – моё.

В этой книге собраны мои самые любимые рассказы и короткие повести.

Из души – в душу. От меня – вам. На память.

РАССКАЗЫ

ОДНО СЛОВО – И ТРИ СПАСЁННЫХ ЖИЗНИ

Пухленькая женщина за пятьдесят, в джинсах, мешковатом сером свитшоте и жёлтых кожаных мокасинах брела по липовой аллее в сторону остановки. Руки – замком на широком ремне мягкой сумки-мешка из кожаных квадратиков, там на дне болтаются пакетики кошачьего и собачьего корма – всегда есть шанс встретить голодный подзаборный хвостик.

Вышла за час – пройтись и, главное, проговорить про себя, что психологу рассказывать – чай, не каждый день такие встречи. В первый раз.

Раньше мама – и жилетка, и подружка, и души врачеватель. А теперь из близких – одна подружка Алька, но там мяч в одни ворота. Это её надо выслушивать да по голове гладить.

Психолог по телефону предупредила: «Расскажете о себе предельно честно.» Светлана шла к автобусной остановке и про себя беседовала с психологом.

– Я – Света. Нет, не так. Я – Светлана Григорьевна.

Мне 49, это я просто выгляжу старше. Ну, как с погодой – на градуснике 20 градусов мороза, а ощущается как 25. Рост средний, даже чуть меньше среднего, хотя за столом в кабинете не видно. Вес… выше среднего. Точно не скажу – напольные весы под мойкой пылятся. Я их боюсь. А вдруг сотню покажут? Это ужасно, конечно, но ничего поделать не могу. Как говорится, заедаю. Стратегический запас – «Lucky Days». Знаете, такие конфеты недорогие – большеватые шоколадные прямоугольники с арахисом? Не обращали внимания? Ну и ладно. Всё равно – пользы ноль, только килограммы. Днём на работу не беру, у нас в военкомате некогда даже чаю попить. А вечером могу сразу пять штук съесть. Или шесть, смотря какой день был. Жизнь подслащиваю. Радость совсем куда-то пропала, хоть и было-то её чуть. Дом-работа-работа-дом. Между – кладбище. Ну, просто функционал в военкомате «три П»: пенсионеры, похороны, погребения. По долгу службы, так сказать, и к маме.

Вот и остановка. Наболтала с три короба, а ведь психологу и половины не расскажу: неужто чужой человек моё сознание перекуёт?

Света втиснулась в маршрутку. Выходной, все едут в центр. Просочилась на заднюю площадку, встала, чтоб спиной опираться на боковое стекло, рукой взялась за поручень. Ехать долго, можно прикрыть глаза и продолжить речь выстраивать.

Ночью опять снился тот сон: лето, солнце аж глаза режет, роддом, а на крылечке – она с малышом. Почему-то ватное одеяльце в белом пододеяльнике, перевязанное зелёной атласной лентой – еле хватило рук, чтоб обхватить свёрток. Он странный – такой старинный кулёк, как на фотографии, где мама с новорождённой Светочкой. Кто в одеяльце – неизвестно. Была б лента розовая или голубая, а тут – зелёная…

Этот фильм без конца транслируется по каналам сна уже много лет. Иногда стоит подумать – давно не снился, сразу – получите, распишитесь.

– Ай!

Ну кто так тормозит? Глаза настежь, сумка с плеча – под ноги, ноги – враскорячку. Очки солнечные со лба – прыг на нос, с носа, как с горки – вниз. Еле поймала. Ещё и рёбрами об ограждение приложилась.

Потёрла бок, поймала очки, вернула сумку на место, и тут…

– Давай бабушке место уступим, да, сынок? – молодая мамашка, девчонка совсем, с малышом на руках. Сказала и встала, к коляске пошла.

Что? Бабушке? Света даже головой покрутила – какой бабушке?! А нету. Про неё речь. Всё, Светлана Григорьевна. Приехали…

В носу сразу закипело, как в чайнике, когда плеснёшь туда воды на одну чашку… Недружелюбно буркнула:

– Я выхожу!

И совсем не по-старушечьи соскочила с подножки за три остановки до нужной.

Вечер. Кухня. Нет, кухонка с окнами во двор. Самое уютное место старой двушки.

Стол под яркой, с подсолнухами, клеёнкой. Две табуретки с вязаными крючком подпопниками – мама до последнего, пока руки держали крючок, вязала.

Урчащий, как довольный котёнок, холодильник в углу. На нём – мамин карандашный портрет, где она так хорошо улыбается.

Есть не хочется. Совсем. И даже конфет. Чаю попить, что ли? Привычным жестом открыла посудный шкафчик над мойкой. Рука безошибочно выловила из глубины сушилки любимую чашку. Глиняная, тяжёлая, округлая и яркая, как апельсин. Подарок того, кто мог бы… Нет, не мог.

Кому она нужна – такая? С проблемами?

Достала из коробки чайный пакетик, дёрнула, не рассчитав силы, и оторвала бумажную наклейку. Выругалась: «Зараза, да что ж это такое, а!» Бросила в кипяток то, что осталось. Прямо с хвостом.

А потом долго полоскала мешочек, поднимала на поверхность воды и опускала вновь, держа за длинную мокрую нитку, и злилась. На себя. Какая, нафиг, бабушка, если она и мамой-то не стала. Сначала – Бог не дал, потом – не решилась…

У Светы не было детей. Прошла семь кругов ада, надеялась на чудо. Процедуры самые зверские – это сейчас медицина продвинулась, а тогда… Даже маточные трубы продували, вот когда на стенку-то лезла. Не фигура речи, взаправду. Боль эту никогда не забыть – шрам напомнит. Там, где губы искусаны в кровь – за нижней губой бугор неправильно сросшейся кожи.

Муж её из больницы не дождался – нырнул в новые отношения. С головой. Дочке его с той женщиной сейчас столько, сколько было ей, когда осталась одна.

Ну, как одна… Съехалась с мамой. Но замуж больше не вышла.

Тоска по малышу подарила идею завести собаку. На своё двадцатипятилетие привела в дом собачьего ребёнка – щенка восточноевропейской овчарки. Мама радовалась, как девчонка. Чёрного, как южная ночь, увальня назвали Блэком. Сколько радости он принёс, сколько смеха! Ходили заниматься к инструктору. Такой умный, шельмец, всё понимал, команды на лету схватывал! А как с работы встречал! Всю оближет. Два года счастья прошли под флагом чёрного Блэка.

А потом – раз, и всё. Банальная чумка, делали всё возможное, и – не спасли.

После смерти друга Света стала коротко стричься и краситься в пепельный. «Сантиметр по черепу!» – ругалась мама.

Собак больше не заводила. Кошек – тоже. Слишком тяжело терять. И на ребёнка из детдома не решалась. Гены – вещь упрямая.

А вот мамы не стало, и давняя идея восстала, как Феникс, из пепла. Она навязчиво клевала мозг каждый вечер, зудела, как надоедливый комар. Изучила документы, даже в Школу Приёмных Родителей записалась. Но на сорок дней на поминки приехала подруга Альбина, обозвала старой дурой. Орала истошно: «Ты понимаешь, что там все дебилы? Сироты сейчас – не после войны, дети алкашей и наркош! И куда ты потом с больным или дураком?»

Сначала артачилась, ведь читала на форуме приёмных мам и о других случаях, но Алька истерила, и, выбегая курить, выбила со злости стекло в балконной двери.

И – как отрезало. Света не спала ночь, пыталась представить себя с больным ребёнком на руках.

Нет. Не смогу.

Прорыдалась. И поставила точку. Но надо же кого-то любить, не одни цветы на клумбе и собак бездомных…

Сегодня день не задался с утра. До психолога так и не дошла, перезвонила, извинилась. Бродила по городу, потом поехала на кладбище.

В вазочке скучали любимые конфеты. Света взяла одну и отодвинула с края стола оранжевую чашку с остывшим чаем.

Подошла к окну. На улице темнело. Осторожными рывками стала задёргивать штору. Закатный луч упал на зеркало в прихожей. Подошла вплотную к мерзкому стеклу и с пристрастием стала рассматривать отражение, будто видела впервые. Всю жизнь думала, что вполне себе ничего, ну, полноватая, конечно. А так – и стрижка модная, и волосы седые каждый месяц в пепельный…

Но на неё вопросительно взглянула старая серая мышь с серым лицом. А глаза какие тусклые! Выцвели совсем, вылиняли. Поблекли незабудки.

Губы – уголками вниз, прямо скорбная маска. Ведь улыбаюсь же? Вот когда в последний раз? Ммммм… А, когда мамины лилии на клумбе под окном расцвели! Я в окно запах услышала, прямо привет от неё!

Может, и не зря молодая мать в маршрутке место хотела уступить?

Стоп!

Зеркало бесстрастно зафиксировало, как медленно, начиная с шеи, краснеет лицо – оба на! Давление! Таблетку срочно, что врач от гипертонии прописал. С давлением шутить нельзя, вон, Веру из соседнего подъезда весной похоронили – до больницы не довезли, дочка осталась, Ниночка.

«Старость – не радость», произнёс кто-то в голове маминым голосом.

– Какая старость, мам? Мне зимой пятьдесят только!

Таблетка скользнула в пищевод. Вода из-под крана отдавала железом. Мама с портрета смотрела укоризненно, она не разрешала пить сырую воду. Сегодня – можно. Чем хуже – тем лучше.

– Мам! Я что, правда похожа на бабушку?!

Мама с портрета тепло улыбалась. Перед зеркалом кусала губы пожилая женщина. Одинокая. Никому не нужная.

И вдруг… Робко, как слабый цыплёнок, что пытается взломать яичную скорлупку, в которую закован, мелькнула мысль. Несколько секунд, и мысль, выросла, приобрела чёткую форму.

Недавно бабульки у подъезда – местная полиция нравов – соседской девочке кости мыли, обсуждали беременность.

Тогда цветы полола, глаз не поднимала, но всё слышала.

– Ой, у Нинки-то из 13-ой квартиры брюхо – видели? Рожать будет! Без мужа, само собой.

– Ходил к ней какой-то патлатый с гитарой, весь в наколках, паук на шее чёрный, мерзость. А теперь давно не видать. А пузо-то растёт!

– Сирота, кто первым погладит, тот и жених. Куда только потом деваются?

– Её мать без мужика растила, в тонкую нитку рвалась, вот и ушла рано.

– Ну да, Нинке только восемнадцать стукнуло, помните, мать с шарами в дверь еле пролезла, вторую створку открывали? А потом гроб выносили, тоже двери распахивали – рядом как-то было, по весне. Теперь девка одна-одинёшенька, Верка-то детдомовская была.

– Ревьмя ревёт девчонка, я видела. А как решит ребенка порешить? Вот как дитю дитё поднимать без бабушки?

Без бабушки?

Без бабушки!

Света рванулась к двери, скидывая тапки.

– Бабушка! Да! Только бы успеть! Вдруг с ребёнком что сделает! Ревёт всё время, сама слышала. Пару раз в гостиную на диван ночевать уходила – плач душу рвёт, стенка-то в спальне общая.

Ноги – в туфли, а рука уже ключ поворачивает.

Стремительно, как в юности, через ступеньку, по лестнице вниз. Что сказать? И главное, как?

В соседний подъезд влетела через минуту, почти не запыхалась. На звонок надавила с такой силой, что кнопка запала, трель продолжала звучать, когда дверь открылась.

– Тёть Свет? Что-то случилось? – растрёпанная девчушка в коротких шортах и длинной оранжевой футболке шагнула назад, пропуская возбуждённую соседку.

– Нина, я… Я это… я – за тобой. Давай, знаешь… давай жить вместе. У меня вон тоже… мамы нет…

Глаза девочки расширились, руки с обкусанными ногтями непроизвольно прикрыли уже чуть видный животик. Под шортами – ноги в расчёсах от комариных укусов, вокруг шейки – тоненькая, как запятая, косица…

Света робко притянула Нину за плечи, та поддалась. Руки потянулись к голове, стали гладить по волосам.

– Да знаю я, слышала… про беременность. И его – вырастим! Или её! Вместе справимся. Разреши мне быть бабушкой! Разрешишь?

Под руку попала косичка, заплетённая зеленой атласной ленточкой. Света дёрнула за кончик, распустила косу, распушила.

– И меня так мама после ванны заплетала, чтоб волосы были волнистые…

Нина всхлипнула в последний раз, вытерла мокрое лицо краем футболки и несмело взглянула в глаза той, рядом с которой не страшно.

***

В квартире Светланы полным ходом шла подготовка в Нининому переселению.

Однажды вечером она разбирала шкаф в маминой комнате. Достала ровной стопочкой сложенное постельное бельё и понесла его к кровати, чтоб разобрать на нужное и ненужное. И вдруг на пол спикировал тонкий голубой конвертик.

Пока он падал, глаз успел выхватить написанное особенным, печатным «библиографическим» маминым почерком слово. «Светочке». Привет от мамы? Почти полгода прошло.

Света кинула стопку пододеяльников на кровать и присела над конвертом. Сердце бухало в горле.

Двумя пальчиками взяла невесомый конверт и, стараясь не шаркать тапками, пошла на кухню. Туда, где на холодильнике стоял мамин портрет. Тяжело опустилась на стул и отвернула незаклеенный голубой язычок.

Двойной листок в клеточку. Письмо из прежней жизни.

Мама могла его написать его до больницы, когда ещё не знала, что у неё не просто воспаление лёгких…

Глаза вприпрыжку побежали по строчкам.

«Светочка, девочка моя, солнышко, пишу, и плачу. Ты будешь читать это письмо, когда… Ты найдёшь его, если… Не могу, не хочу писать про плохое. Хоть бы дал Бог выкарабкаться.

Но если всё же читаешь – прости меня, что так получилось.

Никто не думал, что так рано уйти придётся. И никто про ковид этот поганый не знал, а он такой жестокий, такой страшный. Не дай Бог, если это он.

Никак не думала, что так будет, я ж хотела тебе помочь ребёночка на ноги поставить! Прости меня, дочушка, что в первый раз, когда ты заговорила про усыновление, я тебя не поддержала. Испугалась я. Сможем ли мы чужого ребёнка так сильно полюбить. Как своего?

А сейчас думаю – я тебя одна вырастила, а тут мы вдвоём! Даже втроем, Лёля, подруга моя единственная, тоже была б счастлива помочь, от её Альки-то не дождёшься внуков.

Ты у меня такая смышлёная, с детства, такая умница! Читать в четыре года научилась. Я тебя к себе в библиотеку таскать рано начала, тебя студенты нянчили, когда у них от книжек голова уставала. Ты с ними буковки стала складывать, а потом я и не поняла, как, а ты все вывески по пути домой уже нараспев читаешь.

В школу пошла с радостью, и училась лучше многих, и в спорт пошла. Ты ж в баскетбол лучше всех играла, хоть росточком не вышла.

Это в отца. Он спортом увлекался, и баскетболом, и волейболом, и вообще. Я тебе мало о нём рассказывала. Не получилось у нас жизни, тебе полгодика только исполнилось, ушёл он. Сказал, что не любовь у нас была, ошибся он, а там – любовь. А потом они с новой женой почти сразу в Казахстан уехали. Алименты присылал, тут не могу ничего плохого сказать. А вот папы у тебя не было.

Иной раз подумаю – надо было мне с дядей Борей сойтись. Он помогал мне, как мог, и в жены звал. Но ты в тот год много болела, не могла я между им и тобой рваться. А ему детей хотелось, семью. Встретил девушку деревенскую, я сама ему рубашку на свадьбу покупала. Не было у меня к нему, как к отцу твоему, трепета. Ну, да что уж теперь говорить…

Ты прости меня, дочушка, ты ж хотела после школы в ветеринарную академию поступать, а я тебя в Питер не отпустила. Куда, думаю, ребёнок в 17 лет из-под крыла вырвется, как жизнь повернёт, люди всякие, вдруг обидят! Ты покладистая у меня… Согласилась на наш пед, он тебе с детства – дом родной, я ж там в библиотеке испокон веков формуляры в хранилище перебирала…

Жалею я, что от дурных людей тебя не уберегла. Хотя твой Глеб – он же не такой был сначала. Вы первые годы хорошо ж жили, ездили везде, радостно так было на вас смотреть. Ты и квартирку его, вашу тогда, как конфетку отделала – на все руки, умница моя, Светочка.

Ведь и когда диагноз тот тебе поставили, и ясно стало, что не родить тебе, пока не вылечишь спайки, Глеб в больницу мотался, сколько раз мы там нос к носу встречались. И всё ж мужская натура вылезла! Что у папы твоего, что у Глеба твоего! Муж жену любит здоровую, а брат сестру богатую – так старые люди говорили. Ушёл за юбкой, и квартиру продал, не пожалел твоих трудов. Хорошо хоть деньгами поделился, и на том спасибо.

Хотя ты деньги никогда не считала – ты ж у меня воспитана так была, что не в деньгах счастье…

Дочушка моя, как бы я хотела видеть тебя счастливой. Если выздоровлю, сама буду тебя просить ребёнка взять из детского дома. В тебе столько хорошего, ты ж мой букет с нераскрытыми бутонами! Я тебя люблю. И всегда буду рядом.

Если выкарабкаюсь, порву письмо.

Мама.»

Света в оцепенении сидела за столом, когда в дверь позвонили.

– Наверное, Нина? Мам, я скоро буду бабушкой! – взглянув на портрет, прошептала Света

И пошла открывать дверь. А аккуратно сложенное в конверт чуть подмоченное письмо перекочевало на холодильник, за портрет…

МУЛЦУМЕСК

Посёлок спит. Только окошко в домике у дороги теплится неярким светом. Настольная лампа? Через кисею занавески – силуэт женщины. Склонилась над столом. Вяжет? Вышивает? Да нет же, рисует!

– Ещё немножко, пять минуточек. Вот зелёной краской докрашу, и всё.

Но не тут-то было. И пять минут прошло, и ещё два раза по пять.

Лена уже почти год рисует. Взяли её в плен раскраски по номерам. Начинает вечером, после работы, и засиживается над холстом до поздней ночи. Она совсем не художник, простой оператор на почте.

Работа, может, и не тяжёлая, но нудная. И рабочий день длинный. И нервотрёпка с клиентами. И в компьютер всё заносишь, а он виснет. А ошибиться нельзя – программа не примет. К концу смены устаёшь так, что хочешь только одного: тишины, покоя и умиротворения.

Всё это получаешь, раскрашивая картинки.

Дома Лену никто не ждёт. Кроме старого Дымка, который мягкой подушкой укладывается хозяйке на колени и посапывает, как человек, изредка подёргивая лапами во сне. Наверное, представляет себя игривым котёнком. Сколько ему? Лет 12, а то и больше.

Дочка в 3 классе приволокла с улицы серый комок с огромными глазами и крысиным хвостиком. Из шприца с бабушкой выкормили малыша – из блюдца лакать не мог. Теперь Дымок – старичок, а дочка Лиля – взрослая. Ох, годы летят…

Сегодня под волшебной кисточкой оживала сирень. Заготовку Лиля подарила, приезжали тут на праздники с женихом. Вместе в Питере на юридическом учатся, последний курс.

Руки раскрашивают, а мысли самотёком идут.

Лиля… Доченька. Умница и красавица. Моя – да не в меня. Вся в отца, которого не видела никогда.

Кисточка по сиреневой грозди скользит, а мысли – по прошлому. Погрузилась думами в юность. В тот самый кусочек, который не яркой краской, а чёрной впору раскрашивать.

Вот так живешь, и не знаешь, что Судьба тебе приготовила.

После школы собралась, как мама, поступать в библиотечный техникум. Все книжки про любовь в поселковой библиотеке до дыр зачитаны. Грея ждала, верила, что приплывёт на трёхмачтовом галиоте под алыми парусами. Потому в Питер и стремилась, ведь там Нева, корабли, романтика. Без вечно пьяного папки, надоевшего огорода, безмозглых кур и прожорливых кроликов, без сенокоса и копки картошки. Совсем другая жизнь, городская, яркая!

А в мае приехала в посёлок бригада из Молдавии – коттеджи строить. Четверо молодых парней и бригадир постарше. Один красивый, как актёр известный, прямо похож. Местные его Мулцумеском звали.

Первый раз услышала, подумала: имя какое странное. А оказалось, «спасибо» это по-молдавски. Парень уважительный такой, все мулцумеск да мулцумеск, вот деревенские и подхватили. Статный, аккуратный, не такой, как местные парни. Интересный.

Познакомились на танцах. Звали его Афанас. Без -ИЙ, как у русских. Коротко.

И случилась любовь.

Да такая сильная, что ни про какой техникум и речи уже не шло. Заговорили про свадьбу. Потому как рожать зимой.

Мама, как узнала, в слёзы. Хороший парень Афанас, работящий, да чужой. А как к себе увезёт, в Молдавию? Но и без отца ребёнка рожать – позор, что люди скажут?

С папки-то взятки гладки – он больше пил, чем работал, на маме всё держалось, и огород, и хозяйство.

Афанас с друзьями свататься пришёл, посидели, распили с родителем бутылочку, да и загадали свадьбу на сентябрь. Мама поохала-поохала, да делать нечего. В город съездили, заявление подали, кольца купили: жених не поскупился, невесте широкое взял, чтоб сразу видно, что замужняя идёт.

За полмесяца до свадьбы домой засобирался – за родителями, за братом, за гостинцами молдавскими да за вином. Вот это – что вина молдавского привезёт к свадьбе, и решило вопрос. Отец сказал – пусть едет. И – запил сразу, как будущий зять уехал. Как же, скоро дочку в жёны отдавать, репетировать надо!

Мама ж вовсю к свадьбе готовилась: продукты закупала, деликатесы, водку. Платье мне у лучшей портнихи в городском ателье заказали.

А когда в город на последнюю примерку поехала да фату из комиссионки забирать, принесли телеграмму.

«Приехать не могу ТЧК всё отменяй ТЧК прости ТЧК Афанас».

Слова вроде понятные, да как понять?

У меня как аквариум с золотой рыбкой из рук выпал. Вся жизнь – вдребезги. Вот так жених! С готовой свадьбой на посмешище выставил.

Что там у него – выяснять не кинулись. Ни к чему. Ясно – поматросил, да бросил. Свадьбу отменили, а жизнь, что внутри зародилась – не отменишь. Ребёночек-то, что под сердцем шевелится, не виноват, ему родиться не запретишь.

Но не зря говорят: одна беда не ходит. Пришла беда – открывай ворота. Папка нажрался с горя до поросячьего визга и перевернулся на тракторе. Придавило сильно, смяло, как бумагу, лёгкие ребром пропороло, не спасли.

На похоронах мужики его свадебной водкой поминали да молдавана матюгали. Маму в больницу с кладбища на скорой увезли – инфаркт. А у меня, восемнадцатилетней, ребёночек в утробе бьётся – трепыхается. И жить не хочется.

А надо.

Тот отрезок жизни густым непроглядным туманом всегда затянут был, не вспоминала, не хотела, мысли горькие от себя гнала, а тут – на тебе – выплыло.

Лена вздохнула, кисточки отмыла, в банку с водой сунула, Дымка на руки подхватила, к груди прижала, гладить начала. Успокаивает мурканье-то. Всё-таки родная душа.

Мама после инфаркта как-то с Божьей помощью выкарабкалась. Фельдшерица на дом ходила, уколы колола.

Дочка, маме – внучка, родилась в срок, черноглазая, чернобровая, милоты необыкновенной. Говорят, смешение кровей красоту даёт. Не врут.

Имя выбирать не пришлось – давно было придумано, ещё папашей непутёвым. Лилиана. Так маму Афанасову звали, он хотел. Пусть.

Лилиана – это по паспорту. А по-нашему, по-простому – Лиля. Так её и до школы, и в школе звали. А как в Питер уехала, так Лилианой назвалась, полным именем, красиво, по-взрослому. А теперь получит диплом юриста, и вообще – по имени-отчеству, Лилианой Афанасовной станет.

Чудно.

Необычно, да? Но красиво.

Когда имя и отчество по отцу давала, ещё надеялась на чудо, думала: а как вернётся? Ну не мог он их бросить! Видно, что-нибудь на родине сильно серьёзное случилось, раз так всё…

Но чудеса, видимо, только в книжках бывают. Не вернулся Афанас. Столько лет прошло, а всё помнятся руки сильные да ласковые, и говор мягкий, плавный, не наш.

Теперь дочке 22, сама скоро мамой будет. Позвонила, мялась долго, вокруг да около всё, а потом призналась – в положении. А диплом на носу. Говорит: «Так всё не вовремя, мам!»

Эх, доченька, дети, они не выбирают, когда им родиться. Взрослые выбирают. А деткам расплачиваться.

Короче, слово с молодых взять пришлось, что распишутся они там, в своём Питере. Не надо свадьбы, ну её, перевод деньгам, главное, что вместе с первого курса, проверили, чай, друг друга. Только пусть ребёнок родится в браке. Чтоб и по документам – и папа, и мама.

И бабушка.

Лена подняла Дымка с колен, прижала к себе, как ребёночка. Покачала. Самой-то не смешно? Я – бабушка? Дымок, слышишь? Ба-буш-ка… Не знаю…

А что – нет-то? Бабушка и есть. Вон, и зрение подводит. Из-за компьютера, что ли, или и впрямь – старость не за горами? Сорок осенью стукнуло. А сорок лет, говорят, бабий век.

Зато в 45 – баба ягодка опять.

Лена прыснула и носом Дымку по ушам поездила. Похоже, раньше ягодкой стать придётся. В отпуск же собралась. В декретный. Ну, то есть в послеродовой. Скоро уже. Тогда картины не порисуешь.

Уже и бумаги все приготовлены, и на работе знают. Удивлялись, правда, ахали да охали – замену на почту найти трудно. Проверяли, действительно ли можно – бабке – и в декрет. Но дочка не зря на юриста учится, всё разузнала, научила, как заявление писать, чтоб всё, как надо, оформить. Отправит родная «Почта России» её в отпуск по уходу за ребёнком, как пить даст, отправит!

Лена тихонько рассмеялась, продолжая гладить и покачивать на коленях Дымка, как ребёнка.

Лиля родит, доучиваться будет, диплом защищать. А баба Лена с ребёнком сидеть.

– Как думаешь, Дым, справимся?

Справимся! А то! Руки-то всё помнят.

Жаль, мама не дожила. Как сердечко прихватило тогда, после папкиной смерти, так и не отпускало, пошаливало. Лилю помогла на ноги поставить, это да. Та школу заканчивала – второй инфаркт приключился. Обширный. Не спасли.

– Мальчик будет. На УЗИ разглядели. Слышь, Дым? Мальчишечка!

Наверное, тоже на деда похож будет. Моего-то в Лиле ничего нет, люди говорят. Черноглазая, чернобровая, яркая – вся в отца. И мальчик красивым будет. И умным, как мама. Сильны гены-то молдаванские.

Дочка столько лет грозится отца разыскать. По интернету.

Да как найдёшь, если я ей только имя да фамилию отцовскую правильные сказала, а дату рождения соврала? Специально напутала с цифрами. Не готова я с Афанасом встретиться.

Хотя… накатывает иногда. Хочется в глаза посмотреть. Они чёрные, бездонные. Не тёмно-карие, а как чёрные чернила, водой разбавленные. Со свинцовым блеском. Взглянуть и высказать всё, что бессонными ночами в подушку не до конца выплакано: про жизнь молодую, загубленную, и про дочку, отцовской любви не видевшую, про смерть глупую папкину, про работу постылую и про жизнь одинокую, постель холодную.

А потом раздумаешься – вроде, Афанас ни в чём и не виноват. Сама себе жизнь выбрала, самой и отвечать… А увидеться, наверное, надо. За дочку поблагодарить. За внука.

Может, дать дочке данные правильные?

А потом – с внуком в гости без предупреждения заявиться и сказать: «Мулцумеск тебе за мальчонку, Афанас!»

– Как думаешь, Дым, поймёт он, кто приехал?

ТУФЛИ

Были у Катерины туфли. Каблучок небольшой, кожа мягкая, ремешок тоненький – не туфли, а сокровище! Памятные, мамины.

Тэа их мало поносила – особо-то некуда было, да и рано Господь прибрал матушку. Лежали черевички в кованом сундуке в сенях, где материно приданое было сложено, и ждали своего часа.

Когда Катерина заневестилась – ну, семнадцать годков ей стукнуло – достал батя со дна сундука дорогие туфли жены-покойницы и под завистливые взгляды младших сестриц ей протянул:

– Мерь, Катька. Ты старшая, твоё наследство! Будут впору – считай, твои. На свадьбу обуешь, мамкины, чай!

Сердце из груди чуть ярким снегирьком не вылетело, когда, обтерев о передник ладошки, Катерина подошву той туфельки ко следку своему приложила. И – обмерла. Впору!

Не зря тятенька время выжидал – точь-в точь по ноге пришлись большухе материны черевички. Только лежали долго в сундуке без дела – подошва кожаная в двух местах треснула. Вот досада-то. И по улице не пройдёшься, и в церковь не обуешь. Надо к сапожнику снести – подлатает, как надо. На том с батей и порешили. И туфли в сундук сложили – теперь на самый верх. Тогда нечем с мастером было расплатиться, батя сказал, мол, пускай лежат до лучших времён.

Лучшие времена летом пришли, как поспела вишня. Много ягоды уродилось. Чтоб с сапожником разобраться, набрала Катерина полну корзинку вишенья, туфельки мамины заветные в узелок завязала, да и отправилась к сапожнику, за семь вёрст в соседнюю деревню.

А у сапожных дел мастера дочка была на выданье, Катерине ровесница, Лёлькой звали. Хороша была Лёлька – коса толстая ниже пояса, да и дом у сапожника – полная чаша, не то что Катина изёбка.

Женихался в ту пору с Лёлькой Прохор – зажиточный крестьянин с Покровки. Люди поговаривали, дело к свадебке шло. И так случилось, что Прохор-то в аккурат в то же время к Лёльке приехал, как девушка к папеньке ейному пришла. И тоже – с вишеньем.

Когда Катя во двор вошла да про хозяина спросила, Прохор возле амбара свою зазнобу поддожидывал. Стоял картинно возле тына да спелые ягоды из свово лукошка одну за одной в рот кидал. А ядрышки смачно под ноги сплёвывал. Куры с петухом у ног парня на добычу кидались, чтоб доклевать мякоть сладкую, что вокруг ядрышка осталась.

Поздровкалась Катя да в избу зашла. Отдала туфлишки памятные мастеру, ягодой расплатилась да в обратный путь двинулась.

Прошла помене версты – догоняет её Прохор на лошади и подвести предлагает.

Сперва Катерина поскромничала, отказала с поклоном, мол, пешей-то как-то привычнее, да парень настырным оказался, уговорил. Не стала долго препираться, косу на грудь перекинула, села на телегу да до дому доехала.

Так началась история любви деда Прохора и бабушка Катерины.

– Сразу Лёльку побоку! – хитро улыбался дед в усы. И внукам рассказывал, что с той минуты, как глянула на него Катя из-под чёрных бровей очами карими, батхатными, так и утоп он в них. И взял он в жёны девушку бедную, а не сапожникову Лёльку.

И любил Прохор свою Катю всю жизнь.

Но до самой старости, то ли в шутку, то ли всерьёз со внуками такие речи вёл:

– Я вот её люблю, Катерину-то, бабку вашу. Как тогда полюбил вмолодости, босую, так и не разлюбливал, всегда ей говорю, честно, по сию пору. А она мне ни словечка в ответ. Может, разлюбила? Идите-ка, спросите!

Ну, внуки и шли к бабке. И спрашивали, так, как дед говорил. Слово в слово Мол, что ты, деда-то не любишь, что ль?

А бабушка махала рукой. Глядела в дедову сторону, улыбалась, и морщинки вокруг её добрых карих глаз собирались в гармошку.

А старшие внуки, которые историю знакомства не один раз от деда слышали, между собой так толковали: – А ведь окажись прабабкины туфли из сундука в целости и сохранности… не пойди тогда бабуля к сапожнику… не встреться там с дедом нашим – и нас бы на свете не было!

Короче, если бы не туфли…

ЗАПАХ НОЧНЫХ ФИАЛОК

– Всё, больше не могу! Вера решительно бамцнула на «Сохранить», резко откинулась назад, прижалась к спинке компьютерного кресла, потянулась до боли в мышцах. Сняла очки и плотно закрыла глаза. Устала. «В глазах как песком насыпано», – говорила мама, когда уставала от шитья в очках. В детстве Вера не понимала, как это. Теперь знала.

С минуту посидела без движения, опершись лбом на руку. Старый компьютер гудел как пчёлы в улье. Хватит! Заканчивать отчёт не было ни желания, ни возможности – мозг отказывался перерабатывать информацию. Никто и не просил брать работу на дом, сама виновата.

«Выйду-ка на воздух,» – Вера поднялась, боясь передумать, потому что знала себя: ещё минута, и лень будет праздновать победу над желанием пройтись перед сном.

На этот раз получилось, и уже через несколько минут она была во дворе. Время белых ночей, когда и темноты-то нет, так – одни сумерки.

Нарочито медленно, глазея по сторонам, шла она по знакомой с детства улице Ленина. Когда-то давно она называлась Вокзальной. Если идти долго-долго прямо, можно попасть на железнодорожный вокзал. Оттуда выпускница школы №1 уехала покорять город на Неве.

Давно это было. Уехала, как тогда думалось – навсегда. А вот поди ж ты, пришлось вернуться.

В городок детства Вера переехала недавно – тут проще было, как говорила лучшая подруга, «зализывать раны». Позади – шумный развод с мужем и скоропалительная продажа уютной питерской квартиры.

Ну не могла Вера там оставаться. Из каждого угла пахло предательством.

Говорят, беда не приходит одна.

Вскоре после разрыва с мужем не стало мамы.

И Вера вернулась в родной городок, в мамину квартирку, где прошло детство. Сразу нашла работу. Тут же все знакомые! Одноклассница оказалась главбухом в ЖКХ, она и предложила ей, экономисту, поработать бухгалтером по квартплате. И пусть на время декретного, но Вера и рада – иначе можно сойти с ума, если ничего не делать.

Дочь далеко – вышла замуж и уехала с мужем не куда-то там, а за границу, в Норвегию. Одна радость – видеосвязь по вечерам.

Любой дом на улице, по которой ходила в школу, был ей знаком. В каждом жили люди, чьи истории оживали в памяти.

Вот когда-то крашеный коричневой краской, а сейчас – облезлый серый домишко с перекошенными оконцами. Неужели тут ещё живут люди? Сквозь немытые стёкла виден серый тюль.

Когда-то в этом доме жила старуха Серпиха – так её звали, а вообще-то фамилия у неё была Серпова. Старушка в любое время года сидела возле входа на покосившейся табуретке, одетая, как капуста: семь грязных и ветхих одёжек, и все без застёжек.

Рядом с хозяйкой, прицепленная на замызганную шлейку, лежала в пыли когда-то белая болонка, вся в колтунах, годами не чёсанных. Такая же старая и такая же грязная. Вера даже имя собаки вспомнила. «Дезя!» – покрикивала на подругу бабка, натягивая поводок. Серпиха с Дезей были неразлучны. Рассказывали, что у бабки были дети, но они выросли и разъехались, мать не навещали.

В сердце кольнуло. Мама… Мамочка… Как редко я приезжала! Раз в году, на несколько дней отпуска, и – скорее назад, в Питер. Как же – Влад без меня не может…

Наивная! Может, да ещё как! И давно, наверное, мог… Отгоняя мысли о муже – предателе, Вера шла по улице, всматриваясь в окна домов.

А вот в этой кирпичной двухэтажке на втором этаже жила Настя. Не разлей вода подруга с первого класса и свидетельница первой, пронзительной и сладкой, любви. Ромео. Так называли его между собой после кино «Ромео и Джульетта», куда детей до 16 не пускали. Но их с Настей провела после того, как погас свет, её соседка, уборщица из кинотеатра.

Вера остановилась, нашла глазами окно подружкиной комнаты. Безликие пластиковые рамы ничего общего не имели с тем окном, с широкого деревянного подоконника которого они свешивались, далеко сплёвывая косточки от вишни.

Крупную, с кислинкой, вишню приносил с дачи Настин папа, выглядевший, как дедушка. Он всё свободное время проводил на огороде, хвастался, что на грядках «всё колосится». Мама Насти, учительница математики Нина Игоревна, была много моложе мужа. Веру это удивляло.

Однажды, классе в 9, она даже спросила у Насти, почему у родителей такая разница в возрасте. И услышала красивую историю: отец работал директором сельской школы, куда по распределению приехала Ниночка, и он влюбился с первого взгляда. Потом они поженились, переехали сюда, и родилась она, Настя.

Тогда, в юности, история казалась красивой сказкой про любовь с первого взгляда.

Потом «от добрых людей» Вера узнала, что в деревне Иван Петрович бросил жену с тремя дочками мал мала меньше, и женился на молоденькой. На дочек долго выплачивал алименты, поэтому семейный бюджет двух педагогов оставлял желать лучшего…

А сейчас, с позиции женщины, пережившей уход мужа к молодой наглой тёлке (классическое «седина в голову, бес в ребро»), Вера по-другому увидела историю отношений Настиных родителей. Ивана Петровича уже давно нет, Нине Игоревне пришлось несколько лет ухаживать за ним, беспомощным после инсульта. Мама рассказывала, что та до конца несла свой крест. Впрочем, ненадолго пережила своего старого мужа. Сердце…

И мамы не стало после сердечного приступа. Ушла мгновенно, как и хотела, твердя: «Только бы никого не намучить!»

О чём не начни думать, мысли возвращаются к маминой смерти. Такой внезапной и такой – не вовремя. Хотя именно свалившееся на Веру горе заставило принять окончательное решение: развод и девичья фамилия, как говорили они с Настей в юности, когда ругались между собой. Да, теперь она снова Вера Березовская, как в детстве. И снова она тут, в своём городке…

Вера шла по улице дальше, и чувствовала, как клубок воспоминаний, лежащий где-то глубоко в подкорке, продолжает разматываться.

К дому в конце улицы ноги не шли. В том доме жил он, её Ромео. Неудавшаяся любовь.

Вера остановилась и присела на качели. Два столба и доска на цепях. Точно такие же были у её дома в детстве. Она присела на доску, уперлась ногами в ямку, вытоптанную детскими ногами, и, чуть- чуть раскачиваясь – не взад-вперёд, а вправо-влево, прикрыла глаза. Было тихо, только сверчки тянули свои нескончаемые песни и сильно пахли цветы в палисаднике соседнего дома.

Вера любила эти цветы, их по-простому звали ночными фиалками. Невзрачные на вид, они издавали такой тонкий и нежный аромат, что его хотелось вдыхать и вдыхать. Этот запах Вера помнила очень хорошо, но в Питере никогда с ним не встречалась.

Аромат ночных фиалок был прочно связан с их с Ромкой любовью и полуночными гуляниями. Так пахли цветы на улице, когда, провожая друг друга по нескольку раз – то он её до дома, то она его – назад, они останавливались посреди дороги и целовались, целовались, целовались. До распухших губ!

Как получилось, что расстались?

Впервые, может быть, за столько лет, Вера честно призналась себе: она виновата. Только она, а не бедный Ромка. Она проводила, и не дождалась парня из армии. Она уехала поступать в Питер, сдала экзамены, поступила. Сначала часто писали друг другу письма, на редких выходных – встречались, не могли наговориться, ждали каникул.

А потом Ромку призвали в армию. А она… Что она? Большой город, интересные знакомства. А ещё – Влад. Успешный. Красивый. Похожий на актёра Гойко Митича, от которого пищали все знакомые девчонки. Влюбилась по уши. И забыла про Ромку.

Вернее, нет. Не так! Она помнила о его существовании, но придумала себе оправдание, в которое тут же поверила. Мол, у них с Ромкой была просто влюблённость, а вот с Владом – Любовь. Так было проще. Ведь любовь главнее, чем какая-то школьная дружба!

Летом, после 3 курса, когда Ромка ещё служил, Влад сделал предложение. Свадебное платье, фата, всё по-взрослому! А потом родилась дочка, и…

Эх, да что там говорить…

Всякий раз, приезжая в отпуск, Вера, даже не спрашивая, узнавала от мамы о Ромке. Тот вернулся после службы к родителям, выучился в сельхозтехникуме на автомеханика, пошёл работать в автоколонну, даже начальником каким-то стал.

Долго не женился, жил с мамой и отцом в том самом доме в конце улицы Ленина, мимо которого страшно пройти.

Потом, когда их с Владом дочка уже пошла в 1 класс, Ромка женился на девочке из параллельного класса, Ирке Мешковой. Она чем-то была похожа на Веру в юности: худенькая блондинка с серыми глазами. Детей у них не было. «Бог не дал», – говорила мама, жалея Ромку. Он ей всегда нравился. Лет десять и прожили только, и Ира в аварии погибла.

Вспомнив опять о маме, Вера оттолкнулась ногами от земли. Цепи противно заскрипели, и она затормозила качели носком. Не хватало ещё людей перебудить. Вера нагнулась, пальцем стёрла пыль с носика белого кроссовка, и быстрым шагом двинулась дальше. К Ромкиному дому. Решив, что когда-то надо уже перебороть страх встречи с юностью.

«Вот сейчас только дойду до дома, развернусь и пойду спать», – решила Вера, неслышно ступая по вытоптанной дорожке и вглядываясь в сумерки.

Около дома на скамейке сидел, положив ногу на ногу, мужчина. Вера сразу поняла, кто – по звуку сердца, застучавшего так, что рёбрам стало больно. Остановилась и даже, кажется, перестала дышать. Он играл с котёнком. Маленький белый комочек с разбегу набрасывался на ногу и качался на ней, пока не сползал вниз, чтоб вновь броситься на обидчика.

Да. Это он, Ромео. Только волосы с сединой. За столько лет они ни разу не встретились. Она считала себя предательницей, поэтому избегала встреч, а он, понимал, что у Веры – своя жизнь, в которой нет ему места, и не искал возможности встретиться.

Что делать? Идти назад, развернуться?

Пока Вера решала, как поступить, Роман поднял голову, отвлёкся от котёнка и увидел её. Резко встал и пошёл навстречу быстрыми шагами.

Она растерялась и осталась стоять. Три больших шага, и вот они уже друг перед другом. Глаза в глаза. У Веры запершило в носу и пискнуло в горле.

– Ве-руня? Произнесённое со знакомой интонацией имя – так звал её только он – сработало как детонатор.

Слёзы хлынули как из крана, в котором сорвало резьбу. Он протянул руки и обнял её за плечи. Она уткнулась носом в мужское плечо, крепко зажав кулаки между своей и его грудью.

Оба молчали. Она плакала бесшумно, слизывая языком солёные слёзы, и вдыхала его запах, как оказалось, совершенно не забытый. А он тихонько гладил одной рукой Веру по голове, отчего той становилось ещё жальче себя.

И слёзы текли, текли и текли, не переставая.

Одуряюще пахли ночные фиалки. На городок на цыпочках наступала короткая летняя ночь.

ТРИ ЕЁ ЖИЗНИ

В этот маленький финский городок я приехала по приглашению давней подружки, которая вышла замуж за финна. В первый же день, во время нашей вылазки в парк у озера, ей позвонили с работы, и Ленка улетела, обещав вернуться через час, не позже. Мне же было приказано гулять и любоваться красотой, не отходя, впрочем, далеко от кафешки, где застиг её звонок начальницы, пренебрегшей отпуском сотрудницы.

Я медленно доедала мороженое и глазела по сторонам, прикидывая, куда направить стопы на час, а то и больше.

Моё внимание привлекла красивая пожилая дама в шляпке. Она сидела на скамейке в тени дерева, выпрямив спинку, и читала книжку, которую держала перед собой на вытянутой руке. Подумалось, что такую осанку, наверное, и называют царственной. Я продолжала рассматривать заинтересовавшую меня особу. Женщина не была полной, но не выглядела и худой. На ней был светлый льняной сарафан. Аккуратная, но кокетливая шляпка хорошо смотрелась на тёмных, наверное, крашеных, волосах. На ногах – белые босоножки. Образ завершали очки а ля Эвелина Хромченко. Возраст дамы на глаз определить было трудно, но точно, за пятьдесят. Но то, что она хорошо выглядела для своих лет – очевидно.

Мне вдруг захотелось узнать, что за книгу читает эта пожилая финка. Я расплатилась и пошла по красивой дорожке мимо скамьи.

С обложки на меня, подмигивая сквозь пенсне, смотрел… Антон Палыч! А слово «Рассказы», написанное по-русски, не оставляло сомнений в том, что передо мной – соотечественница.

Я, видимо, несколько секунд стояла перед нею, как столб, потому что дама обратилась ко мне: «Вы, я вижу, русская? Садитесь. Давайте знакомиться!» Она закрыла книжку, сняла очки, положила их в изящный очечник и подарила мне такую искреннюю, располагающую к общению улыбку, что мой рот сам растянулся до ушей в ответ.

– Да. Я из Питера. Приехала к подруге, а её срочно вызвали на работу, – словно оправдываясь, начала я, – меня Кристина зовут. А вас?

– Мария. – А… по отчеству? – спросила я и почувствовала, что краснею- вопросом подчеркнула разницу в возрасте.

– Просто Мария. Здесь, в этой моей жизни, по отчеству не принято называть.

– В этой? А… была ещё та? – видимо, в моём голосе она уловила нотку удивления, и, кивнув, сразу ответила: – Была. Даже две. Сейчас у меня третья жизнь.

Моя собеседница снова улыбнулась, но на этот раз как-то грустно. «Улыбкой Джоконды», – возликовало во мне мне моё высшее гуманитарное.

– Нет, не думайте, я не сумасшедшая. Это я так… метафорически. Хотите, расскажу? Пока ваша подруга справляется с делами, я расскажу про… жизнь. Иногда это полезно. Тем более в моём возрасте. И не всегда близким расскажешь то, что доверишь случайному знакомому. Слышали ведь о синдроме случайного попутчика?

Я кивнула. И поняла, что уже хочу стать этим самым случайным попутчиком, перед которым приоткроется занавес наверняка интересного спектакля одного актёра.

– А… сколько вам лет? – спросила я, и опять подумала, что поступаю невежливо.

– Не смущайтесь, девочка. Нормальный вопрос. Мне …достаточно много лет.

Но когда-то мне было восемнадцать. И звали меня тогда Марусей.

Жизнь первая. Маруся

– Представьте себе… Хотя вы молоды. Ладно, так. Конец 60-х. Прошлый век. Мы живём в Казахстане. Целиноградская область, колхоз. Нас шестеро: отец и мама, которые со мной, маленькой, приехали поднимать целину, и трое моих сестрёнок. Они родились уже здесь.

Я заканчиваю школу, а мой мальчик, Виль, уходит в армию. Всю последнюю ночь мы с ним проводим в стогу сена, считая звёзды и клянясь друг другу в вечной любви.

А потом… Он служит, а я живу в его семье как невестка. Но моя родная семья меняет место жительства. На семейном совете решено вернуться на родину мамы. Но… они не согласны, чтобы я с будущим ребенком оставалась жить у родителей Виля. У меня же нет законного звания жены. «Нужны будете – отслужит и заберет, чтобы все, как у людей!» – сказала моя мама, как отрезала.

И мы уехали в Россию. Но жизнь внесла свои коррективы. За два года, пока Виль – отец моего старшего сына – служил, его семья уехала на ПМЖ в Германию.

Он не приехал за мной. Он так и не увидел своего сына, хотя отчество у Толи сначала было Вильгельмович, пока мой муж, Леонид, его не усыновил. Я ему давно всё простила. Теперь уже того мальчика в живых нет, он умер в один год с моим мужем. Но это было уже во второй жизни.

Жизнь вторая. Маша

– Мой муж звал меня Машей. Наивная девочка Маруся осталась в прошлом. В мамин родной городок я приехала молодой мамой, с черноглазым сыном на руках. И там судьба свела меня с будущим супругом. В первый же день его возвращения из армии…

Мария помолчала, поправила шляпку и провела пальцами по лбу.

– Знаете, Кристина… Вот сейчас дошло до меня. Одного – проводила, а другого – встретила… Он рано утром шел к сестре, а я спешила на утреннюю смену на трикотажную фабрику. Была ранняя осень. Рябины уже начинали краснеть, такие были красивые. И я была в ярком оранжевом берете.

Потом он меня по этому берету вспомнил. И я призналась, что тогда тоже обратила внимание на солдатика на пустынной улице.

С большой теплотой вспоминаю свою свекровь. С годами только поняла, насколько непросто ей было принять в невестки приезжую, да ещё с ребенком.

43 года жизни с Леонидом пронеслись – прошумели как весенние воды, быстро-быстро. И как оказалось, счастливо. Было и хорошее, и плохое, но меня оберегала его любовь. Я это ясно поняла тогда, когда лишилась её.

Трое сынов у нас. Толя – старший. И ещё двоих я ему родила, Николая и Антона. Причём Тошу поздновато, мне уже 39 было, когда забеременела. А родила в сорок.

Это к Тоше, младшенькому, я переехала после смерти мужа. Знаете, ушел только один человек, но кардинально поменялась жизнь всей семьи. Не смогла я остаться в пустом без него доме.

Последней каплей стала Муха. У нас жила той-терьерша, знаете, такая, на тоненьких ножках? Умные глазки-бусинки, понимала всё! Наша с Лёней любимица…

Я поняла, что будет дальше, и решила помочь замолчавшей собеседнице: -Она… ушла на радугу? Ну… умерла?

– Да. В последний день года. Того же, когда не стало Леонида.

– Вы ещё не устали меня слушать?

– Нет, что Вы, нет… Продолжайте, пожалуйста, я вас прошу!

Поймала себя на мысли, что не хочу сейчас Ленкиного возвращения. Ну пусть она не приходит раньше, чем упадёт занавес этого захватывающего моноспектакля! Мой посыл во Вселенную был принят. Мария продолжила рассказ о теперешней её жизни.

Жизнь третья. Мария

Здесь, в Финляндии, меня зовут Марией.

Я продала дом и уехала к сыну. Он живёт в этом городке давно, больше шести лет. Сначала приехал по приглашению работодателя, потом открыл свой маленький бизнес, женился. У меня – я вам ещё не сказала- уже две внучки тут. И ещё четверо внуков – в России.

И в этом городе я вышла замуж во второй раз.

– Ваш второй муж… Он – русский? – Да. Русский, – она опять улыбнулась, в карих, совсем молодых глазах мелькнула хитринка. – Правда, у него польские корни и очень красивая фамилия, как у известного певца Ободзинского, может быть, слышали о таком? А ещё у него дочка в Израиле.

– А как вы его нашли в чужой стране?

– С Владимиром мы пересеклись на сайте знакомств, когда я уже год проплакала одна в снятой сыном квартире. Все претенденты на мою руку на том сайте – русскоговорящие из Финляндии. Выбрала его потому, что он – первый из всех, с кем переписывалась, заговорил о полноценной семье, а не о приходящих отношениях. Адрес мой спросил и обрадовался, что это совсем рядом. Оказалось, мы живём не только в одном городе, а даже в соседних домах. Вы можете себе такое представить? Я – нет. Но через некоторое время он пригласил меня на пельмени собственного изготовления. При встрече читал стихи, я их потом записала и запомнила.

И она прочла:

Судьба однажды так сказала:

Я вас нашла, я вас связала.

Других даров моих не ждите,

Что свято, сами берегите!

Вот так! Хотя, думаю, стихи не его. Однако, в молодости тоже пописывал.

– Поразительно! А почему вы согласились выйти за него замуж? Полюбили?

– Знаете, Кристина… Леонид унес с собой лучшую часть моей жизни, и нет дня, чтобы я его не вспоминала. Первый муж – это женская координата, правда и справедливость, а далее – уже дублирование. Постоянно сверяю бытовые навыки двух супругов, и, увы, нынешний – проигрывает. Зато всю кулинарию знает и пироги печет не хуже меня. Ради меня сейчас даже ввязался в цветоводство, чем раньше никогда не занимался, за что ему огромное спасибо.

Ведь я… Я до сей поры скучаю по работе, коллективу, образу жизни в России. Особенно зимой. Зимой тут только вязание и интернет. Всю прошлую зиму мы прожили у его дочери в Израиле. Грели там косточки. У Владимира там внуки, как капельки, похожие на деда. Здесь общих друзей пока не завели, а от прежних после брака он отошел.

Когда я представила старшим детям его как супруга, Толя сказал, что думал о таком варианте для меня и считает его благом. Николай с ним согласен. И даже Тоша смирился с моим выбором. Сказал: «Ты приехала сюда жить, а не доживать». Но они оба лидеры, и отношения между моими мужчинами просто вежливые. Сын дважды в день звонит и спрашивает, всё ли у меня в порядке. Тут про дочек сказал: « Вырастут, замуж выйдут, и вдруг что не заладится – сразу заберу к себе со всеми детьми!», – чуть передразнивая, передала тон младшенького, от этого став ещё моложе.

– Так и со мной, видимо, хочет поступить. Но мы с Владимиром нужны друг другу, и это – основа теперешнего брака. Я все равно искала бы семейных отношений. Не смогла бы жить нянькой при детях и внуках.

Мария замолчала. Я ждала и боялась шелохнуться. Поразительная история, рассказанная просто и трогательно, заворожила меня и заставила забыть, что я в парке на скамейке коротаю время до прихода Ленки.

– Знаете, вскоре после нашего знакомства у него был инфаркт, и двое суток в коме… Когда меня пустили к нему в реанимацию, и он смог говорить, сказал: «Первое, что я сделаю, когда выйду отсюда – женюсь на тебе!» И не обманул! Вот уже было два года, как мы муж и жена.

– Мария… А сколько лет вам было, когда вы вышли замуж за Владимира? – не удержалась от вопроса я, до сей поры наивно полагавшая, что принцы на белых конях вряд ли могут прискакать к дамам постбальзаковского возраста.

– Сколько лет?

Чёртики в глазах Марии так и засветились озорством:

– Дык… два года назад нам обоим по 65 было. Старые, скажете? Нет? Мудрые! И знаете, хотите совет, Кристиночка? Не верьте тому, что говорит мужчина. Просто смотрите, что он делает.

Я подумала, что не хотела бы потерять новую знакомую из виду и попросила какие-то контакты. Особенно хотела я взглянуть на её избранника, мне он почему-то представлялся этаким гусаром типа Дениса Давыдова. Она записала мою фамилию и пообещала «прийти в друзья» на «Одноклассники».

За этим делом и застала нас запыхавшаяся Ленка. Я быстро спросила у новой знакомой, могу ли описать её жизнь на своей страничке в сети, и услышала в ответ:

– Да. Спасибо, что дадите возможность увековечить мою историю.

Прощаясь, мы обнялись как подруги. Я пожелала Марии, чтобы в третьей жизни – с Владимиром – она жила долго и счастливо. Мария уверенно кивнула, пообещав, что так и будет.

И попросила меня об одном одолжении. Поклониться русским рябинкам.

ЧЕТВЁРТЫЙ

Представьте себе: юг, бархатный сезон, море.

Галечный пляж, почти безлюдный.

Целебный густой воздух с микроскопическими капельками морской воды.

Всё – как я люблю.

Солнышко не поджаривает, а ласково прогревает. Море лениво перебирает гладкие камушки у береговой кромки, унося с собой самые лёгкие. Пенные морские барашки пасутся прямо под ногами и, подкравшись, лижут спущенные с шезлонга ноги.

Прониклись картинкой? Увидели? Даже какое именно море – не важно. Главное, что в сентябре цветы жизни, дети, не отравляют морской воздух своим одуряющим ароматом. Ни шума, ни визга, ни плача, ни писка. Тишина и умиротворение. Покой и релакс.

В один из дней бархатного сезона, текущих неспешно, как песок в песочных часах, я познакомилась с интересной особой.

Её лежак был по соседству.

Дама переписывалась по телефону с кем-то для неё значимым.

Сначала я незаметно подглядывала за соседкой через щёлочки в широких полях любимой соломенной шляпки.

Ей нравился текст, что появлялся на экране после треньканья, потому что лицо светлело, морщинки разглаживались, губы растягивались в улыбке. Она ласкала буковки взглядом, несколько секунд думала, что ответить, при этом морщила лоб и поглаживала указательным пальцем кончик облупившегося носа. Придумав, чуть прикусывала губу и быстро-быстро отстукивала текст ответного послания. Она вся была там, в телефоне, а на лежаке в неудобной позе оставалось её физическое тело, почти совсем не загоревшее.

Переписывалась она явно с мужчиной, и мужчиной любимым. Мне даже захотелось проверить, так ли это. Но как? Взять и спросить? Неудобно вроде.

Наконец телефон соседки перестал издавать булькающие звуки и рыбкой нырнул в недра массивной пляжной сумки. Дама привстала с лежака, поменяла положение, потянулась, и …наткнулась на мой откровенный взгляд.

Блин, я попалась.

Соседка заметила интерес к себе и улыбнулась. Я поспешила поздороваться. Она приветливо кивнула в ответ и назвала имя. Её звали Светланой. Я назвала себя, и мы разговорились.

На вид моей новой знакомой было лет 40. Ну, с хвостиком.

Длину хвоста у сидящей на шезлонге определить трудно.

Наверное, «ягодка опять» или чуть старше, в этих пределах. Размер купальника – не ХХХL, а самый что ни на есть завидный. Тёмные волосы под белой бейсболкой, надетой козырьком назад, тёмные солнечные очки надо лбом поверх головного убора.

Я начала разговор с шутки:

– Начальник смсками на работу вызывал? -Нет, – разулыбалась в ответ Светлана, – скажем так, муж. Описывал, как по мне скучает.

Видно было, что она готова поддержать беседу, тема её не напрягает, а, наоборот, веселит.

– А почему «скажем так», а не просто – муж?

– Ну, потому что мы не женаты. В смысле – нет штампа в паспорте. Хотя вместе почти три года. И счастливы. Правда! Вот вы верите, что можно быть счастливой и любимой без этой формальности?

Я задумалась. А Светлана, не дожидаясь ответа, продолжила:

– У меня было три официальных брака- со штампами и печатями. со сменой фамилии и места жительства, но все три оказались браком в прямом смысле.

Три?

Заметив моё удивление – я просто не смогла остановить подпрыгнувшие выше солнечных очков брови – собеседница моя со смехом часто закивала и продолжила:

– Что, не верите? А хотите, расскажу? Я быстро, до обеда успеем…

Первый раз я стала женой сразу после школы. Нет, правда, успела поступить в институт. И в день зачисления на радостях мама впервые отпустила на дискотеку. – Заслужила, дочь. Теперь учиться уедешь – не до отдыха будет. Ладно. Погуляй.

Там я и познакомилась с первым мужем. Первым моим мужчиной.

Втюрилась сразу, с первого взгляда, с первого танца. А потом с каждым днём теряла голову. Таяла от его нежных прикосновений. Как муха в паутине, запутывалась в сетях ласковых слов и пышных комплиментов. Слепла от ярких букетов и почти теряла сознание от восторга от его неожиданных и щедрых подарков. И ведь чувствовала, что связывает он меня по рукам и ногам таким отношением, а сил порвать эти путы зависимости не было. Да и желания вырваться из сладкого плена, скажу честно, тоже.

Понимаете… я ж была вчерашняя школьница. Почти ребёнок. А он уже после армии, взрослый. И ведь не только ухаживал красиво, как в кино, но и сам был красив. Классический герой-любовник. Представили типаж?

Короче, замуж я – правильное слово есть – выскочила в восемнадцать. К девятнадцати родила. Сына.

И жизнь семейной женщины стала набирать обороты, один другого круче. Как собаке, которую нужно выдрессировать, подогнать под себя, лишить воли, мне отдавались команды:

– Сидеть!

– Лежать!

– Рядом!

За неповиновение – бил. Попробовала не подчиниться – бил сильнее, до крови, до синяков. Терпела, пока могла. Но недолго. Сыну полгода было, когда сбежала от этого монстра с ребёнком на руках. Прямо в чём была, ушла к маме.

Сколько лет прошло, а как приснится это красивое чудовище – просыпаюсь в холодном поту. Сейчас вам рассказываю – и меня потряхивать начинает!

Так в 20 я стала разведёнкой с прицепом. Супружеством была сыта по горло. Надолго хватило. Целых десять лет даже думать о каком-то мужчине рядом – не могла. Настолько отбил мне охоту жить в браке мой первый муж.

Годы шли, сынок подрастал, а я жалела только об одном – что он один. Хотелось доченьку. Или – ладно – ещё сыночка. Или даже двоих. Но откуда им взяться, детям, если я даже от мужского запаха шарахалась, как загнанная лошадь от кнута.

Родители помогали растить сына, но хотели видеть меня замужем и «за мужем,» особенно мама. Она постоянно твердила: – Годы уходят, тридцать уже, ты же хочешь детей, надо строить отношения. У брата приятель неженатый был, мама придумала, что надо нас познакомить.

– Конечно, не Ален Делон, – это она булыжник в огород первого моего кинула, – но на тебя поглядывает!

И дальше открытым текстом:

– Дочуш, неужели тебе трудно с этим человеком встретиться, посидеть, поговорить? Может, что и получится?

Я долго упиралась, а потом всё ж поддалась на уговоры. Брат организовал нам встречу за чаем.

Ну что я скажу: приятель его ниже меня на полголовы, веснушки – везде, не только на лице, руки волосатые, ножки – ну… не очень ровные, про таких говорят – в кавалерии служил. Хотя по интеллекту очень даже ничего. И темы общие для разговоров нашлись, и сын мой ему понравился.

«Любопытный, – говорит, – пацанёнок, техникой интересуется!» – а мне это, как матери, ой как приятно было слышать.

Новый знакомый оказался дальнобойщиком, а десятилетнему мальчишке про машины поговорить всегда интересно. А дядя его и в кабину посадил, и порулить дал, и сказал, что в поездку возьмет.

А в конце вечера и говорит сыну:

– Иди, уговаривай маму за меня замуж выйти.

Сыночек и правда пришёл. В глаза заглядывает мне, и тянет – жалобно так:

– Мам, он такой хороший!

А мне сына так жалко стало – до слёз! Сама ж мальчишку отца лишила. Думала я, думала. Про дочку, что родить смогу. Про постель, столько лет холодную. Рукой махнула, да и согласилась.

Дура была. Круглая набитая дура! Нельзя без любви ничего делать. А уж замуж без любви – последнее дело.

Короче, увёз он меня к себе. К нам в Россию он по работе приезжал из Прибалтики. Там и фирма его, откуда в рейсы ходил. Тогда уже Эстония, Латвия и Литва самостоятельными государствами были. Я, как жена, к мужу за границу выехала. Сыночка пришлось у родителей оставить. Сначала муж не запрещал к нему ездить, и денег давал, и подарки покупал. Не часто, правда, получалось, но в месяц разок могла обнять моего мальчика да поплакать с ним в обнимку над глупым моим замужеством.

На работу мне было не устроиться – русский диплом ВУЗа не давал шансов для нормальной работы.

И тут я забеременела. Бог услышал мои молитвы, думаю. А муж, вместо того, чтоб обрадоваться, рожу скривил. Мол, у тебя ребенок есть – это про сына моего – а мне дети ни к чему – лишние хлопоты. Ещё и попрекнул: и так денег нет, сама не работаешь. Как водой холодной облил с головы до пят. А я-то радовалась, думала, к мечте приблизилась на шажок! Но упрёк его про работу проглотить не смогла.

Сразу пошла учиться на крановщицу, раз учительский мой диплом коту под хвост. Видели, может быть, такие башенные краны – на стройках? Кабинка высоко-высоко, под самым небом. Люди внизу как муравьишки. Сидишь на верхотуре, и себя исполином чувствуешь. Никто над тобой не властен. Ни муж. Ни мама его. Свекровь-то, как про ребёнка узнала, глаза закатила и «Господи!» раз десять подряд сказала, будто я гадость какую собралась в семью принести…

Курсы трехмесячные быстро кончились, научили меня азам, бумажку дали – годна к работе. На стройке работать начала, чтоб доказать, что не зря хлеб ем. Несколько смен подряд без отдыха вкалывала, чтоб отгулы заработать и на выходных к сыну поехать. Но, видимо, сил не рассчитала. Перетрудилась. Срок-то уже был порядочный.

Прямо на высоте, в кабине, началось кровотечение. Спустилась вниз кое-как, кровь по ногам, в глазах темно, мужу звоню, объясняю, плачу, прошу приехать, в больницу отвезти, а он мне: «Сама натворила – сама и расхлёбывай. На „Скорой“ доберёшься!»

Тогда я и решила: если выживу, с ним не останусь. До больницы меня довёз на своей машине товарищ по работе. Он меня в приемный покой на руках занёс. Я уже сознание теряла. Все думали – муж, а он и не спорил. Одежду забрал, в коридоре конца процедуры дождался.

Ребёнка я потеряла. А вместе с ним – веру во второго мужа.

Решила вернуться домой, в Россию, к сыну. Говорю товарищу: «Отвезёшь меня домой, к родителям?» У меня ж ни машины, ни особо денег, ничего не было. Только большое желание сбежать от мужика чужого, которого я и не любила никогда.

Короче, я тихонько уволилась, пока они со свекровью на работе были, вещи собрала, и съехала, как говорят, по-английски, не прощаясь. Домой меня мой спаситель отвёз. Он разведённый был, с женой уже несколько лет не жил. Квартиру бывшей оставил, а сам к маме перебрался. По национальности русский, хоть в Эстонии родился.

Приехали мы к моим родителям, папа с порогу сразу: «Разводись, и никаких гвоздей! Дома жить будешь!» Съездила еще раз туда с папой, развелась, штамп в паспорт поставила. Поплакала тихонько с мамой и решила, что это был последний брак. Товарищ, что привез меня к родителям, зачастил к нам на выходные. Папе поможет, маму повеселит, меня от грустных мыслей отвлечёт. С сыном опять же чем-то занимался, велосипед чинили, в город за мороженым ходили, гуляли. Старшим другом сыночку стал. Ему понравился дядя Андрей – весёлый, простой и незлой.

Но ездить Андрею из Европы в Россию по визе туда-сюда-обратно было накладно. Вот как-то возвращаются они с прогулки, и друг мой, подмигивая, говорит с улыбкой:

– Бери паспорт, пойдём!

– Куда? – спрашиваю.

– В ЗАГС! Я договорился, нас сразу прямо и распишут!

– Как распишут? Зачем? – у меня глаза на лоб.

– Ну, для того, чтоб мне было можно было вид на жительство, или гражданство, или как там у вас, начать делать. Что ж мне к тебе все по визе кататься? – и так уверенно говорит, что я даже как-то опешила.

А потом и думаю: «Он мне столько хорошего сделал, а я ему помочь не хочу?»

Короче, казалось – фиктивный брак заключаю, а получился – настоящий. Три года мы жили нормально. Андрей стал мне оказывать знаки внимания, как любимой женщине, а я попробовала их с достоинством принимать.

Нет, не любила, врать не буду! Но – уважала. Ценила за помощь и сострадание. Обихаживала, вела хозяйство. Хозяйка я хорошая, поверьте, и чистоту люблю, и вообще. У нас даже ребеночек с Андреем получился на третьем году совместной жизни. Но… не судьба. Не выносила. Выкидыш второй половины.

Поняла я тогда, что это знак. Не дает мне Боженька деток от нелюбимых мужчин. Да и попивать муж стал, а после пьянок все чаще и чаще на родину мотаться. Короче, на четвёртом году жизни отпустила я третьего мужа на родину. С миром. А он и не сопротивлялся. Увлекающийся был. Простой. Не злой, но какой-то пустой, оттого, наверное, и лёгкий на подъём. Попрыгунья-Стрекоза в брюках. Помните же? «И под каждым ей листом был готов и стол, и дом».

Перевернула я третью страницу жизни в браке, и решила – раз деток не будет – буду жить для себя. Мне тогда уже 45 стукнуло. Как говорится, начался осенний сезон жизни. Под девизом «Мадам, уже падают листья».

Сын вырос, думаю – вот-вот свою семью создаст, а я, такое чувство, ещё и не жила. Решила: значит, буду пробовать жить! В отпуске путешествовать начала, куда денег хватало, ехала. В выходной – на концерты, в бассейн, просто в соседний город – на достопримечательности посмотреть. Одна, с приятельницей, с соседкой, не важно. Красотой занялась, маникюры-педикюры, к массажистке записалась. Чувствую – живу. И мне такая жизнь нравится!

Летом к подруге детства в Германию слетала. Та надоумила зарегистрироваться на сайте знакомств, убедила, мол, надо – хотя бы для виртуального флирта. Ну, для виртуального —думаю, пускай. На реальном-то давно большой и жирный крест нарисован. Она мне сама страницу завела, показала, как фото туда отправлять. Стала я с мужчинами переписываться. Так, ради интереса, для прикола – чтоб было как вечера коротать. Но всё это как-то не в серьёз, не трогали меня переписки, не зажигали.

И, знаете, как говорят? Судьба и на печке найдет. Сломалась машина. Старенькая она у меня, папина, давно поменять бы пора. А я в автомобилях – как свинья в апельсинах. И даже хуже. Дали мне телефон мастера – его многие хвалили, не из одного источника ко мне этот номер пришёл. Я посадила рядом папу, чтоб меня не облапошили, созвонилась со специалистом этим, и в путь. Подъехали.

Выходит из гаража мужчинка. Седоватый. Худощавый. В ремонтной робе. Руки грязные, лицо в мазуте. Осмотрел мою ласточку со всех сторон, покряхтел, руки с грязной тряпкой в стороны развёл, и припечатал:

– Тыщ пятьдесят готовь, хозяйка, сделаю в лучшем виде. И внутри, и снаружи. Даже, где надо, подлатаю.

Мы с папой переглянулись. Дороговато. Если потом продавать машинку, то дороже, чем за 100, не продашь. Стоит ли вбивать столько в ремонт? Короче, я сказала, мол, подумаем, сели мы в машину и уехали.

Только домой вернулись —телефон мой звонит.

– Это вы сейчас ко мне приезжали? Короче, нам нужно встретиться. Я могу вам дешевле машинку сделать, как новенькая будет, только…

Я не смогла сдержаться, расхохоталась:

– Только что? Только чтоб я с вами встретилась? Да что вы говорите? – и трубку положила. Шутник, однако, думаю.

А шутник настойчивым оказался. Звонил мне упорно неделю подряд, а то и дней десять. Я сказала, чтоб не во время работы набирал, а по вечерам. Прислушался.

И так мне с ним по телефону общаться понравилось – куда интереснее, чем с какими-то неведомыми придурками с сайта знакомств. Главное, я не помнила, как он выглядит – перед глазами только руки грязные и лицо в мазуте. Но – думаю – ведь лицо-то он моет? Привыкла я к нашим вечерним беседам – как к чаю на работе.

Традиция сложилась – вечером в кресло с ногами, телефон на плечо, ваза с фруктами передо мной на столике, и длинные задушевные разговоры до темноты. Дальше так продолжаться не могло – весна пришла, черёмухой запахло. А весной на природу сами знаете, как хочется!

Я и предложила моему телефонному воздыхателю поехать вместе за город – сам-то он не решался, уж больно робкий. Согласился сразу. А когда подъехал за мной на своей блестящей начищенной машине – сам помытый, подтянутый, виски седые, стрижка аккуратная. Смотрю: очень даже ничего. И даже на папу моего в молодости чем-то смахивает. Вдовец он. Из приезжих. Дети взрослые, живут отдельно.

– Вы знаете, – голос у моей собеседницы дрогнул, – я с ним так счастлива! Он хочет и умеет меня радовать. Он заботится обо мне, не позволяет напрягаться. Он ночью готов лететь в аптеку за таблеткой, если мне плохо. Он принимает меня со всеми несовершенствами. Он нежный и ласковый, может слушать про мои маленькие радости и просто сидеть рядом, если мне грустно. Мы много разговариваем, можем очень долго говорить. И ночью всё у нас как-то сразу получилось, понимаете? Сразу, и без стеснения. С ним мне не одиноко. Я люблю, понимаете. И хочу любить этого человека. Мой он! Отдавать хочу, не только принимать. Он старше меня на 10 лет, и я очень боюсь его потерять. Хочу, чтобы долго-долго был рядом!

Он меня на море отправил в бархатный сезон. Сам не поехал. Говорит, что мужчина должен деньги зарабатывать. «А женщина?» – спрашиваю. Смеётся: «А моя женщина должна быть красивой и здоровой!» Набрал пять машин в починку, и вкалывает – к нему мужики в очередь. А мне без него тут и море не в море. Видели – пишемся, как школьники, каждый час.

Я вот что ещё хотела сказать-то. В каждом возрасте – свои критерии выбора. Встреть я его на десять лет раньше – может быть, мимо прошла. Не оценила. Я ж раньше не задумывалась, что для идеальных отношений важнее, если мужчина заставляет осенью тёплые колготки надевать, а не ванну с лепестками роз готовит, а потом пожрать требует!

А ещё… Смешно, но расскажу… Последнее. Когда в ту, нашу первую, весну, я об окрошке заговорила, он у меня спрашивает: «А ты окрошку на чём делаешь? На квасе?»

– Ну, в России же многие на квасе ее готовят, так? – это она у меня спрашивает.

Я кивнула —точно, я окрошку квасом развожу.

– Вот! А я – на кефире привыкла. Выросла-то в Средней Азии. У нас её на кефире готовили – из-за жары, наверное. Я тогда и ему откровенно призналась:

– На кефире.

А он как закричит – удивлённо, радостно – прямо с восторгом:

– Да ты что! Первого человека тут встречаю, который, как я, окрошку на кефире делает! Нет, точно ты мой человек!

Вот так и живём…

Закончить фразу моя собеседница не успела – в сумке рыбкой затрепыхался телефон, и Светлана молниеносно выудила трубку из яркой холщовой сумки. Она встала с лежака, сунула ноги в шлёпанцы, и, кивнув мне на прощание, медленно побрела вдоль моря.

Слов не было слышно, но ветер доносил до меня особенную интонацию женского голоса. Воркующую. Так говорят с мужчиной любящие женщины. Счастливые. Вот.

Memento mori

На земле возле мусорного бака в два ряда стояли цветы в горшках. Живые комнатные цветы. Уже тронутые морозом, занесённые снегом. Листочки у многих поникли, пожухли.

Домашние жители, они никак не вписывались в картину зимнего дня, вызывали удивление и вопрос: как связаны этот переполненный перед Новым годом мусорный бачок и чьи-то ухоженные любимцы в аккуратных горшочках. Что за злой гений принёс их сюда?

Цветы уже были мертвы. Мертвы, как и их хозяйка.

Она жила одна. Пожилая женщина, похоронившая мужа. Держала курочек, чтобы было о ком заботиться. Ради них и в магазин ходила, с ними и разговаривала, от них эмоциями подпитывалась. И ещё цветы. С этими тоже беседы вела, подкармливала и пересаживала, берегла. Любила потому что.

Детей своих, двух сынов, тоже любила. Очень. Особенно младшенького, последыша, она его долго —долго грудью кормила, мамин хвостик, черноглазый, весь в батю.

Мальчишки, правда, давно выросли и дом родной покинули. Навсегда. Старший где-то на Севере, и младшенького судьба далеко забросила. Всё хорошо у него. Семья, ребёночек. Нет, видела, конечно, внучонка, несколько раз даже за эти годы, пока в школу пошел, но у них – своя жизнь. СВОЯ. Она это понимала. И не навязывалась. У деток всё хорошо – что еще матери желать?

Приезжал, навещал, был хорошим сыном. Обязательно – несколько раз в неделю – звонок по телефону: «Мам, как дела? У нас все норм. Ладно, пока, звони, если что!» «Если что» случилось в аккурат под новый год.

Где-то подхваченный вирус, принятый за простую простуду, потому на ногах перенесённый (да какие врачи, какие таблетки, и так перетопчусь, пройдёт!) уложил-таки хозяйку курочек в постель. Температуру градусник показать отказался- не хватило шкалы.

Когда стало совсем непереносимо, решилась набрать номер младшего сыночка. Что-то сказала, что, он не расслышал. -Что, мама, что? В ответ – тишина, хоть и не дан отбой. Мамин голос был слабым и невнятным. Канат, всю жизнь их двоих связывавший, истончился до ниточки толщиной в паутинку…

Как жену в курс дела вводил, как на работу звонил – не помнит. Помнит только, как в машине одной рукой лихорадочно искал в телефонной книжке номер маминой соседки, сто лет назад забитый и забытый, под каким именем. Мама тогда сказала, мол, это запиши. На крайний случай.

Крайний и есть.

Наконец в глаза бросились цифры оператора с комбинацией маминого региона. Он? Нажал, обмирая от нетерпения и страха. Он!

– Это Паша. Ну, соседи вы с мамой моей. Узнали? Сходите к ней, что-то она не отвечает. Соседка, не отключаясь, сразу вышла на лестничную клетку и стала звонить в дверь напротив.

Он слышал, как гулко и пронзительно заливается старый звонок, памятный с детства. Тот самый, которым вызывали его на улицу мальчишки… И – тишина в ответ. Потом услышал настойчивый, громкий стук, отдающийся в голове, сильный стук, и опять – ничего.

– Не открывает твоя мама. И звоню. И стучу. Болела она тут сильно. Как бы чего не вышло. Ты бы приехал.

– Еду. Уже.

Он не ехал. Мчал. Летел, как сумасшедший. 700 с лишним километров до отчего дома одолел за семь неполных часов.

О чём думал и что вспоминал в тёплом салоне крутой иномарки сын мамы, которой было очень плохо в это самое время, я не знаю. Плакал ли, ругался или кричал, бил ли по рулю в приступе бессилия – это мне неведомо. Но думаю, всё это делал. Живой же. Не железный.

На часах было ровно 12 ночи, когда он влетел на второй этаж родного дома. Долго не мог попасть ключом в замок, открыл наконец, рванул дверь, бросился в спальню к маминой к кровати.

Мама была жива. Она протянула к нему руки и погладила сыночка по голове. Говорить не могла. Уже.

Он схватил горячую и отчего-то совсем невесомую маму на руки, кое-как примостил сверху ватное старенькое одеяло, и, не закрывая дверей, бросился к машине.

В приёмном покое районной больницы их приняли. Он держал мамину руку и ловил её ускользающий взгляд.

Но глаза её видели уже другой берег.

В два часа ночи из приёмного покоя вышел сирота.

Утром он вынес мамины цветы на помойку. Ключ от сараюшки с курами, построенной ещё отцом, отдал соседке.

На третий день маму предали земле. Положили рядом с отцом. Старший сын на похороны приехать успел.

Мамин номер ни один, ни другой из памяти телефона не удалили. Рука не поднялась. Казалось, мама ещё может позвонить…

ДЫРЯВЫЙ НОСОК

Она

Дверь хлопнула со звуком выстрела. Женщина осталась сидеть в кресле, поджав под себя ногу.

Вот тебе и субботний вечер в кругу семьи. Блин, ну почему… почему… Из состояния злости и отрешённости вывел странный звук. Непонятный. Оксана напряглась, вслушалась. Осмотрелась по сторонам.

Звук шёл сверху. Муха. Невесть откуда взявшаяся большая жирная муха. Целый бомбовоз. Это она с противным монотонным жужжанием металась по комнате, упорно искала выход, с характерным звуком ударялась со всего мушиного размаха о туго натянутый потолок и отскакивала от него, как от батута. Проследив глазами за траекторией полёта назойливой гостьи, хозяйка открыла дверь на балкон и, размахивая диванной подушкой, как полицейский – щитом, выдворила надоедливое насекомое на холод. Пусть помёрзнет.

Пусть помёрзнет. Может, поймёт, что не прав. Это уже о муже.

Несколько минут назад, раздражённо хлопнув дверью, на холод выскочил Андрей. Муж. Муж – объелся груш. Десять лет. Десять долгих лет – одно и то же. Вместе вроде. А фактически – врозь. Бьюсь, как муха, об его непонимание. Сейчас опять поругались. Сказал, что я – плохая жена. Причину нашёл – дырка на носке. Эх… Как всё задолбало!

Он

Ого. Холодно-то как. Куртку с вешалки схватил тонкую, первую, что под руку попала. Ключи от машины – на тумбочке в прихожей остались. Да и куда ехать? От себя не уедешь.

Андрей нарезал во дворе круги вокруг детской площадки и жалел, что бросил курить. Сейчас бы от сигареты и погрелся, и успокоился. Опять поругался с Оксанкой. И ведь не хотел. Просто так про носок сказал. Почти пошутил. Типа, ни к кому в гости зайти нельзя – разуваться стыдно, сразу скажут – жена плохая. А она как зыркнет, прямо кипятком окатила. И понеслось. И такой я, и сякой, и немазаный.

Куда всё делось? Десять лет прошло, а человека как подменили. Где та Оксанка, которая давала себя обнять, слушала меня, была в курсе всех моих дел, понимала, помогала, хохотала над моими шутками, настроение чувствовала? Эх… Как всё задолбало!

Дочь

Мама много работает. Устаёт. Папа, чтобы денежки заработать, даже в субботу ходит на свою работу. Так редко бывает, чтобы дома и мама, и папа -вместе. И то-сразу – ругаются. Мне говорят идти в мою комнату. Я беру с собой Барсика и ухожу. Но там всё слышно, они громко ругаются.

Я не знаю, что делать. Нам в подготовительной группе ещё не говорили, как помирить маму и папу.

Сегодня опять поругались. Да, Барсик? Из-за дырки на папином носке!

Скоро у меня день рождения. Скажу бабушке с дедушкой, чтоб подарок не покупали, а подарили денежку. Чтобы купить папе много носков без дырок. И тогда маме не надо будет зашивать. И папа не будет ругаться. Может быть…

Иди сюда, Барсик, давай с тобой обниматься.

ПЕРХОТЬ

Она настолько любила свободу, что даже спала без одежды.

Ей было ненавистно любое давление. Даже на тело. Не говоря уж о душе. Каждый вечер – изо дня в день повторяющиеся манипуляции с разоблачением – и в прямом, и в переносном смысле этого слова, Ведь «разоблачить» – это сделать явным скрываемое.

Как только она переступала порог квартиры, тут же освобождала себя от пут. Скидывала в прихожей лёгкую шубку из норки, которая, казалась, весила как бабушкина, из мутона. В шубе часто было жарко – не такие уж студёные в тех краях зимы, но её наличие подчёркивало статус. С отвращением, выворачивая наизнанку, как лягушачью кожу, стягивала одежду для работы. Дресс – код. Визитная карточка компании. Снимала утягивающие колготки, державшие в прокрустовом ложе слегка выпирающий животик. Дальше – бюстгальтер. Руки заламывались назад и тянулись к застёжке в предвосхищении неимоверного облегчения. Ещё упругая грудь и без него была красива. Но приходилось мириться с ненавистными косточками, что алчно впивались в тело где-то подмышками, зато высоко держали и позволяли гордо нести то, чем природа не обидела.

Оставшись почти голой, женщина испытала чувство, близкое к блаженству. Нырнула в домашнюю тунику, мягкую и удобную до невозможности.

Подошла к туалетному столику, и три колечка с лёгким звоном приземлились в фарфоровую раковинку, потом аккуратно вытащила из ушей дужки тяжёлых серёг. Это вам не бижутерия, не Сваровски какой-нибудь. Нужно соответствовать. В шкатулке несколько достойных внимания комплектов, их можно менять в зависимости от настроения. Но быть зависимой от атрибутов публичной жизни дома? Нонсенс! Теперь в ванную. Смыть косметику. Остаться собой.

Всё. Дома. Виолетта любила свои крошечные чертоги – однушку в панельной пятиэтажке. Тут, только тут и нигде больше, она была собой. Можно пересчитать по пальцам дни с момента переезда, когда заповедный мирок был осквернён чьим – либо присутствием. «My house is my castle» – мой дом – моя крепость. Наверное, если бы эту фразу не придумал умный англичанин Кокк в 16 веке, Виолетта придумала бы её сама.

Наверное, её норка – это единственное, что девушка действительно любила.

К примеру, имя своё Виолетта ненавидела. Родители хотели как лучше. Чтоб было красиво. Не как у всех. 33 года назад, когда мама была беременна, они слушали «Травиату» Верди. Главную героиню звали божественным и, по версии мамы, ласкающим слух именем. Папе было всё равно, он согласился бы с женщиной, которую боготворил, захоти она назвать дочку Пассионарией, Клеопатрой или даже Фёклой. Но любимая остановилась на Виолетте, и папа был с мамой солидарен. Впрочем, как всегда.

Но в детстве родители, а следом и все знакомые, звали её Виолой. Имя звучало как сыр. Финский, в пластиковых коробочках. Который как раз тогда появился в продуктовых магазинах и который Виолетта тоже терпеть не могла.

Мамы и папы уже нет. Некому предъявлять претензии. Они так и не узнали о том, что девочка ненавидела своё имя. Виолу правильно воспитали.

Виолетта Робертовна – бренд, который она вынуждена подкреплять ежедневно уже 30 лет и 3 года. Столько, сколько Илья Муромец сидел на печи. А потом ему надоело. Ей – тоже. Достало. Обрыдло, опротивело, опостылело. Но нужно соответствовать. Зачем, спросите? Чтоб работать. Зачем работать? Чтоб получать деньги. Зачем получать деньги? Чтоб жить. Зачем жить?

И вправду, зачем?

Последние пять лет Виолетта потеряла вкус жизни. Смотри: ты простыла, нос забит, но надо есть, чтобы поправиться, и ты заставляешь себя встать с постели, пойти на кухню и сварить сосиску. А потом заставляешь себя её съесть. Жуёшь, такая, а ни вкуса, ни запаха не ощущаешь. То есть ешь как раз то, что туда напихано. И что к мясу – никаким боком. Розовую гадость с бесчисленными Е всяких номеров. Сосиска безвкусная, как её жизнь.

Одна. Нет детей. Нет мужа. Даже бойфренда нет. Даже временного, что называется, для здоровья. Ведь таких придётся впустить в дом. В себя. А это-посягательство на свободу. Поэтому – нет. Лучшее средство от головной боли – гильотина.

А всё могло бы быть. Но! Открыть тайну? У единственного, встреченного за 33 долгих года представителя противоположного пола, кто мог бы быть рядом… Кто подходил по статусу и при этом не раздражал до вселенских размеров, а лишь подбешивал слегка… С кем иногда было интересно и даже местами – кайфово…

У него.

Была.

Перхоть.

Представляете? Всегда на плечах тёмного дорогого костюма – как снежком припорошено! Пороша на чёрном видна издалека. Она притягивала взгляды. А ещё мужчина привычным жестом кисти, этаким дуплетом, движением «мах одной рукой два раза справа» и «мах другой рукой два раза слева» шелушинки эти белые, невесомые, с плеч низвергал с завидной цикличностью. На автомате.

Увидели?

Когда Виолетта наблюдала за этими па руками, чувствовала рвотные позывы.

Нужно ли добавлять, что отношения с этим молодым человеком, заходящие чуть дальше кратковременных контактов по работе, были обречены на провал?

Сейчас на столе у Петра – так звали потребителя шампуня известной всем марки – фото карапуза с пухлыми щёчками. Сын. А ведь это мог бы быть и её ребенок. Их общий.

Если бы не перхоть!

БУДЕМ ЖИТЬ!

Злая на весь мир девочка лет пятнадцати шла по лесу. Густому еловому лесу. Не по тропинке, а куда глаза глядят. Углублялась всё дальше и дальше в густую чащу. Ветки старых ёлок – мокрые, колючие – раздвигала руками, но они всё равно хлёстко били по лицу.

Было мерзко, промозгло и сыро, как бывает холодной дождливой осенью.

– Ну и хорошо! И пусть! Чем хуже, тем лучше, – цедила она сквозь зубы, сжатые до скрежета. И вытирала нос мокрой ладошкой.

С каждой минутой становилось темнее.

Телефон в кармане уже не пикал – устал предупреждать, что вот-вот превратится в оттягивающую карман бесполезную штучку. Символ того жестокого мира, куда она не собиралась возвращаться.

Девочка не представляла, сколько сейчас времени, не помнила, когда ела в последний раз.

Тупо шла, падала то на одно колено, то на другое, с натугой вставала. И продолжала путь.

«Хлюп-хлюп-хлюп», – причитали насквозь промокшие кожаные кроссовки. «Чавк-чавк-чавк», -отвечала им болотная жижа. «Зачем жить… зачем жить… зачем жить…» – под каждый шаг – молоточком отдавалось в больной голове.

И вдруг. Она. Почувствовала Взгляд.

Из-под нависших веток старой ёлки на неё смотрели глаза. Это было животное, и оно страдало. Собака. Небольшая чёрная собака.

Привязана к дереву?

– Этого не может быть! Это глюк! Мне кажется! Откуда тут собака? – вслух говорила сама с собой девочка, пробираясь ближе.

Нет. Собака реальная. Очень тощая. Оставлена на погибель – привязана к ёлке проволокой за лапу. И лапа эта уже изглодана.

Рукам стало тепло от тёплой собачьей крови.

Лес содрогнулся от страшного крика. С дерева сорвались два больших растрёпанных ворона и полетели прочь с насиженного места.

Девочка орала, как дикое животное. Вложила в крик всю ненависть в миру, который допускает такое предательство, такую боль. Душевную. Как у неё. Физическую. Как у найдёныша с окровавленной культей.

Окоченевшими руками она расшатывала и переламывала пополам проволоку, которая слабо, но поддавалась и грязно, не по-девичьи, ругалась. Непонятно, откуда приходили ей в голову мерзкие слова, такие же, как поступок этих нелюдей.

Столкнувшись с живой душой, которой хуже, чем ей, девочка поняла: если всё так плохо, что хуже быть не может, значит, может быть только лучше.

– Сейчас, сейчас, потерпи!

У неё получилось. Девочка взяла беднягу на руки. Тельце страдалицы было лёгким, почти невесомым. Спасательница бегом кинулась вон из леса.

– Ну что ты, что ты… Сейчас я… Будем жить!

Skeleton in the closet

На чердаке домика её души, в самом дальнем уголке, повернутый дверью к стене, стоит шкаф.

В нём – об этом знает только она – спрятан скелет. Помня пословицу «С глаз долой – из сердца вон», она когда-то, надрываясь, затащила гремящий костями остов по узкой лестнице под самую крышу.

Сердце бухало так, что, казалось, вот-вот остановится. Не только от тяжести, от страха! Никому нельзя было попасться, никто не должен был видеть, как она прячет останки своего горя и нестерпимой боли.

Подняв то, что не должен был видеть никто, наверх, она передохнула и стала засовывать скелет в старый шкаф. Но это не платье, на плечики не повесишь…

Она решила разместить его лёжа. Укладывала на пол шкафа, с трепетом расправляя каждую косточку и орошая ее горючими слезами.

Спрятала то, о чём никто и никогда не должен был узнать, кинула прощальный взгляд на милые кости и решительно захлопнула дверь шкафа.

Всё.

Нет, не всё…

Чтоб не выбрался скелет наружу, тяжелыми цепями дважды обернула шкаф и повесила огромный замок, обхватив дужкой два соседних звена цепи.

Она не дура, понимала, что эти манипуляции – лишние, ведь открыть шкаф может только она одна, но, сжав зубы, закрывала его от самой себя!

Ей казалось, что если глаза не видят, то и душа не будет болеть…

Наивная. Верила в народную мудрость…

Прошло время.

Она приказала себе забыть про чердак. Не поднималась туда, даже если на улице шел затяжной дождь, и постиранному белью было бы комфортно под крышей.

Но она упорно развешивала мокрые тряпки по всему дому, только бы не вступить на скрипучую лестницу, ведущую на чердак. Ведь там, в самом углу, обернутый цепью воспоминаний – шкаф со скелетом.

И вдруг в один из дней раздался звонок. Телефон звонил долго и настойчиво, замолкая лишь на миг, и вновь ввинчивался резким звуком прямо в мозг. Звук шел сверху, из-под потолка.

Она догадалась, кто звонит, и руки упали, как плети.

Не прекратить эту пытку звуком она не могла. Разве что выбрать – оглохнуть.

И она пошла. Вверх по шаткой лестнице. В тайную комнату боли её души. В страх. На подкашивающихся ногах, цепенея, изредка контролируя путь слепнущими от слёз глазами. Одна ступенька, вторая, третья…

И вот он, шкаф, покрытый пылью, как старый камень – мхом. Вот замок, холодный, как лоб покойника. Ключ… Ключ от этого замка она всегда носила с собой, он висел на шее, как в детстве…

Под непрекращающийся трезвон, рвущий на части черепную коробку, она повернула ключ в замке, и цепи, держащие скелет взаперти, рухнули с лязгом на пыльный пол.

Только раскрылась дверь шкафа, звон прекратился.

Не успела! У неё хлынули слёзы. Будто плотину прорвало, будто звон сдетонировал…

Она стояла на коленях перед шкафом и перебирала косточки-пальчики скелета, сжимая в объятиях его пустую, как ей казалось, грудную клетку.

Но вдруг она увидела чудо: в этой клетке, за прутьями голых рёберных костей, билось живое тёплое сердце! И оно тоже плакало.

Сколько времени сидела она со скелетом в обнимку на полу, в пыли старого чердака, нам неведомо: в горе время течет по-другому.

Выплакавшись досуха, она краем футболки промокнула распухшие от слёз веки и аккуратно, как ребёнка на ручках, перенесла скелет в шкаф.

Без эмоций, осушив душу до самого донышка, она вновь обмотала пристанище своей тайны старой цепью и, совместив два звена, ввела дужку замка в кольцо.

Еле слышный щелчок, и скелет снова надежно скрыт от всех глаз.

Она медленно спустилась по старой лестнице в мир.

Жить дальше.

КОНЕЦ ЗЛЮКИ

– Татьяна? – молодой женский голос на том конце трубки глуховатый и немного растерянный.

Звонок раздался в неудобном месте – на пешеходном переходе. Я непростительно опаздывала на работу.

Уверенная, что звонят те, что меня «потерял», мгновенно выхватила трезвонящий телефон из сумки и, не глядя на экран, выдохнула:

– Да! Но голос был мне незнаком, как и номер – я попыталась рассмотреть его без очков, быстро перейдя дорогу.

После короткой паузы трубка ожила:

– Татьяна – сан?

– В смысле – сан? Кто это? Кому вы звоните?

– Вам. Вы знаете такую Софью Андреевну N?

Из памяти тут же выплыло одутловатое лицо пожилой женщины, соседки по столику в санатории. Понятно теперь, откуда ветер дует.

– Да, Софью Андреевну знаю. Она живёт…

Я хотела назвать город, откуда та приезжала на отдых, но закончить фразу мне не дали:

– Она уже… не живёт. Умерла. Извините, что звоню. Просто из всех контактов в телефоне именем был подписан только ваш. «Татьяна сан». Остальные – почта, пенсия, соцзащита, поликлиника – без имён. Я подумала, что вы для неё значимый человек, – девушка помолчала и добавила, – сан – это ж вроде учитель?

– Вроде, – я соображала с трудом. – Но я просто знакомая. Постойте… А сын? У неё же есть… был… сын, она говорила.

– Да, сын тоже забит. Ему позвонили, он приедет из Питера. Её пока в морге подержат. Ну, всё, – сказала девушка и дала отбой.

Моё «А….» повисло в воздухе. Я швырнула ни в чём не виноватый телефон в сумочку и со всех ног припустила на работу. Но ничего серьёзного за весь день сделать так и не смогла. Тупо сидела за компьютером и думала про нашу быстротекущую жизнь. Мысли крутились вокруг звонка о смерти Софьи Андреевны.

Это так страшно – жить, жить, и… не жить.

С умершей мы познакомились в санатории. Это было зимой, года два назад.

Я поняла! «Сан» – это не по-японски. Это сокращённо «санаторий». Это она так меня записала, получается.

Наше общение свелось к нескольким коротким разговорам во время обеда и послеобеденной прогулки. Я вспомнила, как соседка по столику попросила мой номер телефона, я продиктовала, не записав её номера себе. Подумала – ни к чему. Дала – и забыла. Как забыла и это мимолётное знакомство.

Ни разу она мне так и не позвонила, и – на тебе.

История жизни Софьи Андреевны уже тогда показалась мне необычной, но как-то не особо задела, а вкупе со смертью – смотри-ка ты, затронула глубинные струны души. Мне захотелось узнать, как закончила свою жизнь та, что представилась мне при встрече «злюкой». Вечером я решилась набрать утренний номер. Извинилась и спросила, как умерла Софья Андреевна. Оказалось, это был номер молодой фельдшерицы «Скорой помощи».

Вот её рассказ.

Вызов поступил поздно вечером, без 15 двенадцать. Позвонила сама умершая. Ну, тогда ещё живая. Сказала, плохо с сердцем. Мы с водителем подъехали, я попросила его со мной сходить. Боюсь я одна. Первый месяц работаю. Не все ходят, а дядя Паша пошёл. И хорошо, а то я сама чуть не скончалась. Дверь входная была не закрыта, свет в прихожей горел, и в комнате – тоже. Старушка была не в ночнушке, одетая, сидела в кресле, много лекарств на столике рядом: бутылочки, таблетки, аппарат-давление мерить, кувшин с водой, стаканы. Валерьянка разлита, запах такой… сильный.

Меня увидела, рукой на стакан показывает, мол, пить, я так поняла, я к ней скорей, стакан подала, она глоток большой сделала. Я пока укладку открывала, смотрю – она стакан выронила. Стакан об пол стукнулся, а она… захрипела, вода – назад изо рта, я её за плечи… А она вздохнула тяжко так, протяжно, взглянула на меня строго, даже зло, и затихла. Скончалась, короче. Страшно это было. Первый раз у меня так. Приехала к живой, и вот на глазах она – мёртвая.

Я думаю, инфаркт. Вскроют – точно скажут. Мы полицию вызвали – смерть зафиксировать. Дядя Паша говорит, надо родным сообщить.

Телефон рядом с ней, в кресле, был. Меня трясло, он сам стал искать, кому позвонить. Но в адресной книжке номеров очень мало было. Только ваш и сына – с именами. Он сына сразу набрал. А я ваш номер себе в телефон сохранила, утром решила позвонить, ночью не стала.

У меня это первая смерть на вызове. Знаете… страшно умереть, но ещё страшнее со смертью остаться один на один.

Я не стала больше расспрашивать девчушку, по интонациям, по разговору поняла – та всё ещё под впечатлением. Оказаться нос к носу с Костлявой и не успеть помочь – согласна, это потрясает.

Тело отреагировало сразу. Противный холодок пробежал от ног до кончиков пальцев, меня пару раз передёрнуло и затрясло. Я сходила за пледом, укуталась, плеснула в чайник немного воды и застыла рядом с плитой. На стенке кухни явственно проступала фигура женщины, с которой на короткий миг свела меня судьба. Чайник свистом вывел меня из ступора.

Я выбрала самую большую глиняную чашку, налила чаю, плеснула из бутылки бальзама на травах. Потом достала из глубины верхнего ящика стола скользкую стеариновую свечу, что хранила на случай внезапного отключения света, сунула её в банку с горохом – другого подсвечника не придумала – и, придерживая плед подбородком, с чаем и свечкой в руках поплелась в комнату.

Потом я сидела в кресле с ногами, грела об чашку руки и нос, смотрела на огонь свечи – не поминальной, а какая была в наличии – и по крупицам воссоздавала историю, связанную с кратковременным знакомством с умершей.

Как сказала эта девочка? Страшно со смертью остаться один на один. Но Софья эта и жила – одна. Всех из своей жизни исключила. Сама. По своей воле. Она не выглядела на свой возраст. Сказала, что с 39-го. С этого года моя мама. А та выглядела моложе. Высокая, сухая, с ровной спиной, чисто и как-то по – особенному культурно одетая. Правда, так одевались в то время, когда я была еще школьницей. Сейчас эти наряды можно назвать старомодными. Смотрела по сторонам как-то свысока, разговаривала, будто делала одолжение. Есть такое слово «снизошла», вот оно как раз тут подходит.

Я приехала в санаторий позже других, как раз было время обеда. Меня проводили за столик, где в гордом одиночестве восседала дама, сразу показавшаяся мне высокомерной. Я присела напротив, дружелюбно поздоровалась и назвала своё имя, в ответ соседка посмотрела на меня строго и кивнула:

– Софья Андреевна. Думаете, я злюка? Все так думают. А я не злюка, я интроверт. Кушайте, не обращайте внимания.

Огорошила меня и замолчала. Я почувствовала себя на приёме в Букингемском дворце. Весь обед старалась держать спинку ровно, не чавкать и не стучать ложкой по тарелке. Первая совместная трапеза прошла в полной тишине.

Но во время следующих встреч я узнала некоторые подробности её жизни. Софья была из категории «дети войны». Родители – оба – фронтовые врачи. До конца войны не дожили —погибли. Росла у тётки, с её детьми, в голоде, без ласки. Потому и сама любить не умела.

Вышла замуж. Сына родила. Не сюсюкала, растила, как надо, человеком. Муж в 40 лет ушёл к молодой. Вычеркнула его из жизни. Ушёл, значит, предал. Сын принял сторону отца, в 16 лет ушёл в новую семью. Вычеркнула и сына.

Жила работой – главный бухгалтер на большом предприятии. Все её боялись и за строгость не любили. Ни с кем не было отношений дружеских. Никого к себе не подпускала.

Ушла на пенсию. Сидела дома. Не шиковала, но и не бедствовала – привыкла довольствоваться малым.

Сын появился в гостях через 16 лет. Впервые. Сказал, что украли паспорт, нужно свидетельство о рождении. Был к тому времени женат. Но без детей, потому что, когда спросила, есть ли у неё внуки, тот ответил отрицательно. Сказал, что отца похоронил. Даже не спросила, когда и как это произошло, потому что просчитала его кончину карой за предательство. Спросила у единственного родного человека, приедет ли он похоронить её. Подумал и сказал: «Да». Попросила забить в телефон номер, мол, случится – сообщат.

Так всё в точности и вышло.

Больше ничего о Софье Андреевне я не могла вспомнить, как ни старалась. Но ведь зачем-то и моё имя она в телефонной книжке сохранила. Может, чтоб я потом могла рассказать кому-то про её никчёмную жизнь? Ну, вам, например? Чтоб знали, что надо дорожить близкими, не рубить с плеча, жить с миром в ладу, а не в мире одиночества.

Я задула свечу. Стеариновые слёзы толстой коркой покрыли горох. Интересно, а сын? Упадёт ли хоть одна слеза из его глаз? Будет ли он скорбеть по матери, которая дала ему жизнь, но не стала близкой и родной при этом?

Ответа нет. На душе тяжело.

Я выбросила в помойное ведро импровизированный подсвечник и набрала знакомый номер:

– Мамочка. Привет. Ты как? У меня всё хорошо.

БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ

Налитый кровью глаз луны, выпавший из глазницы неба, барахтался в сетке нитяных штор.

Одноглазая ночь сверлила меня мутным зрачком, словно хотела заглянуть в душу.

«Нет! Изыди! Не смотри на меня так!» – препиралась я мысленно с красной луной. И отвернулась к стенке.

В голове пусто, как и в желудке.

И вдруг такая же одинокая, как луна, мысль вонзилась в висок и стала проворачиваться штопором. Против часовой стрелки, против моего желания, против всего святого.

Это был вечный вопрос, который задавал себе и Гамлет, принц датский: «Быть или не быть?» Для того, чтобы быть, надо приложить усилия. Если выбрать «не быть», можно оставить всё как есть.

Как – есть? Зачем я произнесла это вслух?

Тараканы, кишащие в моей черепной коробке, как комары к вечеру в погожий летний день, сразу зазвенели-запели: «Встань и иди! Иди! Иди!» При этом они мерзко хихикали и потирали лапки в предвкушении моего грехопадения.

Им робко пытались противостоять бабочки. Те, что недавно вывелись в моём животе. Раньше там жили личинки. Долго и спокойно. В самых нижних слоях жира – на чёрный день.

И вот вчера из личинок вылупились бабочки. Выбрались наружу. С огромным трудом. Так выбирается сантехник из коллекторной трубы: сперва голова, потом плечо, потом пара матов, потом – второе плечо, и вот уже весь он на поверхности. Они выкарабкивались так же. Сперва головка, потом лапки, одно крыло, другое. Только без матов, врать не буду.

Теперь новорождённые бабочки набираются сил. Вот-вот они поселятся в моём животе навсегда. И тогда откроется вторая чакра Свадхистана и чакра Манипура, и я пойму наконец, в чём прикол песни Глюкозы «Бабочки в моём животе».

Но бабочкам-малышкам нужно продержаться хоть пару-тройку деньков. Желательно без катаклизмов. Пока же они слабы и бесцветны. Поэтому их робкие потуги противостоять нахальным тараканам выглядели как бой анорексички с Костей Дзю.

Я подтянула колени к животу, чем попыталась создать хотя бы внешнюю защиту бабочкам-младенцам, способным впоследствии поднять меня на чешуйчатых крыльях над суетой бытия.

Чтобы не слышать хора тараканьих голосов, я без лишних слов вмуровала правое ухо в ортопедический матрац «Аскона». Сильно. Так в 90-ые закатывали в бетон неугодных им людей бандюганы. Левое же ухо, оставшееся доступным для приказов извне, прижала подушкой.

Прислушалась. Тихо, как в школе на уроке за минуту до опроса.

Только бы успеть заснуть в тишине, только бы успеть.

Плотно закрываю глаза. Веки захлопнулись, как двери вагона в метро, синхронно и плотно. Сон шёл ко мне на цыпочках, неся в руке растоптанные тапочки.

Но… Нет! Только не это!

Ноздри затрепетали, как груди юной девственницы под пальцами умелого Казановы. Два предательских отверстия, оставшиеся незапечатанными, учуяли запах.

Он. Был. Потрясающим.

Его не спутаешь ни с чем. Так пахнут только они. И это не Opium и даже не Poison.

Мысли забегали как ответственные за пожаротушение при проверке состояния противопожарной безопасности. То есть беспорядочно. Туда-сюда, с нулевым КПД.

Голова закружилась. На чаши весов были брошены – с одной стороны – минус 7 кг за неделю, с другой – плюс килограмм их. Настоящих копчёных охотничьих колбасок из прошлой жизни. Спрятанных в самый нижний отсек холодильника. Приготовленных для передачи толстой соседке. Пахнущих, зараза, сквозь дверцу, пластиковый контейнер и три пакета.

Быть или не быть?

Встать или спать?

Диета.

День второй.

Кто кого?

ПЛЕТИСТАЯ РОЗА

Люба вплотную прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Показалось. Шум за воротами, не Ваня приехал. Хотя уже пора бы. Позвонил, что задерживается. Знает, что жду. Хотя чаще наоборот бывает – он уже дома, а я, как всегда, опаздываю. Не работа, а нервотрёпка сплошная. Одно радует – дома ждут.

На улице темень, какая бывает осенью. Не золотой осенью, что бабьим летом зовётся, а пора, когда слякоть празднует победу над скупыми солнечными лучами. Когда дождь каждый день моросит, как из сита, и собака из будки выходит только по большой нужде. Когда золотые листья жухнут, и, напоенные влагой, напоминают о том, что всё – тлен. Скорей бы уж мороз, первый снег и предзимье. Фонарь возле дома раскачивался и скрипел, как несмазанная телега. Под ним в столбе света капли моросящего дождя превращались в блестящие драгоценные нити.

Как всё относительно. Под каким углом смотреть…

Женщина шагнула назад, в тёплое пространство уютной кухни, рукой взялась за занавеску, чтоб задёрнуть, но взгляд упал на плетистую розу у забора. Вокруг – грязь и умирание, а эта цветёт. Пышно. Шикарно. Ярко. Не то ли сейчас и с ней происходит? И пусть на пузатых баночках крема, что выстроились по росту перед зеркалом, блестящим по глянцевому сияет, как говорят, 45 плюс! Разве это приговор, если самый нежный и родной человек на свете носит её на руках?

Родители дали ей красивое имя Любовь.

И этой самой любовью, только с маленькой буквы, была она ранена дважды. Оба раза – до полусмерти. Но – выжила. И расцвела. Пусть – осенью, а не весной, но – буйно.

И теперь цветёт и пахнет, как большой куст за окном, что поднят из грязи и подпёрт в нужных местах Ваниными руками. Цепкий и колючий цветочный куст зажил новой жизнью, приняв помощь не очень опытного, но трудолюбивого и аккуратного садовода. Это относилось и к плетистой розе за окном, и к её хозяйке – по эту сторону стекла.

Оказывается, всё, что было нужно и розе, и Любе – это надёжная опора. Которая, как оказалось, рядом была много лет. Просто в глаза не бросалась. Люба давно была знакома с Иваном, но смотрела не на него, а поверх и мимо.

Эх, сколько времени упущено…

Люба аккуратно поправила занавеску и тихонько опустилась в кресло. Плетёная качалка, Ванечка подарил. Обычно он встречал её, уставшую после работы, поцелуем. Брал на себя роль гостеприимного хозяина. Отправлял помыть руки, разогревал ужин, ждал, пока переоденется в домашний халатик и усаживал в кресло. Протягивал любимую керамическую кружку с горячим травяным чаем. Пушистым пледом укутывал ноги, садился рядом, прямо на ковёр, и осторожно, как ребёнка, начинал качать. Нажимал рукой на полозья и смотрел на Любовь большими, чуть навыкате, серыми глазами. Ни о чём не спрашивал, позволял расслабиться, сбросить груз дневных забот. Перестроиться на тихий ужин в кругу семьи.

Она любила эти минуты бесконтактной близости. Считала их по-настоящему интимными: сокровенными и задушевными. В этом весь Ваня. Умел быть рядом, не напрягая, но давал понять, что при первой же необходимости подаст руку, подставит плечо, прикроет, поможет, спасёт…

Люба тихонько раскачивалась, мысли текли неторопливо, и в такт укачивающим движениям:

– Сейчас у меня все хорошо. И на то, что было, смотрю, как со стороны. Всё не как у людей. Слепо, как в омут с головой, влюблялась в красавцев. И хватала горькое – взахлёб. С Ваней все по-другому. Странно, кто бы мне раньше сказал, что я полюблю такого – не поверила бы. Вот ни разу не мой типаж. Но почему-то с каждой неделей, с каждым днём, и даже часом становится он ближе и родней. И не хочется теперь той любви: бурной, буйной, испепеляющей. Хочу такую, как сейчас: она тихая, домашняя, надежная. С ним не надо стараться быть другой, играть роли, чтоб понравиться. Я такая, какая есть. Меня домашнюю он и любит.

Но чтоб это оценить, надо было нахлебаться дерьма. Теперь я точно знаю, и дочери скажу: нельзя мужчину любить безумно. И не дай Бог позволить ему манипулировать твоей любовью – станешь вещью.

Я знаю, что говорю. И Пушкин прав. Опыт – сын ошибок трудных. Первый раз влюбилась в 21. Приехала по распределению работать в деревенскую школу. Рисование детям преподавать. Увидела парня, и сошла с ума. Статный, красивый.

И всё. Больше никаких достоинств. Тракторист, избалованный младший сын и брат. Как в омут с головой нырнула. И закрутила меня любовь, утонула я в ней. Не могу понять до сих пор, чем он взял? Нет, здесь что-то большее, чем красота. Может, на каком-то химическом уровне? Сейчас много пишут про гормоны, мол, вырабатываются при виде вожделенного объекта. А потом провоцируют мозг на выработку гормона счастья. Ну, это как шоколаду наесться до отвала. Тогда я не знала про химию, просто порхала, как бабочка, рядом с ним, до небес взлетала, если за руку брал, в глаза смотрел по-собачьи.

Замуж хотела со страшной силой, ребёночка ему родить. Но без штампа в паспорте ничего, хоть и с ума от любви сходила, позволить не могла: не так воспитана. Сейчас уверена – он обладать мной хотел, и всё.

Ну, поженились. Прожили 8 месяцев. И на втором месяце беременности я от него бежала, куда глаза глядят, ночью. Пришёл пьяный, избил, чуть не задушил. У соседей пересидела, утором к маме уехала.

А у мамы в гостях тетя родная была. Я все бросила, уволилась с работы, и взяли мы вместе билеты на самолёт. Так попала я на Север. Она там работала. Улетела, чтоб не видеть, как деградирует любимый. Пить он сильно стал, а пьяный – совсем безумный. Я себя спасала. И дитя, что выносить надо было. Домашние уговаривали избавиться, не портить жизнь, не связывать себя ребенком. А тетя сказала: «Решай сама».

А что решать?

Это был мой ребенок. Живой! Желанный! От любимого! И я его должна выносить и родить, несмотря ни на что! Ребёнок не виноват, что папа его оказался… слова не подберу, кем. Бог ему судья, сейчас это опустившийся человек, недолго ему осталось небо коптить. Зато есть сыночек мой, моя гордость, моя радость и отрада! Какое счастье, что я никого тогда не послушала! После развода вернула девичью фамилию, и сыну её дала. Её он носит, мой сын. И прославит, даст Боженька. Всё к этому идёт…

А дочка – от второй любви безумной. Которая ещё меньше времени длилась. Просто огненная вспышка в памяти: озарила всё вокруг – и погасла. Даже с собой разговор на эту тему портит нервную систему. Ну их, красавцев, Бог с ними. Главное – дети красивые. Мои дети!

Хлопнула калитка. Любовь вскочила, побежала к двери, поправив на ходу у зеркала волосы.

– Ванечка! Ну что ты так долго-то? – заждалась, Любушка-голубушка?

Она прильнула к мокрому лицу, вдохнула запах одеколона, и почувствовала, что тает. Как мороженое на горячем солнце.

Нет, точно, любовь – это химия. Непостижимая наука.

А по химии у Любы в школе тройка была. Единственная, между прочим.

САНТА-БАРБАРА МЕСТНОГО РАЗЛИВА

Лера

– Не, чё – реально? Две матери? И отца два? Так и сказал? – глаза девчонки широко распахнулись. Ленка сидела на стуле, привычно поджав под себя одну ногу. Лера молча несколько раз кивнула. Подружка восторженно-недоверчиво покачивала головой на каждый кивок.

– Пойдёшь с ними знакомиться, да? Завтра уже? Ааааа, класс! Боишься?

– Лен, ну что за вопрос. А ты как думаешь? Это тебе не одному-двум понравиться, а сразу четырём!

И Лера в который раз принялась рассказывать лучшей подружке, что узнала от Серёжи о его семье. Серёжа – парень, который занимал в последнее время все мысли.

Ленка слушала, приоткрыв рот, не переставая качаться на стуле. Эта привычка осталась с детства, ещё с батора. Батором – от слова «инкубатор» – называли девчонки свою школу – интернат для сирот, откуда выпорхнули не так давно.

Ленка попала туда дошкольницей: родителей лишили прав, мамка с папкой пили сильно. Леру же в батор привезли уже подростком, когда она осиротела во второй раз. Оказывается, и так бывает.

Мама Леры сама была детдомовской. Отца девочка не видела никогда, вдвоём жили. Вдруг мама заболела и… умерла. Очень быстро. Соседи говорили: «Сгорела!» Но Лера знала: не огонь маму убил, не было огня, был рак. Он жил внутри маминого тела и пил кровь по капле. В гробу мамочка лежала бледная, на себя непохожая. Красивая, как Снежная Королева. Старушки-соседки шептались: «Бескровная! Только губки синие!»

Во второй класс Лера пошла уже в детдоме – родных-то не было, кто б в семью взял.

На счастье, отыскалась мамина близкая подружка, Лерина крёстная. Мужа у неё не было, деток – тоже. Но не отдавала ей крестницу опека, пока та не соберёт кучу документов. Но крёстная упрямая была, справилась быстро. Лера и привыкнуть к детдому не успела. Через месяц крёстная приехала с бумагой, что она – опекун, и увезла Леру к себе в деревню.

Семь лет – самые счастливые годы – прожила Лера вдвоём с крёстной в маленьком домишке на берегу Сороти. Но однажды летом пришла беда, откуда не ждали: крестная утонула. Во второй раз осталась Лера сиротой. И оказалась опять в баторе.

Если бы не Ленка, неизвестно, как бы всё сложилась. Не просто привыкать к детдомовской жизни, если тебе 15, и ты – «домашняя» насквозь. Ленка не давала новенькую в обиду, сглаживала острые углы своим авторитетом.

После выпуска подружки поступили в разные питерские колледжи. Каждый день были на связи, но вот виделись не часто. Но сегодня вечером их свела предстоящая встреча Леры с родителями «жениха». Так, уважительным тоном, с высоко поднятым указательным пальцем, называла Ленка молодого человека, с которым подружка уже полгода была, как пишут в статусе ВК, в отношениях.

Ленку ситуация с двумя парами родителей поразила. Не складывались никак пазлы. Все её знакомые разводились шумно, с оскорблениями, если не с мордобоем, мамки-разведёнки не давали отцам с детьми встречаться, кляли бывших на чём свет стоит. А тут – ну сами посудите. Как это? Мама Сергея когда-то развелась с отцом, вышла замуж за другого. Папа женился тоже. И стали они между собой дружить, та пара и эта. Праздники праздновать вместе, в будни встречаться, помогать друг другу. Родственники типа. У папиной жены – сын Сашка, ровесник Сергея, так они друг друга родными братьями считают. Так и зовут друг друга – бразер. Короче-Санта-Барбара настоящая!

– Завтра сразу позвонишь, расскажешь, что это за раритеты такие, мамы-папы эти! – на прощание блеснула Ленка новым словом, узнанном на семинаре по музейному делу. И девчонки обнялись крепко-крепко, до хруста косточек, до визга. Как раньше. В баторе. Батор – это от «инкубатор», то есть все одинаковые, так с войны детдом в их городке называли.

Анна

– Женщина, вы на следующей выходите?

– А? Да… нет! Я… я вас выпущу!

Голос соседа отвлёк Анну от размышлений.

Завтра наконец они увидят девочку, в которую, как в море с аквалангом, погружён сын. То, что он любит эту Леру, Анна знала точно, потому что отношения у неё с сыном – дай Бог каждому. Не скрывал Сережка ничего. Наверное, потому, что мама слушала, не допрашивая, не поучала и не наставляла. Как-то сын пришёл домой поздно. Улыбка – как у дурачка, глаза светятся, и сразу, с порога:

– Я с такой девчонкой сейчас встретился! Она такая… ну, не знаю, таких не бывает, правда. Только… мам… она детдомовская.

Анна взлохматила сыну волосы и вздохнула:

– Этo неважнo. Если девочка заставляет тебя так глупо улыбаться с самoгo первoгo дня, не теряй её, сын!

Анна хорошо помнила первую любовь. Они с Вадимом полюбили друг друга с первого взгляда. Были вместе с первого курса, на третьем поженились, на последнем родили сына. Вадим делал курсовые за двоих, Ане даже не пришлось брать академку. После выпуска они, молодые специалисты с двумя дипломами, двумя чемоданами и одним Серёжкой в коляске отбыли из северной столицы на север. Как пелось в песне: «За туманом и за запахом тайги». Устроились. Сначала в общежитии жили, потом квартирку получили – муж был на хорошем счету. Как сынок подрос – отдали в ясли, вышла на работу и она. Всё как у всех. Работали, сын рос, в 1 класс пошёл.

А потом…

Когда Анна вспоминала этап жизни, который больше всего хотела забыть, чувствовала, как краснеет. Просто помешательство какое-то: случайная симпатия вылилась в безумную страсть. Она – так ей тогда показалось – полюбила другого. И тут же призналась в этом мужу. Потому что не имел права быть нечестным тот, кто ни в чём не виноват. Она не хотела изворачиваться или лгать и из-за сына. Знала: ребёнку не до уроков, если за стенкой два одинаково любимых человека орут друг на друга.

Но муж не стал кричать и ругаться. Хорошо зная свою Аню, он понял, что стал не нужен, и ушёл. Тогда он принял единственно правильное решение: лучше уйти, если перестал чувствовать любовь к себе и потерял ценность совместной жизни.

Вадим подал на развод и уехал назад в Ленинград. Развёлся с нею. Но не с сыном. Серёжа все каникулы проводил с папой в его новой семье.

В отличие от Анны, у которой бурный роман закончился в одночасье, как только влюблённые попробовали жить вместе, её бывший вскоре женился на вдове. Они подошли друг другу по темпераменту, и, хоть сошлись, что называется, от горя, скоро убедились в правильности пословицы «Не по хорошему мил, а по милу – хорош!». Серёжка даже подружился с сыном папиной жены Ларисы. Сашка, Ларисин сын, тоже звал Серёжкиного отца папой.

Пять долгих лет ложилась Анна спать в холодную постель, принимала одиночество как наказание за опрометчивый поступок. А потом ответила взаимностью Пете, коллеге по работе, который завербовался на север после развода с женой. Ещё через год они поженились. Удивительно, но для Серёжи, тогда подростка, Пётр стал авторитетом.

Воспоминания прервала фраза из динамика:

– Гатчинское шоссе, следующая остановка – Красногородская улица.

Анна вскочила и поспешила к выходу, сердясь на себя за то, что за мыслями чуть не попустила свою остановку.

Лариса

– Вадим, ты хорошо запаковал персики? И вино? Я погладила твою любимую рубашку. Надо быть при параде, товарищ будущий свёкр!

Добившись утвердительных «Да!» и «Да!» от засыпающего мужа, Лариса отправилась в ванную.

Под бегущую водичку думалось хорошо. Завтра Серёжка приведёт девочку знакомиться. Сперва думали – пусть к нам приведёт, но Аня сказала, что у них ремонт позже делали, значит, встреча будет на Красногородской. Ну, да, так правильно. Вот, сначала Серёжкину девочку оценим, а там и Сашка, глядишь, со своей пассией познакомит.

Лариса плохо помнила время, когда они, две жены Вадима, не пересекались. Даже когда бывшая приезжала в отпуск, и Серёжа жил с отцом. Но чётко, как на фото, проявился момент первой встречи.

Июнь, начало летних каникул. Долгий такой звонок в дверь, непрекращающийся. Открыла, а на пороге – женщина. Очень красивая и очень растрёпанная. И плачет. Нет, рыдает, и про Вадима спрашивает. В первую минуту в плачущей не узнала Вадимову бывшую, хотя не раз видела на фото. А когда догадалась, кто перед ней и услышала, что произошло, тоже заревела, затянула в квартиру и крепко обняла Аню, серую от горя.

Аня сбивчиво, перескакивая с одного на другое, рассказала, что Серёжка попал в инфекционку, температура – под сорок, подозрение на менингококковую инфекцию. Лариса тут же принялась звонить мужу на работу, а потом отпаивать всхлипывающую, как ребёнок, Аню чаем с коньяком.

Позже, когда состояние Серёжи стабилизировалось, они сидели на кухне втроём, Лариса, Вадим и Аня, допивали начатый коньяк и звонили в Мурманск Аниному мужу, который тоже не находил себе места.

Так болезнь ребенка и борьба за его здоровье сблизила четверых взрослых, которым он был не безразличен.

Как говорится, нет худа без добра. С той поры они много времени проводили вместе, летом ездили отдыхать вшестером на Рижское взморье и на юг. А после переезда Ани с Петром в теперь уже Питер, не Ленинград, стали дружить семьями. Вадим помог мужу бывшей жены устроиться на работу в его фирму, и оба «отца» нашли там подработку и для студентов Серёжки и Сашки.

Некоторые новые знакомые, узнав о степени их родства, назвали их отношения из ряда вон выходящими и недоумевали: как можно дружить со своими бывшими? Но Лариса точно знала: не только можно, но и нужно! Важно быть счастливыми, а не идеальными…

Сергей

Сергей звонил другу:

– Знаешь, сегодня вечером я покажу Леру всем сразу! Решили посидеть на Красногородской. Хотя папа с Ларисой были не против у себя накрыть стол выше лавок. Сначала Лерка выпала в осадок, когда я про двух мам и двух пап рассказал, даже Ленку свою на совет вызвала, но потом успокоилась. Уверен, всё пройдёт отлично. А про колечко я только папе сказал.

А главное – знаешь, что? На свадьбе никто даже не догадается, что невеста – сирота, ведь в ЗАГСе на первом ряду родителей будет сидеть четверо, как у всех.

НЕТРАДИЦИОННЫЙ СПОСОБ СНЯТИЯ БОЛИ

– Ой, мамочки!

Резь в желудке – аж в глазах темно. Ни с того, ни с сего. На отравление не похоже – не ела с вечера, утром не успела: соседка прибежала и упросила срочно отвезти в областной центр.

Влетела и затараторила:

– У тебя выходной сегодня? Ну, отсыпной? Отвези в Псков! Мы быстро – туда – обратно! Ну пожалуйста, пожаалуйста, пожааалуйста! – умоляющие глаза кота из мультика про Шрека и руки в молитвенном жесте, копия известного смайла, перекрыли мне путь к отступлению.

Итог: спустя час я – в чужом городе, в незнакомом месте. Спутница моя улетела по делам, часа два её точно не будет. Сижу, согнувшись, за рулём в позе эмбриона и вспоминаю, что такое схватки. Как прихватит, бьюсь головой об руль. Стучу лбом, как дятел клювом. Это ненадолго отвлекает. Боль накатывает волнами, будто изнутри кто куском битого стекла по кишкам проходится. Розочкой…

Нет, ждать облегчения глупо – надо найти ближайшую аптеку. Выбираюсь, закусив губу – опять прихватило. Закрываю машину и зыркаю по сторонам: какая улица, где номер на доме? Какой-нибудь ориентир, чтоб забить в Яндекс-карту и путь к аптеке простроить. А, вот дом с табличкой.

Адрес вбиваю одной правой, левая живот поглаживает, в котором то и дело взрываются гранаты. Мелкие, но, зараза, болючие. Помните карамельки такие шипучие – во рту постреливают? Только там от взрывов прикольно, а тут – фигово.

А, вот я где.

До аптеки совсем недалеко. Перейти дорогу, и – по правой стороне – через несколько домов – аптека «Будь здоров!»

Буду, буду, только бы дойти!

Иду, поглаживаю рукой многострадальный тощий животик, а глаз с телефона не спускаю, чтоб дома проще пересчитывать. По зебре в толпе протопала, теперь налево. Повернула, и…

– АААААААААААААААААА! – лечу в преисподнюю и слышу свой крик. Меня кто-то проклял? Я что, проваливаюсь сквозь землю?

Не успеваю додумать мысль, слышу такое же «АААААААААААА!» – только мужским испуганным басом. Истошный, леденящий душу крик рвётся снизу, из ямы, куда я лечу, как Алиса из известной книжки.

Вроде ноги нашли опору. Тут же отталкиваюсь автоматически от твёрдой кочки правой, если верить школьному физкультурнику, толчковой ногой, и пулей лечу вверх, не успевая ничего понять.

Двумя руками судорожно сжимаю телефон – держусь за него, как за соломинку.

Это текст набирать долго, а произошло всё за секунды. Непостижимый, замысловатый, вычурный кульбит я совершила за несколько мгновений, не прекращая ора. В унисон со мной орал снизу, из-под земли, испуганный мужик.

Вдруг кто-то сильный схватил меня под мышки. Я даже рыпнуться не успела, как оказалась на скамейке в скверике. Смотрю, прохожие скапливаются вокруг скамьи, и все – с испуганными лицами:

– Девушка, вы в порядке? Где болит?

И тут я понимаю, что у меня не болит НИГДЕ!

То есть абсолютно!

Желудок поправился!

Без обезбаливающего!

И я начинаю хохотать. До икоты, до слёз!

Сказать от смеха ничего не могу. Машу рукой с телефоном, а глазами на открытый люк показываю. Мне не хватает воздуха, чтоб между смехом объяснить, что всё хорошо.

Пожилой, но очень сильный мужчина, по выправке сразу понятно – бывший военный, что вытащил меня из открытого люка и приволок на скамейку, начинает хохотать тоже. Мы ржём с ним на пару, потом по очереди, и люди, что сперва стояли и смотрели на нас с удивлением, начинают расходиться. Понимают —нам хорошо вместе.

Минуты три прошло, пока я просмеялась, рассказываю спасителю свою историю:

– Я не смотрела под ноги и провалилась в приоткрытый люк. Ногой на приоткрытую крышку наступила, она крышку вниз нажала, щёлочку увеличила. И я, прямо как письмо в почтовый ящик, полетела под землю. Чё, вес-то бараний, как мама говорила. А почему так вышло-то? У меня живот прихватило, и я аптеку искала, шла на своей волне: вся в животе и в телефоне. А в это время под землёй дядька в оранжевой каске, которую моя нога приняла за кочку, что-то ремонтировал. Фиг знает, что он подумал…

Представляете его чувства? Мужик ковыряется в проводах телефонных, неполадку ищет, сосредоточенный весь, знает, что он под землёй «адын, савсэм адын», и вдруг к нему на голову кто-то падает!

А это я солдатиком в люк нырнула, только не головой вперед, а ногами. Он-то не ожидал, что под землёй можно с кем-то сконнектиться. Короче, заорали оба. Точней, я задала тональность, а он вступил через секунду. Дуэт получился офигенный, зрители аплодировали.

Потом вы уже знаете. Вы мимо шли… и меня на скамейку, на скамейку запасных утащили.

Тут я опять начала хохотать, вспомнив страшный крик бедного ремонтника. Внимательно слушавший меня спасатель тоже рассмеялся, захлопав огромными ладошками по коленям.

– Спасибо вам, я сама бы на дрожащих ногах не дошла бы до скамейки. А вы видели? Тот мужик из люка, который пулей за мной вылетел, куда побежал?

– Домой, думаю. Душ принять и бельё поменять. Ещё бы, не каждый день ему как снег на голову, падает женщина!

И мы опять  рассмеялись.

Когда я слышу про нетрадиционные способы снятия боли, вспоминаю этот. И пословицу про клин, который вышибают клином.

СИНДРОМ ПОХВАЛЕННЫХ КОЛГОТОК

Я замёрзла. У меня, как у героя Мягкова из «Иронии судьбы», ботиночки на тонкой подошве. Я сильно хотела в туалет, под плед и горячего чаю с карельским бальзамом. Именно в таком порядке.

Но я не могла вот так – взять и уйти. Бросить её посреди улицы. Она за меня держалась, как утопающий за соломинку.

В прямом смысле.

Вцепилась в мой рукав в начале разговора, чтобы привлечь внимание, да так его и не отпустила. Как сейчас вижу – маленькая цепкая рука в белой шерстяной варежке. Между зачёсом и началом рукава видавшей виды шубки – покрасневшая полоска голой руки. Я хорошо рассмотрела детали, потому что в глаза смотреть не могла..

Помните – настоящие шерстяные варежки, если их бросить сушиться на горячую батарею, превращаются в узкие «валенки»? Вот такой, скукоженной и вылинявшей, выглядела Ирина, моя старая знакомая.

Оказывается, на днях она осталась одна. Ну, как одна… С дочкой Маришкой. А муж – обожаемый Павлушка – ушёл жить к другой женщине.

Особенная манера разговора – сплошь и рядом слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами – это единственное, что бесило меня в ней. Она и себя называла не иначе как Иришкой.

А так была Ирина доброй, работящей и вроде неглупой женщиной.

Я постаралась спрятать в недра обмотанного вокруг шеи снуда лицо, оставив на виду только глаза, и стала тихонько обдувать горячим воздухом замёрзший кончик носа. Не забывала при этом кивать, мол, слушаю и понимаю, ага-ага-ага…

– Павлушка, он же у меня болезненный, гастрит у него. Я ему всё свеженькое: яички домашние, молочко, творожок, сметанку – всё деревенское, картошечку только с рынка, мяско -только курочку, чтоб ни жиринки. Как придёт, всё горяченькое. Утром чаёк целебный в термосе настою, к вечеру – кефирчик приготовлю. А она? Разве будет она, как я…

Тут меня понесло.

– Ирин! Ты сейчас про кого?

– Как про кого? Про Павлушку.

– Так он же не сын твой?!

– Какой сын? Муж он мой. Быыыывший…

И – смотрю, у собеседницы моей губа задрожала мелко-мелко, как у кролика, который к морковке подбирается. Были у деда моего такие в детстве, насмотрелась.

– А ты не думала, что ты его своей опекой так задолбала, что он спал и видел, как от тебя сбежать?

– Ну кто ж от хорошего-то бегает? Это сглазили нас. Сама виновата. Не стоило на каждом углу говорить, какой у меня Павлушка золотой, как у нас всё хорошо! Это как с колготками… Я вот как… не скажу, а подумаю, мол, колготки хорошие попались: давно ношу, а ни одной затяжки нет – так сразу или порву, или петля побежит. Так и тут.

Перед новым годом гуляли в кафе, типа корпоративчика, праздник часика на три, я потом к Маришке, домой скорей. А он у себя там, праздновал, в своей шарашкиной конторе. Я-то на новой работе – от коллектива оторваться не могу. В один день получилось, гуляли. Ну, я про Павлушку-то девулькам своим и рассказала. И как зарплату всю отдаёт, и с работы сразу домой, и как тихо-мирно перед телеком мы с ним кино вместе глядим. Всё. Сглазила. Как в соль села. Не зря говорят – чем похвалишься – без того и останешься!

После праздника этого – как подменили Павлушку. Сперва задерживаться стал, типа на выезды, за дополнительную оплату. Потом – смотрю, глаза прячет, как поздно придёт. Поняла я это так, что не заплатят ему за эти вечерние выходы, утешать стала, мол, не жили богато, не стоит и начинать.

А он как разозлится. Не даёт даже приласкать, руки скидывает. Как закричит, мол, не в деньгах дело! Я ему тихонько, мол, а в чём, Павлушка? А он аж с визгом: «Не называй меня больше никогда этим дебильным именем! Павел я, поняла? Павел!» И – на улицу. И дверью так хлопнул, что ключница из стенки на пол шмякнулась.

И ночевать не пришёл. А я всю ночь не спала, думала, у мамы он, бедный, ночевать остался. Первый раз такое. И к утру не пришёл. Я на работу к нему прибежала – он там. Злой, как чёрт. Говорить не стал, сказал, мол, дома поговорим.

Он тогда уже к ней пошёл ночевать, я думаю. Она молодая ещё, и готовить-то, думаю, не умеет. Пропадёт Павлушка мой. Гастрит сразу обострится. А ему же надо…

И опять всё с начала. Про яички. Про творожок.

Ну, тут уж я не стерпела. Поняла —не убегу сейчас – точно оконфузиться придётся посреди улицы.

Решительно вырвала рукав из её ручонки и, глядя прямо в глаза, спросила:

– Ирин! Ты в чай сколько ложек сахара кладёшь?

– Павлушке? Или Маришке? – собеседница моя даже опешила, – при чём тут чай?

– Не важно. Хоть себе.

– Себе – две. А им – по три ложечки. Повкуснее чтоб.

– Ир, а вот если в чашку твою кто-нибудь 10…нет, 15 ложек забабахает, вкусный будет чай?

– Ну… нет… Приторный. Не чай это уже, – раздумчиво бормотала моя тоже замёрзшая напрочь собеседница.

– Так и муж твой. Приторно ему от твоих кашек и яичек. Нестерпимо. Ну не смог он твою супер заботу переносить. Поперёк горла она встала, как кость рыбная. Подавился. Мужиком побыть захотелось! Сколько ему лет?

– 39. Почти 40.

– Вот. А ты ему кефирчик перед сном. Носочки глаженые. Мужиком ему быть охота. А не сыночкой. Залюбила ты Павлушку своего, вот и – сбежал!

– Так… ты думаешь, Танюшка… вернётся он ко мне? К нам с Маришкой?

– Думаю, да. Такие к дому привыкают. Как коты.

И я, махнув рукой на прощание, посеменила мелкими шажками в сторону дома. А она – в свою сторону. К Маришке.

Я бежала и думала: бывают же такие мамоподобные жёны, которых хлебом не корми, дай за мужиком, как за больным или ребёнком, поухаживать. Занянькают до упора. Ещё и оправдание себе находят!

Это ж надо додуматься: не виноватая она! Это синдром похваленных колготок сработал. И смех, и грех.

ТОНИНО СЧАСТЬЕ

– Баю-баю- баюшки, спите, мои заюшкииии…

Я качала коляску, в которой спал малыш. Ну, как качала? Покачивала. Чтоб не проснулся. Улыбка и доброжелательный тон сыграли свою роль – доверила женщина мне коляску с дорогим содержимым. А сама мама мальчика – ну, думаю, что мальчика, коляска-то синяя – в аптеку зашла. Поднялась по крылечкам, всё на ребёнка взглядывая. На вид – ближе к сорока, а по поведению – как будто первый у неё. У меня глаз намётан – мамочек молодых знакомых много, да и у дочки двое деток.

Я оказалась в нужное время в нужном месте: гуляла в парке вечерком, выхаживала нужное количество шагов. По-другому нельзя на моей сидячей работе. Гиподинамия – смерть. Эти слова принадлежат главному философу моей жизни – мамочке. Она по 3 км каждый день при любой погоде наматывает на ножной спидометр, а я, как-никак, моложе мамы на 20 с хвостиком. Стараюсь соответствовать.

Иду я, значит, от скверика к парку, и у крылечек центральной аптеки вижу растерянную мамочку. Вроде бы ей и ребёнка из коляски доставать жаль – проснётся. Но и бросать коляску с пассажиром без присмотра – плохая затея. А вдруг что? А тут я. Ну, и сразу понимаю, в чём дело.

Подхожу с улыбкой и говорю:

– Помощь принимаете? А давайте я пока вашего малыша посторожу? Опыт качания есть – дважды бабушка. Могу фото показать.

Не прошло и пяти минут – мы с малым вдоль аптеки туда-обратно раз пять проехали – мамочка летит, волосы из-под шапочки выбились.

– Ой, а вы от крылечка отошли? Я выскакиваю – нет коляски! Сердце чуть не остановилось!

– Ну что вы, разве можно так переживать? Просто мои сразу просыпались, если на месте стоять, вот мы и прокатились чуть. Как, кстати, зовут наследника? Мальчик же?

Мамочка, убедившись, что спит ее сокровище, тихонько засмеялась и сразу посветлела лицом:

– Мальчик. Сыночка. Кровиночка моя. Тёмушка. И так это было сказано нежно, с такой любовью, что мне захотелось расспросить побольше про Тёмушку.

– А вы куда сейчас? Можно вас проводить? Я всё равно гуляю, заодно и познакомимся. Вы, смотрю, не местная?

Те, кто меня знает, сейчас улыбаются. Потому что мне с незнакомым человеком заговорить – легче лёгкого.

Так мы познакомились с Тёмушкиной мамой. Её звали Тоня. Антонина. И действительно, в наш городок Тоня приехала совсем недавно. Мы пошли по тротуару в сторону Первомайской, и новая знакомая разговорилась. – К примеру, ждёшь принца на белом коне с 16 лет, а он долго скачет. Целых 20 лет. И не доскачет никак. В итоге – тебе 36, а о принце никаких вестей. А всем вокруг так интересно, и каждая вторая, если не первая, при встрече обязательно спросит, не вышла ли замуж. И пожалеет. И совет даст, чтоб не перебирала, то-годы же…

У меня так было. Я к тому времени уже похоронила маму, папа рано у нас умер, и жила одна в родительской двухкомнатной квартире. Город называть не буду, просто скажу – большой. Побольше вашего Пскова. С работы – домой, в выходные – зависело от времени года: или за город, в лес, или в приют собачий, волонтёрить. Люблю собак, у нас с мамой были собаки. Но домой новую не брала – терять родную душу – нестерпимо тяжело, двое уже на радуге из моих питомцев.

Книжки читала, вязала. Носочки, пинетки – соседка в детской больнице работала, она с радостью забирала их для деток из детдома, часто там у них лежали такие, брошенки. Я тоже иногда подумывала – может, усыновить, но не знала, дадут ли одинокой. Конкретно не выясняла. Ждала чего-то. Да и, что греха таить, на чудо надеялась.

Поставила планку: до 38 если ничего в жизни не изменится – вплотную вопрос про приёмную семью изучать начну.

Дети мои были – цветы, ими все подоконники заставлены. У каждого своё имя, у каждого – свой характер. Я с ними разговаривала, когда поливала. С окна на окно переносила, к солнышку поворачивала. А они мне в ответ цветы выпускали красоты неописуемой и листочки, как ладошки, протягивали утром – поздороваться. А вот с людьми я как-то не очень, общий язык находить не всегда получалось. Хоть и работала в областной библиотеке. Не на выдаче, а в архивном отделе. Несовременной на работе считали. «Тургеневской девушкой». Что в этом плохого? Тургеневская девушка не пьёт, не курит, в ночные клубы размалёванная по выходным не шастает.

И тут мамина старшая двоюродная сестра ломает руку. Она тут у вас всю жизнь живёт. А дядя Семён, муж её, после инсульта не поднялся, лежачий. Деток им Бог не дал, одинокие совсем, одна я из близких родственников. Сюда, к тёте Ксане, я в детстве всегда приезжала на каникулы, по два месяца летом жила, нравилось мне тут, тихо и спокойно.

Звонит мне тётя Ксана и плачет:

– Выручи, Тонечка, деточка, с одной рукой мне никак: ни деда не подниму, ни дров не наношу, ни воды, ни поесть не сготовлю. Хоть месяцок побудь у нас, подсоби, возьми отпуск, я всё тебе оплачу, у нас пенсии позволяют.

Я сразу решила, что поеду. Только деток пристрою. Цветы по соседкам разнесла, поливать как, рассказала. Заявление по семейным обстоятельствам директриса приняла, и я билет на поезд заказала. С собой вещей много не брала, так, рюкзак за спину, да сумку с гостинцами.

Люблю я ваш городок, звоны колокольные рано утром да поздно вечером. Домик тёти недалеко от монастыря, всё слышно. Приехала как раз месяца за два до дня рождения, в конце января. В марте 38 должно было стукнуть. Так и решила – помогу тёте Ксане, и поиском ребёночка займусь. И вот – нашла. Видите, какой хорошенький?

В это время малыш уже открыл глазки и смотрел на меня, незнакомую тётку, настороженно. Но вот он перевёл глаза на мамино лицо и маленький беззубый ротик расцвёл самой очаровательной улыбкой.

– А где нашли-то? – я уже готова была услышать историю усыновления, но смех новой моей знакомой зазвенел серебряным колокольчиком.

– Так прямо в огороде у тёти Ксаны. Не в капусте, врать не буду. Вернее, сперва папу его нашла, а потом уже и сыночек у нас появился.

На мой недоумённый взгляд последовало быстрое объяснение, потому как – раз ребёнок проснулся, тут уже домой пора – об этом каждая мама и бабушка в курсе.

– Поленница у нас обвалилась на второй день, как приехала. Ну, и уплыли дрова в соседский огород. Вместе с заборчиком. Ветхий он, гнилой, дядя Семён-то давно уже не в силах был. Я вышла за дровами, набирать начала, а они и посыпались. Я испугалась, закричала. И вышел сосед, вернее, сын соседей, Артём. Помог дрова собрать, да пообещал забор подремонтировать.

Так и познакомились. Можно сказать, во второй раз. Мы в детстве-то были знакомы, но с тех пор сколько воды утекло? Ему – 39, мне 38. Оба – не в браке, оба – не от мира сего: книжки читаем, водку не пьём. Про Артёма соседи говорили, мол, пропадает такой парень почём зря. Ну, вот, я и не дала ему пропасть.

Правда, белого коня у Тёмы-старшего не было, ну так ведь нам по этим улицам и на «Ладе» неплохо ездить! Не поверите – с первого дня, как он в гости на чай пришёл да в глаза своими серыми глазами глянул, я поняла: будет у меня сын. Артём Артёмыч. И – не ошиблась! Правда, сыночек?

Спасибо вам, что проводили. Знаете, я вам свою историю рассказала – как заново всё пережила.

Мы пришли, вон наш домик – за новым забором. Тёма расстарался, сам доски шкурил, забор строил, а я, как Том Сойер, потом доски красила.

Помните пословицу: не было бы счастья, да несчастье помогло. Вот и у меня так вышло! Не сломай тогда тётя Ксана руку – не качать ей внука. Знаете, как она помолодела? Не поверите, с утра на рынок за козьим молоком бегает! Это сейчас приболела, вот, мы с Тёмушкой ей за лекарством ходили. И дедушка Семён у нас улыбаться стал, появился смысл в жизни, помирать неохота. Сыночек сам маленький, а сколько радости принёс. И ещё принесёт.

Пойдём мы. Папа с работы скоро придёт, пойдём ужин разогревать. И Тоня, помахав мне рукой, открыла калитку и быстро покатила во двор коляску со своим счастьем.

НОЧНОЙ ВИЗИТ

Он приходит ночью, в полнолуние. Через окно, по тонкой лунной дорожке. На цыпочках подходит к кровати и замирает рядом, сдерживая дыхание.

Во взгляде плещется девятый вал безусловной, всеобъемлющей любви. Как таблицу умножения, он помнит все её родинки, особенно кофейное зёрнышко под левой скулой, которое так вкусно шевелить языком. Рука тянется к холмику плеча. Хочет прикоснуться. Но он, словно обжёгшись, тут же отдёргивает её.

– Нельзя! Нельзя, чтоб она проснулась. Рано…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.