Андрей Прокопьев
Sillage

Аромат, который задерживается в воздухе, след, оставленный на воде, впечатление, которое словно бы осталось в пространстве.

1

Мистер Гадо Глэр знал расписание выхода свежей прессы, как свое собственное. Он лично был знаком с большинством продавцов газетных киосков, торгующих поблизости, и те откладывали экземпляр нужного тиража. Каждое утро ровно в 8 утра, не допив сваренный кофе, надевал поверх пижамных штанов грубое черное пальто, выходил из квартиры на Родео-драйв к газетному киоску и брал сразу 7–10 изданий. Еженедельная, периодическая пресса – глянец и новости, связанные с миром голливудского мира блеска и вечного праздника. Однако последние сплетни о коллегах не интересовали, фотографии папарацци вызывали отвращение. Он, не глядя, перелистывал журналы, ища в них небольшие заметки кинокритиков.

Это утро мало чем отличалось от остальных, разве что кофе оказался крепче обычного, что вызвало неприятную горечь. Запыхавшийся мужчина расположился в просторной светлой кухне за старым дубовым столом, который постепенно перестал быть обеденным, переквалифицировавшись в рабочий. Мягкое удобное кресло, обшитое велюром с нежнейшим ворсом, приставлено спинкой к стене. Оно уже не первый год служило владельцу и прекрасно подстроилось под его анатомические данные. Чтобы добраться до кресла, приходилось протискиваться между стеной и столешницей, что занимала почти всю ширину кухни. Во главе массивного стола – открытый ноутбук, за ним смятые клочки бумаги, записки, исчирканные курсивом неразборчивым почерком, грязные чашки из-под кофе, блистерные упаковки таблеток, ручка Parker, затупленный карандаш. В отличие от захламленного стола, остальная кухня производила впечатление нетронутой чистоты. Белые шкафчики проходили вдоль всей стены от потолка до пола, вместившие в себя новую бытовую технику из прошлогодней коллекции, всю в тон мебели. Напротив стола – огромные окна, обрамленные воздушной тканью-паутинкой и тяжелыми занавесками молочного цвета.

Стену за рабочим местом оформляют рамки с фотографиями. На самой большой фотографии изображен еще совсем молодой мужчина с сероватым лицом, большими темными глазами, кучерявыми черными волосами, которые небрежно тронула седина, и искривленной улыбкой, вызванной частичным параличом лицевого нерва. Рядом с ним женщина с небрежными локонами пшеничного оттенка, хрупкой фигурой и незабываемыми васильковыми глазами. Они мило, лучезарно улыбались, нежно прижавшись друг к другу на фоне бирюзовой воды океана. Остальные фотографии были развешаны в хаотичном порядке, создавая на стене коллаж. Фото с церемоний награждений, премьерных показов, любительские кадры со съемочной площадки.

Стопка свежих журналов и газет лежала на краю стола. Гадо взял верхний, положил перед собой и, глядя на обложку, поморщился. С обложки на него смотрели укоризненно те самые васильки, а пестрый заголовок кричал о том, почему распалась одна из самых крепких пар голливудских холмов. Мужчина закатил глаза. В голове пронеслась мысль, что, если бы он сам знал ответ, то данной статьи не случилось бы. Он быстро перелистал страницы, ища нужную. Мистер Глэр не понимал, как в столь сомнительном глянце публикуется престижный кинокритик. Дойдя до нужной статьи, залпом прочитал и замер. Перечитал снова. Еще раз. Начал пристально вглядываться в буквы, в каждое слово, словно пытался поймать скрытый подтекст, не веря, что правильно всё понял. Отложив прочитанный журнал, взял следующий, затем еще один, и практически в каждом из них были схожие рецензии. При общей положительной оценке критики и зрители сокрушались над финальным кастингом. Отложив газеты и снова вернувшись к первому источнику, перечитал в четвертый раз. Мнение Меото Хапия было одно из самых влиятельных в сфере. Он мог поднять новую звезду кино на небосклон, но и вполне имел возможности разгромить даже самую непробиваемую звезду. Но Гадо никогда бы не подумал, что однажды тот доберется до него.

Просидел еще несколько минут, размышляя о прочитанном, достал из кармана пальто, которое так и не снял, мобильный телефон. Экран выдавал множество оповещений из социальных сетей и сообщений.

– «Колби…» – хмуро пробурчал Глэр и большим пальцем неуклюже начал тыкать на дисплей, набирая нужный номер. После первого гудка раздался мужской встревоженный голос: «Ты уже читал? Читал? Мистер Гадо, это конец!» Мужчина не спешил отвечать, хотя не привык подбирать слова, когда того требует ситуация. «Меото уничтожил тебя! А я говорил тебе! Я говорил!» Гадо молчал. «Грегори в ярости! Он требует избавиться от тебя! Сегодня же!» – не унимался голос в трубке. Гадо же не реагировал на него, будто это предназначалось не для него. «Ты понимаешь? Это отмена! Тебя не спасут! Это конец!»

– «Заткнись!» – резко прервал его мистер Глэр. – Я не собираюсь оправдываться! Тем более перед стаей озлобленных на мужиков феминисток, которые пытаются привлечь к себе внимание за счет моего имени! Его голос был спокойным, но грубым. Оппонент прислушивался к каждой фразе и, кажется, понял, что самые страшные опасения свершились. «Ты понимаешь, что если сейчас тебя услышат эти озлобленные феминистки, они от тебя мокрого места не оставят!» – бушевал мужчина. «Твиттер уже взрывается от хейта! Вся былая слава будет смыта в унитаз вместе с тем вкладом, что ты привнес за все годы работы! Ты этого хочешь?»

– «Я хочу делать работу так, как делаю всю жизнь, а решать проблемы недотраханных сук не собираюсь!» – все так же грубо, но спокойно ответил Гадо. «Что ты говоришь???» – закричал мужчина. – «Если нас услышат! Заткнись! Заткнись, ради Бога!» Он замолчал, Глэр тоже не отвечал ничего. – «Когда ты поймешь, что мир изменился, всё изменилось! Мы обязаны считаться с людьми, их мнением! И мнение недотраханных сук теперь чрезвычайно важно! Потому что мир переполнен ими! Поверь, весь мир будет на их стороне, а тебя сольют в сточную канаву вместе с твоим фильмом!»

2

Просторный офис продюсерской компании находился на 37-м этаже. Просторный зал с дубовой отделкой на стенах, панорамными окнами и цветочной оранжереей. Некогда уютная и приятная атмосфера офиса сегодня была полностью утрачена из-за перегретого кондиционера. Невероятная духота застала собравшихся в один из самых жарких дней в году. Большой овальный стол вмещал за собой два десятка сотрудников, и сегодня все места были заняты с самого раннего утра. Мужчины и женщины бурно обсуждали последние новости, то и дело отмахивались листами бумаги, делая из документов веер, протирали салфетками капли пота и негромко возмущались о доставленном неудобстве. Грегори Стивенсон – самый молодой генеральный продюсер в своем поколении, возглавивший работу над пятью блокбастерами, четыре из которых оправдали свою кассу. Высокий, тонкий мужчина с серыми глубокими глазами, изящными губами и ровной аккуратной бородкой вальяжно сидел в кожаном кресле. По его виду сложно было определить возраст. Даже те, кто с ним проработал не один год, едва ли могли уверенно ответить на этот вопрос. По левую руку от него сидел Колби Чейс, второй режиссер и помощник мистера Глэра. По сравнению с Грегори Чейс был еще меньше и тоньше. Сутулый, он становился еще меньше, будто хотел потеряться из виду среди остальных коллег. Парень судорожно перебирал бумаги в папке, что-то читал, хмурился и убирал обратно. Каждую минуту смотрел на часы и тихо, едва шевеля губами, возмущался.

Без трех минут девять дверь офиса распахнулась. Легкий свежий сквозняк пронесся вокруг, и снова духота вернулась. Гомон стих. Глэр непринужденно присел на место по правую сторону от генерального продюсера. Легким кивком поприветствовав коллег, ощутил на себе множество испепеляющих взглядов. Грегори встал. «Дамы и господа, приношу извинения за неудобство. Понимаю, как всем хочется поскорее покинуть собрание, поэтому начнем незамедлительно». Официально произнес мужчина, стараясь не смотреть на вошедшего. «Мы – единый организм, который функционирует только тогда, когда все органы здоровы. Когда же один из органов заболевает, нужно срочно принимать радикальное решение. Лечение или ампутация. Как глава нашего организма, я должен принять данное решение. Непростое, но очень необходимое».

Люди в деловых костюмах переглядывались, некоторые едва слышно озвучивали свои мысли. Гадо смотрел на Грегори с кривой ухмылкой и одобрительно кивал под каждую фразу.

– Мистер Глэр, вы сами всё понимаете… – тон главы компании стал мягким, домашним, таким теплым и лицемерным, что режиссер расплылся в улыбке. – Я не могу рисковать здоровым организмом ради спасения злокачественной опухоли…

– Значит, ты готов отрезать себе член? – ехидно съязвил режиссер и сам рассмеялся от шутки. Послышались еще робкие смешки, которые затухали под неодобрительными возгласами коллег. Взгляд Грегори переменился. Серые глаза потемнели, губы скривились то ли в злорадной улыбке, то ли в негодующей гримасе. Колби закрыл лицо руками и тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что не ожидал от босса другой реакции.

– Я лучше отрежу себе яйца и член, но избавлюсь от ненужного рудимента раз и навсегда! – ровным голосом ответил Грегори, не отводя взгляд от Гадо.

– Не сказал бы, что я рад, что ты успел обзавестись потомством. Не уверен, что такие должны плодиться, но кастрированный ты мне будешь нравиться больше…

– Пошел вон!!! – закричал Грегори. Серые зрачки расширились так, что почти не было видно белков. Со лба стекали крупные капли пота, проводя мокрую дорожку по щекам. Никто не шевелился. Люди боялись подать признаки своего присутствия, дабы не привлечь внимание к себе. Воздух стал еще горячее.

Глэр не отводил взгляда от Грегори и явно наслаждался происходящим.

– Милый мой мальчик…

– Пошел вон!!! – снова раздался крик.

– Милый мой мальчик, я уже ухожу. – Тон Гадо был максимально невинным и доброжелательным. – Но извинения я приму только в коробочке с твоими причиндалами.

Грегори пыхтел от злости, из последних сил сдерживая себя, чтобы снова не закричать. Режиссер же остался доволен шуткой, рассмеялся, но, оглядевшись, понял, что из коллег поддержать его никто не решился. Он встал, огляделся: «Не ново…», – произнес и легкой походкой вышел из кабинета. Открывшаяся дверь впустила легкое дуновение свежего воздуха, которое тут же растворилось в раскаленной атмосфере.

3

То лето стало невыносимо жарким даже для здешних мест. Тяжелый горячий воздух сгущался над улицами и, вперемешку с вонью плавленого асфальта, норовил доводить людей до изнеможения. К полудню городские улицы пустели, давая дорогу только автомобилям с кондиционерами. Сложнее приходилось людям со слабым здоровьем, избыточным весом, плохой переносимостью жары. Мистера Чарльза Бэннингтона можно было отнести ко всем этим категориям. Упитанный мужчина с толстой шеей, крупными глазами, густыми усами и редеющей шевелюрой старался не высовываться на улицу без необходимости. Более того, из-за обостренных признаков проблем с сердцем находился под пристальным наблюдением докторов, семьи и прессы. Бэннингтон, некогда популярный телеведущий собственного юмористического ток-шоу, стал лакомым кусочком для вездесущих папарацци, пытающихся заработать на новой сенсации об угасающей звезде. Его же супруга Эмма была не против дать комментарий некоторым изданиям, конечно, за дополнительную плату. А за эксклюзивное фото из личной комнаты она оплатила лучшего доктора в штате.

Чарльз говорил мало. Казалось, за всю жизнь уже наговорил столько, что теперь словарный запас полностью иссяк и молчание для него стало действительно золотым. Мужчина любил оставаться наедине, смотреть в окно, наблюдая за редкими прохожими, что заглядывали в пригород. Дни тянулись медленно, растягивая минуты в часы, но ему это было в радость. Тот бешеный ритм, сопровождавший большую часть жизни, утомил и высушил его, что теперь в полной степени может насладиться беззаботным наблюдением за пейзажем за окном. Иногда же просил включать старые записи своего шоу, чтобы оценить себя со стороны, принимался знатно ругать всех причастных к съемкам, вспоминать бесчисленных гостей, что каждую неделю приходили к нему. «Ох, сколько их было за эти годы, мне и не вспомнить», – думал он про себя, улыбаясь очередной шутке про новоявленного режиссера и его коммерческий успех. Как только шоу заканчивалось, улыбка исчезала, мужчина мрачнел и погружался в глубокие воспоминания.

Чарльз и Эмма воспитали двух чудесных детей – Филиппа и Анну. Старший сын – гордость семьи, выступает в голливудской коллегии адвокатов и, в частности, занимается всеми делами четы Бэннингтон, юридическими и финансовыми. Твердый характер и острый ум сделали из Филиппа одним из лучших профессионалов своего дела, но за постоянной занятостью так и не сумел обзавестись семьей. Хотя было очевидно, что это совсем не тяготит его.

Добродушная Анна стала копией матери. Легкая, отзывчивая, веселая, она приняла лучшие качества Эммы и с детства мечтала передать эти знания уже своим детям. Но, выйдя замуж, розовые мечты о долгом счастье разбились, когда муж оказался охотником за наследством знаменитых фамилий и, узнав о скромных финансах Бэннингтонов, вскоре бросил юную девушку, открыв ей глаза на реальный мир. Анна построила карьеру в сфере дизайнера интерьера. Именно она спроектировала дом родителей, сделав его еще более уютным. Отныне с любовными отношениями девушка не спешила.

Этим утром младшие Бэннингтоны в спешке прибыли в коттедж, но попрощаться с матерью так и не успели. Еще с вечера Эмма пожаловалась прислуге на плохое самочувствие, но беспокоить доктора в поздний час не стала. С тяжелым сердцем легла в постель и заснула навсегда. Чарльз плохо провел эту ночь, практически не сомкнув глаз до рассвета, но лишь первые лучи стали пробиваться сквозь плотные портьеры, крепкий сон настиг его.

– Не будите… Тише… – прошептал доктор, схватив Анну за локоть. – Он не переживет этого!

– Но как не сказать… – недоуменно возразила девушка. – Папа хоть и болен, но при памяти и вряд ли завтра же забудет маму.

– Доктор прав, милая, – мягко отозвался Филипп из другого конца гостиной. – Отцу нужен покой, уход и теплый чай. Траур по маме усугубит и без того шаткое положение.

– Но как же? – Голос девушки задрожал, слезы непроизвольно потекли по щекам. – Он… он… не простит нам этого… он должен проститься…

Брат тут же перебил ее: – Ты хочешь сэкономить и провести двойные похороны?

Анна замолчала, с укором глядя на Филиппа. Сказать было нечего.

– Доктор, я безмерно благодарен вам, что оповестили нас в первую очередь. Мы с сестрой безмерно ценим тот вклад, что вы дали нашей семье! – полушепотом произнес старший сын. Девушка отвернулась и вышла из комнаты, не в силах больше сдерживать слезы.

– Как вы понимаете, отец больше не сможет находиться здесь в одиночестве, поэтому я принял решение, что лучше за ним будут присматривать профессионалы.

Доктор едва только хотел возразить и выразить желание и дальше продолжать ухаживать за мистером Бэннингтоном, но промолчал, когда Филипп вручил ему пухлый конверт.

– Огромное спасибо от всей нашей семьи! – сказал он и чуть приобнял оцепеневшего мужчину. – Мы все у вас в долгу!

4

"Письмо!" – крикнул мужчина. Глэр лениво оставил поздний завтрак и подошел к открытому ноутбуку. Майкл сидел на его месте и проверял входящую почту. Он давно стал не только адвокатом Гадо и его семьи, но и близким другом и несостоявшимся крестным отцом.. Невысокий, с лысой головой, худой, но с небольшим животом и ясными серыми глазами, скрывающимися за линзами очков, Майкл Ротенберг большую часть жизни посвятил себя адвокатскому делу. Брался практически за любые дела, лишь бы занимать время, которое, как полагалось, должно было оставаться для личной жизни. Он явно полагал, что не желает стать тем, кому придется делить совместно нажитое, то есть своим собственным клиентом.

– Грегори прислал ответ от студии. Контракт разорван не будет… пока… – осторожно сказал Майкл. – Съемки твоего последнего фильма состоятся, но инвесторы значительно урезали бюджет. – вынес вердикт мужчина. – Я всеми правдами отстоял тебя.

– На какой бюджет? – как бы безучастно поинтересовался Гадо.

– Они заблокировали финансирование. Покрытие съемок будет исходить из сборов… – прищурился тот, ожидая гневной реакции, которая не заставила себя ждать.

– Это разве смешно? То есть я даже не знаю примерную сумму, на которую могу рассчитывать? – возмущение Гадо стало перерастать в крик.

– Студия не заинтересована продолжать работу из-за скандала…

– Какого скандала? С этими лесбиянками??? – перебил он.

– Люди устали от притеснения. Они устали от условных рамок. Устали казаться теми, кем не являются. В этом проблема недовольства твоим фильмом, – сдержанно, но строго попытался разъяснить Майкл, – а каждое негативное высказывание в социальных сетях ведет к снижению рейтинга или вовсе отмене, чего продюсеры боятся больше всего. Никто не хочет вкладывать бюджет, чтобы в итоге слить его.

– Это из-за лесбиянок… – недовольно усмехнулся Гадо.

– Это не из-за лесбиянок!!! – повысил голос адвокат. – А из-за того, что ты снял гетеросексуальную девушку в роли гомосексуальной, хотя мог взять на роль представительницу меньшинств.

– Я… я… я что, должен знать, кто из них с кем трахается, прежде чем утверждать на роль? – возмутился мистер Глэр. – Если я буду задавать эти вопросы на кастинге, меня отправят туда же, куда и Харви!!! А ты меня будешь вытаскивать!

– Не надо задавать вопросов! – утвердил он. – Прошло то время, когда это было закрытой темой, уж тем более для характерной роли!

– Лучше бы они и дальше прятались!

– Так или иначе, ты на волоске, и отныне, если не хочешь вылететь из обоймы под самый занавес, должен играть по новым правилам. Жизнь изменилась, и больше невозможно этого не замечать.

Мистер Глэр вышел из кухни и присел в мягкое кресло в гостиной. Прикрыв лицо руками, стал судорожно размышлять. В голове закрутились мысли о подборе бюджетных актеров, резерве архивных кадров, персонала, который может с легкостью заменить сам. «Значит, они хотят достоверности…»

5

Во время того, как Глэр принимался за работу, становился злым и раздражительным, задумчивым и молчаливым, почти не спал и пил много кофе, отчего мучался изжогой и еще больше злился.

Еще едва наступил рассвет, когда на дубовом столе стояли две пустые чашки кофе, сложенные в неопрятную стопку, лежали вчерашние журналы. Мистер Глэр всю ночь просидел за столом, подробно прописывая действующих лиц на утверждение кастинг-директора. Обычно Майкл сложно просыпался по утрам и тем более не мог заставить себя посещать Гадо даже для важной работы, но сегодня именно он принес свежую прессу. Адвокат, являясь практически членом семьи, беспрепятственно проходил в квартиру, имея собственный комплект ключей.

– Ты это видел??? – неожиданно вскрикнул Майкл. От неожиданности Гадо едва подпрыгнул на месте. – Все заголовки пестрят, город кипит, люди болтают и судачат! – взволнованным голосом произнес мужчина. Режиссер оторвал глаза от монитора и взглянул на друга. Зная о его способностях к преувеличению и излишней впечатлительности, он не сразу реагировал на будоражащие новости. Но в этот раз Майкл не приврал. Бросив несколько журналов на стол так, чтобы тот сразу увидел обложки. Несколько одинаковых фотографий женщины и знаменитого актера, крупные яркие буквы в половину страницы. Гадо не сразу обратил внимания на написанное, вяло взглянув на прессу и переведя взгляд на гостя. Ему не хотелось вникать в очередной голливудский скандал, поддерживать данную тему тем более, но Ротенберг не собирался сдаваться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.