Ярослав Жаворонков
Неудобные люди

© Жаворонков Я., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Проза Ярослава Жаворонкова – умная, выверенная, элегантная. В своем дебютном романе он предстает перед читателем абсолютно зрелым, состоявшимся мастером.в

Галина Юзефович, литературный критик

Стилистически продолжая сложившуюся на рубеже XX-XXI веков линию новой реалистической прозы, Ярослав Жаворнков решительно отходит от ее привычных тем ради смелого литературного эксперимента.  В романе «Неудобные люди» не будет традиционной масштабной, острой социальной критики и изображений темных сторон русской души и жизни. Вместо этого Жаворонков использует узнаваемую тональность «нового реализма» для разговора о «новой этике». Его герои бросают вызов понятиям нормы и нормативности и находят силы жить «неудобно» для других – иначе, свободнее, сложнее.

Ольга Брейнингер, PhD, писатель, переводчик, литературный антрополог

Это роман о человеческой слабости и бессилии: родители главного героя не в силах принять, что их сын не совсем полноценен, и просто вытесняют его за пределы своего существования. Но – и это еще одна идея романа – один человек может немало сделать для другого, может вытянуть его и спасти. Впрочем, и спаситель не застрахован от слабости. Роман «Неудобные люди» касается многих острых, социально значимых тем, и одной из главных удач этого текста является стилистическое решение автора. Ярослав Жаворонков рассказывает о трагических событиях жизни героев предельно сдержанно, практически не допуская в повествование эмоций. И эта сдержанность, почти холод тона оказываются идеальны для избранных больных и болезненных тем, ведь они сами по себе предельно эмоциональны. К тому же прозрачность и ясность письма отлично рифмуются с центральным персонажем, его простодушными дневниковыми записями, прозрачными и чистыми, как родниковая вода.

Майя Кучерская, писатель

* * *

Татьяне Поплаухиной,

Юлии Семеновой

Спасибо вам, и спите спокойно,

старые друзья

Интро

Если бы Настя знала, чем закончатся следующие полгода, она бы развернулась, побежала к машине и никогда больше не ездила по этой улице. Огибала бы ее как – иногда – совесть. Но сейчас стояла здесь, вопреки всему, перпендикулярно себе, стояла и уговаривалась: просто зайти, зайти и увидеть, отдать, поздравить, обнять (дыхание сбилось), а дальше – дальше как получится.

За учителем шли дети лет семи-восьми: медленно, переваливаясь, как в мультиках пингвинята за мамой. Настя ждала, пока они спустятся с крыльца и пройдут – наверное, шли к детской площадке за углом коррекционной школы.

Один остановился и, медленно переступая, повернулся. Из-под толстого болоньевого капюшона на Настю смотрел один большой глаз, а второй, посаженный выше, будто глаза к плоскому лицу с приплюснутым носом приделывали второпях, – глядел в сторону. Мальчик смотрел не изучающе – безразлично, просто смотрел и всё, как вот просто дышат и не замечают. Настя вздрогнула. Умственно отсталые часто бывают красивыми. Ну иногда, иногда точно бывают. А бывают – вот. За шесть лет отвыкла от таких взглядов. После увольнения только раз сюда приезжала.

Мальчик отвернулся так же нелепо и безучастно, как поворачивался, и пошел за остальными. Настя побросала взгляд на улицу. Полупустая дорога, ломаный нотный стан электрических проводов на кривых столбах с редкими нотами-птицами. В соседнем дворе, наполовину скрытом, на ветру металась стая шаров, зацепившихся за дерево. Воздух был студеный, бесстрастный – холод спасал от привычного запаха серы с болот, пыли и гари заводов.

Медленная разноцветная змейка класса завернула за угол, и Настя пошла к школе.

Это древнее здание еще в бытность ее работы здесь время от времени красили каким-то сразу старым, советским желтым, покрывали тяжелым слоем, который вскорости трескался, изгибался крупными пластами и опадал, будто стены болели дерматитом. Сейчас оно выглядело как тогда, может, разве что морщин и складок прибавилось.

Настя поднялась по скошенным, стремящимся к сплошной прямой, оледенелым ступеням крыльца. Ленивый до этого февральский ветер задул, растрепав волосы и выдохнув Насте в лицо острыми сюрикенами снег. В одной руке держала сумку, в другой – торт и подарок: приехала к имениннику. Обхватила толстые потертые ручки двери, потянула тяжелое дерево и вошла.

* * *

Она хорошо помнила, как открывала эту же дверь в обратную сторону шесть с небольшим лет назад. Сережа, жених, тогда еще лучший на свете мужчина (свадьба – через три месяца), пропустил ее вперед, а когда она начала спускаться со скользкого, горбоподобного крыльца – приобнял. Они обнимались где могли, как могли, разве что сдерживались при родных, да и то не всегда, плевать было на всех, потому что они были друг у друга.

– Гляди, какая королевна, – хихикнув, шепнула Настя, смотря на идущую к школе ученицу. – Юбочка, башмачки… Где она эти башмаки взяла, у своей бабушки? Тоже такие хочу, – засмеялась, слегка двинула головой в Сережино плечо, посмейся, посмейся со мной.

Он улыбнулся.

Она видела, что Сережа почти привык к этим шуткам, профессиональный, защитный цинизм, он всё понимал.

– Ну, что скажешь?

– У вас всё очень… интересно, – улыбнулся на пол-амплитуды.

– А девочки тебе как?

Настя вроде бы всё знала о его жизни: он ее познакомил с родственниками, парой коллег, даже двоюродная сестра из каких-то полузабытых дремучих болот между делом заезжала. Сережа представил свою невесту застенчиво, но гордо улыбаясь, держа за руку – некрепко, смущенно, но непрерывно. Насте было важно познакомить его со своей жизнью. А так как жизнь ее свернулась в тонкий облезлый моток работы, материнства на скорую руку и вечерних походов в магазинчик через квартал, выбора было немного. Вот, скажем, девочки с работы. Тебе как?

– Наташа такая… боевая, да. А Оля…

– Ну, она еще переживает. Сейчас всегда такая молчаливая, – Сережа что-то хотел сказать, но Настя продолжила: – Видишь, хотя зашили щеку, через пару месяцев и не видно будет, наверно, и еще эта штука на руке… Стесняется.

Он ответил что-то простое, почти прозрачное, типа тогда хорошо или пусть выздоравливает. Они были вместе уже полтора года, и по определению его недоговорок она могла составить подробный доклад, подобно отчетам, что писала по итогам диагностики умственно отсталых детей.

– Да всё нормально, чего ты, – отвечал он и полоскал взгляд где-то в снежных ноябрьских лужах.

– Ну я же вижу, – и Настя, подавшись вперед, давила сапогами эти пюреобразные серые комки, где, по ее расчетам, болтался взгляд Сережи.

– Слушай, вот об этом я хотел сказать, – выдохнул, когда не спеша отошли от школы. – Ты же знаешь, что тебе необязательно здесь работать?

Она не поняла, о чем об этом, почему необязательно, точнее, конечно, всё поняла, но переспросила. А он ответил, что уже сейчас они живут как семья (обеспечивал их он, а ее зарплата была скорее бонусом, который в основном уходил на пару походов в месяц на вещевой рынок, от которого не получалось отучиться, хоть Настя и била себя по рукам, до здоровенных синяков), а она может и уволиться вовсе, ну вот хотя бы после свадьбы, если хочет еще немного поработать.

Зачем увольняться? Настя любила свою работу.

– Ты, конечно, молодец, помогаешь детям. Но здесь же… здесь же какой-то полный мрак, послушай, одни эти… эти родители-алкаши и нарики, какое-то социальное дно, и здание чуть ли не под снос!

– Ну ты же понимаешь, я занимаюсь этими детьми и не хочу это оставлять, – она перешла на полушепот, хотя вокруг не было никого, и к зиме, это всем известно, мир становится громче, и никто лишний ничего не расслышит. Они подошли к дороге, на другой стороне которой стояла их машина. Настя посмотрела по сторонам, прежде чем переступить бордюр, но больше формально, в глухонемом переулке на окраине города и так никто не ездил. – Я и раньше говорила, что не хочу уходить.

– Ну, ты это так говорила, просто. Мы не обсуждали, – Сережа сел на водительское и подождал Настю.

Она села и вздрогнула, холод остывшего кресла пробрался сквозь джинсы.

– Я в общем-то не сильно понимаю, почему мы должны это обсуждать.

– Слушай, да чего ты заводишься…

– Да я не завожусь. Нет, честно.

– Серьезно, тебе же не двадцать лет, чтобы про спасение мира или помощь несчастным.

– А я и не про это. Я вообще не про это.

– А про что?

– Вообще ни про что. Я просто не понимаю, почему мы вообще обсуждаем мою работу, это, в конце концов… – Настя дергала заевший ремень: – …моя работа.

– Насть, я не говорю тебе, как надо. Я…

– Мы же не обсуждаем твою работу. – Она видела, чувствовала, что он без злости, от него и в принципе злости было не добиться; но завелась.

– Моя хоть нас кормит. И этот твой мальчик, как его…

– Не мальчик. В смысле, да что опять мальчик, при чем тут. Нремя от времени Настя напоминала себе, что у профессионала, у такого дефектолога, как она, любимчиков быть не должно и не может, а попутно напоминала об этом и всем вокруг. – Я просто им занимаюсь, меня Золотухин назначил.

– А кажется, что не просто. Кристина практически, можно сказать, ревнует.

Настя поморщилась – вспомнила обиды ее десятилетней дочери от первого не-брака на то, что мама допоздна задерживается на работе. Возвращается домой не к шести, а дай бог чтоб к восьми, а когда приходит, рассказывает о каком-то чрезвычайно милом и добром мальчике.

У Кристины больше никого не было. Отца давно не видели, и уже давно знакомее его лица стал памятник Петру I на купюрах алиментов, выползающих из банкомата, хотя и Петр в последнее время запропастился. В школе у нее тоже не особо ладилось, насколько знала Настя, но у кого в этом возрасте что-то ладится в школе, правда ведь? Поссорятся из-за мальчика, и то больше навыдумывают. Да и всё у дочки было: мать, нормальные вещи. Не то что в Настином детстве. А у них не было ничего, как Настя могла их оставить? Тем более это ее работа, она училась, штудировала потрепанные библиотечные книжки, столько придумывала для занятий. Тем более оставить Диму, когда они с ним вот только-только – как?..

– Еще немного, и я сам начну ревновать. – Сережа улыбнулся и наклонился, чтобы ее поцеловать, одновременно заводя двигатель. – Необязательно прямо сейчас уходить, ты просто подумай, ладно?

– Ладно, – ответила Настя, вообще-то думать об этом не собираясь. – Поехали? Надо успеть еще на примерку. Надеюсь, привезли то, с открытыми плечами.

* * *

За ней тяжело скрипнула дверь, и Настя оказалась в холле – именно оказалась, как наутро неожиданно оказываешься в мокрой от кошмаров постели. Стараясь ни на что не смотреть, чтобы ни о чем не думать, она сразу пошла к лестнице. Рядом – открытая дверь. Оттуда гремела посудой и дышала затхлым паром и вроде бы каким-то супом столовая. Детям – трехразовое бесплатно (в школе до семнадцати ноль-ноль), работникам – за свой счет. Настя помнила. Не рестораны, по которым ее (в основном до свадьбы, много лет назад) водил Сережа, конечно, но всё равно было вкусно. Ну, как – ну, нормально.

Женщина в сером фартуке, поддерживающем ее большой живот, нависла над столом, бодро собирала посуду. Настя ее узнала, но не вспомнила имени.

Поднялась на второй этаж. Нужно было в кабинет Наташи и Оли – в ее бывший кабинет. Идти было боязно: столько лет прошло. И если бы не вчерашний звонок, может быть, так и не вернулась бы сюда, не смогла бы.

Знакомый, когда-то родной коридор, шагов тридцать от лестницы до кабинета. Полуголые стены с длинными хвостами трещин и голыми пятнами от осыпавшейся краски, на них – рисунки учеников в выцветших деревянных рамах. Они смотрели кривыми линиями мелков и карандашей, висели на разных уровнях, ими закрывали самые большие проплешины.

Дверь была приоткрыта, Настя постучала. Из глубины кабинета на нее посмотрели бывшие коллеги и слегка улыбнулись: Наташа – легкой четвертьулыбкой на вытянутом, уже тронутом (откровенно полапанном) возрастом лице, Оля – чуть сильнее, насколько позволяла стянутая шрамами щека, и обе – смущенно, будто за что-то прощая. А за что ее было прощать-то, господи? Впрочем, может, и было за что.

* * *

Настя спасала подгорающее мясо, когда заиграл телефон. Чертыхаясь и разбрызгивая с лопатки соус, она взяла трубку. Неожиданный звонок. С Наташей, коллегой-дефектологом за соседним столом в кабинете коррекционной школы лет уж, вспомнить бы, шесть или семь назад, а сейчас висящей на том конце провода, они не общались давно, а не виделись еще дольше. Кажется, с момента Настиного увольнения и не встречались. А нет, Настя потом один раз приезжала. А потом – всё. Ну, иногда списывались.

– Слушай, подруга. – Наташа была простой и конкретной. – Приезжай завтра?

– Ой, завтра? – думала недолго. – Знаешь, завтра я не могу. У меня, кажется, дела.

Это было не первое приглашение. Наташа уже звала несколько раз, даже Оля – робкая Оля – писала дважды или трижды.

После увольнения Настиных сил хватило на один визит. Потом всё обещала, но не доезжала. Сережа и слышать не хотел о школе для дураков, заводился каждый раз, когда о ней заходила речь. А Кристину только пару лет как одноклассники перестали дразнить дочкой училки-дебилки.

Настя хотела как-нибудь тайком, вот просто хотя бы забежать, обняться и выбежать, но не складывалось. Заиграла совсем другая жизнь, в будни ворвались родительские собрания, встречи школьных мамаш-активисток, организации школьных праздников, тренировки в фитнес-клубах и походы на выставки с лучшей подругой, ланчи с приятельницами, а по выходным – семейные поездки к Сережиным коллегам.

После минутных уговоров Наташа выстрелила: А Диму Спиридонова помнишь? Где-то к этой фразе кухня заполнилась дымкой и запахом мяса такой убойной прожарки, что лучше уже не подавать на стол.

Настя отяжелела и застыла. Заедающими пальцами пыталась убрать посуду, но руки принадлежали не ей, а кому-то другому: Диму Спиридонова она, конечно, помнила.

– Так вот, у него завтра день рожденья. И я тебе напомню, дорогая моя, сейчас его последний год. А знаешь, что потом?

– Не знаю. – Настя села. Неужели прошло столько времени, он в выпускном классе? Следя за учебой дочери в обычной общеобразовательной, Настя и забыла, что в коррекционке учатся девять лет, а не одиннадцать. – Не знаю. Ну, что будет, что там знать-то? Родители на работу его устроят?

– Выкуси! Они, в смысле вся семья, летом переезжают. В Америку, по-моему. Или Австралию. Навсегда. Вообще.

Настя помолчала. С одной стороны, ну уезжают и уезжают, а с другой:

– Я тебя поняла. Я… я приеду, да.

Наташа молчала, и Настя добавила:

– Слушай, а нормально вообще будет, если я вот так? Спустя столько времени? Это же я так давно не…

– Нормально. Приезжай.

Настя начала думать, как, с чем, не просто же вот так здрасте, улыбнулась:

– А что, чай там у вас в кабинете еще наливают?

Наташа засмеялась, закашлялась и повторила:

– Приезжай, – и отключилась.

У Сережи на завтра были какие-то планы, он просил Настю с ним съездить, а потом вроде надо было встретиться с классным руководителем Кристины. И все они, когда злились, были немного волки, но не настолько, чтобы убежать в лес, – подождут. Подождут.

* * *

– Ты со мной обещала сегодня съездить. – Его желваки выпирали и переваливались, но выглядело скорее смешно, будто под кожей бегали жуки. И Настя усмехнулась.

А Настя отмахивалась. Не могу я, просто не-мо-гу. И, снимая серьги, повисшие не к месту, думала, как у них всё могло настолько измениться за шесть лет. А ведь – полтора года ухаживаний, субботних прогулок, поездки, платье без плеч, свадьба в центровом ресторане (и даже подслеповатое ощущение, что большая часть гостей за них рады) и планы на семейное счастье, бесконечные, как море в иллюминаторе во время полета на медовый месяц.

– Сколько раз я была на твоих ланчах, ужинах твоих с партнерами? Твоими э-э… Будто без меня нельзя было обойтись. Вот, уже и сосчитать не можешь. Да и я уже. А сколько раз я была на бывшей работе? А? – спросила у Сережи, прислонившегося к стене прихожей. Она тоже была зла. А хули. – А? – повернулась к Кристине, стоявшей рядом. Те скрещивали пижамные руки на груди, молчали. – Вот-вот именно.

– Что сказать Кларе Леонидовне? – Кристина, вздернутые брови. – Она же мне все мозги вынесет. Ей Двадцать третье организовать надо.

Они стояли втроем в прихожей, сейчас казавшейся Насте каморкой. Дизайнерский минимализм одиночных ламп и светлых безузорчатых обоев свешивался, нависал над Настей вместе с недовольными лицами мужа и дочери.

– Ну что-что сказать, – собирала сумку. Она ходила в полутрансе, со вчерашнего вечера существовала на своей частоте. Сама удивлялась, с какой тщательностью подбирает костюм и прочее для визита. Ей до́лжно было быть блеклой, обычной, не ярче стены, не плотнее воздуха. Как тогда – когда он ее подобрал, вытянул. Настя посмотрела в зеркало – решила, что с задачей блеклости[1] справилась. На секунду вынырнула: – Скажи, чтоб, бляха, катилась уже куда-нибудь со своими праздниками.

– Ну На-а-астя! – пробасил Сережа, который даже больше нее пекся о нравственном воспитании Кристины, которая не дай боже услышит плохое, нет-нет, сама, конечно, не матерится, не пьет, не курит и вообще – святая.

– Ну ладно. Ла-адно. – Настя по очереди посмотрела на него и на нее. – Скажи, что завтра заеду. Ее Двадцать третье февраля никуда не убежит.

– А в пристанище дебилов что-то убежит, если не поехать? – Дочь стояла вся в смешной подростковой защите: скрещенные руки, губы залежалой тряпочкой, глаза прищурным разрезиком. Все такие были в этом возрасте, но как же иногда хочется дать по башке.

– Представь себе. Там у одного мальчика день рождения.

– Опять он? – Сережа.                    –  Этот? – Кристина.

Сморщился.                                     Вздохнула.

– Да, – пропела Настя, застегивая сумку. Нужно было торопиться, пока прихожая, тиски из стен и родственников, не сомкнулась. – Ничего не поделаешь, надо ехать.

– Слушай, давай хотя бы на следующей неделе, я даже съезжу с тобой, отвезу, не проблема? А сегодня…

Но так долго ждать было нельзя.

– Так, я в магазин. Быстренько, за подарками, – перед зеркалом наматывала шарф. – Потом в школу, – надевала пуховик. – Потом вся ваша, – на каждую вещь по фразе. – С руками. И, э-кх (сапоги жали), ногами.

Кристина пошла в кухню.

– А поцеловать маму? – съязвила Настя.

Кристина обернулась и на ходу закатила глаза. Настя хохотнула.

– Слушай, я же по-человечески попросил, да? – Сережа. – Может, всё-таки не сегодня?

Но Настя тоже много чего в свое время по-человечески просила. Она уже застегивала сапоги.

* * *

– Пиздец! – Наташа негромко цокнула, дрябнула тощим индюшачьим подбородком и присела на свой стол. – Так и сказала? Во дает! А ведь такая милая девчушка была.

– Угу, сама не верю, – буркнула Настя в кружку горького перезаваренного чая. Кристина бы ее убила, узнав, что она такое о ней, своей дочери, рассказывает. Не то чтобы совсем уж преувеличение, даже вообще не преувеличение, но…

– Слушай, ну, жизнь у тебя, конечно, н-да-а.

– А у нас говорили, что твой чуть ли не олигарх, – медовым тембром начала Оля, сидевшая рядом с Настей. – За границу ездите…

– На иномарке тебя видели, не ты, что ли, была?

Настя пряталась от них за кружкой, делая вид, что ей чрезвычайно нравится чай. Сколько дефектологи получают? Тридцать? Тридцать с небольшим? И постоянные попытки снизить оклад. Настя помнила эту смешную, стремящуюся к нулю зарплату. Не могла она прийти к Наташе с Олей и начать рассказывать про хорошее в своей жизни. Муж-бизнесмен, брендовые вещи, рестораны и поездки? Ага, еще ноги на стол закинуть и пальцами щелкнуть, чтобы Оля шампанское принесла.

Вместо этого выбрала обратную сторону медали[2] – если это можно было назвать так, ведь медаль – награда, а какая уж тут награда теперь – всё это. Она рассказала, как дочь ее не слушается, снова прогуливает школу, приносит в дневнике двойки, а иногда и дневника не приносит, а иногда и себя забывает где-то, как забывают голову, идя на уроки. Как Сережа получает ну не то чтобы уж очень много и постоянно пропадает на работе.

А могла бы, хотела даже рассказать, что Крис не просто пубертует, не просто обрастает типичными для подростка язвами бунта, но и отстраняется от нее, от матери. Что они давно не говорили. Чаще коротко перекрикивались. Желала бы рассказать хоть кому-нибудь, кроме лучшей подруги (и иногда – матери, своей вездесущей, странно участливо-безучастной матери), что шесть лет брака остудили любовь. Вот прямо ледяной из крана на шипящую сковородку: Сережа пропадал на работе, с утра до ночи, с ночи до ночи, с сегодняшнего утра до завтрашнего обеда, и бог знает, что он там делал, и, вероятно, только бог же помнит, чем Настя в это время занималась. Потому что она не помнит. Вернее, не помнила вначале. А потом свыклась, адаптировалась, эволюционировала и стала больше проводить времени с той единственной подругой, с другими знакомыми, с самой собой. Даже стала заезжать к матери – хотя казалось бы!

Настя оделась попроще: старый, эксгумированный из коробки пуховик, шерстяная кофточка с папилломами катышков, до серых проталин заношенная сумка из кожзама; вещи, давно поменявшие собственный запах на запах шкафов и пыли. В магазине взяла недорогой торт с маслеными купоросными розами, что расплющились о крышку из-за езды по бывшим дорогам. «Мерс» оставила за квартал. Чтобы не пришлось оправдываться. Только на подарке Диме не сэкономила.

И вот бывшие коллеги неожиданно для себя узнали много интересного. Узнали и после пары вопросов охотно поверили, как люди всегда верят в черное и плохое.

– Но в целом у меня всё хорошо, девочки, – Настя подняла взгляд на Олю и Наташу и поняла, что они точно не смахивают на психотерапевта. Например, на того, к которому она ходила пару лет назад. И сидела долго, и жаловалась, и думала, и просила подумать за нее, что ей делать с дочерью, с мужем, с обидой на мать, с тем, что она сама чувствует себя дефективной, вот уже сколько лет, а всё из-за… Сидела, а он задавал, задавал вопросы, почему, почему для вас настолько важно… Не смахивают, поэтому взяла себя в руки. – Живу и живу, вот, тортик вам принесла.

Вам! Почему вам?! Не вам этот чертов торт, а ему, руки уберите свои загребущие.

– О-о, тортики я люблю, – загорелась тучная и, Настя знала, вообще-то диабетная Оля.

– Что же, не хочешь к нам вернуться? Место твое свободно, даже стол вон. – Наташа смотрела слегка надменно, как бы протягивала руку помощи, смазанную тягучим ядом. – Были у нас тут две, но тоже уволились.

– Нет, девочки, я лучше дома, – странно, но Насте и в голову не пришло, что можно снова сюда устроиться. А если..? Нет, Сережа с Кристиной не простят. И так они уже вон что. Да и зачем, да и зачем! – Мои не хотят, чтобы я работала с одаренными.

Втроем натянуто улыбнулись – вежливо, но не стараясь. Одаренные дети. Так в психолого-медико-педагогической комиссии[3] (язык сломаешь, мозг вывихнешь) называли умственно отсталых.

– А ты, Оль, как? Выглядишь хорошо, – постаралась протянуть, как ноту, улыбку Настя, смотря на Олино лицо с длинными вразнобой пересекающимися шрамами, будто на щеке рассыпались спицы, а потом просто вросли под кожу.

– Нормально, – ответила та и набросила рукой волосы на щеку. – Быстро зажило, но… Видишь. Только некоторые, знаешь, пугаются. Бывает сложно работать. Иногда… Но, слава богу, не увольняют.

– Так еще бы за это увольняли! – Наташа шлепнула по столу ладонью, будто прямо вот сейчас ей самой подсунули заявление по собственному и уже протягивали ручку. – Лучше бы премию выписали. За такое!

Шесть с лишним лет назад на Олю набросился мальчик. Точнее, не набросился, у умственно отсталых нет направленной агрессии, а просто из-за чего-то разозлился, что-то его напугало, сложно было сказать – частичная обучаемость, нестабильное состояние. Бросаясь между углами комнаты, он всё больше становился похож на подстреленного паникующего зверя, и когда растерявшаяся Оля пошла к нему, вытянутыми руками разгребая, отодвигая от себя тесный воздух, мальчик схватил с тумбочки вазу и бросил. Тяжелая, как снаряд, резная, в глупых советских узорах под хрусталь, та прилетела Оле в лицо. Сама же Оля упала лицом в стеклянную дверцу шкафа, а затем свалилась на пол, посреди распавшихся узоров дурной вазы и осколков той дверцы. Из щеки в больнице доставали стекло по смешным кусочкам, и было даже странно, что они так смогли исполосовать кожу, прорезать – насквозь. А смогли. Лицо зашили, оно зажило, наслоилось, зарубцевалось, и пальцы, на которые Оля неудачно упала, срослись (долго носила лангету), но криво и напоминали тараканьи усы из детских книжек, ломаные антенны из мультиков, сломанный веер старой артритной руки.

Вазу эту, кстати, никто не любил, а выбросить было жалко (потом-то, понятно, осколки смели в пакет и со злостью вышвырнули в ближайший мусорный бак, с размаху, так, чтобы в баке зазвенело).

Родители мальчика оплатили лечение Оли (все эти полторы процедуры и мазь, которые уже не покрывало ОМС), сына сюда больше не приводили, а что было дальше, Настя не знала. Это был единичный случай, но он как-то особенно испугал Сережу.

– Они потом еще приходили пару раз, извинялись. Конфеты приносили, – заканчивала Оля.

– И всё? Конфеты? – Настя. – Большая цена за выходки дикого ребенка.

– Но он же ни в чем…

– Да понимаю я. – Настя вспомнила, что он вроде бы даже свое имя с трудом выговаривал. Или не выговаривал. – Но если знаешь, что твой сын срывается, если невменяемый, почему не предупредить? Не сесть с ним рядом на стул?

– Да там семья такая, что спрашивать не с кого, – сказала Наташа.

– Понятно. Слушайте, а что Дима, он в школе? – Они проговорили, промычали целый урок, а ведь она приехала сюда не за этим.

* * *

Настя вела Диму три с половиной года, с его первого класса. Родители пришли в конце августа, когда Диму отказались брать в три общеобразовательные школы. Они с испугом оглядывали чешуйчатые стены коридоров и выцветшие, шершавые (даже через стекло) картинки. Обеспеченная пара, двое нормально развитых детей – и один слабоумный.

Рассказывали: долго не могли поверить, грешили на врачей, воспитательниц, это они, они дураки, а наш мальчик просто не такой, как все, они ничего не понимают, не все дети одинаковые, может быть, просто что-то?.. Что что-то, милые? – отвечали. Сначала ставили задержку психического развития, как и всем в таком возрасте в таких случаях. Потом поняли, что нет, не ЗПР. Нет, не ЗПР, – отвечали.

Отвечали.

Отвечали.

Отвечали.

Из Ц(центральной) ПМПК направили сюда. Осознание приходило постепенно, тяжело, сначала никак не уживалось в мозгу. Потом стояли в кабинете дефектологов. Отец держался – только дергалась рука, – в горле матери что-то негромко клокотало. Дима ждал в коридоре.

Его повели на диагностику, родители шли следом. Три стола: психиатр, психолог, логопед и Настя – дефектолог. За столом напротив – мальчик. Опрятный и хорошо одетый: брюки, рубашка, галстук, черно-белая классика поверх потускневшего бежевого дивана – не похожий на типичных учеников этой школы.

Медленно и четко взрослые представились. Он посмотрел на них ничего не выражающим взглядом и представился в ответ. Дима. Настя начала первой: предложила выполнить пару заданий. Как и всегда, через силу – не потому, что плевать, а потому что это всегда тяжело, – улыбнулась. Улыбаться было важно.

У нее были готовы стандартные тесты для оценки слабоумия. Картинка, разрезанная на восемь частей, – собери пазл. Бледные фигуры с пунктирным контуром – обведи. Другие фигуры, с четким контуром – заштрихуй, не выходя за край.

Дима быстро – намного быстрее, чем обычно бывает в этом кабинете, – собрал картинку, и цветастый нарисованный мальчик на велосипеде радостно поехал – подальше отсюда, из этого бледного места. Задания Дима выполнял равнодушно, безучастно смотря на листы. Задумывался ненадолго. Старался ни на кого не смотреть. Только вот иногда поднимал глаза и встречался взглядом с Настей. Она ему улыбалась – тепло, аккомпанируя глазами, как бы говоря: Всё будет хорошо. Ей показалось, он понял – улыбался в ответ. Но скорее он просто улыбался потому, что умел.

Диму попросили рассказать о себе, семье и друзьях. Он опасливо обернулся к родителям. Те сидели со сцепленными руками – четыре руки в одну, замок в замке – кивнули, но Насте показалось, что как-то отстраненно. На первый взгляд, весь процесс вызывал у них не больше эмоций, чем у Димы – листок с фигурками.

Ладно. Каждый реагирует по-своему.

– Меня зовут Дима… – медленно-медленно начал он, как медленно вступают в первый глубокий снег начавшегося темного леса.

– Да, Дима, хорошо, это ты уже говорил, – ответил Евгений Леонидович, обильно бородатый психиатр в возрасте, смотря на мальчика поверх круглых очков.

Меня зовут Дима. Я в садике. Да, учусь в садике. Я живу дома. Мы живем дома с Элли. Да, с папой и мамой. И с сестрой. И с братом. И – да… И еще с Элли. Мм-м, нет. Друзья нет. Я в садике. Был. … Там ребята, то есть ребята, когда я там был. Когда с ними. Были. Но мы с ними не общаемся… Что? Да, иногда. Но я не обижаюсь. Привык. М-м-м, я не знаю, что еще. Я люблю Элли…

– Собака, – со смущением объяснил отец, подтянутый мужчина в строгом пиджаке.

– Что еще расскажешь о себе? – Настя.

– Не знаю, – помолчав, ответил Дима. Тесты давались легче. Там было всё понятнее – линии, не слова.

Плотная тишина разрослась, заполнила комнату, как плесень в банке. Комиссия молчала, Настя только заметила, как Евгений Леонидович занес ручку над документами, будто палач – понятно что.

– Знаете, он любит рисовать, – сказал отец.

– Так, малюет в свое удовольствие, – пояснила мать.

– А где ключи от машины? А, вот. Дай мне пройти, я опаздываю. Всё, до вечера, – звук хлопающей двери за углом.

Валентина Аркадьевна вытирала посуду в кухне. Оставила тарелку, обогнула мраморную кухонную панель и посмотрела в прихожую. Невестка ушла, внук стоял около двери, сгорбленный и никакой, смотря на свои руки. Валентина Аркадьевна бросила полотенце и спустилась – да, прямо спустилась, там были ступеньки, – из кухни в прихожую.

– Что тут у тебя, дорогой? Покажи.

Тогда еще шестилетний Дима разжал ладони и показал мертвого шмеля – мохнатый, бессмысленно яркий комок. Никогда не боялся насекомых. Не понимал, что могут ужалить (и не понимал, что такое ужалить). Он протянул бабушке руку, красную, наверное, от ягод, которые ел незадолго до этого, она намыла, дала ему миску, наполненную до верха. В глазах внука запрыгали слезы.

– О, какой… хорошенький, – Валентина Аркадьевна прокашлялась, рассматривая помершего шмеля, непонятно что делавшего у ее внука в руках. И где вообще взял. И, простите, начерта зачем.

– Мама сказала… он у-умер?

– Да, милый. Умер. Так бывает.

– А как… чтобы жив?

Элитный поселок, частный садик, между ними – путь на отцовском автомобиле: мальчик не сталкивался ни со смертью, ни с чужими страданиями. В герметичной жизненной капсуле не встречал ни бездомной кошки, ни избитого щенка, ни попрошайки с вытянутой сухой рукой. Путешествие в нездешнее началось со шмеля, поняла Валентина Аркадьевна, как и поняла, что хорошо, что она была тут, хотя не то чтобы сильно могла помочь.

– Никак, Димочка. Ничего не поделать, – смотрела на бегущие слезы внука. Ей хотелось поплакать за него, выплакать за него всё, выкашлять слезное першение в горле, и шмеля, и первую боль, и всех других мертвых шмелей и не шмелей, с которыми ему еще придется столкнуться. – Ну-ну, не переживай, – большими пальцами вытерла ему слезы – провела две дуги, как две небольшие улыбки. – Если хочешь… – она медленно-медленно и тяжело присела рядом с ним на стул и улыбнулась. – Если хочешь, можем сделать так, чтобы он был как живой.

– Как?

– Мы его нарисуем. Меня так моя мама еще учила. То, что нарисуешь, навсегда будет с тобой.

Дима недолго подумал и кивнул.

– Да. Да? Да… пожа-алуйста.

Грузная бабушка встала, подышала, обняла внука за плечи и отвела в его комнату на втором этаже[4]. Подожди здесь, дорогой, я поищу, что нам пригодится. Спустилась в кухню, зашла в кладовую, покопалась в ящиках и через пару минут вернулась с плотными бумажными листами, акварельными красками и баночкой с водой. Вот что значит наводить в доме порядок самой, лучше всех этих клининговых служб, уж точно лучше уборок Ани, всё на своих местах, всё понятно, всё найдется.

Она села рядом с Димой за широкий письменный стол, на который постелила узорчатую клеенку и аккуратно расправила непослушные валы листа. Давай, – шепнула, медленно разжала его ладонь и перенесла шмеля на клеенку.

Дима сидел.

И сидел.

Хм. Так…

– Ты любишь рисовать? – тряхнула полуседой головой Валентина Аркадьевна.

Внук пожал плечами.

– Ты рисовал когда-нибудь?

Внук, пожавший до этого плечами, снова пожал плечами. Валентина Аркадьевна проводила с Димой меньше времени, чем хотелось бы, меньше, чем, как она считала, того заслуживала (а всё невестка – да зачем вы тут, да зачем, что вы тут будете, мы сами, ну, можете приехать на следующих выходных, если так хотите; и всё это тайком от Дани, уж он-то бы за мамочку вступился, но Валентина Аркадьевна молчала, не хотела портить ничьи отношения; только в последнее время Аня сжалилась, уменьшилась так, что получилось протиснуться в дверной проем, может быть, что-то поняла, а может быть, просто так, и Валентина Аркадьевна проникла в этот большой неуютный дом и потихоньку заполняла его разными способами – то готовка, то тряпочка от пыли, то немного в саду, хотя спина уже не гнется, то с Димой поиграть), но даже в проведенные вместе часы рисованию они время как-то не уделяли.

– Смотри, мы берем кисточку, – показывала Валентина Аркадьевна на черновом листе, на который наносила светлую краску, и акварель растекалась по бумаге, как разбавленный чай (она такой и любила, с сахаром). Дима следил за движениями бабушки неотрывно, завороженный. Конечно, он рисовал в садике, наверное, просто забыл. Бабушка выводила узоры разными красками, и под конец получился шмель – пузатенький, пушистенький, с усиками. – Понял? Надо выбрать цвет и водить им вот так, по бумаге.

– Я понял! – выкрикнул Дима, выхватил у бабушки кисточку, и Валентина Аркадьевна только захлопала губами от неожиданности. Мальчику не терпелось.

Черным он вывел контур – кривой овал, не то рухнувший, искореженный дирижабль, не то большая фасолина. Черным же собрался сделать полосы, но бабушка мягко взяла его за руку: Лучше начинать со светлых цветов. Светлые не закрасят черный. Возьми сначала желтый, а потом нарисуешь полоски. Дима послушался. Разумеется. Дима – мальчик хороший, послушный. Потом у шмеля появились круглые серые крылья с деревцами прожилок, несколько лапок и ломаные усы. Внук наклонялся к мертвому насекомому и рассматривал его предельно внимательно, изучал и пытался копировать на листе. Бабушка подсказывала ему цвета и давала тонкую кисточку, толстую, иногда водила кисточкой за него. Шмель больше смахивал на тарелку картофельного пюре, которую зачем-то засунули в электрогриль и прижали, но в целом вышло неплохо.

До сентября Дима рисовал лето. Ходил по участку, смотрел на птиц, насекомых, на деревья, каменные дорожки, разноцветные цветы матери, небо, дом. Это были его слова о лете – неровные, неумелые, честные рисунки, мир, пропущенный через шестилетнего ребенка и отпечатавшийся на листах, которых становилось всё больше, они собирались в пухлую неровную стопочку и вздымались на полке шкафа рядом со столом.

В сентябре Дима стал рисовать осень, и было уже очевидно: Дима стал рисовать.

В августе ему подарили щенка.

* * *

– Это легкая форма слабоумия. Дима в принципе хорошо обучаем, – объясняла Настя родителям после диагностики с нормальными в определенном смысле результатами. – Но задержка в развитии останется.

– Дебильность… неясного… патогенеза? F70? – дрожащие губы матери, которая читала врученные документы.

– Да, неясного. Предрасположенностей, как мы поняли из ваших слов, не было, травм – тоже. Вероятно, причину отсталости мы никогда не узнаем.

Настя часто думала – что страшнее: когда матери обдалбываются и предсказуемо рожают дефективных детей, спасибо, что хоть живых, – или когда попивают смузи, следят за собой, а в итоге получают обузу, которую не заслужили, ладно если хотя бы сможет сам одеваться. Первый вариант встречался чаще. Коридоры коррекционной школы полнились полупрозрачными бабенками, которые продали бы чадо за бутылку, просто им еще не предлагали. Как бы ни был сентиментален и чувствителен, к этому более или менее привыкаешь и со временем реагируешь спокойнее. Второй же вариант доказывал: будь ты хоть святая, всё равно и у тебя нет гарантий. Настя знала слабоумных детей из хороших, благополучных семей. Их родители места себе не находили из-за того, что ребенок умственно отсталый, гасли и растворялись от обиды и чувства вины. Хотя виноваты ни в чем не были.

После свадьбы Сережа часто заводил речь о том, как было бы чудесно завести общего ребенка. Но Настя думала: а что, если и у них, если у них тоже?.. Ее начинало трясти, и она отказывалась про это даже говорить, запрещала себе про это даже вспоминать.

Тем не менее, когда она убеждала Диму, да и себя, что всё будет хорошо, – во что она хотела поверить и хотела, чтобы поверил он? Насколько у такого мальчика всё может быть хорошо? До какого момента, какого дня, до какого показателя IQ? До седьмого класса и семидесяти баллов? Так она себя спрашивала и не могла себе же ответить.

* * *

Дима сидит на диване. В кабинете Настасии Лесандровны и других. В руках держит теплую кружку чая. Настасия Лесандровна спрашивает про родителей. Как поддерживают и что говорят.

– Мы давно не говорили, – отвечает Дима.

– Что значит давно? – Она переживает. Хорошая. Не ждет ответа. – Вы вообще не разговариваете?

– Не знаю. – Дима пьет чай, чтобы было время подумать. – Мама ложает завтрак и идет к себе.

– Завтрак? Что она дает на завтрак?

– Тарелку и что-то там, – Дима пожимает плечами.

– Так, ладно. А дальше? – Хорошая!

– Или ложает завтрак и идет к Юле.

– А потом?

– Или ложает завтрак и идет к Леше.

– …

Леша и Юля – это брат и сестра Димы. Леша – брат. Юля – сестра.

– Но к Юле чаще.

– А папа? – Настасия Лесандровна почему-то вздыхает и спрашивает про папу.

– Папа одевается. Потом отвозит меня. Потом не знаю.

– А вечером? Вы общаетесь, когда ты возвращаешься домой? Проводите время вместе?

Дима обычно в школе с восьми с половиной и до пяти. С восьми с половиной утра. До пяти вечера. Это уроки, гулки во дворе и еда. Два, а иногда и три урока. И физкультура. Три раза еда. Два раза гулки.

– Вечером папа может в кухне. Я с ним иногда да. Говорю. Но больше я говорю. Он меньше говорит и читает или смотрит.

– Что смотрит?

– Телевизор.

Настасия Лесандровна хмурит себя и спрашивает, как ему нравится в школе. Дима проучился уже целую четверть. Ему очень нравится! Его не обижают, как в садике. В садике его называли олухом, тупицей и еще не только. Только задания в школе странные. Не легкие, но Дима с ними нормально со всеми, а остальные – не нормально и не все.

– Задания легкие? – Настасия Лесандровна спрашивает про легкие задания. – Ну что же, это очень даже хорошо.

Хорошая!

– Вы ведь уже учитесь писать слова?

– Мы снова говорим ал-фа-вит. А потом пишем. По буквам. У меня нет ошибок почти. Вообще. Я уже пишу корову.

– Тогда у меня есть задания чуть сложнее. Как раз для тебя. Хочешь попробовать?

Настасия Лесандровна предлагает Диме выполнить задания. Ему сказали, что это нужно делать будет. Каждую четверть для каких-то срезов. Дима рад и соглашается для срезов. Надоело писать одних коров. Дима соглашается.

* * *

– Забили, понимаешь, они на него просто забили, – дожевывая салат, возмущалась Настя. Кормили тут неплохо. Хоть в этом детям – и заодно им всем, работающим в школе, – повезло. Суп не очень жидкий, компот не очень разбавленный, жизнь не очень тяжелая.

Оля что-то бормотала в ответ про бедного мальчика и надо же, как же так, угу, угу.

– Ты прекрасно знаешь, что так бывает. – Наташа и Наташина невозмутимость. – Они видят, что ничего не изменить, и умывают руки. Передай хлеб, пожалуйста.

Настя с Олей и Наташей обедали, как и всегда после обучения и перед написанием тугих, тягучих отчетов. В столовой неплотно стрекотало: за столиком рядом и еще через один сидели учителя.

– Да они с ним даже не разговаривают! – Настя кинула вилку на стол, та дернулась, брякнула и замолчала. Настя смутилась. Она не умела злиться сильно, тем более – показно. – Я им зачитала диагноз, и они…

– Как права зачитала.

– …узнали диагноз, и всё, ребенка забросили. Как колготки, когда зашивать лень. Если всё равно две пары еще.

– Тебе тоже в детстве одежды мало покупали, да?

– Я про то (Настя нажимала, наваливалась, пытаясь перегнуть Наташу), я про то, что какие типичные родители, с которыми мы работаем? С детьми которых. Если не алкаши из подвалов, понятно. Про них понятно. Но если нормальные. Ну, какие? Вот! Вот именно, заботливые, спасибо, Оль. Слышишь, Наташ? Они за детей всё отдадут.

– Да что ты мне, я, думаешь, не знаю? Я сколько их видела-то? Да знаю я, они грудь свою положат, чтобы только ребятеночка вытащить. Знаю. У меня и из рук детей вырывали, кричали, что в школу отдадут на год позже, и всё у них будет хорошо, как у всех. Будто у всех хорошо всё. И по ночам звонили, спрашивали, чем помочь, может, надо на уроках посидеть, может, технику закупить. Домой приезжали, озолотить обещали, лишь бы я вылечила. А я что? Вылечить. Я что могу-то? Буклетик родителям дать, советы учителям составить? И несколько раз в год замерить, как эти советы помогают. И еще один дать буклетик, если не помогают. На лоб себе нацепить.

– Ну, я…

– И что ты хочешь, чтоб я сказала? Что я могу? И ты что можешь? Они разные все – родители. Семьи. Дай хлеб, вон он.

Настя помолчала.

И потом:

– Все разные. Да, Наташ. И это совершенно не повод дать Спиридоновым просрать своего ребенка. Возятся со старшими, хотя те явно могут всё сами делать. А на Диму не обращают внимания вообще.

– Да, они нехоро… – попробовала заквакать Оля.

– Внимания не обращают, – кивнула Наташа. – Нормальная семья, интеллигентная. Они его хотя бы не бьют и, ну не знаю, не забывают на парковке у пивной. Ты, наверное, просто забыла, какая это редкость.

– Не забыла.

– Чего?

– Не забыла я. Просто… понимаешь, она особенно, она знаешь, что делает…

– Она что-то делает?

– Да нет, я про то, что она вообще делает вид, что сына не существует.

– Я думала, ты уже попривыкла.

– А хорошая такая с виду семья… – ква-ква-ква.

– Оля, дотянись, пожалуйста, до хлеба, он рядом с Настей.

– Да держи ты свой хлеб, господи. Да я всё понимаю, конечно.

… …

– Конечно, понимаю.

… … …

… … …….

– Понимаю, чего тут. Но просто обидно, понимаете, даже как-то ну… ну да.

– А я, знаете. – Оля оторвалась от обеда и мечтательно уперлась взглядом в стену, как в кино смотрят вдаль, думая о Парижах и студенческих любовях. – Знаете, я верю, что всё будет так, как должно быть.

– Оля, – вздохнула Наташа. – Само это место говорит о том, что не всё получается так, как должно бы.

– А всё равно. Я, девочки, верю.

– Настенька, ты еще молодая, эмоциональная, – Наташа отвернулась от Оли, очевидно, поняв, что разговаривать там не с кем. – Просто делай, что от тебя зависит, и всё. А остальное как-нибудь само. Вот. Ты не будешь?

– А?

– Салат, говорю, не будешь? – Наташа уже тянула руки. – Я доем? Нормальный салат.

* * *

– Да, он сейчас на уроке. Зайдет на перемене, – ответила Наташа.

Настя обрадовалась. Точнее, медленно и постепенно стала рада, ощутила эту неспешную волну. Шесть лет не сидела в этом кабинете, теперь было неуютно, игольчато, как в свитере на голое тело.

Сидели вокруг Олиного стола. Позади – диван, несколько книг на журнальном столике, какие-то игрушки на пыльном подоконнике. Кипяток заливал засохшие круги чайной ржавчины и очередной подпрыгивающий от напора пакетик, кружка в Настиных руках немного дрожала. Оля налила всем, поставила чайник и села. Вот сахар, конфеты, где и раньше, бери, не стесняйся, немного сконфуженно она пододвинула Насте пиалу.

Что-то тяжело грохнуло, и через несколько секунд дверь раскрылась. В кабинет робко вошел мальчик лет десяти – кажется, нормальный, – его подталкивало горбящееся черное пальто. Оно тащило за руку второго мальчика, чуть помладше – не нормального, умеренная или тяжелая отсталость, сразу видно. Когда пальто повернулось, Настя поняла, что это женщина, скорее только потому, что вроде не мужчина: лицо опухшее – переспелая слива – без бороды, а во впадинах глаз черная глина – комья туши.

– Я вот, это. Привела. – Она подтолкнула к Насте, сидящей ближе всех, младшего, тот по инерции прошел несколько шагов и остановился. Диспластическое лицо, будто стекающее на левой половине, изогнутый нос. Настя, ошарашенная, встала.

– Извините, пожалуйста, вам не… ко мне, – попыталась выдержать максимально вежливый тон.

– Всё принесла, всё как просили, – женщина твердо решила вручить ребенка Насте, достала из внутренностей пальто смятую бледно-зеленую тетрадь и какие-то документы и протянула. – Возьмите, ну же, – грязная рука с обилием папиллом – картофелина с глазками – трясла бумажками перед Настиным лицом. Комната наполнялась тяжелым, кислым перегаром.

– Татья-я-яна Эдуардовна, – пропела Наташа из своего угла. – Мы с вами на какой день договаривались?

– На ч-четверг, – женщина покачивалась.

– А сегодня что?

– Сегодня… четверг!

– Вы прекрасно знаете, что сегодня пятница. И давайте мы не будем…

– Да что вы, как я не знаю!.. Вот, это он. Как просили. Илья, подойди к женщине! – Она снова подтолкнула младшего к Насте. Мальчик налетел на нее и, покачнувшись, встал. Глаза бессмысленно оглядывали комнату.

– Женщина, аккуратнее!.. С сыном, – Настя присела и взяла мальчика за плечи. – Всё в порядке? – спросила она и потом поняла, что тот не ответит.

– Пришли как смогли! Тут всё. Анализы, направ-направления, всё! Держите. – Переваливаясь, женщина подошла и бросила на стол рядом с Настей бумаги. Оля, вцепившаяся в пиалу как в оберег, вздрогнула.

– Послушайте! Эта женщина здесь больше не работает! Мы с вами на когда договаривались?

В ответ – невнятное бурчание.

– На вчера мы с вами договаривались! Вот пойдемте сейчас и обсудим, на какой день нам переназначить.

Наташа схватила блокнот со своего стола и увела в коридор алкоголическую мамашу с детьми. Приняла удар на себя, мир ее памяти.

– Может, хоть проветрим? Мне кажется, я сейчас сама опьянею от ее перегара. – Настя подошла к окну и дернула скрипучую деревянную раму.

– Видишь, всё как обычно, – сказала Оля. – Должна была вчера привести, а сегодня мы уже что, психиатра нет.

Настя угукнула и села обратно рядом с Олей.

– Ты раньше поспокойнее была. А сейчас будто не алкоголичку с олигофреном увидела, а призрака. Вся бледная сидишь.

– Так я и не дефектолог уже сколько, – тихо ответила Настя. – Отвыкла.

Из-за дверей раздалось приглушенное дребезжание школьного звонка. Перемена. Уже скоро.

– Знаешь, а ведь Дима так ни с кем больше и не сблизился после твоего ухода.

* * *

За дверью глухо и монотонно звучала коррекционная школа. Наташа вернулась в кабинет:

– Идет, идет! – и побежала к своему столу.

В кабинет вошел мальчик – скорее, юноша, высокий, аполлонистый, с пружинистыми волосами – в лаконичной бежевой рубашке, строгих брюках и туфлях, под застегнутой жилеткой – худенький галстук (неужто опять на резинках? – мелькнуло в Насте), за спиной – рюкзак.

С днем рождения, с днем рождения, дорогой Дима, заголосили Наташа с Олей. Дима заулыбался – той же робкой, виноватой, странно открытой улыбкой.

Настя взяла со стола подарок и медленно подошла.

– Привет… Дима, – помощь улыбкой.

– Здравствуйте, – он неуверенно ответил. Не узнал?

– Дима, это я. Анастасия… – ждала, что он продолжит.

– Александровна, – продолжила Наташа.

– Я… я приехала, – закончила Настя.

– А-а. Ну. Да. Здравствуйте.

Узнал? Узнал?!

Оля зазывала к столу, пришаманивала руками, пригорюнивалась от того, что все замерли и не идут. Принесенный Настей торт она уже разрéзала, включенный чайник гудел, как взлетающий вертолет.

Настя протянула Диме подарок. Боясь неловкого молчания, спросила: Не хочешь примерить?

Он открыл пакет, засунул руку, антарктически светлую на фоне праздничного картона, атлантически неземную. Темно-бордовый матовый галстук свесился в его руках мертвой змеей. Все ждали.

Мальчик поднял растерянные глаза.

– Я… не умею, – снова посмотрел вниз.

– Мы же с тобой учились? Завязывать? – теперь растерялась Настя.

– Я больше не умею, – просто и четко. Закрыл пакет и протянул обратно.

Наташа с Олей смотрели на Настю. Дальше?

– Давай я?

Настя слегка привстала – шесть лет назад пришлось бы присесть – и стала завязывать. Дима смотрел отстраненно, сквозь Настю и сквозь стены, как умеют смотреть в какие-то другие слои только слепые – ну и вот умственно отсталые. Пока она обвязывала широким концом узкий, продевала в петлю и старалась не смотреть на лицо мальчика, в глазах щипало сильно, будто в них, опухшие, закапали белладонну. Вразнобой вертящимися руками она затянула петлю и опустила воротник Диминой рубашки. Шагнула назад. Посмотрела сверху вниз, снизу вверх, как сканер, пик, пик.

Дима тоже глянул вниз. И бормотанием:

– Спасибо.

Сели за тот же стол. Комнату заполняли простые запахи. Растворимый кофе, масленый торт, старые папки с важными бумагами. Настя по ним даже скучала, немного (так, хотя бы взглянуть бы, как на школьные фотоальбомы бы, бы, бы). Торт с аппетитом ела только Наташа. Оля растерянной дурой смотрела на всех. Настя говорила с Димой про его жизнь. Ну как – говорила она, а он отвечал первоклассно, в смысле как в первом классе. Да, всё так же, да, с ребятами не о чем, да, не хочется, да, неинтересно, да, да, да, да. да. да. да. да. . . . Да, в школе легко – русский, математика, труд (много труда), физкультура, прогулки, домой в пять ровно. Нет, дома не обижают. Брату с сестрой надоело, просто не смотрят. Настю радовало, что мир вокруг Димы перебесился и стал спокойным.

В коридоре снова задребезжал звонок. Дима встал, поблагодарил – так же сухо, простое галстуковое спасибо. Пошел.

– Дима, подожди… – Настя, встала, за ним. Он обернулся. – Я…

Что говорить, когда не о чем говорить?

– Прости меня. Прости, что не приезжала.

Дима не улыбнулся – ни слегка виновато, как обычно раньше, ни радостно – никак.

– Ничего, – повернулся к двери. – Я на урок.

Настя села – ноги стали дурные. Бывшие «девочки» смотрели на нее, одна – изучающе, другая – сочувственно, обе лучше бы вообще не смотрели, да катились бы вы обе знаете куда, на хрена я приехала-то, не на вас посмотреть, вот что я вам скажу точно.

– Я тебе торт с собой положу, – сказала Оля и кивнула. – Дочку угостишь.

* * *

С неба сыпалась мелкая ленивая перхоть. Связка шаров вырвалась из цепких веток и летела в небо, стройно, только один сдувшийся шарик метался в истерике, дергался на веревке. Настя спускалась с полуразваленного дефективного крыльца коррекционной школы. Под мышкой – коробка, за воротником – скрюченная поломанная шея. Ну и куда этот чертов торт девать?!

В метрах тридцати на скамье сидели дети, рядом – бесформенное черное пятно, тест Роршаха на снежном фоне. Настя подошла.

Женщина спала, втянув голову в пальто. Из-под него, даже на расстоянии метра, несло спиртом. Понятно: ноги довели только до скамейки. Инстинкт, рефлекс. Ее дети – один нормальный, второй УО – сидели обмотанные шарфами, укрытые от февраля шапками с козырьками.

– Вы что же это тут? Зайдите хоть? В школу.

– Нормально, – ответил старший. – Скоро проснется, домой пойдем. Не холодно, – добавил он, замечая Настины сомнения.

Было действительно не очень холодно, даже удивительно для этого времени года. Настя оглянулась, вокруг было пусто.

– Такое часто бывает? – спросила она.

– Бывает, – пожал плечами мальчик и повторил: – Нормально. Она уже скоро.

Его брат смотрел куда-то вниз.

Настя вздохнула. Протянула полупустую коробку (девочки отложили немного себе) старшему.

– И брата накорми, ладно?

Он взял коробку, ничего не сказав.

Настя пошла к припаркованной в другом квартале машине.

* * *

– С ними немного скучно. – Дима проучился в школе почти три и полгода года. Рассказывает об одноклассниках. – Они хуже решают. Всё. И читают. И дольше. Я тоже читаю по слогам. Но я читаю, по слогам, а они, не все, вообще не читают.

– Ну не всем же быть умными, как ты.

Дима радостно гудит.

– Но вы общаетесь? На переменах, на прогулках?

Анастасия Александровна уже четвертый год зовет его для чая. И спрашивает о делах. Они сидят после дня и учебы в ее комнате. На диване ее и других женщин. На подоконнике так же сидят игрушки, только не на диване. Иногда тесты и записи, а иногда просто сидят. Мягкий слоненок с комками, желтый солдатик без груди, юла как юла, кубики. Кубики иногда пирамидкой, но сейчас нет. Просто лежат одной из сторон вверх.

– Они сами. Я не знаю, о чем с ними. Говорить. – Дима с виноватцей улыбается и смотрит исподлобья.

– Ты очень славно улыбаешься! Ты знаешь?

Анастасия Александровна не отводит взгляд. Она всегда смотрит. И Диме кажется, что она смотрит до́бро. Он смотрит на Анастасию Александровну так же. Он хочет так()же.

– А как дома? По-прежнему?

– Нет. Вчера Леша закрыл в шкафу.

– Тебя закрыл?

Угу, угу. Там еще вещи всякие куча.

– Ужас какой!

– А Юля обзывает. К ней приходили подружки. Они сидели в комнате, как эта, только не такая и больше. И там нет дивана и чая. Я прошел мимо. И они посмотрели. Вообще я зашел, чтобы мне сказали… потому что мне сказали, мама сказала мне зайти и попросить посуду для стирки… и вот я зашел для стирки, а там они. Смотрели на меня и на Юлю. Тогда она сказала, смотрите, это мой брат дебил. Не так. Брат. Дебил. Вот так. И они смеялись.

– Господи. А мама с папой? Неужели они ничего не делают?

– Они почему-то не знают.

– Ты им не рассказываешь?

– Я им говорю, но они нет. Не знают. Мама говорит мне не придумывать. А я не придумываю. Я просто рисую. И гулять люблю.

Дима замечал, что папа часто даже не отвечает ему. А если отвечает, то отвечает строго. Когда Дима сидел в шкафу, когда брат запер Диму в шкафу, он услышал голос мамы оттуда. Он заплакал и позвал ее. Громко позвал ее тогда. Сначала было тихо, потом мама просто сказала: Леша. Возьми брата и идите ужинать. Потом брат сказал: Потом продолжим, маленький тупой говнюк.

– С вами хорошо. – Дима снова смотрит на Анастасию Александровну виновато. Будто было нельзя, чтобы с ней ему было хорошо.

– Ох, дорогой. – Теперь она на него смотрит грустно. – Как я желаю, чтобы всё было не так. – Она гладит Диму по голове. – Как тебе идет галстук! Уже легко завязываешь?

– Да. Уже завяжу две минуты.

Родители одевают его хорошо. Брюки, рубашка, туфли. Дорогие, новые, разные. Рубашки чаще белые. Раньше было и не только это. Много всего было, что не это. Родители вставляли ему платок в карман. Но у Димы не получалось складывать его. А еще некоторые ребята выдергивали платок из кармана, бегали, бросали. И тогда платок становился плохим, и Дима плохим, и мама ругалась. Иногда еще жилетки, но в жилетке вообще-то жарко. Так вот, родители всё равно одевают его хорошо.

Говорят, что он представляет семью. Еще перед первым классом, когда выбирали одежду для школы, он увидел в магазине галстук. Яркий, на резинках. Мама ему купила! Потом были и другие. А потом Анастасия Александровна подарила ему на день рождения галстук!

Настояяяяящий. Сказала она, как носят настоящие мужчины. Который нужно завязывать. И показала как.

Он тренировался сначала с ней. Приносил в школу и перед первым уроком завязывал. Анастасия Александровна специально приходила раньше и помогала. Потом научился сам и завязывал дома. Он носил этот галстук каждый день. Черный, он подходил ко всем.

– Дима, я хотела тебе сказать. – Анастасия Александровна становится серьезной.

– Ч-что? – Диме уже говорили, что хотят что-то сказать, перед тем как что-то сказать. Он помнит, что хорошее тогда не говорят. Для хорошего не нужно говорить, чтобы что-то сказать.

– Я увольняюсь. Я увольняюсь, а тебя будет вести Наталья Григорьевна, моя коллега. Заниматься с тобой, встречаться, давать задания, так же как я.

Увольняетесь?! Страшная, жуткая Наталья Григорьевна? Костлявая, с шариками на руках и ногах? И шеей! Увольняется, Анастасия Александровна увольняется?! Как?!

– Вот так, Дима. – Анастасии Александровне вроде тоже грустно. – Я выхожу замуж. Но ты не переживай, мы будем видеться. Я буду к тебе приезжать, договорились? – Она берет мальчика за плечи.

– За-амуж? – Димины глаза начинает жечь, щеки тянет книзу.

– Да, за-муж, то есть у меня будет муж. Но я буду приезжать. К тебе, к воспитателям, мы так же будем видеться, хорошо?

Мир Димы, который в последние годы становился четче, обретал контур смысла, стал размываться. Размывается комната, текут шкафы и обои, Дима чувствует, как они текут по щекам. Мир взрывается мутной жидкостью, застлавшей глаза.

– Вы меня не бросите? – сквозь гул глубоко в ушах он слышит свои же всхлипы. За ними же слышатся ответы Анастасии Александровны о том, что не бросит, ну что ты, конечно, нет, не придумывай и, пожалуйста, не плачь.

……………

………

….

02

Настя отъехала от обочины. Узкие улочки окраины днем не были загружены и спокойно пропустили, не сжимаясь своей перистальтикой, не задерживая в пробках.

Лучше бы сжимались и задерживали, потому что Настя не знала, куда ехать. Никуда не было нужно, дел не было никаких. Что-то вроде бы было. Но нет, больше никаких, больше уже ничего. В школу к этой класснухе Кристины, Жабе Леонидовне? Нет, нахрен пусть идет. Не сегодня. Не в обиду Кристине, конечно, дай бог, чтоб ей не попало. Но нет. Ж. Л. же весь день испортит, всю душу вымотает – вытащит, обслюнявит, бросит – жить не захочется. Как только Крис ее выносит, бедная девочка.

А лучше бы делала так, чтобы ее мать в школу не волочили! Тоже мне бедная девочка.

Домой тоже не надо было. Хоть кошку заводи, в очередной раз подумала Настя. Чтобы приезжать было к кому. А то этот на работе, эта с парнем гуляет или с кем она там гуляет, не говорит ведь, рыба рыбой, скат с шипом. Настя обещала – к маме, но – вечером, сейчас у мамы дела какие-то. Какие у нее могут быть дела?

Какие-то, видно, могут.

Впрочем, может, лучше рыбок. Не говорят, не ноют, только корм насыпай. Хотя поди и там всё не так просто. Вечно оно всё оказывается непросто, когда узнаешь чуть больше, чем надо было.

Или вообще палочника.

Или скорпиона. Двух. Размножить, подсыпать всем и уехать.

Вот Настя миновала очередной светофор, благосклонно, мерзко-зеленый. Раздался вызов – компьютер на панели сменил цвет, высветив имя, заиграл весело. Настя везде сморщилась от гремучего – хуже змеи, фу – рингтона, нажала на экран.

Нажала. Нажала, блин, НАЖАЛА, твою ж мать, что за техника пошла.

– Але?

– Настенька?

– А кто еще.

– Ну да, – соглашался густой сладковатый голос. – Ты что сейчас делаешь?

– Открыта любым предложениям, – рулила[5].

– Отлично! Я собираюсь на выставку, пойдешь? Работы Кремлёва выставляют, помнишь, в том году о нем все говорили? Сегодня открытие!

– А где это?

– Да как обычно, в Авангардном. – Голос подождал, подышал. – Ну?!

– Ну, пошли.

– Я тебе ссылку скину тогда. Давай через час, да?

Настя свернула на ближайшем перекрестке и поехала в ГАЦ – Городской авангардный центр, – куда подруга таскала ее чуть ли не каждый месяц то на одну эКсПоЗиЦиЮ, то на другую. Настя не была уверена, что это то, что она хочет, но домой хотелось еще меньше. Значит – ГАЦ. Гац-гац-гац. Не(от)[6] доремонтированные дороги стучали.

Цок-цок-цок.

Они сидели у Лены, в просторной кухне, за барной стойкой, которая массивным хвостом искривлялась и утончалась к концу. Только что приехали с выставки Кремлёва, на которой Настя не поняла по меньшей мере ничего, а может и больше, и решила, что у художника шизофрения. Выставка называлась «Членогон» и маркировалась значком «18 +» – Кремлёв рисовал членом. Прямо макал в баночки с краской (интересно, смешивал как?) и рисовал, написано было в брошюре. Надо же, думала Настя, у человека миллиард нейронов, каждый из которых образует до пятидесяти тысяч связей с другими частями мозга, что дает квадриллион нейронных связей (а это больше, чем элементарных частиц во Вселенной), а он рисует хуем – незамысловатые этюды с ломаными людьми на светлых фонах.

Лена же ходила по коридорам центра с важным лицом знающего человека, смотрела на безумные картины, кивая и – есть некоторая доля вероятности – получая эстетическое удовольствие. Настя надеялась, что на картинах была только краска и ничего больше.

– Ну как съездила в школу? – Лена разливала по бокалам. Настя сначала протестовала, но уже смирилась, что домой – на трезвом водителе, а к маме вечером – на такси.

– Да как. Волновалась, конечно, больше. Ну а съездила… не то чтобы сносно. – Настя, понявшая о визите в коррекционку немногим больше, чем о выставке, пересказала подруге: о ностальгии, о Наташе и Оле, о том, как школа не изменилась, как, например, не меняются старые люди, постарев еще на несколько лет, и, конечно, о Диме – о Диме, о том, как он ее встретил и как не захотел узнавать.

– Ну и подумаешь! – фыркнув, воскликнула Лена, любившая фыркать и восклицать. – Ну и забей. Фифа какая нашлась – к нему приехали тут, с подарками, а он недоволен.

– Да нет, ну, блин, ты не понимаешь. Представь, вот уезжает близкий человек, да, обещает, что не бросит. Один раз приехал, а потом… Самой стыдно так, не могу. Я же еще потом долго не приезжала потому, что стыдно было. Даже в глаза посмотреть стыдно было.

– Ну и что? Посмотрела? – Лена отрывала виноград от грозди, которая от прикосновений трепыхалась на блюде, по соседству с фруктами и сыром.

– Посмотрела. – У Насти аппетита не было.

– Счастлива?

– Да вот скорее нет.

– Дак и я о том же. Вообще не понимаю, чего тебе далась эта школа. Три года как уволилась. Я бы давно уже забила.

– Шесть.

– А ты мучаешься еще тут. И мальчик этот твой, тоже мне деловая колбаса.

– Господи, Лена, как хорошо, что у тебя нет детей. Для них хорошо.

– Ага, в этом им повезло.

Лена, лучшая подруга Насти, была женщиной богемной, но самодостаточной и всегда знала, как ей и остальным нужно жить. Познакомились они на каком-то мастер-классе по тайской кухне, сертификат на который Насте кто-то подарил, с тех пор и общаются.

Лена любила, чтобы ее называли Элен – как Элен Курагину, с придыханием говорила она. Насте казалось это смешным, и вообще она была уверена, что Толстого Лена даже в школе не открывала, во всяком случае, уж точно не прочитала четыре тома[7]. Лена жила легко, воспаряя над бытовой данностью жизни – на деньги мужа ездила в спа-салоны, обедала в рейтинговых ресторанах и даже дома никогда не готовила, всё заказывала, сидела в лучших местах в театре, приезжала на официальные открытия модных выставок и везде знакомилась с местной и приезжей креативной элитой. В эти места и на эти ивенты она часто таскала с собой Настю, и та волочилась за ней от нечего делать. Впрочем, спектакли были неплохие, экспозиции – интересные, массажи и косметические процедуры – приятные и подпитывающие, но – не всегда и, прямо скажем, что не Настин был это образ жизни. А какой был ее? Она не знала. За неимением альтернатив, медленно растеряв после свадьбы всех немногочисленных подруг[8], она ездила вслед за Леной на йогу, пилатес, пробовала флоат-капсулы и сайклинг[9], шопилась с ней в ее любимых бутиках, меняла маникюрщицу, если Лена с той ссорилась, смотрела сериалы, которые Лена рекомендовала. Этот гомеопатический образ жизни иногда Настю даже радовал: она чувствовала сопричастность, смаковала факт того, что у нее есть подруга, которая (Настя верила) за нее горой, ну пусть хотя бы холмиком, ладно, мы люди не зажравшиеся. Лена же проживала свои дни со стойким ощущением, что так, на таких слоях и надо существовать женщине в нежном тридцатишестилетнем возрасте. Хотя увиденное на фестивалях, в театрах, кино и музеях она никогда не комментировала – и Настя понимала, что нет у Лены в мозгу такой области, которая могла бы критически проанализировать полученные впечатления и выдать краткий обзор или хотя бы мнение.

Но не было у Насти и подруги ближе. Так что довольствовалась чем могла.

Муж Лены, Никас, – крупный бизнесмен, но Настя его видела-то пару раз и даже не знала, чем именно он занимается. Суммы, которые он переводил на карточку жене, были щедрыми и грустными – с их помощью он затыкал ей рот, как собаке кидают кусок, чтобы не лаяла, и был счастлив с любовницей. Приезжал домой в основном ночевать. Раза три в неделю точно приезжал, не меньше.

Лена всё про любовницу знала. Нанимала частных детективов, те приносили ей толстые папки с фото, подробностями биографии этой хабалки, копиями документов. Рассказывала Насте, что, когда одна, бывает, нальет бокал и листает эти папки. Смакует, терзается, щекочет душевные борозды. Потом скрежет ключа в двери – папки прячет, идет встречать Никаса. Или не идет, ждет в гостиной – сначала тень, потом и самого мужа, превратившегося в сплошной силуэт. На вопросы подруги, почему не уйдет от мужа, Лена отвечала: Настенька. От таких не уходят.

Да и у самой Лены были любовники. Не в отместку, а так просто, от безделья, и от того, что она просто могла. Она их меняла как одноразовые медицинские перчатки.

Вязко тек день, приближался вечер.

– Забудь ты про всё это. Школа эта твоя, паренек. Проблемы только себе придумываешь. – Лена встала. – Давай вот в понедельник лучше на йогу съездим? Вита говорит, новый центр открылся, хороший. За Моргородком, в той новостройке на Лятманской, поняла? Поедешь?

– Да-да, наверно.

– Я еще бутылку принесу. – Подруга пошла в сторону винной комнаты. – Какое – сладкое, сухое?

– Сухое, – лениво отмахнулась Настя. Погрузила камамбер на шпажке в мед, прокрутила и съела.

– Я щас.

– Ага.

Татьяна Семеновна лежала в ванной. Островки опустившейся пены блуждали по чуть остывшей воде. Рядом – стул, на нем пепельница с дымящейся сигаретой и телефон. Женщина собралась включить горячую, как телефон заверещал.

Звонила дочь, сказала, что уже подъезжает. Ох ты ж, господи, надо вылезать. Татьяна Семеновна потушила сигарету, пепел разлетелся по всей подушке стула, и так сплошь в ожоговых кратерах – ванну Татьяна Семеновна принимала часто и постоянно там курила. Она вообще постоянно курила, вставала по три раза ночью, зажигала тусклую кухонную лампочку, садилась под кругом желтого света посреди черного кухонного пустыря и затягивалась.

Медленно, пыхтя и чертыхаясь, вылезла, запахнула едва гнущийся халат и побежала на звук вопящего домофона. Сняла старую, со смявшейся изолентой трубку:

– Да, это ты-и-и?

– Я.

– Привет, дорогая. – Они с дочерью поцеловались по касательной, когда та вошла в квартиру. Настя выглядела уставшей. – Где ты так успела вымотаться к шести вечера? Выглядишь ужасно!

– Спасибо, мама. – Татьяне Семеновне послышалось, что что-то заскрипело, она не могла понять что. – Я за этим и приехала. Послушать, что ужасно выгляжу. – Дочь прошла мимо зеркала в прихожей, не посмотрев в него. И слава богу. Пыльное.

– Ой, ну прости. И чем это от тебя пахнет? Кофе будешь?

Будет.

– Ездила сегодня в школу. – Дочь села на диванчик у небольшого кухонного стола. Татьяна Семеновна хотела ее согнать со своего любимого места, но промолчала. Дочь всё-таки, а для детей – всё.

И всё же могла бы не занимать мамин любимый диванчик. Будто не знает.

– Опять эта ошмётина вызвала? – Татьяна Семеновна от злости с грохотом поставила чайник, не донеся до подставки. Подняла и донесла. – Может, на нее уже жалобу?

– Да нет, в свою школу. В смысле, где работала. В коррекционную. Я же говорила!

– А. О! И как?

Настя рассказала. Никак.

Отмахивалась от вездесущего, вездесучьего табачного дыма, крепкого смрада[10], хотела открыть окно, но мама не дала – холодно будет, а она из ванной. Тогда вытяжку? А сломалась, с полгода как. Чего не сказала? Да чего я буду. Понятно.

Пока Настя рассказывала, вскипел чайник, в кружках воронками завертелся кофе, женщины сели друг напротив друга за столом посреди гордой двушки.

– И что, что ты думаешь делать? – спросила Татьяна Семеновна.

– А что тут делать, ничего. Вот просто заехала – выговориться, что ли.

– Просто так? И всё?..

– Ну… Ну. Да, а что, должно еще что-то быть?

– Да нет, я так. Я уж представила.

Мама любила драматизировать. Возможно, конечно, не любила, но по-другому у нее не получалось. Да любила, чего уж. В детстве Настя думала, что их с мамой окружают одни бандюганы, мошенники, алкаши и – вариантно – педофилы. Сосед из пятьдесят девятой пьет сто-о-олько, ох, бедная жена! А у чеченцев сверху тако-о-ое, он и детей бьет, и ее бьет, в смысле жену, и всех бьет, избил ее, в смысле жену, на прошлой неделе так, что у нее желудок свернулся! Какой желудок, куда свернулся, мама?! Свернулся, свернулся, не спорь, и, знаешь что, с уроков домой когда идешь, не проходи через рынок, там одни черные, еще утащат к себе, поминай как звали!

поминай

поминай

поминай

Блин, мама, хватит!

А я что, я ничего.

Я просто,

– и мама заворачивалась в свой неубиваемый, бесконечный халат и смотрела из его глубины горящими обиженными глазами, пока не отвлекалась на что-нибудь другое.

Драматизировала мама на пару с соседкой, Верой Тимофеевной, что жила двумя этажами ниже. Иногда они собирались днем, когда Настя была на уроках, и сидели за чаем до вечера. Настя приходила из школы, здоровалась с маминой подругой и уходила в свою комнатку, не обедая и спасаясь от мамподругиных вопросов про соседей, подружек, школьную любовь. – Ну нашла, нашла, приметила хотя б кого-нибудь? – спрашивала соседка, кругля глаза и потрясывая лохмотьями седого пучка на голове. Мама тогда закуривала (если в этот момент не курила) и смотрела на Настю, мол, ну, что ответишь, девочка?

– Знаешь, если честно, я с такой радостью всё это вспомнила, – рассказывала Настя внимательным глазам. – Кабинеты, девчонок, стол мой – стоит там, не занят. Ну, был кто-то, но тоже уволился. Даже посидели как-то, ну, не то что душевно, но я рада, рада, что приехала. Такая ностальгия, и чего я так долго не заезжала?

– Я тоже не понимаю.

– В смысле?

– Я вообще не понимаю, чего ты увольнялась.

Настя глазозакатилась и услышала, как скрипят ее зубы.

– Мам, не начинай опять.

– На опять только рыбу копать. Ты сама говорила: детки, детки, нужно помогать деткам, без нас они не справятся. Ну и что? И чем ты сейчас занимаешься?

Настя попыталась вспомнить, когда это она говорила детки, детки, нужно помогать деткам, без нас они не справятся. Потом попыталась вспомнить, чем занималась вчера. Потом – чем занималась последнюю неделю. Всё было расплывчатое, неосязаемое, обеды-ужины-Лена-Лена, иногда поздний Сережа, Настя не могла вспомнить никаких особо важных дел, контрольных точек. Чем она сейчас занимается? Крис? Та давно сама в школу, из школы сама. Сережа? Лучше даже не говорить. Ну вот а что Сережа? Ха, Сережа. Дома почти не появляется, всё работа, офис, бизнес-встречи, чемоданчик в руку и поскакал, разъезды, перелеты, вы посмотрите на него, командировки, сил уже нет, сколько можно.

Настя ругалась, кричала, но даже ее ментальный голос осип, будто подкосил внутренний ларингит. И Настя успокоилась. Подзастыла, как еще дряблый, но схватывающийся холодец. Который мама всегда покупала под Новый год, Настя его любила. Сто лет, кстати, не ела. Только под конец прошлого года всё начало выравниваться более или менее. Настин психотерапевт замучил ее вопросами, расспросами, домашними заданиями с табличками по фиксированию эмоций и «письмами гнева». Спасибо, Натан Георгиевич, писем набралось на эпистолярный роман, а табличек – на серию справочников. И вот – Настя с Сережей поговорили спокойно и, впервые за несколько лет, серьезно, как настоящие взрослые люди. Не понравилось. Но Настя была горда, собой преимущественно. И, кажется, до обоих дошло, что именно эта тихо играющая струна – самая опасная, тонкая, порвется, и пальцы исполосует в мясо. И чтобы концерт не завершился вот так, Сережа что-то изменил. Что-то поручил секретарю, что-то из дел передал (хотя любил всё выполнять сам и всё держать под контролем) новому партнеру – Виктории, Виталине, Виолетте, как-то так, что-то такое, приятельнице Лены, кстати. И времени стало больше, и домой стал приезжать раньше. И Настя стала спокойнее, терпимее, и тетрадки с табличками и письмами выбросила. И целоваться стали чаще, хоть и не так тепло, как раньше, и сексом заниматься стали тоже чаще, хоть и не с таким запалом, и стали… и стали… Но Настя всё равно не могла простить мужу эти несколько лет небытия. По крайней мере пока что.

Что еще? Квартира? Не такая большая, чтобы Настя с ней не справлялась, а перед праздниками – специально обученная женщина из клининговой службы. Машина? Не смешите, ТО раз в год, в автомойку раз в пару недель, и то необязательно, учитывая тягучую и липкую грязь от местных благородных горных пород, которая то плещется, то дремлет вперемешку со снегом везде, в том числе на дорогах.

Что делает Настя? Готовит домашним завтрак, потом спит до одиннадцати. Встречается с кем-нибудь в кафе и торговых центрах, ездит на фитнес, пару раз в неделю готовит ужины. Иногда завтрак готов с вечера, иногда спит до двух, иногда ужин – доставкой. Ну!

– Ну-у, я просто живу.

– Ну конечно, – хмыкнула мама, поправляя халат на груди. – Это я уже старая, это я могу так жить – жить и ничего не делать. Только святые ничем не занимаются! А от тебя хоть какая-то польза должна быть. Хоть какой-то, что ли, смысл. Ты ж не святая.

– Мама! – Сама виновата: сама приехала, знала же, что начнется вынос мозга.

– Да мама-мама я. Что мама, просто говорю.

– Ну чего ты хочешь от меня?! – Это сейчас еще ладно, это сейчас Настя еще терпела и не сильно злилась. Долго прорабатывала обиды на мать у психотерапевта, деньги бешеные, но легче стало. Да и переезд от нее помог.

– Я? Я вообще от тебя ничего не хочу. Всё есть, спасибо. – Мама слегка улыбнулась, развела руками, показывая как бы свои владения, и яд средней токсичности растекся по ее бледным послеванным губам. – Мы о тебе говорим сейчас.

– Хочешь, чтоб я обратно устроилась?

– А что? Почему нет?

– Ну, потому что…

Потому что мама не понимала. Это не ей шесть лет назад на мозг капала едкая, дымящаяся кислота жалоб мужа и дочери. Увольняйся, это стыдно, что я скажу бизнес-партнерам. Увольняйся, это стыдно, меня дразнят в школе. Увольняйся, это опасно, помнишь, как ваш дефективный набросился на твою коллегу. Увольняйся, тебя всё время нет дома, я прихожу из школы и скучаю. Увольняйся, тебе платят сплошные копейки. Кап, кап, кап. Увольняйся. Увольняйся. Увольняйся.

Возвращайся.

– Ты не понимаешь.

– Конечно, мама никогда ничего не понимает. – Мама выдувала плотный драконий воздух, и дымовая машина на школьных концертах, когда Крис в них еще участвовала, не справилась бы лучше.

– Не начинай. – Настя знала, как мама легко заводилась и так же легко остывала. Холерик на пенсии, дело страшное. – Что, мне сейчас семью бросить и пойти обратно в школу?

– А почему надо кого-то бросать?

– Э… я…

– Знаешь что? Когда ты работала в школе для отсталых, выглядела ты намно-ого счастливее. И получше, кстати. Тогда ты цвела. И без всех этих побрякушек и причесок. И знаешь почему? Потому что делала хорошее дело.

– Мне и сейчас хорошо.

– Да?

– Ну…

– Ты помогала детям. Людям.

– А тебя-то когда начали беспокоить люди?

– Я бы попросила, девушка!

– Всё, ладно. – Потому что ладно бы еще это говорил кто-то, а не мама.

– Ты работала для мира. И он платил тебе благодарностью.

– Да, я помню, но… – Настя привстала.

– Не перебивай маму, когда она говорит умные вещи. Сядь. Сядь, сядь, давай. Я это всё к тому, что с чего ты взяла, что надо чем-то жертвовать? Я думаю, тебе от этого только лучше будет.

Чего вообще пристала.

– Но у меня сейчас всё хорошо, намного лучше, чем тогда, – села.

– Да? И всё тебя устраивает? – А мама так и сидела, только меняла варикозные ножки, то одну закидывая на другую, то наоборот, пытаясь удержать полы халата, – если заснять и включить ускоренный показ, выйдет почти канкан.

Впрочем, всю жизнь пристает.

Настя задумалась. Нет, конечно. Конечно нет, она уже давно… устала. А ведь и действительно. Кого она подведет, если устроится обратно? Крис? Вот уж кто самостоятельнее всех. Сережу? Ну да, он стал меньше работать, больше бывать дома, часто даже работает дома, но уж переживет, да и он задолжал Насте сколько времени – дней, лет.

Сложно. Сложно.

– А если переживаешь насчет Кристи, то я могу к вам приезжать, сидеть с ней.

– Не надо! Не надо никуда приезжать! – Не для того Настя рвалась из этого прокуренного убранства с гиперактивной мамашей, чтобы всё это переехало за ней. Вздохнула. Помолчала. – Она взрослая. … Думаешь, надо устраиваться обратно?

– Думаю. Надо.

Настя, конечно, и сама об этом подумывала уже весь день. Но нет. Нет. Конечно, нет.

* * *

Я не понимаю пчочему так.

Я не Я не понимаю. Мне не сказали, но я то слышал как они сказали. Плакал всё утро. Вот. Может сказать

Так вот. Сегодня папа сказал, что меня не возьмут в Америку. И он это прямо сказал. Я знаю. Я плакал всё утро и приехал в школу плаканый.

Мне уже целый месяц снится. Америка. Я конечно не знаю как она там. То есть я видел аАмериканские фильмы конечно. Мы с бабушкой смотрим много фильмов. Там есть Американские. Хорошие. Люблю Леон.а.

Я люблю слушать американскую музыку. Я не помню не запомнил названия, но. Бабушка принесла старый прыгры праврыг такую старую штуку в общем и касеты. Сказало, что они дедушки. Я сначала не сразу понял и подумал, что касеты это дедушки. Дедуш

Дедушка спасибо! Хотя я почти не помню. Помню, что ты был большой и серый и белый и любил кидать меня на руках. Да. Мы смотрели на зоопарк и мне очень понравились медведи. А потом мы пошли по ели. А мама нас наругала потому что дома был обед а мы уже там. Да.

Помню твою бритву ты ей брился. Она была похожа на телефон полицеских в фильмах. А потом она ты упал и я взял твою бритву и хотел позвонить и по ней позвать на помощь как полицеские в фильмах но не знал номер. а папа убрал меня тогда в кухню. Вот а больше я тебя почти не помню.

Так вот. И вот я представляю Америку. А сегодня папа сказал, что меня не возьмут.

Я подслушал их как сказали. Они говорили с мамой. Это в кухне. А я стоял за углом у лестницы на против прихожей.

– Нет, мне могут оформить переезд на пятерых, это уже всё нормально, согласовано.

– Да, но что он там будет делать?

Завтракали в обеденном зале – небольшом зале с высокими окнами (как и на всем первом этаже), разделенном с зоной готовки большой панелью. Солнечный прилив плавно катил по обеденному столу, захватывая в свои толщи тарелки, приборы, салфетки, графины.

Скоро должны были спуститься дети, а пока они обсуждали переезд. Ему повезло с работой: и здесь он получал отлично, а там ему пообещали в четыре раза больше на должности замдиректора крупной сети банков.

– Да, но что он там будет делать?

– Ну, то же, что и здесь.

– То есть ни-и-ч…

– Зато там он может закончить нормальную школу! Сейчас, мне Карьцин скинул, там сайт про инклюзивное образ…

– Ты с ума сошел?!

– …зование у них…

– Уже всем рассказал? Хочешь, чтобы и над тобой весь банк смеялся? – Аня отбросила вилку в яичницу, вилка погрузилась в затрепыхавшийся желток, но тот устоял и не расплылся, Аня даже посмотрела на него с уважением.

– Никто не будет. И над тобой никто не смеется.

Отец Димы встал и обошел длинный стол. Взял планшет, лежащий между графином и блюдом с тостами.

– Я не могу скрывать от всех.

– Ох, бога ради, никто и не просит тебя скрывать от всех, – прошипела Аня. Уже которое утро, с тех пор как начались миграционные дрязги, мигреневые вспышки, она была не в духе. – Просто можно не орать об этом. Карьцин для тебя когда стал таким охуенным другом, что ты ему обо всем рассказываешь?

Даня вздохнул. За углом кухни, напротив прихожей раздался какой-то шум, будто удар.

– Сейчас, я… – Даня пошел посмотреть.

– Тебе лишь бы всем! – крикнула с места жена. – Бла-бла, яичница ты болтунья, весь в маму.

– Аня, сколько можно! Ну сколько лет уже. Я не могу делать вид, что у меня нет сына. – Даня не дошел до угла и развернулся. – И ты можешь говорить потише?

– То есть делать то, о чем я тебя всё время прошу.

– Аня. [..?]

– Прости, я что-то не в себе немного после… всего. Ну, что там?

Даня сел обратно в кресло, открыл вкладку и протянул планшет.

– Вот, – на экране засветились разноцветные иностранные полосы разноцветного иностранного сайта. – У них там вообще другой подход, совершенно. Если мы его заберем, он там проучится все двенадцать классов.

Аня пролистала страницу американской школы, не понимая примерно две трети слов.

– То, что там лучше, это, конечно, понятно, – промычала она, опускалась и поднималась по сайту, полоса прокрутки металась вверх-вниз, как собачка на полузаевшей молнии.

– Вот именно! Какие тут возможности. И какие там.

– А какие именно возможности ты имеешь в виду? Ну, для…

Даня рассказывал ей про сферическую жизнь их сына в Штатах. Про то, что слабоумные дети там учатся вместе с нормальными – право на образование и все дела. И ходят в школы по месту жительства. И им, конечно, повезет со школой, потому что они поселятся в хорошем районе. Про то, что там для детей все условия, и разделение по профилям, и элективы, и собственный учебный план. Дима же рисует[11], пусть там сидит себе и рисует в кабинете изо.

– Какое изо, ты дебил? Ой… – Аню не порадовал каламбур.

Она объяснила, куда и Диму, и их самих пошлют, если они все вместе придут с этими его рисуночками.

– Что он там будет делать без английского?

И что с ним там случится, когда с ним некому будет заниматься.

– Здесь хотя бы твоя мама приезжает. Да и в школе он торчит до вечера. А что будет там?

А что там?

И кому он там нужен.

– А кому он нужен здесь?

– Здесь другое. Здесь ему проще, тут есть, кому ему слюни вытереть.

– Он уже давно не пускает слюней. Ты бы знала, если бы больше проводила с ним времени.

– Я образно.

– Я тоже.

– Ты и сам от него бегаешь и прячешься вечно.

– Не бегаю.

– Бегаешь.

…

– Нет.

– Ладно, не будем сраться. Не из-за него же.

– Ну… да.

Не Ане же им заниматься там. А Даня тоже на себя не возьмет, когда ему. Про чужих американских женщин – незнакомых инклюзивных сиделок – они больше даже не начинали, ну не хватало их еще в новом доме.

Еще несколько минут говорят.

– Ну ладно. Я и сам думал. Просто как-то… не знаю.

– Ну!

– Ладно.

– Не возьмем?

– Не возьмем, – слышит Дима из-за угла. Слова отца. Ноги сгибаются в кривые ходули, в деревяшки для паданья. – Может, там он действительно ни к чему.

Что такое рисунки хуюнки? Мама сейчас говорила. Не знаю. Что то про меня.

Им будто страшно мне показалось. И мне тоже. Но они уезжают а я здесь.

Я хотел выбежать из заугла. И сказать что тоже. хочу с ними. Но они говорили так что я потерял ся так сердито что я да. Растерял ся. А потом мама сказала пора будить.

И я побежал к себе и не плакать. Но всё равно.

* * *

– Да, доброе утро.

Прошла почти неделя с Настиного приезда в коррекционку. Сережа с Кристиной утром вышли из квартиры и, вероятно, пошли-поехали в свои учебно-рабочие места. Настя раскинулась на кровати, лениво дотянулась до телефона и набрала Олю. Та поздоровалась в ответ.

– Слушай, я… вообще-то я не уверена. Так звоню, уточнить, подумать.

– А, хорошо, – отвечал глубокий, добрый голос не глубокой, но доброй, пышной Оли. – А что такое?

Настя вспомнила Наташино тогда: Не хочешь вернуться? Место твое свободно, даже стол вон. Приходили к нам тут, но тоже уволились.

– Это как, она это серьезно говорила?

– Да, наверно. Я думаю, да. Конечно! Место свободно, ищут дефектолога как раз. Но сама понимаешь, сколько они будут. Искать. А что?

– Да так, вот думаю просто. Может, и действительно, не знаю пока.

– Ты с Наташей об этом говорила?

С Наташей Настя говорить пока не хотела. Та перетянет всё на себя, сорвет кожу, как одеяло холодной ночью, Настя собиралась разобраться с этим вопросом без давления и суеты, точнее, не собиралась, ну, собиралась, но не разобраться – а уточнить, так, понять, что не вариант, и думать забыть. В общем, разобраться, и всё.

– Напиши Виталию Афанасьевичу. У тебя есть его почта? Или в Вотсапе… Я пришлю. Он расскажет. Я подробностей-то не знаю.

Хорошо. Не очень-то надо, но на всякий.

– И что Дима с семьей переезжает, так хорошо получается. Такой мальчик хороший, может, там у него жизнь хоть как-то… Куда они едут, кстати, я забыла? В Европу?

– Вообще-то, знаешь… Дима уже никуда не переезжает. Родители его с собой не берут. Улетают без него.

– О.

– Сказал на днях. К Наташе приходил.

– О-ой. А с ним что же?

– Я в подробности, если честно, не вдавалась. Наташа же с ним. Вроде оставляют с кем-то. С бабушкой, что ли.

– А… Ну, так, может, и лучше даже будет.

Настя не смогла обдумать это с ходу, но почему-то чувствовала, что с бабушкой Диме будет лучше, чем с родителями. Вообще-то просто сложно было представить, что с кем-то ему может быть хуже, чем с ними. Нет, можно, конечно, некоторые вон…

– Так что вот так вот… – Оля сделала паузу, видно, не зная, что добавить. – Не спрашивала.

– Ну я если устроюсь к вам, сама спрошу. – Настя потеплела внутри, почувствовала, как там разлилось масло. Хоть и не устроится, понятное дело.

Еще Настя думала: если устраиваться работать (а она всё больше свыкалась, сращивалась с мыслью о работе в принципе), то куда как не в коррекционку? Куда угодно в общем-то, конечно. Но куда? Разве что Сережа поможет с чем-нибудь, но это кот в мешке: в его металлургических делах она ничего не смыслила, а варить кофе для какого-нибудь топ-менеджера (да пусть даже для самого Сережи), занимать какую-то номинальную должность чисто для галочки и получать за это незаслуженные деньги тоже не очень-то хотелось, не хотелось вообще. А что-то делать хотелось.

Настя ментально приближалась к предыдущему и будущему месту работы, круглила петлю, мысленно уже открывала по утрам тяжелые деревянные двери, шла по коридорам, хлопала толстыми папочками отчетов, тестировала детей и составляла им учебные планы. Ей вспоминались дети, с которыми она работала тогда. Хорошие, милые, звонкие – дребезжащие. Они по большей части уже выпустились, разумеется, хотя вот Дима и его класс еще доучивались. Но Настя была шесть лет замужем, шесть лет как не работала в школе – и зачем, надо ли сейчас?

* * *

– А твоя мама точно согласится? – Аня не спеша причесывалась, глядя в зеркало на столике, пока Даня примерял костюм.

– Да точно-точно. Давай быстрее, мне выходить уже.

Каждое утро Даня развозил детей по школам: старшую и среднего – в одну, младшего – в другую.

– Но она железно отказывается переезжать?

– Да железно, ты же слышала ее. Я к этим американцам ни ногой, никак. Первый канал и так далее, соловьем прям поет.

– Угу, березку ей подарим. И матрешку.

– Что?

– Не, ничего. Поговоришь тогда с ней?

– Да, я позову ее к нам. Про это лучше не по телефону. Ты детей заберешь сегодня?

– Я с Милой встречаюсь, не знаю, успею ли. У них есть деньги на такси.

– Я в этом даже не сомневался. – Даня хмыкнул и пошел на первый этаж.

* * *

То, что директор, как и весь основной кадровый состав коррекционки, не сменился, было не очень важным, но приятным фактом. Насте было ни горячо ни холодно, сидит в главном кабинете знакомый, мерзко улыбающийся усатый мужик или вместо него посадили другого, но всё же свой лучше, чем чужой.

Настя решительно, будто всё вокруг перед ней провинилось, дергала и лягала в иные разы тяжелые, а сейчас невесомые двери. Стучала каблуками по коридору, разливая застывший воздух на два течения.

Кабинет директора слыл единственным местом в школе, в котором можно было находиться, не задумываясь о самоубийстве. И то можно было подумать, что это каморка младшего менеджера в видавшей виды конторе в момент ее последнего вздоха. Но здесь кабинет директора был вершиной, Олимпом: выцветшие обои с ромбическим узором не лоснились, деревянный стол величественно занимал треть всей комнаты, а за ним гордо светилось большое окно, выходящее во двор, к игровой площадке, пусть окно и было припорошено слегка пожелтевшими жалюзи.

Настя поздоровалась и села в кресло, сдобренное подушкой с бордовым потресканным – крупная мозаика – кожзамом, напротив стола.

– Здравствуйте, здра-авствуйте, Анастасия, эмкх, Александровна, – улыбнулись бодрые усы над монструозным шерстяным галстуком и обильным подбородком. – Уж и увидеть вас не надеялись. Совсем про нас забыли, забыли.

– Ну, ничего страшного, – вяло улыбнулась Настя. – Мы это исправим. Я хочу вернуться. К вам. Знаю, вы ищете дефектолога.

Настя рассказала, как устала сидеть дома, как поняла, что работать со слабоумными детьми – это ее всё, и вообще что жить без них не может, просто ужас и прочее выдуманное наполовину, на четверть, на четверть с ниточкой. Еще думала, насколько неудобно будет попросить приоткрыть окно, да, окно прямо в этот февраль, застыть в нахлынувшем серном и сером снеге будет лучше, чем вдыхать запах, исходящий от директора, – он пах чем-то густым, вяжущим, прогорклым, чем-то из детства, чем-то от Настиной мамы. На плечах у него лежала перхоть, таким плотным слоем, что еще день-два, и она превратится в погоны, только звездочки успевай рисовать и играть в войну.

А сам директор смотрел с недоумением.

– Вы знаете, у меня есть опыт, вы знакомы с моим портфолио. И с детьми я замечательно лажу. Сами видели.

– Это конечно, конечно…

Виталий Афанасьевич Золотухин был директором коррекционки десять лет. За плечами с перхотью – местный пед, руководство театральной студией, которую в итоге оставил в том же упадническом состоянии, в каком и взял, и в том же месте – в подвале, вход с торца. Когда вдалеке показалось кресло директора школы, ему сказали: надо профильное образование, хоть какая-то корочка, чтоб было чем подтирать нужные места хитровыебанных зануд-чиновников. Быстрые курсы профпереподготовки по олигофренопедагогике (где он больше пинал половые органы, чем учился), и вот он занимает этот кабинет. А Виталий Афанасьевич свое дело (всегда разное, разнообразное, но тем не менее) знает, и быть директором – это вам не хухры-мухры[12].

Часто во время неудобных для него разговоров он косился на рабочий телефон, бесполезно стоящий на столе. Ему хотелось нажать на кнопку, бросить небрежное: «Катенька, кофе, пожалуйста (и желательно с коньяком)», и откинуться на спинку королевского кресла. Только вот кресло давно протерлось, межпозвоночные грыжи ломили и крючили спину, а Катеньки, да и вообще любой другой секретарши в этом гадючнике не существовало. Еще и эта пришла, обратно хочет. Неужели она ничего не понимает?!

Настю он никогда не любил. Лезла, куда не надо было, чересчур активничала, наседала на мозг, мол, детям лучше так, а давайте купим это, а в детские группы хорошо бы такие тренажеры. Куда ты лезешь, дура, ты вообще диагност, сиди и диагнозь, где я деньги возьму. Только заглядывался на ее правильную, с нужными выпуклостями стройную фигуру. Он когда-то думал к ней подрулить, даже выставлял соответствующие передачи, но она засунула тычинку его коробки передач обратно. А сегодня еще и выглядела лучше – косметика, волосы, вся из себя хороша.

Но этого было мало. Или слишком много.

Виталий Афанасьевич распахнул свой клетчатый твидовый пиджак и сцепил руки в огромный десятипалый волосатый замок.

– Настенька, это конечно, конечно. Но, видите, вы же, как говорите, не работали больше пяти лет. То есть вообще не работали… правильно? – Он постарался вздохнуть как можно сочувственнее, косясь при этом на телефон. – И я предвижу некоторые сложности с вашим устройством.

– А зарплата та же? – Настя прищурилась.

– Простите? – Виталий Афанасьевич не понял, к чему это, и заволновался, как всегда бывало, когда он чего-то не понимал.

– Я к тому, что много у вас там людей на место с такой зарплатой-то? Кто еще в здравом уме согласится на такие деньги?

Вот про здравый ум и я думаю, пронеслось в голове у директора. Размышляя, он открыл заедающий ящик стола и ознакомился с содержимым, будто что-то искал. Чтобы не выглядеть идиотом, достал черный маркер.

– Кандидатов у нас, конечно, немного…

– А ищете дефектолога уже сколько?

– Ну, пару месяцев точно, – улыбнулся директор, ищущий сотрудника добрых полгода. Он взял ненужные распечатки и, слегка прикрыв их от глаз соискательницы, с умным видом стал выводить маркером случайные узоры и буковки на бумаге.

– И успехи у вас так себе, по всей вероятности. Тогда вы понимаете, что я ваш лучший шанс. А сейчас, возможно, даже и единственный. Я помню все диагностические методики, мне не нужно время на обучение. Могу с первого рабочего дня заступать в комиссию и взять часть учеников, чтобы разгрузить коллег.

Виталий Афанасьевич убрал маркер, взглянул на Настю, а затем посмотрел на лист перед собой. Увидел, что на нем само написалось крупными буквами: СУКА.

– Ладно, вы это, приняты, – вздохнул и откинулся он на скрипучее кресло. – Я подготовлю договора.

– Отлично, спасибо, Виталий Афанасьевич!

Благодарность ему он считал большой отрадой. Если уж беспокоили его во время незаметной на первый взгляд, но, безусловно, важной работы, то пусть благодарят.

– Завтра начинаю?

– Нет-нет, зачем завтра, – испугался он. Надо было свыкнуться, смириться. Подготовиться. Подрочить пару раз на эту бабу, чтоб потом на работе без этого самого. – Давайте со следующей недели.

* * *

– Ты сделала… что?!

– Да, да.

Крис замраморнела лицом и со злостью тыкала вилкой в непослушные помидоры. Сережа смотрел с недоумением и какой-то детской обидой, будто его обманули в игре, правила которой не объяснили.

Но Настя, конечно, никого не обманывала. Просто Сережа уже целую неделю не хотел воспринимать ее рассуждения о возвращении в школу иначе, чем что-то гипотетическое. Да и вообще она ему ничего не должна. Кристине она тоже говорила, но та только надела уши и сказала матери делать всё, что хочет. Но Настя и ей ничего не должна.

Да и вообще Настя им ничего не должна. Ужин – вот, причем два блюда; завтрак – будет; кухня – чистая; итого – отстаньте.

– Ты правда устроилась обратно?

Пытались ужинать.

– Я вам говорила, что думала над этим. И теперь, да, я снова в школе.

– Для дебилов.

Но и у Насти еда не лезла ни на вилку, ни в горло, хоть она и пыталась казаться уверенной. Переволновалась еще до того, как сели за стол.

– Да, и это такая же школа, как твоя, только учат там по-другому. Хотя, может, и так же, судя по твоим оценкам. – В ответ – фырканье. Фыр, фыр. Фифа тоже нашлась. Как бы отучить ее от этого? И много от чего еще. Может, электроошейник… – Но это не важно. Главное, что хочу сказать…

И Настя говорила. О том, что счастлива была принять это решение, что это для нее важно, что на самом деле это никакой не шаг назад. Ни для нее, ни для них всех. Что, вообще-то, а чего они хотели, точнее, а почему они так хотят, чтобы нет. Что, вообще-то, она ждет поддержки, мать вашу! И самое главное:

– И самое главное: я с вами, я всё еще мама и жена. Я никуда не делась, вот я, я тут. Ты тоже работаешь, а ты учишься…

– Это здесь вообще ни при чем, – тихо, со стороны Крис.

– Н-да, – Сережа. – Ну-с…

– К Кларе ты съездишь?

К класснухе Кристины, жаботрепещущей Кларе Леонидовне, Настя не могла доехать уже долго. А там какие-то, как обычно, максимально важные школьные дела, от которых у Насти вечно духу не хватало откреститься, и что-то еще про учебу, может, еще что-то, у нее всегда найдется, Крампус с мешком подарочков, браконьер с капканами наперевес.

Конечно, съездит. Эта неделя уже выдыхает последние дни, лучше на следующей – вот Настя разберется со своим расписанием, и будет понятно. Сейчас-то ничего не понятно, сами понимаете, мне не выдали еще ничего, не прислали. Может быть, в субботу?

– По субботам не работает, – обрубили. – И с Двадцать третьим ей поможешь? Уже скоро. И комитету с собранием?

– Так, знаешь. С праздником и комитетом ей вполне может помочь кто-то другой, сколько можно.

– [Й’оп пл’иииат’] – Крис мотнула головой. – Она только меня и терпит, потому что ты ей помогаешь с этой всей организационной хренью!

– Так сделай так, чтобы она терпела тебя по другим причинам. – Настя отпила из бокала. – Как насчет оценок, например?

– Ты не понимаешь, ее терпеть невозможно!

– Не думаю, что из-за Клары Леонидовны мы должны менять нашу жизнь. – Настя посмотрела на Сережу, но тот уже с минуту последней картофелиной возил по остаткам соуса.

– Я тебе как-нибудь так же и отвечу. – Крис встала. Помидоры полетели в ведро, тарелка заняла выемку в посудомойке. Собралась уходить.

– Если уж на то пошло, барышня, если мы говорим, что нас не устраивает, то можно от тебя не будет всё время нести сигаретами? Как от какого-то старика!

– Да-да, меняй тему.

– Нет, стоп, я тебе сколько раз говорила? Шестнадцать, а ты куришь так, что вся кухня воняет!

– Я просто попробовала, мне не понравилось.

– Кристина!

– Ладно-ладно, я поняла. Что-то еще?

– Тон попроще, если можно.

Крис отдала матери честь и вышла из кухни. Косички с вплетенными ленточками взлетели и упали на плечи.

Господи, она же их расплетает, когда моет, правда? Насколько это гигиенично вообще? Да и выглядит как… – Настя на секунду залипла.

– Она что, не понимает, что я же о ней… что я же ей лучше хочу? Кто курит в шестнадцать?!

– Мы, например. Все мы курили в шестнадцать.

– А потом что? У нее в вещах найду жгут и ложку?!

– Если бы ты не копалась в ее вещах…

– В подоле принесет?!

– Чтобы принести в подоле, нужен подол. Это во-первых…

– Мне кажется, тут не до шуток, Сереж.

– Да она сама у тебя внебрачная! В смысле у тебя самой…

– О да, Сережа. Да, спасибо, что напомнил.

– Нет, я про то, что требовать от нее…

– Внебрачная, да, потому что он козел! А не потому, что я. Как будто ты не знаешь.

Сережа кивнул, смотря перед собой.

– Еще недавно ты сам на нее наезжал.

– Это было до того, как начала наезжать ты. Не могут же ее терроризировать две трети этой квартиры. И я ей всё говорил по делу.

– …Ладно. Я просто хочу, чтобы она… Ты же понимаешь?

Он снова кивнул. Помолчал полминуты.

– Ланч с Юсуфовыми, помнишь? Семейный ланч, – сказал Сережа. Медленно.

Если он звал ее, значит, деньги. Это Настя запомнила: звал он ее периодически, когда решал, что она может стать вишенкой на денежном торте, оливкой в воображаемом финансовом мартини.

– Хорошо, без проблем. Я буду.

– Ты не спросила когда.

– Это неважно. Я сказала, что буду. Ты попросил, и я буду.

– Ты прошлый пропустила, – смотрел на нее через забрало – между сведенными бровями и бокалом вина.

– Да, я помню, Сережа. Этот не пропущу. Только не в понедельник. Там мне надо занять рабочее место, войти во вкус, в смысле в курс.

– Ну, хорошо, – встал, взял со стола тарелки.

– Сережа.

– Что?

– Я понимаю вас… вашу… но за меня-то вы рады?

– Ладно, я скажу… Ты что, специально это? Делаешь, – поставил обратно. – Сейчас, когда мы только начали налаживать?

– Налаживать?

– Ты прекрасно поняла.

– …Мне приятно, точнее, я ценю, что ты делаешь, спасибо. Спасибо тебе за это. Но… я ведь тоже стараюсь, знаешь. И именно поэтому мне это нужно. – У Насти заперебирались пальцы. – Мне нужно пойти куда-то, поработать там, отвлечься. Не думая, как бы… подумать, точнее. Я же не говорю, что навсегда, что до пенсии буду там прям работать, да?

– Ну. Да, – тарелки обратно в руки[13]. – Ладно.

– Это ладно – ты как бы разрешил мне? Или смирился?

– Просто ладно, Насть.

– Ладно. …Ты так и не ответил.

– На что?

– За меня вы рады?

– Рады, рады. Рады мы за тебя. До усрачки.

– И Крис?

Сережа молчал. Насте показалось, что она слышала протяжный вздох, но не решилась бы сказать точно: Сережа включил посудомойку, и та загудела.

– Думаю, да. И Крис.

И тоже вышел из кухни.

Когда Настя завернула из коридора и вынырнула в гостиной – большой, обычно хорошо освещенной, но сейчас зашторенной, – Сережа с Крис сидели на диване перед телевизором, спиной к Насте. Смотрели на переливающуюся плазму в полстены.

– Ребят… А я торт приготовила, – наигранно весело сказала Настя.

Ребята к ней не обернулись.

И почему торт? В жизни торты не пекла. Даже не умела. А тут – нате.

– Эй… – неуверенно позвала Настя. Ее муж с ее дочерью неотрывно смотрели какой-то кислотно-яркий мультфильм. Обижаются, поняла она. – Ну чего вы?

Настя подошла к ним сбоку, тронула Сережу с Крис за плечо. Те повернулись к ней. Посмотрели на нее бессмысленными глазами.

От шока Настя уронила торт. С ума сойти, она и забыла, что принесла его с собой. Тарелка разбилась, и торт размазался по ковру, остался лежать небольшим кремовым сугробом.

Сережа с Крис смотрели на нее из-под сильно выпирающих лбов, глубоко посаженные глаза чуть косили, а рты приоткрылись.

– Вы на диагностику? – спросил Сережа.

Настя пятилась, хватая руками воздух, пытаясь ухватиться за что-то, чтобы не упасть. Под их взглядами она вре́залась спиной в стену. Нет, пыталась сказать она, какая еще диагностика, вы что, с ума посходили?! Боковым зрением уловила движение в зеркале и повернулась к нему. Из зеркала на нее смотрело такое же деформированное лицо, как у мужа и дочки, только – ее.

– Я… Наверное… – сказала она, чувствуя, что за нее говорит что-то другое, что-то снаружи нее, а то, что хочет сказать она, в слова не облекается. – Наверное, на диагностику, – а куда еще-то, получается?

– Все здесь на диагностику, – кивнула Крис.

– Садись, – сказал Сережа. – За нами скоро придут.

– Кто… придет? – спросила Настя, садясь рядом.

Муж обернулся:

– Ты.

Насте показалось, что она проснулась от сильного стука. Будто кто-то бешено колотил в дверь. Сердце быстро билось в груди, как мячик в трясущейся коробке. Настя привстала и через несколько секунд поняла, что в три часа ночи стучать в дверь некому.

Рядом посапывал Сережа. Она осторожно перегнулась через него и посмотрела на его лицо, повернутое к стене. Выдохнула. Всё было хорошо, лицо оказалось нормальное. Ну и конечно, а как еще? Просто сон.

Она неглубоко и медленно дышала, пытаясь успокоить сумасшедшее сердце.

– Это всё подсознание, – шепнула она зачем-то сама себе и продолжила мысленно: – Они переживают, вот и я переживаю. И снится. А что, может, действительно не надо было устраиваться?

Настя часто говорила сама с собой, спорила, рассуждала, объясняла сама себе. Любила и вслух – когда никого не было. И вот она уже несколько дней сама с собой спорила на тему возвращения в коррекционку. Ни одна сторона, видимо, не побеждала, но Настя для себя решила: раз влезла в это, значит, надо было. Значит, так лучше.

Всё, спи давай. Устроилась уже. И всё остальное устроится.

Или нет.

03

– Опять он с этой своей, экх, засиделся, – пыхтел Даня, паркуя на обочине массивный «Порше».

– Что? Кто? – не поняла Аня, звучащая из динамиков.

– Да Дима. С этой… Как ее… – заезжал задом, вставал прямо напротив школы; Диме оставалось пересечь тротуар, и он сразу упрется в машину. – Всё, я встал. Да с этой, воспитательницей, как ее там. Не воспитательницей, а…

– А, угу. Анастасия Александровна. Наша любимая. – По громкой связи-язви на весь салон автомобиля Анины насмешки звучали еще хлеще, чем в жизни.

– Вот-вот. Заебала уже, – Даня вспоминал все случаи ее мозготраханья ему и его жене. – Димы ни у школы, ни на телефоне. Хотя время уже…

Даня иногда задерживался и приезжал позже (раньше – никогда) оговоренного времени – работа, непредсказуемо вертевшая в вихрях. А что делать, хочешь сидеть на жопе ровно – сиди, заработаешь копейки. Даня был не из таких. Диме же опаздывать не разрешалось. Он должен был выходить сразу.

Даня отстегнул ремень.

– Схожу за ним.

– А всё потому, что ты позволяешь! Я говорила, надо быть строже. И вообще непонятно, какой, прости, херне она его учит.

– Да что я, он кроме этой школы и так не бывает нигде. По выходным чуть ли не в стену таращится. Пусть хоть тут…

– Эта еще так бесит, знаешь…

– Да знаю. Лучше всех знает, как воспитывать детей. Всё, я отключаюсь, схожу за ним.

После прощального давай Даня натянул перчатки, поднял воротник пальто – за пределами машины моросила легкая осень, – и вышел.

– Что ты хочешь нарисовать на снегу?

Дима украшал слоями гуаши бумажный лист. Вообще-то в Настины обязанности (равно как и в изначальные планы) не входило заниматься с учениками, к тому же в рисовании она ничего не смыслила, но шла Диме навстречу. Точнее, его вела навстречу себе, и еще сама шла навстречу себе, а что сделаешь, жизнь, жизнь такая, надо всё самой, самой тащить, ничего просто так не идет. Рисовать он любил. Не вникал в глубину творчества, не интересовался деталями, разумеется, не задумывался о приемах, штрихах, направлениях, пропорциях, тенях. Просто рисовал.

– Зайчика.

– Но его не будет видно на белом.

– Ну-у… – Дима загудел. – Хочу зайчика.

За больше года наблюдения – его первый класс и начало второго – Настя запомнила, что спорить по поводу изображаемого с Димой бесполезно. Если он брался своей робкой рукой за кисть, то писал безапелляционно, не прислушиваясь ни к кому. Как-то Настя пыталась отговорить его расплескивать на небо фиолетовый, но он сказал: Я так больше вижу.

Сначала она думала, что ему скучно в обычных цветах нераскрашенного бытия, что он хочет большего. Короче, придумывала глубокие смыслы, психологические уловки, объяснения про подсознание и вытесняемые желания. Через год доперла – рисует и рисует. Радуется, ну и чудненько.

– Тогда давай зайчику сделаем контур, чтобы он выделялся на снегу.

– Извините, я не мешаю?

В дверях кабинета стоял Даниил Алексеевич, папа Димы. Стоял напряженный, как барс перед прыжком.

– Что вы, конечно, нет… ох, мы засиделись, да? – Настя посмотрела на опять[14] вставшие часы, ерундой висящие на стене, пластиковым ободком – ободок унитаза и то полезней. – Это я виновата, извините, пожалуйста, не посмотрела на время.

– Ничего страшного. – Отец Димы разреза́л словесное полотно на короткие раздраженные фразы. – Дима, собирайся. Поехали.

Дима сначала испугался – да и Настя, надо сказать, тоже, – а затем погрустнел, оторвавшись от рисунка с несостоявшимися, не родившимися животными посреди ночного зимнего леса, гуашевый выкидыш.

Дима взял рюкзак, попрощался и пошел за отцом. Тот прощаться не стал и уже чеканил шаги каблуками своих наверняка идеально лакированных туфель.

Настя посмотрела на рисунок. Торопиться было некуда: Крис осталась на ночь у подружки (да и слава богу, не всё ж в одной комнате с ней спать [во второй спала мать]), матери было плевать, во сколько Настя придет, она была еще та полуночница. Свадьба тогда еще даже не виднелась. Взяла кисть, обмакнула в нефтяную гуашевую вязь и – как могла – нарисовала контуры двух зайцев. Вдвоем им будет теплее. Подула на рисунок – красота. Завтра покажет Диме, порадует.

Спускаются на лестнице. Дима вжимает голову. Жаль, что нет панциря, как у черепашек. В нем можно было бы там прятаться и иногда вылезать, если всё спокойно. Дима идет за отцом. Папа идет перед ним.

– Я сколько раз говорил. Выходить вовремя и держать телефон при себе. Где телефон, а?

– Прости, – бормочет Дима. Он пытается сжаться в маленький невидимый комок. И чтобы ветер понес и нельзя было догнать.

– Куда ты его дел, опять засунул в рюкзак?

В маленькую точку карандашиком. И чтобы можно было стереть резинкой.

– Уже времени сколько. …Ладно, не переживай. В следующий раз просто положи телефон в карман.

Дима боится злого папы. Потому что папа… Он так смотрит и говорит. И маму тоже вообще-то, да. Но она почти всегда из-за чего-то злая. Так что он привык. А вот папа…

Они проходят по темной лестнице, так что это и не лестница почти. Если не видно ее, то какая эта лестница. Так, ничего. И еще тихие вечерние коридоры. Вечером они тут всегда такие тихие. Вечерние. Слышны только папины ноги. Клок-клок-клок. Дима за папой выходит на улицу.

За ними скрипит дверь. Прощается. Дима машет ей и школе. Второй класс был лучше первого, интереснее. Даже в школе ничего еще.

– Садись.

И Дима открывает дверь. Забирается на привычное заднее сиденье. И едет домой. Каждый вечер Дима уезжает туда, куда не хочет. А куда хочет, не уезжает. Да он никуда и не хочет. Вот.

* * *

Приборная панель Даниного «Кадиллака» горела яркими огоньками, стрелка на спидометре рассекала круг и стремилась вправо. Даню радовал запах нового автомобиля, но он хотел поскорее вернуться домой после рабочего дня, равнодушно смотрел на улетающие столбы, деревья, изгороди, стоящих у дорог попрошаек с протянутыми руками и проституток в легких накидках и коротких юбках. Почему их не запретят, подумал Даня, как всегда думал, видя проституток на обочинах. Не запретят по-нормальному, так чтобы навсегда. Дима сидел сзади.

– Анастасия Александровна вернулась, – сказал он, то ли отцу, то ли просто в воздух.

– Кто?

– Анастасия Александровна.

…

– Мм?

– Она раньше работала. Вы с ней говорили. Тогда.

Анастасия Александровна. Это та, которая?..

– Это та, которая тебя тестила, что ли? Тестировала. В младших классах.

– Да.

Только ее не хватало. Даня вспомнил, да. Сосная была, конечно, можно было позаглядываться. Но стерва жуткая. Однажды она позвонила ему и попросила зайти в школу, когда будет забирать Диму. В тот вечер он приехал за Димой с Аней, и они поднялись оба.

– Понимаете, в этом возрасте они же очень чуткие, им нужна забота и поддержка, – талдычила она тогда. – А выходит так, что он один. И если бы вы…

– Вы что, думаете, я не знаю, как воспитывать своих детей?! – Аня превратилась в банши, кричала на Анастасию Александровну и долго не могла успокоиться, даже когда они уже ехали домой. Никто не любит, когда их тыкают в собственное говно.

А у некоторых людей не хватает такта жить со своим говном, вот и доебываются до чужого.

Это повторилось еще пару раз. В таких ситуациях Дима был за дверью – всё самое важное в жизни происходит за дверью, – прислушиваясь и волнуясь, будто ругают его. Позже съеживался на заднем сиденье отцовской машины, стремясь уменьшиться до незаметной родинки на спине, до тихой крошки, которую смахни, и всё.

Но не получалось, он всегда оставался таким же.

Таким же и жил.

Потом Анастасия Александровна сдалась и больше родителей звонками не беспокоила. А в школу родители заходили редко: не было нужды. К пяти часам вечера Дима на первом этаже высматривал из пыльного, загрубевшего от грязи и времени окна с молниями трещин и облаками разводов знакомую машину и, когда видел ее, выходил. В эту минуту и так бессобытийная жизнь его останавливалась, замирала с первым его шагом за дверь школы. И до следующего утра, до восьми с половиной часов, он существовал в оледенелом бесцветном потоке ожидания – когда вернется в школу и там увидит Анастасию Александровну.

– И что она, говорила что-нибудь? Передавала? – спросил Даня.

Ему стало почему-то боязно из-за возвращения старого, казалось бы, похороненного в зыбучих песках, утопленного в болоте памяти недруга. По правде говоря, он напоминал себе, что они с женой делают всё для Димы. Кормят, одевают, отвозят до школы и обратно, иногда помогают с рисунками или, там, обустраивают комнату. Иногда берут в кино или магазины, если семейные походы или еще что. Да, для Юли с Лешей они делают больше, но ведь те и не слабоумные, они больше понимают и могут. Если свозить их за границу, они хоть поймут и запомнят, что видели. А он?..

У них давно не было большой родительской любви к Диме. Он стал в каком-то смысле обузой, придатком. Возможно, это было неправильно, но что они могли сделать? Сердцу не прикажешь – и прочие великие мудрости. Да и опять же – какая разница, если он всё равно слабоумный?

– Нет. Мы с ней не говорили. Почти, – ответил отцу Дима.

* * *

Зачем добавился?

Да просто

В одной школе учимся

Мм. Ясно

Тебе неприятно?)

Да мне как-то вообще фиолетово)

Крис лежала на кровати, тыкала в телефон. В окно стучался ветровыми кулаками февраль, подбрасывая охапками снег.

Максим. Зачем он добавился? В одной школе учимся, ответили Кристине, ясно же. Она только успевала удалять назойливых малолеток из классов помладше. Сначала подтверждаешь заявку (в одной школе учимся, я тебя видел[а] сегодня на перемене – мм, класс), чтобы не показаться грубой, выжидаешь пару недель и удаляешь, как бы незаметно и недемонстративно.

– Как дела?

Но этот был другой. Во-первых, на два класса старше, в одиннадцатом учился. Во-вторых, зашел чуть дальше обычного. Но тоже не редкость.

– Нормально

– Что делаешь?

– Читаю

– Мм)

Что было не очень далеко от правды – сантиметрах в пятнадцати от нее. На таком расстоянии от Крис лежала «Смерть – дело одинокое», сегодня еще не тронутая. Пришла из школы, легла и залипла в телефоне. Но: читаю – чтобы этот Максим деликатно отъехал (все же так отвечают). Так и вышло, написал, что не будет отвлекать.

И слава богу. Не до парней. Еще не до конца остыли и перестали дымиться сгоревшие поленья отношений.

Был красивый парень, встречал после школы. Иногда цветы, иногда – поехали в кафе, давай свожу тебя в кино. В школе даже поднялся Кристинин статус, до этого (равно как и после) донельзя низкий. Единственная подруга-одноклассница и редкие приятельницы-однокашницы, казалось, были за нее рады.

А потом случился Новый год, гремел хитрыми фейерверками, блестел в глазах каждого соседа в доме – и каждого далекого родственника, который приехал на праздник. На нем сидела и Крис, скучающая, набитая обидой, надутая злобой – кольни, и со свистом вырвется темный, порченый воздух, – ведь ее на новогоднюю ночь с компанией не отпустили. А компания эта сняла коттедж, и там был он и еще много знакомых. Вообще там были все, а Крис была здесь, дома, слушала пьяных, мерзких, счастливых родственников, то есть была одна.

И вот в том коттедже он и выебал ее единственную подругу-одноклассницу. Потом оказалось, что она завидовала Кристине, а ему в общем-то всё равно на обеих. Он ушел как-то тихо, ничего не объясняя и не прося прощения, и больше не приходил после уроков к ее школе.

Незаметно растворилась (пусть поначалу и пыталась доказывать правоту) (не)подруга, для Крис она слилась со стенами и партами, хотя сидела на тех же уроках и, будучи отличницей, часто что-то выкрикивала в ответ на идиотские вопросы учителей. Примерно то же произошло и с редкими приятельницами-однокашницами. Мир Кристины схлопнулся, она почти растворилась в ветре, который волочил ее – легкую и никакую – из дома в школу и обратно. Сейчас было не до парней.

Но Максим написал еще раз, вечером. Крис о нем уже забыла. Почитала, поиграла в приставку, на улицу идти было и не с кем, а одной западло, с работы вернулся отчим, они поболтали, и она ушла к себе. Снова лежала с телефоном, сцеженная вечерняя зимняя тьма по-прежнему долбилась в окно.

– Слушай, а почему тебя называют дебилкой?

Вот, значит, что. Немного замандражило, хотя в принципе она привыкла. Обычно это спрашивают сразу, а тут такой медленный разгон.

Мать работает с дебилами

Точнее работала

И вот снова

Понял

Неприятно все это(

Прости, если что

Пох, я привыкла

Давно тебя так?

Слушай что тебе надо

?

Максим, конечно, был интересным, хотя и не очень красивым, но вроде выглядел так, что не обидит девушку. И, ух ты, не швырялся дерьмом, в то время как все вокруг… Хотя, может, еще начнет.

Их обоих в школе не любили. Ее – за то, что надо было кого-то не любить, а дочь женщины, что возится с идиотами, – супервариант. И потом – она всегда была странная. Ходила с вплетенными в косички ленточками, пирсингом, драных джинсах с нашивками, была неразговорчива и недружелюбна. И жизнь Крис вертелась в вихре дразнилок, гнилых яблок в рюкзаке, мертвых мышей (и где только достали?) в куртках, школьного одиночества и домашних скандалов. Она долго стеснялась сказать маме: стыдно стыдиться матери. Но в итоге сказала. Та ее успокаивала как могла, но, конечно, не успокоила. И что было делать? Ни работу (ни диплом для другой работы), ни школу не сменить. Приходилось существовать в исходных данных.

Крис научилась. Ушла в себя, покрылась ленточно-пирсинговым слоем и старалась ни с кем не контачить. Иногда в этой броне появлялись бреши, и через них попадали редкие девушки, становившиеся на время подругами, и редкие молодые люди, становившиеся ее молодыми людьми. Надолго не задерживался никто.

Шесть лет назад мать Крис уволилась из коррекционки, и тогда задышалось свободнее. Легкие постепенно расширялись, в воздухе не носились и ребра не сдавливали насмешки. Мать вышла замуж за успешного бизнес-чувака, они переехали из бабушкиной двушки в его просторную, со стильным минималистичным ремонтом четырешку. У Крис и ее матери наконец-то появились деньги, которые не приходилось пересчитывать до последней затертой, почерневшей копейки.

Но в прошлом месяце мать снова устроилась к дебилам. И школьная жизнь Крис вернулась примерно к тому же, чем и была шесть лет назад.

Максима не любили за то, что он тоже был странноватый. Анемичный, субтильный и манерный, он вызывал у девушек неприязнь, иногда сочувствие, а у парней – отвращение. Клетчатые рубашки поверх футболок с ядовитыми принтами и узкие джинсы. В предыдущей, обычной школе его избивали в сортирах, под лестницами и во дворе, здесь же дружелюбно ограничивались оскорблениями, угрозами и плевками.

– Ты не хочешь как-нибудь встретиться?

– Что?

– Может, погулять?

Крис задеревенела[15] напротив экрана. Не-до-парней. Нет? Да? Не сильно-то хотелось.

– Ну как-нибудь

Не сильно-то хотелось, но занятий у нее было не то чтобы много. Может, даже интересно с ним будет?

– Послезавтра может? После школы.

– Глянем.

Крис сидела на остановке. Разбитое стекло, шершавая скамья с выбитыми зубами – пробелами вместо перекладин. Автобус уезжал. Автобус всегда уезжал.

Крис не помнила, как сюда приехала или пришла – откуда ехала и откуда шла, от чего бежала. Такое иногда случалось. Какая-то бабка в протертой дубленке стояла у киоска, покачиваясь, тянув застойный акын. Самого киоска не было видно.

Крис попыталась вспомнить – какой автобус идет до дома. Ну да, сто пятьдесят седьмой. Попыталась и вспомнила, что она домой не хочет. А куда хочет?

А куда можно?

Вам – везде.

А куда стоит? Как это – никуда?

Вспомнила. Договорилась встретиться с парнем из школы. Но, кажется, на завтра или послезавтра. Значит, домой. Можно хотя бы у себя закрыться.

– Извините, бабушка, – сказала она покачивающейся, как слониха в зоопарке, бабке. – Вы не знаете, когда сто пятьдесят седьмой?

Ой, подумала Крис. Это же они у меня вечно спрашивают. А я? А что я, я сейчас в картах посмотрю.

Женщины из-за киоска не было видно. Крис зашла в приложение. Выберите город. Пролистала список городов, но не нашла в нем своего.

– Бабушка, вы не знаете?.. – потянулась к бабке.

– Я ухожу, – каркнула та, не прекращая свой басовитый гул.

– Что? Куда вы…

– Ухожу. Все уходят, и я ухожу. Чего я тут! – и затяпала по пустой улице.

Подъехал автобус, и бабка исчезла. Крис пошла к нему, но не успела: укатил. Подъехали еще несколько – растянутые гармошки, обнаженный ржавый покров. Пыльные колеса, хотя снег. Крис бежала за ними, они исчезали, пока не оказалась посреди всех дорог, и не было ничего, и была одна, и она не знала, куда идти.

* * *

Сегодня тут. То есть не в школе. Дома. Голова сильно болит. Болела утром. Папа оставил тут и дал 4 5 таблетки и позвал бабушку. Тогда приехала бабушка. Папа уже уехал. Он всегда уезжает утром а мамы тоже не было. И Юля с Лешей их тоже не было они утят учатся и сегодня учатся тоже. А я тут.

Я ей открыл и тогда она спросила. Как ты милый? Я ответил, что я нормально. Ложись. И захотела приготовить чай и поесть. Сказала. Я сказал, что хорошо и тогда и лег. А она потом пришла чай и поесть.

– Как себя чувствуешь?

– Лучше. Голова не болит.

Валентина Аркадьевна сидела на краю Диминой кровати, отбросив простыню. На тумбочке дымился сладкий чай, немного отпитый внуком.

В ногах у Димы лежала Элли, опустив голову ему на колени, иногда подергивая треугольными, как чердаки, ушами. Приподнималась и смотрела на хозяина, как бы проверяя, не изменилось ли его самочувствие. Как бы всё понимая.

– А слабость?

– Да нет.

– Не тошнит?

– Нет.

– А еще что-то?

Дима мотнул головой. Слабой рукой гладил Элли.

– Ну хорошо, – улыбнулась бабушка. – Поспишь?

Еще раз мотнул: я уже выспался.

Валентина Аркадьевна, когда ее просили посидеть с внуком, снова представляла себя учителем в школе. Тебе нехорошо, Коленька? Может, к медсестре? Может, маме позвонить, домой пойдешь? Кто, если не она, не Валентина Аркадьевна?

– А что хочешь поделать?

Главная задача учителя – занять ребенка, по возможности интересным и полезным (или хотя бы одним из них).

Внук пожал плечами. Бабушка подумала и сказала:

– Хочешь помочь мне с готовкой? Я обещала твоему папе сделать шарлотку, – кулинарные навыки еще никому не повредили, и ему не повредят, решила Валентина Аркадьевна.

Дима радостно крикнул да, откинул одеяло – Элли поднялась и недоуменно водила туда-сюда заспанной мордой – и влез в тапки.

– Тихо-тихо, куда ты так ломанулся. Не вскакивай резко, а то опять головка заболит.

Люблю делать готовить с бабушкой. Вообще только с ней и готовить готовим с ней. Мама не разрешает. А бабушка всегда разрешает.

Бабушка сделала яблоки и место тесто и сказала мне его де мешать. И я мешал тест а потом бабушка сказала давай его на эту штуку забыл как. И я вылил тесто на яблоки на штуке и представлял, что это такое густое наводние енине.

А потом мы поставили штуку в печь. Бабушка включила тепло и села потому что устала.

Валентина Аркадьевна тяжело и густо дышала.

– Бабушка, всё хорошо? – стоял рядом с ней внук и беспокойными, бегающими глазами смотрел, как ее плечи медленно поднимаются и опускаются, а она сама держит руку на груди.

– Да, милый, – ответила, отдышавшись, Валентина Аркадьевна. Посидела еще минуту. – Пока готовится, хочешь, сыграем в шашки?

Дима очень, очень их любил. Шахматы для него были сложны, карты – тоже, да и не особенно интересовали. А в шашки они играли часто, и Валентина Аркадьевна нередко поддавалась, удивляясь неожиданному превращению Диминых обычных фишек в дамки.

* * *

До поступления Димы в школу оставалось два года. Сильно способнее он не становился, у Ани с Даней нервы скручивались в пружину и обещали в скором времени выстрелить из тела, если не найдется какой-то вариант.

Они поднялись на нужный этаж. Дошли до двери, Даня пропустил вперед жену и вошел следом. Такое же невзрачное – аккуратное, но простое – помещение, как здание снаружи. Большая комната, окна по длинной стене, за ними – вечер чернее темных подвальных углов. Даня увидел людей, расставляющих стулья в круг.

– Извините, это группа…

– Другие родители? – К ним обернулся плотный мужчина с седой бородкой. – Да, всё верно. Берите стулья и садитесь к нам.

Аня посмотрела на мужа. Тот пожал плечами и заблокировал телефон. Экран с открытой в ВК страницей Группа Другие родители погас. Они рассекали интернетные просторы с запросами а-ля как жить с отсталым ребенком или воспитание отсталых детей, и один сайт выдал ссылку на это родительское сообщество. Повезло, подумали они. Приятно понимать, что ты не один волочишься в безвременье с проблемой, которая больше тебя и от которой не убежать.

Даня подошел к стоящим в углу стульям, будто собравшимся в небольшое стеснительное стадо, взял по одному в каждую руку и понес к общему кругу. Сидушки и спинки смотрели катышками, лоснились тонкими полупрозрачными вуалями годами содранных слоев.

Они приехали вовремя. Все остальные рассаживались.

– Итак, добрый вечер всем, – через пару минут взял слово уже знакомый им мужчина с бородкой. – Сегодня у нас несколько новостей. Во-первых, давайте поприветствуем наших новых гостей. – Он указал на Даню с Аней, и человек пятнадцать забросали их всяческими приветами. – Представитесь нам? Ага, отлично. Я – Василий. Остальных вы узнаете во время беседы. Во-вторых, еще важные вещи. У нас, кажется, решена проблема с арендой…

И Василий несколько минут посвятил формальным вопросам. Когда закончил, спросил: Кто-нибудь хочет рассказать, как прошла неделя?

– Ну надо же. Только пончиков с кофе не хватает, как в сериалах, – шепнула Аня мужу.

Он тихо вздохнул.

Женщина, сидевшая до этого со сцепленными руками, подергивая колготной ногой, подняла руку.

– Давайте я начну. – За рукой она подняла и взгляд и не пугливо, а скорее безнадежно посмотрела на присутствующих. – Вы знаете, меня месяц не было. Была занята. Возили Сашеньку. Если кто-то не знает, у него тяжелая отсталость. Нам порекомендовали одного врача, мы возили, он выписал токи, мы всё прошли, сдали анализов, но ничего, вообще ничего. Сказали, у Саши из-за кро… кровоизлияния после родов… погибли нейроны. И ничего уже не сделать.

Женщина, видимо, держалась как могла, и Даня с Аней про себя поблагодарили ее за то, что не ударяется в слезы.

– Роза, мы с вами, – сказал-пропел Василий. – Держитесь. Расскажите, как сейчас справляетесь.

Розу тряхнуло, и она продолжила:

– Очень, очень плохо. Муж всё время на работе, я одна не могу это вынести. Он ходит под себя, мычит, не говорит совсем. А ему уже пять. На детской площадке только на качелях раскачивается. Стал агрессивным таким, по ночам истерики. Капаю неулептил, только с ним засыпает.

– Как-как называется? – спросила женщина слева от Ани.

– Неулептил.

Все вразнобой, но не очень активно начали утешать Розу. Когда она закончила рассказ о своем сыне-идиоте (или там был даун?), Даня с Аней будто сидели на тысяче иголок, прорывающихся через кресла. Она поглядывала на него, он на нее, и оба молча обводили взглядом собравшуюся компанию, иногда посматривая на дверь.

Василий спросил, кто хочет сказать следующим – не хочет ли кто-то, а кто хочет. Ясно, высказаться должны были все. Ане стало интересно, какая история у самого Василия.

– Я не знаю, что делать со своей, – начала женщина, переспросившая до этого про лекарство, в короткой, не по размеру кофточке и плотной юбке, с виду учительница или консьержка. – Она постоянно за мной таскается, жить не дает.

– Напомните нам вашу историю. Не все в курсе, – дружелюбно, но настойчиво.

– Четыре месяца назад умерла наша мама. Мы не были близки, она почти нами не занималась, мной и Юлей. Это моя младшая сестра, у нее умственная отсталость слабой степени.

Легкой степени, поправил про себя Даня, в интернете по вечерам (а иногда и днем, прямо на работе, когда хочется бросить всё, и катись бы оно куда-то подальше огненным шаром, и сожги бы всё на пути) изучавший нарушения умственной отсталости.

– Мне пришлось взять ее к себе.

– И как вы теперь живете?

– Да вот так, она постоянно лезет в мои дела, требует внимания. Ей уже шестнадцать, но на самом деле будто десять или восемь, или того меньше. Спрашивает, куда я иду, зачем, что делаю. Заходит в мою комнату и смотрит на меня, иногда заходит, когда я сплю. Я потом узнаю по незакрытой двери. Иногда будит меня. Запретила ей входить без повода, теперь она придумывает идиотские причины, типа: А какая погода сегодня? Вечно злится, когда не так, как ей надо. Каждый день одни и те же вопросы: А правда, что есть Бог? А как там мама? Одно и то же, одно и то же! Постоянно хочет есть и говорит о еде. Приходит из школы, спрашиваю, как дела, говорит только, что давали на завтрак и обед. Едем куда-то – А там есть будем? Но самое главное: она весь сплошной негатив! Обращает внимание только на плохое, на улицах, в магазинах ей всё время кажется, что на нее плохо смотрят, она злится и истерит. Перед каждым приходится извиняться, люди просто шарахаются!

После каждого такого откровения Василий благодарил и спрашивал остальных, есть ли у них мысли, как помочь. Даня с Аней молчали: их мысли были другими.

Несчастье? Да, огромное, у этих людей неподъемная ноша, которую они согласились нести. Тяжелее ли их ноша, чем та, что у Дани и Ани? Наверное, тяжелее: нет ни времени, ни денег, кладбище родственников, коммуналки, страшные диагнозы, болота мечтаний. Но примеры типа а в Африке дети голодают никогда не работали. Кто заберет у Дани и Ани то, что свалилось на них?

Да, деньги. Да, время, и да, возможности, и, боже, да, легкая степень отсталости у ребенка – и не буйный, не агрессивный. Ну и что. Им растить неполноценного ребенка, жить с ним. Пытаться убедить себя, что всё нормально, когда вокруг миллионы обычных семей.

– Слушайте, они же не хуже, они просто другие. – Полная, буйно накрашенная женщина перебила скудный поток сочувствий какому-то очередному невротику. – Почему мы говорим так, будто на нас проклятье свалилось? Наши дети такие же, как все, просто немного особенные. Мы все их не сдали в детдома и всякие интернаты, значит, любим, так? Да, тяжело, бывает очень тяжело, но мы сами выбрали этот путь, надо справляться.

– Я не могу, – прошептала Аня. Тошнило от морализаторства незнакомой, дурно одетой бабы. – Пойдем отсюда.

– Мы же не можем просто уйти посреди… – начал он.

– Блядь, Даня, мы можем, – Аня шипела. – Еще одна такая история, и я…

– Может быть, вы с нами поделитесь вашей… расскажете о вашей ситуации? – обратился к ним Василий.

Даня затянул растерянное э-э, Аня встала и пошла к двери. Он обернулся, начал: Извините, нам надо… Аня вернулась, взяла его за рукав и потянула за собой.

– Извините, нам надо, – повторил Даня, растворяясь в дверном проеме.

– Нет, это просто издевательство какое-то! – Аня нажимала и нажимала на кнопку вызова лифта, а тот издавал далекие утробные звуки. – Если бы я хотела послушать, как всем тяжело жить, я бы новости включила. Чего там слушать, и так понятно. Нам бы кто помог.

– Да уж. – Они зашли в лифт, и Даня отправил кабину вниз. – Непростая атмосфера.

– Атмосфера. Атмосфера?! Нет, а главное, эта, эта, с губами которая! Мы все не сдали в детские дома. Да кто бы еще знал тогда! Ему диагноз-то поставили сразу, что ли. Вот если бы сразу, то му…

– Так! – прервал Даня. День был тяжелым. Вечер – не легче. Хватит негатива. – Хватит всяких если. Никто никого не сдал, поехали домой.

– Ок. Но больше мы сюда не вернемся. – Аня шагнула из долгого лифта.

– Ок, ок, – вздохнул.

Аня почему-то вспомнила тот вечер. То собрание, неровный круг овальной формы, тех людей с уже сточившимися в памяти лицами, бесцветными бежевыми масками. Что-то ей напомнило о том вечере, произошедшем много лет назад, когда Диме было пять и до поступления[16] в школу оставалось два года. Какой-то крохотный толчок напомнил.

Закончила с делами в салоне, посидела с подругами в ресторане – засиделась с подругами в ресторане, – поехала домой. Долгая пробка из-за неработающих светофоров на круговом перекрестке, автомобили, обращенные в центр, как дети с родителями, смотрящие на арену в цирке, куда Анина мать ее водила вместе с младшими сестрами, точнее, младших сестер водила, а ее – за компанию. Как дети в цирке, как… ну да! – как родители на том собрании, смотрящие в центр круга, куда-то в пол. Аня устала.

Бросила сапоги, будто отмахнулась, ступила на лестницу, как увидела спускающегося Диму.

– Есть хочу, – сказал он быстро, на выдохе, как-то уныло. – Можно?

– На ночь есть вредно, – бросила Аня и стала подниматься дальше.

– Пожа-алуйста! Есть хочу, правда.

Аня взглянула на сына и задержалась на его лице. Дима смотрел. Тягучими глазами, какими-то умоляющими, кошачьими. А Аня не любила кошек. И вообще домашних животных. Хоть не заплакал.

– Ладно, – развернулась. – Пошли, положу салат. Тяжелое на ночь нельзя.

Дима радостно запрыгал по лестнице вниз.

Открыла контейнер со второго раза, вывалив на себя немного хамона с рукколой. Выругаться сил не было, просто где-то про себя поставила галочку, что недовольна, но подумает об этом позже. Накладывая Диме, решила, что плевать, и положила себе тоже. Завтра – открытие нового салона. Не до диеты. Нервы. Усталость и нервы, хотя вроде бы одно должно нейтрализовать второе. Но нет – и это были до боли знакомые ощущения.

Поставила перед Димой тарелку, стакан сока, снабдила сына ложкой, салфетки лежали – вот. Села рядом.

– Приятного аппетита! – Шестнадцать лет, выучил, помнит, молодец. Что за талантище.

– И тебе, – кивнула.

Когда Юля и Леша подросли и за ними не нужно стало присматривать 24/7, Аня захотела свое дело. Небольшое, буквально хобби, но свое. Даня вложился в открытие премиум-салона красоты «Гедонистка». Пошло хорошо, салон разросся до сети. Были, конечно, управляющие в каждой точке, но за ключевыми моментами Аня следила сама – открытия, ремонт, дизайн, презентации, набор спецов старшего звена, знакомства с постоянниками и местными провинциальными шишками. Это было нервно, часто тяжело, до опухших глаз, трясущихся рук и дурных ночей с неконтролируемыми пробуждениями, будто сон разрезали на куски, как мясо, а самое главное, что это всё было необязательно – но Аня этого хотела. Во всяком случае себе говорила: сама же этого хотела, вот и сиди, хотела, хотела.

Третья беременность проходила тяжело, тяжелее, чем предыдущие. Перепады настроения, истерики, мигрени, сильный зуд и странные, необъяснимые боли. Аня не собиралась бросать работу, говорила (кричала) Дане и врачам, что со всем справится, но спустя несколько месяцев бесперебойного внутреннего и внешнего хаоса стало понятно: не справится. И пришлось делегировать полномочия, а самой быть дома, хотя салон к тому времени уже размножился почкованием до полноценной небольшой сети.

Дима родился раньше срока.

Однако прошедший, казалось бы, тщательный отбор ее заместитель не справлялся с задачами – да и где тут взять хорошего эксперта. Спустя два с половиной года после рождения Димы Аня ознакомилась с отчетами, поговорила с менеджерами, объездила салоны и с ужасом поняла, что второе после семьи дело ее жизни приняло странные очертания, клиенты разбежались, прибыль упала и сотрудники находят места получше. Надо сказать, что и Аня, потихоньку оправившаяся после тяжелых родов, начала скучать по работе, слышать посвистывающую дырочку в груди, которую не затыкала радость материнства, да и была ли эта радость – Дима рос каким-то не таким.

Каким-то не таким, да. Голову научился держать позже обычного для детей, на игрушки почти не реагировал, смотрел странно, что уж говорить про вставание на ноги: первые попытки были только к началу третьего года жизни, а более-менее получаться начало еще через полгода, и то ходил мальчик неуклюже, не ходил, а будто издевался над ней. Первые слова он произнес примерно к тому же времени – и долго они были страшные, неоформленные, как рыхлый, нелипкий снег.

Врачи, взводя брови, как взводят курки, деликатно говорили, что, может быть, стоит подождать. Стоит? Педиатры разводили руками, уточняли про течение беременности, советовались с гинекологами, неврологами, детскими психиатрами и в один момент сказали что-то мягкое типа: Понимаете, конечно, не факт, и еще ничего нельзя сказать точно, но ведь вам советовали избегать стресса во время беременности… А вы всё работали. И роды ранние… И вот сейчас мы, возможно, наблюдаем… Аня взорвалась фейерверком брани и сказала, что она сделала всё, что от нее требовалось. Конечно, конечно, совсем не факт, что дело в этом, но… Но позже, смотря на сына, который не мог нормально дойти от нее до кроватки, не понимал, что большой кубик не поместится в маленький разъем, на сына, который, кажется, и не узнавал ее, – не могла отогнать мысли, что это всё она, что это всё ее чертовы салоны, работа до конца второго триместра. И не могла себе простить, и плакала по ночам, когда засыпал муж, и не могла смотреть на Диму – ей казалось, что в нем она видит все те шесть месяцев, которые она нагружала себя документами, встречами, собеседованиями, скандалами, увольнениями, нетворкингами. И ненавидела эту чертову работу. И, конечно, вернулась на нее, и уволила никчемного заместителя, поняв, что не может дома, не может сидеть с сыном, а Дане сказала найти няню.

– Спасибо! – доев салат, кивнул Дима, будто у него что-то спросили, а он подтвердил. – Очень вкусно.

– Не за что. Поставь тарелку на стойке, я потом загружу, – Дима поднялся к себе, а Аня еще сидела.

* * *

И дни полетели быстрее. Настины будни проносились с размазанными от скорости очертаниями. Утром – групповые и индивидуальные диагностики, во второй половине дня – отчеты по их итогам, после – домой.

Настя быстро включилась, влилась в знакомый ритм коррекционки. Она легко вспомнила тесты для детей всех возрастов. От начальных, определяющих тестирований (на них не обязательно приходили в начале учебного года: как направят; как появятся подозрения; как засаднит в сердечной полости от чувства, что твой ребенок неполноценный) до промежуточных, контролирующих развитие учеников.

Вспомнила все диагнозы, с которыми приходилось работать. Степени умственной отсталости – те, с которыми принимали в школу, и те, с которыми отправляли на домашнее обучение. Задержку психического развития, логопедические проблемы, социальную запущенность, с которыми отправляли в другие заведения – комиссия обследовала детей со всеми этими проблемами, но именно в этой школе – восьмого вида – учились только умственно отсталые.

С несколько извращенным азартом вернулась к разработке и корректировке учебных программ, которые она делала вместе с другими – главным образом с воспитателями. Вспомнила все формы, которые нужно было заполнять в отчетах. Анамнезы, результаты, диагнозы.

Вспомнила – и что тут было вспоминать, вот оно, пропитывает насквозь, хоть выжимай, – это щемящее мокрое чувство, обиду от того, что в мире есть неполноценно развитые. С низким интеллектуальным потолком – и со всегда задернутыми окнами, и со сжимающимися стенами, – и ограниченными правами на жизнь. С неблагополучными семьями. С непониманием со стороны. С заранее определенным будущем.

Настя вспомнила.

Домой возвращалась сразу после работы. Обещала. Сережа с Кристиной терпели, пока соблюдался условный договор. Наступало семнадцать ноль-ноль – и Настя махала ручкой неспешно собиравшимся Наташе с Олей, процокивала на каблуках дряблые паркетные коридоры и выбегала к машине. «Мерс» парковала за углом, а там еще чуть подальше – для приличия. Скрывать уже особо было нечего, девочки на работе уже обо всем расспросили и разузнали (и даже раз сходили на разведывательную экскурсию: Ой, шикарный! Ой, Настька, повезло тебе!, А посидеть-то можно? Спереди можно???, Наташа, да что ты?!, Оля, отстань), но Настя не кичилась и даже чувствовала себя немного неуютно – с деньгами за пазухой посреди нищего казенного дома.

Поводов задерживаться, равно как и радоваться больше дозволенного, не было: Дима не шел на контакт, а другие ученики были просто учениками, с ними профессионализм, да, но не дружба. Они пересекались с Димой в коридорах, в столовой, пару раз Настя заходила в кабинет, где шел урок у его класса. Он вежливо и холодно здоровался либо опускал глаза, казалось, что стертые напольные плитки, столовская еда и тетрадки его интересуют больше, чем Настя.

– Отдай его мне, – просила она Наташу.

– Ты же знаешь, я не могу, – отвечала та. – Не я распределяю. И вообще не мы. А он.

– Он?

– Ага. У него и спрашивай. Если вообще согласится.

– А ты не будешь против?

– Да мне вообще всё равно. Он твой же, на самом деле, так что христа ради. Будто мне остальных не хватает.

И Настя сначала робела, а потом пошла.

Виталий Афанасьевич был как обычно усато густ и усато улыбчив, в определенной степени приветлив и спросил, что надо.

– Я хочу попросить… отдать мне на тестирования одного ученика.

– В смысле? Чего? Разовое? Вы не согласны с каким-то заключением коллеги?

– Нет-нет, что вы. – Настя поспешно присела в знакомое кресло напротив стола, чтобы оказаться к директору поближе, пусть и хотелось – подальше. Почувствовав знакомый горький запах, пожалела об этом, но не двигаться же к стене, да там и двигаться некуда. – На постоянку. Моя коллега не против.

– Хм. – Директор нахмурился. – А что за ученик?

– Дмитрий Спиридонов. Может, знаете, такой светлый, высокий. Девятый класс.

– А в чем проблема? – Случай был, очевидно, не сказать, что частый. – Можно, конечно, но…

– Проблемы как таковой нет, Виталий Афанасьевич, но, видите ли, я вела этого ученика два с половиной года, тогда еще. И у нас установился доверительный контакт, какого у Натальи с ним нет. Это не ее вина, она молодец, без претензий и вообще, так просто случайно получилось. – Хотя ни в какие случайности в этой ситуации Настя, конечно, не верила. – И вот я хотела попросить… может, вы…

– Ну, я вас понял, Настенька. Но-о если мальчик уже пять или шесть лет как у нее, думаю, незачем что-то менять. Тем более перед выпуском фактически, вы понимаете. Такой стресс…

Старый зануда. Насте всегда казалось, что он ее недолюбливал. Надо было привести его к логическому тезису, против которого он бы не смог ничего сказать.

– Но у них нет контакта. Понимаете же, их беседы не так эффективны, как если бы его фиксировала я.

– Не преувеличивайте, вы же сами сказали, Наталья – профи, не хуже вас. – Золотухин нервно поглаживал стол.

– Я вам не об этом! – Настя вцепилась в ручки кресла, которые того и гляди скоро отвалятся. – Дима на диагностиках с Наташей может даже не раскрываться полностью, не показывать всё, на что способен.

– Слушайте, ну что способен, ну вы же не воспитатель, – устало вздохнул директор. – Вы же просто дефектолог. И видитесь с учениками сколько, пару раз в четверть? Здорово, что вы так держитесь за них, но я и вам нагрузку дал, отработайте лучше ее.

– Я ее и отрабатываю! – Настя взыскрилась. – Я прошу отдать мне всего одного ученика, это же не переработка. Это обусловлено многими факторами.

– И еще ваша личная прихоть.

– Если вам так проще. Это не в доплату!

– Ладно, берите его, только не кричите. Я назначу вас, проведете первое тестирование на неделе. Всё?

Настя поблагодарила и пошла к себе. Тактика была верная: Золотухин мог согласиться на что угодно, лишь бы его перестали донимать.

* * *

Валентина Аркадьевна вешала шубу в шкаф и – хотя уже много раз была в новом доме сына – осматривалась. К высокооконному убранству, дорогому ремонту, большой прихожей, переходящей небольшой плавной лестницей в кухню, она так и не привыкла. Даже к шубам не привыкла. Надевала их, когда ехала к сыну – чтобы не обижался, что его подарки не носят.

– Спасибо, что приехала. – Даня спускался к ней.

Они прошли на кухню. Согласившаяся на чай и отказавшаяся от курицы а-ля путана-что-то-там, Валентина Аркадьевна приготовилась слушать. Разговор обещал быть важным, судя по серьезности тона звонившего сына.

– Мам, ты же с нами не полетишь?

– Куда?

– Ну куда-куда.

– Нет. Не полечу. – Ага, еще в этот разврат она не летала. Сделали с нашей страной посмотрите что, а теперь жить с ними? И мальчика ее родного к себе заманивают. Валентине Аркадьевне, если честно, было даже обидно за сына. Что всё вот так, а он туда. И всю семью с собой тащит в эту Америку.

– Мы решили не все вместе переезжать. И раз уж ты остаешься здесь, я хотел спросить. Можно ли с тобой оставить Диму?

Валентина Аркадьевна ахнула. Затем где-то внутри ахнула еще раз, сильнее, а внешне – икнула и подпрыгнула.

– Со мной – в смысле вообще со мной? Жить со мной?

– Да, – быстро начал объяснять Даня. – Понимаешь, его с собой не получается взять, он не знает языка и совершенно там ни к чему получится. Не научится ничему. И кто им там будет заниматься? Будет как беспризорный, гиблое дело. А здесь он с тобой будет. Ты же школьным учителем была, ты как никто знаешь, что нужно ребенку и как заниматься с ним.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

обычности, малой яркости, несостоятельной плотности.

Вернуться

2

И прочие заезженные фразеологизмы.

Вернуться

3

ПМПК.

Вернуться

4

Хотя и тяжеловато ходилось по лестницам ей уже давненько. Просто поняла, что сейчас должна отвести внука, не он сам – она с ним, а потом она всё сделает. Успокоит, погладит, прижмет. Потому что любила Диму и понимала, что нужна ему наконец-то не просто так, а именно вот так, не разумеется, нужна, а необходима по-настоящему, потому что где сейчас все остальные, а она-то – вот. Валентина Аркадьевна вообще любила быть нужной, вне зависимости от того, смогут оценить ее нужность или не смогут. Например, Аня, ее невестка, старания Валентины Аркадьевны не замечала, а сын Даня замечал и относился к ним как к должному, но она уже привыкла, хоть и чувствовала, что с годами рассыпается на хлопья, сминается в ненужную мякоть под ногами родственников.

Вернуться

5

Машиной. А хотелось – жизнью.

Вернуться

6

Не то. Всё не то.

Вернуться

7

Настя и сама сдалась на втором и отпустила Толстого в свободное плавание, до самой старости – но она и не просила называть себя Элен.

Вернуться

8

Семейная жизнь всё забрала, а потом сама семейная жизнь как-то не пошла, точнее, пошла, но немного по пизде.

Вернуться

9

Лену, надо обозначить, спорт всё-таки интересовал сильно и неповерхностно. За своим телом она следила как за святыней и при случае обозначала, что о теле нужно заботиться тщательно и усердно, особенно если столько выпиваешь, а иногда и покуриваешь – тонкие женские с кнопкой и легкую молодежную, в самокрутках.

Вернуться

10

Поэтизм – традиционный, характерный элемент (слово, словосочетание и т. п.) поэтического языка. Расхожий поэтизм. Обилие поэтизмов. Избегать поэтизмов. Энциклопедический словарь. 2009.

Вернуться

11

– …же рисует… –  Да он же так, калякает. –  Не важно. Так вот, пусть…

Вернуться

12

Но если хотите о хухре-мухре, то вот, пожалуйста – на хрена эта явилась?!

Вернуться

13

Да убери ты, господи, эту посуду и повернись ко мне.

Вернуться

14

– Не опять, а снова.

– Отстань от меня, мама, отстань, я уже не могу от этих твоих фразочек.

Вернуться

15

– Задеревенело? – каждый раз спрашивал тот идиотский стоматолог, вкалывая анестезию, чтобы вырвать очередной молочный зуб, поверх которого начинал расти очередной коренной, что тоже окажется кривым и стремным, как остальные. Задеревенело? Всё еще снится. Задеревенело? Крис ненавидела это слово, это онемение, и вот сейчас почувствовала, что – как деревенели ее десны с нёбом на приемах у стоматолога – задеревенела сама, полностью.

Вернуться

16

Ну как поступления – не лицей, экзаменов там не было, только диагностика.

Вернуться