Лайла Мартинес
Древоточец

перевод с испанского

Москва: Эксмо, 2024. – 192 с.

ISBN

Layla Martinez

CARCOMA

Copyright © Layla Martínez, 2021

Published in agreement with Casanovas & Lynch Literary Agency

© Петров Г., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Поразительно, как в этот небольшой по объему роман Лайле Мартинес удалось вложить сюжеты народных преданий и исторические реалии (отечественная война, режим Франко, поствоенное общество), сплетя все это с семейными легендами и воплотив в повести о нескольких поколениях женщин, регулярно сталкивавшихся с насилием, но однажды решивших отомстить.

Людмила Иванова

редактор

Посвящаю Хосе,

и да благословит дьявол нашу свадьбу

1

Когда я перешагнула порог, дом словно обрушился на меня. Под его грязными кирпичными сводами такое ощущение внезапно возникает у каждого: он будто набрасывается на любого вошедшего и выкручивает ему внутренности, пока у того не перехватит дыхание. Моя мать твердила, что в этом доме у людей выпадают зубы и усыхают кишки, но она давно отсюда уехала, и я ее не помню. Я знаю, что она так говорила, потому что мне рассказала бабушка, но могла бы и не рассказывать: мне это и без нее известно. Здесь выпадают зубы и волосы, портится плоть, стоит зазеваться –  и вот ты уже еле ноги волочишь, прилег на минутку в постель –  и никогда тебе больше не встать.

Я пристроила рюкзак на сундук и распахнула дверь в столовую. Бабушки там не оказалось. Не было ее ни под кухонным столом, ни в кладовке. Тогда я решила попытать счастья на втором этаже. Выдвинула ящики комода и открыла шкаф, но и там ее не нашла. Вот же старая перечница! И тут я заметила носки туфель, торчащие из-под кровати. В ином случае я не решилась бы поднять край покрывала, ведь тех, кто обитает под кроватью, лучше не беспокоить, однако бабушкины туфли не узнать невозможно. Лакированная кожа сверкает так, что можно любоваться своим отражением хоть из дальнего угла комнаты. Приподняв матрас, я увидела старуху, она лежала и пялилась снизу на пружины кровати. Однажды соседка, увидев, как бабушка с утра пораньше вылезает из сундука, сообщила репортерам, что та тронулась умом. Впрочем, что может знать эта проклятая сплетница, у которой волосы маслянистее, чем фритюрница в придорожной забегаловке? У бабушки отнюдь не слабоумие.

Я выволокла ее из-под кровати, усадила на покрывало и встряхнула за плечи. Иногда это срабатывает, иногда нет, на сей раз не получилось. Когда это не помогает, лучше выждать, пока само пройдет. Я потащила ее в коридор, затолкала в чулан и заперла. В этом доме все двери открываются наружу –  такова семейная традиция, вроде всякой рождественской херни. У нас много традиций, например запирать друг друга в комнатах, но зато мы никогда не едим баранину, ведь ягнята ничего плохого нам не сделали, поэтому употреблять их мясо нам кажется неприличным.

Я спустилась за рюкзаком и вернулась на второй этаж. Там только одна комната, где спим мы с бабушкой. Я положила рюкзак на ту кровать, что поменьше. Прежде она служила моей матери, а еще раньше –  бабушке. Увы, в этом доме не наследуют ни денег, ни золотых колец, ни простыней с вышитыми вензелями их первого владельца; покойники тут оставляют после себя лишь кровати да обиды. Дурная кровь да место, где можно прилечь ночью, –  вот и все, что здесь получают в наследство. Мне даже волос как у бабушки не досталось: у нее, в ее-то возрасте, волосы все еще густые, каждый крепкий, как бечевка, любо-дорого посмотреть, когда она их распускает. А вот у меня всего три чахлые волосины, липнут к черепу уже часа через два после мытья.

Зато кровать мне нравится: в изголовье на скотч приклеены изображения ангелов-хранителей. Время от времени кусочки старого хрупкого скотча отваливаются, но я сразу же откусываю новые и клею куда надо. Больше всего мне по душе ангел, следящий за двумя детьми, которые вот-вот свалятся в ущелье. Те играют на скале, глупо ухмыляясь, словно они у себя во дворе, а не на краю обрыва. Уже не маленькие, а резвятся, как идиоты. Нередко по утрам, едва проснувшись, я проверяю, не свалились ли дети в пропасть. На других открытках карапуз собирается поджечь дом; близнецы пытаются засунуть пальцы в розетку; девочка вот-вот отхватит себе полпальца кухонным ножом. У всех круглые розовые щечки, все ухмыляются, как психически ненормальные. Бабушка прилепила эти изображения еще в молодости, как только появилась на свет моя мать, чтобы ангелы оберегали ребенка. Каждый вечер перед сном они вставали на колени у кровати, сложив ладони, и читали молитву: «У моей кровати четыре уголка и четыре хранителя-ангелка». Но однажды бабушка узрела настоящих ангелов и поняла, что художник никогда в жизни их не видал, потому что у них нет ни белокурых кудрей, ни таких красивых лиц. Они больше похожи на гигантских насекомых вроде богомолов. И тогда бабушка перестала молиться: ну кому нужны у дочурки на кровати четыре богомола с сотнями глаз и клешнями? Теперь-то мы молимся им, опасаясь, что они поселятся на крыше и станут совать усищи и длиннющие лапы в дымоход. Иногда слышим шум наверху, поднимаемся взглянуть и видим: их глаза глядят на нас сквозь щели в черепице. И тогда мы читаем молитву, чтобы отпугнуть их.

Я достала из рюкзака одежду и разложила на кровати. Четыре футболки, пара легинсов, пять пар трусов, пять пар носков и то, в чем я представала перед судьей: черные брюки и рубашка в цветочек. Эта рубашка и штаны те же самые, что я надевала для собеседований, когда искала работу, стремясь казаться невинной и порядочной, а также заявить о полной готовности подвергнуться жестокой эксплуатации. Судье я все же показалась невиновной, а вот с нанимателями номер не прошел. Думаю, они заметили злость на моем лице, потому что улыбалась я сквозь стиснутые зубы. Увы, единственной работой, которую мне удалось получить, стало место няньки в семье Харабо: им по фигу мои рубашки и дурная кровь, ведь женщины моей семьи прислуживали им всегда. Да и я обречена продолжать в том же духе, и неважно, как я одеваюсь и как сильно их ненавижу.

Та рубашка уже отжила свое, совсем полиняла, но это уже не имеет значения, ведь у меня больше не будет собеседований, и никто не возьмет меня на работу после того, что стряслось. Мне не придется больше стискивать зубы, чтобы сдержать желчь, хоть бабка и ворчит, мол, я обязана научиться хоть что-то делать. Гундит, потому что не хочет, чтобы я целыми днями сидела дома, и она права, ведь если я долго бездельничаю, то начинаю нервничать и злиться. Я бы с радостью выгуливала собак, но платить мне за это никто не станет, здесь собак запирают во дворах и в лучшем случае иногда бросают им кусок черствого хлеба.

Ну ладно, продолжу свой рассказ. Я достала одежду из рюкзака, сняла футболку и надела чистую. Хотелось бы сказать –  красивую, но это ложь, а я хочу поведать вам о случившемся правдиво. Итак, обе футболки были измяты и изношены, но от второй хотя бы не несло затхлостью: в наших говенных автобусах в обивку въелась застарелая вонь, как в раздевалке спортзала. Я сложила одежду в нижний ящик комода, зная, что поступаю глупо: завтра ее придется искать в кухонном шкафу, на полках в кладовке или в сундуке в прихожей. Всегда одно и то же: в этом доме нельзя доверять ничему, но прежде всего –  шкафам и стенам. Комодам чуть больше, но и им нельзя.

Я услышала сухой стук и догадалась, что бабка бьется лбом в дверь. Видимо, вот-вот придет в себя, и лучше разбудить ее до того, как она приблизится к окну кладовки, из которого не раз выпадала или выбрасывалась. Что не имеет большого значения, ибо, если так будет продолжаться, она либо покалечится, либо обезумеет. Я вернулась в комнату и открыла дверь. На этот раз принялась трясти ее сильнее обычного, пока она не повернулась ко мне и не пробормотала: «Ой, дочка, я и не слышала, как ты вошла». А я ответила, что приехала полчаса назад, но ее все это время не было. «Святые забирают тебя, когда им заблагорассудится», –  ответила она, вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Ступени заскрипели, будто вот-вот треснут, хоть бабка и пятидесяти килограммов не весит. На нее смотришь: одна кожа да кости, пустая оболочка, без плоти. А когда я спускалась, ступеньки не издали ни звука. Так что лестнице тоже нельзя доверять.

Бабушка суетилась на кухне, семеня из угла в угол. Было почти два часа пополудни, но есть мне не хотелось; у меня в те времена никогда не было аппетита, единственное, что я ощущала в кишках, –  это отвращение, как у больной собаки. Бабушка поставила на стол две миски и пододвинула ко мне кастрюлю. Излишне было спрашивать, что в ней, потому что мы в этом доме всегда едим одно и то же. Я привыкла к такой пище, ибо ем ее, сколько себя помню, но посторонним она кажется странной, поэтому расскажу поподробнее. Старуха ставит кастрюлю с водой на огонь и бросает туда что придется, что найдется в огороде и в близлежащих горах, а иногда сыплет горсть нута или фасоли, которую покупает у торговцев, приезжающих на грузовиках. Варево кипит часами, а потом она каждый день его немного разогревает, добавляя еще что-нибудь, подходящее по ее мнению. И пока мы едим, она подливает в горшок воду и кладет какие-то добавки, а когда суп скиснет, моет кастрюлю и начинает все сначала. Моя мать терпеть не могла это варево, но какая разница, если она, как я уже сказала, давно покинула дом. Мне вот оно тоже не нравится, однако я молчу, потому что у меня нет ни сил, ни желания готовить что-то другое.

Я привычно бросила несколько кусочков хлеба в суп и подождала, пока они достаточно размокнут. Бабушка достала бутылку вина и наполнила три стакана: один мне, второй себе, а третий –  для святой, пояснив, что та немного приуныла. Затем поставила стакан рядом с фигуркой Святой Джеммы [1], что стоит у нее на алтаре около кухонной раковины. Потом она села за стол рядом со мной и поинтересовалась, много ли было народу в автобусе. «Нет, только мы с мясником», –  ответила я. Она спросила, не наболтал ли мне чего-нибудь мясник своим слюнявым, заплетающимся и ядовитым языком? Нет, он ничего не говорил, потому что народ у нас в деревне трусливый, в лицо ничего такого не скажут, если их меньше четверых-пятерых против одного.

Бабушка встала и долила вина в стакан святой до краев. Перекрестилась и молвила: «Пускай сегодня ночью святая Хемита избавит несчастных от дурных снов». Но я-то знала, что этого не будет, ибо святая не сможет позаботиться обо всех несчастных нашей деревни. С этим мы должны разбираться сами. Я собрала грязную посуду и сложила в раковину. Бабушка пошла в столовую и улеглась на скамье читать молитвы: Деве Марии за умерших, еще одну святым, да еще одну Горной Деве, которая оберегает наше село с горных вершин.

Я вышла в палисадник и присела на скамейку у калитки. В этот час в деревне всегда безлюдно, но соседи все равно чураются нашего дома, если только им сильно не приспичит попросить чего-то у старухи. Когда им приходится идти в оливковую рощу или на гумно мимо нашего дома, они ускоряют шаг, будто вдруг вспомнив, что оставили газовый кран открытым. Впрочем, некоторые улучают момент, чтобы плюнуть в калитку. Капли слюны высыхают на солнце, оставляя белые пятна. Однажды ночью кто-то облил наш виноград отбеливателем для белья. Листья сразу же опали, но ветки все еще цепляются за фасад. Бабушка отказалась выкорчевать лозу. «Пускай все видят», –  сказала она. На одну из веток повесила открытку с ликом святой Агеды [2] с золотым нимбом и золотым же подносом, на котором святая держит свои груди, отсеченные мучителями. Прилетела сорока, сорвала картинку и утащила. Мы повесили для птицы разные блестящие вещицы, но она больше не прилетала, ее интересовала только святая. Ну я-то ее прекрасно понимаю.

Я услышала, что меня зовут, и вернулась в дом. Атмосфера там сгустилась, будто помещения затаили дыхание. Войдя в столовую, я увидела, что старуха спит на скамье с открытым ртом и четками в руке. Я вновь услышала голос, на этот раз наверху. Взбежав по лестнице, я успела увидеть лишь закрывающуюся дверцу шкафа. Конечно, мне не хотелось попасть в какую-нибудь ловушку, поэтому я забаррикадировала дверцу стулом. Собралась уже было выйти из комнаты, но не успела дойти до коридора, как раздались удары откуда-то изнутри. Сначала слабые, потом все сильнее и сильнее. Затем послышался треск, кто-то скребся изнутри, от каждого удара летели щепки. И вдруг –  пронзительный детский вопль, который я сразу же узнала, ибо слышала его сотни раз. Я снова подошла к шкафу, и в этот момент стул опрокинулся на пол и шкаф распахнулся. Я ощутила, как весь дом сжался вокруг нас в ожидании продолжения.

– Лучше держать его запертым, –  произнесла бабушка за моей спиной. Ее голос заставил меня вздрогнуть, я не заметила, как она поднялась по лестнице на второй этаж и вошла в комнату. Голоса в шкафу всегда действуют на меня так: вызывают оцепенение, не дают думать ни о чем другом, словно немеешь или глохнешь от страха, или и то, и то разом. Бабка подошла к шкафу, достала ключ, который всегда носит с собой, и заперла дверцу, отодвинув стул, который поставила я. И тогда я почувствовала, как нас постепенно стискивают стены и придавливает крыша, словно дом кинулся к нам –  то ли защитить нас хотел, то ли задушить, а может, и то и другое, потому что в этих четырех стенах между тем и другим нет особой разницы.

Внезапно послышался шум мотора: по грунтовой дороге к нашей калитке подъехал автомобиль. Подойдя к окну, я отдернула занавеску. На несколько мгновений меня ослепила вспышка: солнечный зайчик мелькнул от объектива фотокамеры, нацеленной на наш дом. Вероятно, кто-то сообщил о моем возвращении. Когда произошел тот случай, к нам в деревню хлынуло множество репортеров, они беседовали с соседями, а те пустились вешать им лапшу на уши в надежде попасть на экраны телевизоров. Ясное дело, по телевизору их показали, причем чем больше они болтали и выдумывали, тем чаще там появлялись. На утренних программах журналисты брали у них интервью в прямом эфире, и соседи говорили, что я и в школу-то почти не ходила, ни с кем не общаюсь и никогда не встречалась с парнями, но что будто бы поглядываю на девчонок. Мол, «не мое это дело, но она смотрит на мою внучку вроде как похотливо», «ах, я не знаю точно, однако с мужчиной ее тут ни разу не видели», –  бубнили эти ханжи, и ненависть застревала у них в зубах вместе с остатками пищи. Лгуны и глупцы –  вот кто живет у нас в деревне, как я вам уже говорила. Каждому из них не терпится донести на тебя начальству, гражданской гвардии и писакам. Причем неважно о чем, лишь бы только их покровительственно потрепали по плечу.

Сплетничали они и о моей бабушке. Шептались, что она разговаривает сама с собой, спит в сундуке, а моется нагишом под виноградной лозой. Интервью постепенно обрастали подробностями, поскольку обыватели не скупились на слова. Все стремились покрасоваться на телеэкране, и чем больше выдумывали, тем чаще им это удавалось. Жажда славы обуяла их, трепетала у них в глотках и запуталась в языках, и потому из уст их выходила одна лишь желчь, и неважно, копилась ли она годами или явилась только теперь, ведь последствия одинаковы. Люди утверждают, что видели, как старуха копается на кладбище в поисках костей и беседует с мертвецами, когда остается дома одна. Люди болтали и болтали, а их сплетни и ложь всерьез обсуждались по телевизору и распространялись в социальных сетях, поэтому все считали, что знают о нас абсолютно все. У большинства телезрителей это вызвало отвращение к нам. Ну и ненависть тоже, сильную ненависть, которая прилипала к нёбу и стекала по уголкам губ, когда они обсуждали нас перед телекамерами. Кое-кто, правда, нас жалел, полагая, что мы просто больны и что нужно вызвать сотрудников социальных служб, чтобы те позаботились о бабке и, возможно, обо мне, поскольку я казалась им немного не в себе, умственно отсталой или, во всяком случае, не совсем нормальной. А мне по барабану, считают ли меня сумасшедшей идиоткой или нет, лишь бы только не жалели, вот этого не надо, вот этого ни за что не надо, я ведь не для того сделала то, что сделала, чтоб теперь каждая сволочь меня жалела.

Бабушка оттеснила меня от окна, понимая, что мне тошно снова видеть журналюг. Я пыталась выбросить их из головы, чтобы не действовали мне на нервы, хотя и знала, что они засели и закукарекали в моем мозгу и там и останутся, даже когда я не буду о них думать. А потом вновь всплывут ночью, пока я лежу в кровати, которая раньше принадлежала моей матери, а до того –  бабушке, а до того –  не знаю кому. «Я слышала плач ребенка», –  сказала я бабушке, чтобы сменить тему и немного поболтать: за недели, проведенные в следственном изоляторе, я почти ни с кем не разговаривала. «С тех пор, как ты вернулась, дом волнуется», –  ответила она, дав понять, что тема исчерпана, потому что болтать она никогда не любила, вступала в разговор, только если надо было что-то сказать. Но я настаивала, и она сказала, прежде чем выйти из комнаты: «Тебе же известны два способа успокоить ребенка –  молиться святым или дать ему то, что он требует».

Она медленно спустилась по лестнице, и я снова осталась наедине со шкафом. Видно было, что он встревожен и голоден. Я почувствовала его голод, как у собаки на дворе, как у лошади на привязи. Когда я проходила мимо шкафа вслед за бабушкой, этот бесстыдник снова заскрипел, требуя открыть дверцу, но я-то знаю эти его фокусы.

На кухне старушка разожгла огонь, чтобы попросить пламя о чем-то. Она поддерживала его, подкладывая сухую траву, сосновые веточки и ненужные бумажки –  все маленькими кусочками, чтобы огонь вдруг не начал свирепствовать. Бабушка глядела на него и что-то нашептывала, цедя молитвы сквозь зубы, слов я не разбирала, но знала, что молится она святой Варваре, обезглавленной отцом на вершине горы, святой Цецилии, брошенной в раскаленную баню, и святой Марии Горетти, убитой при попытке изнасилования, –  всем святым-женщинам, погибшим от рук разъяренных мужчин.

Выйдя из транса, она протянула мне открытку. «Отдай это журналисту, что стоит там на улице», –  велела она и, разгребая угли, пропела колыбельную, чтобы пламя угомонилось. Она дала мне образок архангела Гавриила в золотых доспехах и с распростертыми крыльями. В одной руке он держал меч, в другой –  весы. Мне это пришлось по душе, я подумала, это значит: нет справедливости без смерти и смерти без покаяния. А вот что мне не понравилось –  так это что он тоже был красавец, а не какое-то насекомое вроде богомола, мотылька или саранчи: наверно, этот художник тоже никогда не видел ангела. Авторы всех этих картинок –  обманщики, и мне надоела их ложь.

«Не хочу, чтобы меня снимали на камеру», –  пожаловалась я бабке, но ей было безразлично, она никогда не обращала внимания на мои жалобы. Я прошла через коридор и открыла входную дверь. Дом вздрогнул, не знаю, от удовольствия или от отвращения, однако это не имеет значения, потому что в этом доме разницы особой нет. Я не узнала журналиста, по мне все они на одно лицо: одинаковые бороды, одинаковые стрижки, одинаковая манера говорить –  и обвинять меня, и обвинять. Всех их я одинаково ненавижу.

Я пересекла дворик и открыла калитку. «Вот тебе подарок от моей бабушки», –  сказала я и протянула открытку репортеру. А этот тупица уставился на меня, не зная, что ответить. Похоже, они боятся нас после всех этих россказней, ну и хорошо, лучше уж пускай боятся, чем жалеют. Его напарник оказался поумнее, он включил камеру, как только я распахнула калитку. Первый тоже пришел в себя, схватил открытку и придержал калитку, чтобы я не смогла ее закрыть. Пока пыталась это сделать, он что-то бубнил мне, но я не слушала, а только думала, что, если сдвинуть его руку немного вправо, можно будет раздавить ему пальцы, захлопывая калитку. Видимо, он что-то заподозрил: когда я взглянула ему прямо в глаза, он отдернул руку, будто обжегся.

Вернувшись в дом, я поняла, что бабушка в чулане. Судя по звукам, она, должно быть, передвигала огромные кастрюли для варки мяса. Они уже сильно поржавели, ими давно не пользовались, но мы не хотим продавать их сборщику металлолома: кто знает, когда может понадобиться кастрюля, вмещающая маленькое тельце. К тому же там у старухи прячутся покойники, которые забредают к ней потерянные и дрожащие, а ей жаль лишать их убежища. Все в грязи, они спускаются с гор и являются в дом. Они дрожат, они напуганы; никто не знает, что им пришлось повстречать на пути и сколько усилий потребовалось, чтобы выбраться из могил. Как бы они обходились без кастрюль, где можно хотя бы переждать, пока пройдет тревога?

Я вышла на задний дворик покормить кошек. Летом они почти не бывают дома, предпочитают лазить по смоковнице в саду или гулять в прохладном овраге, но каждый день приходят убедиться, что мы живы-здоровы, а заодно набивают себе животы. Мы требуем от них оставить в покое птиц и ящериц, ведь в корме у них нет недостатка. Увидев меня, одни принялись громко мяукать, другие подбежали в надежде на ласку. Я наполнила их миски и посидела с ними, пока не стемнело, поскольку здесь особо делать нечего, кроме как накапливать в себе ярость, а с этим я уже разобралась.

На кухне бабушка накрыла на стол. На клеенке –  три тарелки, три стакана и три куска хлеба. «Я поставила тарелку твоей матери, она что-то волнуется», –  сказала бабушка. А я вот свою мать не помню. Бабка сотни раз показывала мне ее фотографии, достав их из коробки от печенья. Она их достает всякий раз, когда ее душат горе или злость, а в нашем доме это одно и то же. Кладет фотографии передо мной, а я не испытываю ни любви, ни признательности к матери, вообще ничего не чувствую: девочка-подросток на снимках почти вдвое младше меня, и я не могу уразуметь, как она стала моей матерью. Что я чувствую –  так это злобу, она мне передалась от бабушки, а еще я злюсь, потому что не понимаю, как это можно взять и увезти девочку без одежды, без денег и против ее воли. Все, что нам известно, –  она села в машину, и больше ее никто никогда не видел.

Мы поели, я вымыла посуду, задула свечи перед образами, потому что нельзя же оставлять ничего опасного в досягаемости святых, и поднялась в комнату. Старуха уже спала, похрапывая, как усталая собака. Моя одежда была разбросана по полу, и я собрала ее всю, кроме той, что высовывалась из-под кровати. Ведь если вы угодили в ловушку однажды, это, может, и не ваша вина, но если такое произошло четыре или пять раз, то ваша и никого другого. Заснула я рано и не просыпалась, пока не услышала настойчивый стук в дверь дома. Уже рассвело, но для посещений еще было слишком рано. Вскочив с кровати, я спустилась по лестнице. Бабушка стояла в дверях с распущенными волосами, как всегда, когда хотела кого-нибудь припугнуть.

Она отошла в сторону, и в дом вошел мужчина. Сделав несколько шагов, он увидел меня у лестницы и отвел взгляд. Я ощущала его испуг, но мне не было его жалко, потому что кроме страха внутри у него было высокомерие и презрение. Было еще не жарко, но лоб мужчины покрылся испариной, а рубашка под мышками промокла. Губы у него были сухие и синеватые, как у больного, но я-то знала, что он здоров и что единственная его хворь –  это смесь стыда, отвращения и страха, которые одолевают его каждый раз, когда он видит нас.

– Что тебе нужно? –  спросила старуха, вложив в этот вопрос все свое презрение.

Пришелец опустил глаза и заговорил просительным тоном, хотя я знала, что чуть его поскреби –  и наружу полезет гордыня.

– Меня послала Эмилия спросить, узнала ли ты что-нибудь о мальчике, его дело будет рассматриваться в субботу, –  ответил он. –  Я не знал, стоит ли приходить, а то вдруг тут журналисты, но в деревне говорят, что вчера вечером по дороге в гостиницу их автомобиль пострадал на крутом повороте, теперь его только на запчасти продавать, –  продолжал мужчина, и слова потоком лились из него. –  Эмилия сказала, что уже с тобой договорилась, и осталось только забрать то, что ты пообещала.

Я подошла к нему и заметила, что он вздрагивает от страха и отвращения, хоть и старается не подать виду. «А с чего это моя бабушка должна тебе помогать?» –  спросила я, приблизив свое лицо к его. «Да просто ради ребенка, –  пояснил он и вытер потные ладони о штаны. –  Я ничего журналистам не рассказывал, –  продолжил он. –  Тут распускают много разных слухов и сплетен, но мы с Эмилией заявили, что ничего подобного и быть не может. Репортеры приходили каждый день, расспрашивали, какой ты была в детстве и когда пропала твоя мать. Кое-кто из соседей выдумывал всякое, чтобы покрасоваться на телевидении. И только я твердил, что быть такого не может».

– Для твоего сына у меня ничего нет, зато есть кое-что для тебя, –  оборвала его бабушка, устав от всей этой лжи и чепухи. Она оставила нас наедине и побрела на кухню. Пришелец поднял голову и посмотрел мне в глаза. В его взгляде уже появилось высокомерие, но чувствовалось, что он пока не хочет выпускать его наружу. Запах пота от подмышек смешивался с затхлым воздухом дома. Бабушка вернулась и протянула ему фотографию. «Минувшей ночью меня просили передать тебе, что она дожидается всех вас». Мужчина схватил снимок и стал в растерянности его разглядывать. На нем –  моя мать вместе с другими подростками нашей деревни. На фото был и он сам: минувшие годы добавили ему второй подбородок, однако сохранили тупое выражение лица. «Не знаю, о чем это ты», –  презрительно сказал он, возвращая фотографию. «Да брось, все ты знаешь», –  ответила старуха, и надменность его как рукой сняло, осталась лишь дрожь в руках, как у человека, несущего огромную фигуру распятия во время религиозной процессии. Незваный гость повернулся, чтобы уйти, но наткнулся на меня; его лицо побагровело и тут же побледнело, а воротник рубашки взмок от пота.

Входная дверь сама собой громко захлопнулась, чтобы он не смог выйти на улицу. Нас окутал порыв горячего густого воздуха. В кухонном шкафу зазвенели стаканы и тарелки, ударяясь друг о друга. На втором этаже послышались звуки передвигаемой мебели, и будто кто-то выдвигал и задвигал ящики шкафов. Дом разозлился, как и мы с бабушкой, злость сквозила в каждой плитке, в каждом кирпичике. Мужчина стоял, как парализованный, у самой двери, весь в поту, трепеща и не в силах шевельнуться. Его губы дрожали, как от холода, хотя солнце уже палило нещадно и воздух с улицы был больше похож на огонь, чем на воздух.

Бабушка положила руку мне на плечо, и на меня нахлынули воспоминания обо всем случившемся за последние несколько месяцев. Арест, допросы, слезы матери, пресс-конференции и этот ребенок, ребенок, ребенок. Я сказала, что оставила дверь открытой, и мальчик вышел на улицу один. Что забыла закрыть дверь после того, как вынесла мусор, и что к тому моменту я работала непрерывно больше двенадцати часов и очень устала. Что просто оплошала на какое-то мгновение, а когда осознала это, он уже исчез. Я вспомнила все: на записях с камер было видно, как ребенок один уходит из дома; телеведущие утверждали, что пропажа двух человек, связанных с одной семьей, не может быть простым совпадением; соседи талдычили, что я вроде как несмышленая или умственно отсталая, и в любом случае –  ленивая, потому что не училась и не работала, пока семья Харабо не наняла меня в виде одолжения моей бабушке, которая прислуживала им, пока не вышла замуж.

Все это снова на меня навалилось. Не знаю, смогу ли рассказывать дальше, такая тоска меня берет, но надо попытаться, я уже почти закончила. Старуха сказала: ты же знаешь, что надо сделать, и я так и поступила. Взяла за руку мужчину, который окаменел, будто увидел привидение, а возможно, и вправду его заметил. А может, и что похуже: на свете много вещей хуже, чем явление мертвецов. Наверху стук усиливался, но прекратился, как только я ступила на лестницу и повела пришельца в комнату. Простыня на матрасе слегка зашевелилась, и под ней исчез каблук башмака. Дверца шкафа была распахнута; изнутри шел холодный влажный воздух, похожий на туман из оврага или испарения из наполненной дождевой водой цистерны. Мужчина двинулся к шкафу, привлеченный шепотом, которого я не слышала, но чуяла нутром, как ощущают приближение затмения или бури, это было как пение цикады, перешедшее в скрежетание костей. Когда он скрылся в шкафу, я захлопнула дверцу и повернула ключ в замке.

2

На некоторое время в доме воцарилась тишина. Ни хлопанья дверей, ни скрипа, ни шарканья передвигаемой мебели. Даже сорняки и небольшие кусты снова выросли на заднем дворике, а ежевика дотянулась до окон спальни. Покойнички тоже умолкли, перестали шептаться под кроватью и всхлипывать в шкафу. Я не видела их несколько дней, а потом один из них вдруг высунул руку из-под одеяла и едва не схватил меня за лодыжку; к счастью, я успела изо всех сил наступить ему на пальцы каблуком. Приходится поступать именно так, чтобы проучить их, а иначе они теряют к тебе уважение, цепляются за юбку, и ты вынуждена таскать их по всему дому.

Мне следовало бы не раз дать пинка и внучке. Или отвесить звонкую пощечину, чтобы вытравить из нее все это, прежде чем оно пустило корни и прилипло к кишкам. Святым на небесах и душам в чистилище хорошо известно, что я же пыталась добиться своего. Провела внучку, босую, по горной тропе к Святой Деве до самой часовни и вознесла Ей молитвы, однако Она не пожелала мне это даровать. А теперь слишком поздно, я поняла это в день, когда внучка начала прислуживать семейству Харабо. Святые предупреждали меня, но я не хотела им верить. Она взялась за работу, не сказав мне ни слова, и только тогда до меня дошло: эта потребность возникла у нее внутри, как у моей матери и у меня. Я сделала все возможное, но то, что исходит изнутри, не так-то просто искоренить. В нашем доме мы хорошо это знаем.

Когда ее арестовали, она выложила гражданским гвардейцам ту же самую ложь, что и вам, эту историю про мальчика, который будто бы сам вышел на улицу и больше его никто не видел. Не верьте ничему, что она тут наплела. Строит из себя непонятно кого, вроде как она и мухи не обидит, а эти придурки ей верят. Лучше меня послушайте, я-то знаю, что у нее внутри, как вам уже говорила. Я вообще знаю сущность людей. Вижу все, а чего недогляжу, мне подсказывают святые, когда забирают меня к себе. Я-то четко понимаю, когда люди лгут, когда желают того, чего желать не следует, когда завидуют даже собственным детям, братьям и сестрам. Я вижу тени, которые они носят внутри.

Я слежу за тенями и здесь, наблюдаю, как они ползают по лестнице и коридору, мечутся по потолку и караулят за дверями. Наш дом наполнен ими. Кое-кто из них пришел из деревни, кто-то из гор, а другие живут здесь с того дня, как построили дом. Они смешались с раствором цемента и с известкой стен, засели в фундаменте и черепице, в полу и деревянных балках. Они хранили наш дом в течение трех лет войны [3], когда царили голод и прах, когда невозможно было отличить мертвых от живых, а потом еще сорок послевоенных лет. Слава богу, сюда к нам победители не заявлялись –  они оставили мою мать в покое. Впрочем, у всего есть цена и ее всегда приходится платить; в моей семье это прекрасно понимают. Рано или поздно счет вам неизбежно предъявят.

Здесь мы были в безопасности от незваных гостей и стука в дверь на рассвете, однако дом служил не убежищем, а ловушкой: отсюда никто никогда не уходит, а те, кто пытается уйти, всегда возвращаются. Дом этот –  настоящее проклятие, отец построил его нам на беду и обрек нас на вечную жизнь в его стенах. С тех пор мы тут, и останемся здесь, пока не сгнием, и еще много лет после.

Когда мой отец купил участок земли, тут ничего не было, зато приобретение обошлось дешево: никто не хотел жить на пустыре вдали от деревни, в месте, непригодном для земледелия. Здесь были только камни да заросли дикой ежевики, и ни одного дома поблизости. А вокруг –  пещеры, вырытые в горах, где обитали те, кому было больше негде жить: несчастные, каждый год хоронившие своих детей. По их словам, младенцы умирали от лихорадки, но кто знает, от чего на самом деле, потому что единственным, кто их навещал, был священник, совершавший обряд соборования, и то лишь за деньги. А врача там не было. Время от времени внезапно гибла вся семья, когда ночью, пока все спали, случался обвал. Иногда по вине дождей, когда вода просачивалась и размывала землю. В других случаях виноваты были они сами, поскольку копали свои пещеры в опасных местах. Люди пытались расширить пространство, чтобы втиснуть еще один тюфяк для новорожденного, поэтому работали кирками там, где не следовало. Грохот очередного обвала слышался во всей деревне, но, когда приходили на помощь, было уже поздно –  гора успевала поглотить бедолаг. Тела погибших подолгу не пытались извлечь, ведь это опасно, и к тому же родственники не собирались оплачивать похороны шести-семи погибших. Если из-под обломков торчала нога или рука, присыпали ее землей и читали «Отче наш», чтобы покойник мог отправиться на небо. Но нет. Никто и никогда не ходил мимо обвалившихся пещер: все знали, что мертвецы все еще там.

Да простит меня Пресвятая Дева, но я иногда думаю, что Бога не существует, потому что если бы он существовал, то взял бы этих несчастных на небеса, ибо они страдали всю жизнь, голодая и вкалывая на других до потери пульса. Зато святые и ангелы существуют, их я видела своими глазами, и Святой Деве я молюсь, потому что Она сдержала все данные мне обещания, кроме предназначенного моей внучке. Ну что ж, я сама убедилась, что выполнить его невозможно. А разве может существовать Бог, способный отправить этих людей в ад, тогда как они и так всю жизнь находились в аду –  в обваливающихся пещерах и без маковой росинки во рту? Должно быть, именно поэтому покойников Он тут и оставляет, поскольку ада они уже натерпелись, а в рай не попали, потому что на небесах и без них полно епископов и разных богачей, которые могут позволить себе оплачивать обедни и погребения. Так что обездоленным там делать нечего. К тому же они продолжали цепляться за обломки камней, а через какое-то время появились в нашем доме и попрятались в шкафу. С тех они там и обитают, а у меня не хватает духу прогнать их прочь.

Мой отец тоже ни за что не приближался к пещерам, даже когда шум обвала будил всех окрестных жителей и они спешили туда сосчитать тела, извлеченные из-под камней. Эти несчастные вызывали у него ужасное отвращение; он боялся, что его заразят не только клопами и вшами, но и бедностью, которая тоже способна передаваться другим. Отец презирал их со всей возможной ненавистью, а ее-то он накопил более чем достаточно.

Гораздо позже, когда пещеры опустели, потому что их обитатели смогли перебраться в столицу, где поселились в лачугах, но хотя бы под открытым небом, а не под землей, я неожиданно узнала: он тоже вырос в одной из таких пещер. Вот почему многие матери втайне ненавидят своих детей, вот почему в нашем доме мы так отравляем жизнь друг другу: мы ненавидим то, что напоминает нам о нас самих. А те обездоленные напоминали отцу его мать, у которой руки были разъедены мылом от частой стирки чужой одежды в реке; его отца, который умер от кровоизлияния в кишечнике, когда, изнемогая от голода, наелся сырого нута, украденного с поля. Когда мой отец покинул пещеру благодаря бригаде стригалей овец, взявших его в подмастерья, он поклялся себе, что никогда туда не вернется. Так и поступил, даже не явившись на похороны матери два года спустя. Он всегда был верен своей ненависти.

Его артель кочевала по всему Пиренейскому полуострову; стригали начинали сезон в Андалусии, а заканчивали во Франции. Не такая уж плохая жизнь для уроженца пещер, хотя парни брались за любую работу, а когда ее не было, спускались к реке ловить выдр. Впрочем, моему отцу все это не нравилось: он не хотел всю жизнь источать запах хлева и вытаскивать из себя клещей. Конечно, ему жилось уже получше, чем прежде, однако он не желал довольствоваться тем, что имел, а мечтал носить чистые рубашки, сияющие туфли, выглаженные брюки с непременной складкой. Мой отец вовсе не был глуп и прекрасно понимал, что никогда не станет сеньором, но при этом не хотел трудиться на чужих людей –  стричь их овец или возделывать принадлежащие им земли, обращаться к их детям на «вы» или собирать им добычу на охоте. Господ он тоже ненавидел, хотя и по-другому: не потому, что они напоминали ему о его положении, а потому, что наталкивали на мысль о том, кем он никогда не станет.

В одном хлеву, полном овец, он принял решение: надо поступать так, как и другие мужчины, недовольные своим положением в обществе, –  использовать тех, кто по уровню ниже их самих. До сих пор он думал, что у него ничего нет, но вдруг понял, что ошибался, ведь у него есть власть. Правда, не такая уж большая, скользкая, способная по неосторожности утечь между пальцев, но достаточная для того, чтобы добиться желаемого.

Первой жертвой стала Адела, она обошлась ему недорого –  дешевое платье да флакончик духов из города Куэнки. Мой отец не был красавчиком, но, кочуя по овчарням, кое в чем поднаторел. Использовал приятные слова и действовал наверняка, что было несложно. Адела была глупая девчонка, она никогда не видела красивых вещиц. Я тоже была такой доверчивой, но мне повезло не встретить мужчины вроде моего отца.

Адела поверила всему, что он ей наплел: что поведет под ручку на прогулку, что на вечеринках только ее будет приглашать на танец, что угостит миндалем в сахаре и леденцами. И даже отправится к ее отцу, чтобы устроить все как полагается: они обручатся, а потом поженятся в церкви, у них появятся дети, и старшему он даст свое имя. Она наверняка считала его красавцем, несмотря на кривой нос и тонкие губы, неведомо от кого унаследованные: в его семье все были хороши собой, высокие и статные, несмотря на голод и лишения. Моему отцу на обхаживание дурехи понадобилось всего три месяца, и когда Адела оказалась в западне, он захлопнул дверцу.

А вот с Фелисой вышло труднее, она уже не была невинной девушкой и знала, что мужчины лгут, добиваясь желаемого, и нельзя верить даже трети сказанного ими. Дешевые подарки и ласковые слова не подействовали на Фелису. Она не доверяла моему будущему отцу, не верила изливаемой им лести, понимая, что прошедшие годы оставили свои следы, какие бы комплименты он ей ни расточал. Ведь не мог он не заметить ее обвислую грудь, морщинки под глазами и вялую плоть. С какой стати мужчине на десять лет моложе интересоваться ею, если только он не преследует определенную цель? Все всегда чего-то хотят, особенно если ты уже стареешь и не в прежней форме. Фелиса жила одиноко, у нее не было семьи, муж ее умер от лихорадки, что косила бедняков. Она вырастила позднего ребенка, который родился слабеньким и плакал дни и ночи напролет от голода, и холода, и от ужасного одиночества, которое волочилось по дому, как курица с перерезанным горлом. Фелиса не верила ухажеру, но хотела верить, а это, в конце концов, почти одно и то же. Когда она поняла, что к чему, тоже было слишком поздно: дверца западни захлопнулась.

За Фелисой последовали другие женщины. Мария, ушедшая из дома после отцовских побоев, из-за которых охромела. Хоакина, которая натерпелась от хозяйского сынка, тискавшего ее в углу кухни. Или Хуана, которую привела к моему будущему отцу ее собственная мать, потому что в их доме оказалось слишком много ртов. Не знаю, любил ли он какую-то из них или и их тоже ненавидел, но в его случае это было примерно одно и то же. Какое-то время он держал Аделу и Фелису взаперти в овчарне на окраине деревни. Снабдил их тюфяком да тазиком и продавал желающим по очереди. А сам дежурил снаружи, следя, чтобы никто не оставался с ними дольше, чем оговорено при оплате, и не испортил «товар» побоями. Деньги всегда брал вперед, перед входом в сарай, а потом еще и предъявлял счета Аделе и Фелисе, которые вечно оставались ему должны, но не жаловались, отчасти из страха, отчасти из любви, что тоже часто одно и то же.

Вскоре он арендовал бывший дом мельника и расширил свой бизнес. Клиентов становилось все больше. Нельзя было заставлять их ждать в очереди, поскольку за время ожидания многие раскаивались и возвращались к женам, а другие напивались и принимались буянить; таких приходилось вышибать из заведения. В любом случае на него «работало» не больше четырех девушек одновременно. Можно было бы использовать и других, но мой отец знал, что богатые не терпят жадности бедных, а без согласия господ он никогда не открыл бы своего дела. Достаточно было бы неуместного взгляда, неосторожного жеста или необдуманного замечания, чтобы сразу же явились жандармы и взяли его под стражу или избили его до полусмерти прямо на месте. Так что гораздо лучше было всем угождать и не привлекать к себе лишнего внимания, не носить одежду дороже, чем у господ, и не показывать свой более пухлый кошелек. Каждый должен знать свое место. И еще он знал, что деньги любят порядок и тишину, что они предпочитают раболепные улыбки дерзким взглядам. Думаю, он женился на моей будущей матери по этой же причине –  чтобы поддержать видимость порядка и сохранить лицо.

А вот чего я понять не могу, так это зачем она вышла за него. Возможно, влюбилась и понадеялась, что он изменится к лучшему после женитьбы, ведь раньше женщины были такими наивными. А может, увидела в этом браке возможность избежать услужения в Мадриде, где хозяйка насмехалась бы над ее акцентом, пригласив своих подружек на кофе, а хозяин считал бы ее глуповатой деревенщиной и хвалился бы тем, что взял ее с собою в город. Ясно одно: моя мать знала, чем занимается мой отец, это знала вся деревня. Вероятно, она обманывала себя, считая, что он помогает этим несчастным, не позволяя грабить их или избивать до полусмерти. А может, ей было безразлично, что он вымогает у них деньги, клянется в любви и обещает повести под венец. Не исключено, что этим ее и привлек мой отец: единственное обещание жениться, которое он сдержал в своей жизни, было дано ей. Она была не красотка, с высоким лбом и низко посаженными глазами, и все-таки он выбрал именно ее, и, видимо, ей было лестно считать себя лучше других. Впрочем, какой бы ни была причина, моя мать вскоре об этом пожалела.

Свадебным подарком ей стал дом –  впечатляющее строение для такой деревушки, как наша, некоторые жители которой всю зиму дрожали от холода и корчились от голода, а изо рта у них шла пена, потому что всей еды у них было –  каша из дикого гороха. При этом дом был не настолько вызывающим, чтобы господа сочли его владельца угрозой своим интересам –  мой отец ведь знал меру во всем. Внутри тоже было красиво: двери ручной резьбы, простыни с вышивкой, столичная мебель. Муж обладал хорошим вкусом или по меньшей мере умел выбирать вещи так, что посторонние думали, что он у него есть. А молодую жену дом просто восхитил. Она никогда не жила в подобном месте, где утром полы и стены сияют от солнечных лучей, свежий воздух врывается в окна, а жалюзи защищают от летнего зноя и зимнего холода. Кухня просторная и светлая; у двери дома мой отец посадил виноградную лозу, чтобы она давала тень. Но больше всего жене понравилось электрическое освещение, ведь она никогда не видела ничего подобного, если не считать, что изредка заглядывала в окна домов семей сеньоры Адольфины и сеньора Харабо. В доме молодоженов была всего одна лампочка на длинном проводе, которую по мере надобности переносили из одной комнаты в другую. То есть ничуть не похоже на шикарные светильники в доме Харабо, сияющие, как венцы святых, а тем более на хрустальные люстры, свисавшие с потолков в залах Адольфины. Тем не менее освещение у нас было, конечно, гораздо лучше сальных свечей, испускавших чахлый слабый свет, будто умиравший от голода.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Блаженная Мария Джемма Гальгани –  мистик, святая Римско-католической церкви (прим. перев.).

Вернуться

2

Святая мученица Агеда (Агата), 235–251 гг.; в феврале в Испании и других католических странах чтут ее память, отмечая праздник женщин, матерей (прим. перев.).

Вернуться

3

Имеется в виду гражданская война в Испании 1936–1939 гг., в которой победили сторонники будущего диктатора, генералиссимуса Франсиско Франко (прим. перев.).

Вернуться