Винсент Ван Гог
«Искусство и сама жизнь»: Избранные письма

Vincent Van Gogh

VERZAMELDE BRIEVEN

Перевод с нидерландского Надежды Возненко (письма 1–394), Ирины Бассиной (письма 400–497), Ирины Михайловой (письма 502–574); перевод с французского Владимира Петрова (французские фрагменты писем 120, 126, 148; письма 155, 158, 567–902).

© И. А. Бассина, перевод, 2021, 2022

© Н. В. Возненко, перевод, 2021, 2022

© И. М. Михайлова, перевод, 2021, 2022

© В. А. Петров, перевод, 2021, 2022

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

От редакции

Едва ли не с момента обнародования письма Ван Гога называют уникальным человеческим документом, отмечая их литературные достоинства и ценность в качестве источника знаний о жизни и творчестве художника. Вдова Тео Ван Гога Йоханна, первой начавшая публиковать переписку деверя, даже назвала их «самой полной автобиографией из всех возможных». Действительно, с одной стороны, письма по сей день наш главный источник сведений о жизни художника. Но с другой – те, которые известны нам, неравномерно распределены по времени. Так, между письмами под номерами 154 и 155 почти год: все, что было написано в этот промежуток, пропало или было намеренно уничтожено. Очень немного писем дошло от 1878–1880 годов, когда Ван Гог жил среди бельгийских углекопов: в то время он не слишком аккуратно писал своему главному корреспонденту – брату Тео, и от двух парижских лет (1886–1888), когда братья жили вместе. Некоторые периоды, напротив, были отмечены лихорадочной эпистолярной активностью, когда он мог писать брату ежедневно и даже дважды в день. «Целый год он отправлял брату по одному письму в месяц, но в следующие три недели Тео получил от него девять длинных посланий. Некоторые написаны вдогонку за только что отосланными – мысли теснились, и новое письмо начиналось с того, на чем окончилось предыдущее, составляя один непрерывный словесный поток» – так описывают один из этих периодов Стивен Найфи и Грегори Уайт-Смит, авторы самой свежей и полной биографии художника. Добавим, что письма нередко завершаются постскриптумами (иногда не одним), и некоторые из них длиннее основного текста.

Но даже когда Ван Гог пишет много и с удовольствием, он довольно скупо делится подробностями своей повседневной жизни. Конечно же, они иногда встречаются, но, в общем, мы плохо знаем, чем он обычно питался, где покупал книги (одно из его излюбленных занятий), чем болел и т. д. Обыденные подробности вроде «съел только ломоть крестьянского хлеба с чашкой кофе в трактирчике, где рисовал прялку», запоминаются очень хорошо именно из-за того, что они редки. (Справедливости ради скажем, что это в меньшей степени относится к письмам 1888–1890 годов.) Два крупнейших кризиса в его жизни – ранение в Арле и обстоятельства, которые привели художника к смерти, – практически не нашли отражения в переписке.

Немногое из писем Ван Гога можно узнать и о людях, с которыми он вступал в общение. Яркий пример – история с Кее Фосс, кузиной Ван Гога, вызвавшей у него чрезвычайно сильное чувство, что привело к настоящему семейному скандалу. Исписывая целые страницы в попытке объяснить свои переживания, он находит для самой женщины лишь несколько самых общих выражений: «Она так добра и приветлива, что для нее невыносимо сказать хоть одно неласковое слово», «в Кее столько жизни и остроумия». Это же повторится позднее с Син, женщиной из низов, с которой Ван Гог жил в Гааге. Из его писем мы мало что узнаем о ней самой и много – об идеальной «семейной» жизни, которая виделась будущему художнику: «Новая мастерская, молодая семья в полном порядке… Все располагает, подталкивает и побуждает к деятельности».

Тем удивительнее на фоне скупых строчек, которые Ван Гог уделяет ближайшим людям из своего окружения, подробные и проникновенные описания пейзажей. Вероятно, именно они заставили Музей нидерландской литературы причислить Ван Гога к перечню «Сто величайших писателей из числа тех, кого нет в живых». В них нашел выражение дар преображать самую убогую действительность: прежде чем взяться за кисть, он уже делал это на словах. Поразительнее всего, пожалуй, описания Дренте – края торфяных болот, едва ли не самого унылого из всех, в какие попадал Ван Гог за свою жизнь, если не считать бельгийского шахтерского края. «Воздух был невыразимо нежного, лиловато-белого цвета – облака не были кудрявыми и плотно покрывали все небо: более или менее яркие пятна, лиловые, серые и белые, и сквозь разрывы в них проглядывала синева. 〈…〉 В сумерках на этой равнине довольно часто проявляются эффекты, которые англичане называют weird и quaint. На фоне мерцающего вечернего неба виднеются причудливые силуэты мельниц, словно сошедших со страниц романа о Дон Кихоте, или подъемных мостов, диковинных и громадных».

Но конечно, «фирменный знак» вангоговских писем – длиннейшие словесные излияния, обращенные к Тео. Создается впечатление, что мы можем наблюдать за малейшими душевными движениями их автора. Пожалуй, это можно счесть верным для самых ранних и самых поздних писем. Не надо забывать, что Ван Гог всю жизнь находился в зависимости от родственников – как моральной, так и материальной; прежде всего это относится к тому же Тео, содержавшему своего брата с зимы 1880/81 года и до самой его смерти. Из-за боязни лишиться регулярных денежных поступлений Ван Гог прибегал к разнообразным стратегиям, которые отразились в корреспонденции: угроза порвать отношения, жалобы на невыносимое положение, напоминание об общем прошлом, связывавшем их, – детстве, проведенном вместе, льстивые комментарии относительно талантов Тео и т. д. Стоит помнить, что эти излияния далеко не всегда так спонтанны, как кажется.

Еще одно свойство писем, которое сразу же бросается в глаза, – склонность Ван Гога пропускать все через призму искусства и литературы. В его сознании они, видимо, образовывали некое целостное художественное пространство, и в этом смысле очень любопытно письмо 822, где Ван Гог как ни в чем не бывало сравнивает художника слова и художника кисти: «…Вы… знаете, что следует искать возможного, логического, правдивого, пусть даже придется слегка забыть о парижских вещах в духе Бодлера. Насколько же я предпочитаю Домье этому господину!» Так или иначе, любая или почти любая жизненная ситуация немедленно вызывала множество упоминаний о живописных полотнах, романах и т. д.: Ван Гог искренне верил, что они помогут адресату разобраться в обстоятельствах и, главное, в мотивах самого отправителя, более того – встать на его точку зрения. Так, отцу он советовал читать своего любимого Мишле, в надежде, что это разом уладит все недоразумения, а намного позднее, в Арле, рекомендовал брату прочесть всего (!) «Тартарена» Альфонса Доде, чтобы лучше понять Гогена. При этом, если говорить об авторах, особый интерес Ван Гога всегда вызывали мятежные натуры и вообще те, кто входил в конфликт со своим окружением (как и он сам). Жизненный путь писателя и художника был для него, пожалуй, важнее всего остального. Это нужно иметь в виду – огромное количество имен, благожелательно упоминаемых в письмах, создает ощущение полной стилистической всеядности, но пристрастия Ван Гога определялись другими мотивами.

Упоминает Винсент Ван Гог и русских писателей: Толстого, Достоевского, Тургенева (не все подобные упоминания вошли в публикуемые письма). Правда, ни одного их художественного произведения Ван Гог не читал и знал о них из вторых рук, от авторов газетных и журнальных заметок. Заметка о Достоевском настолько впечатлила Ван Гога – который, видимо, был тронут описанием нелегкой жизни русского писателя, – что он переслал ее брату и предложил ему сходить в Париже на спектакль по «Преступлению и наказанию». Что касается Толстого, то Ван Гог был впечатлен пересказом его трактата «В чем моя вера?». А в письме 611 мы встречаем еще одну отсылку к Толстому: «Я уподобился русскому, который хотел захватить слишком много земли за один день».

Изначально при ведении корреспонденции Ван Гог в основном пользовался, разумеется, родным нидерландским языком, но значительная часть писем – более 300, или около трети, – написана по-французски. Начиная с 1887 года он пользовался исключительно этим языком в переписке с Тео, а чуть позднее перешел на него и в письмах к сестре Виллемине, не говоря, разумеется, о посланиях, предназначенных для французских художников. Это вполне объяснимо хотя бы одним только влиянием языковой среды. Было проще полностью перейти на французский, чем насыщать письма на нидерландском французскими словами и оборотами, что Ван Гог охотно делал и до того. Да и для самого Тео французский, кажется, стал языком повседневного общения (судя по заметкам, которые он оставил на письмах брата).

Интереснее случай с письмом 155 – как уже говорилось, оно следует после длительного перерыва. Можно считать его в своем роде программным: Ван Гог окончательно оставляет намерение стать проповедником-евангелистом, в его письмах отныне будут отсутствовать цитаты из Библии. Вместо нее он находит для себя новое духовное руководство – учение философа Эмиля Сувестра (ныне забытого, точнее, известного едва ли не только благодаря Ван Гогу). Через несколько месяцев, уже избрав для себя карьеру художника, Ван Гог вернется к нидерландскому, но этот переломный момент он, видимо, счел нужным обозначить также и сменой языка.

Изучая французский с ранней юности, проведя год в Париже и около трех лет – во франкоязычных регионах Бельгии, Ван Гог достаточно свободно владел этим языком, хотя, разумеется, не так, как носители. Среди отличительных признаков его писем – пренебрежение к пунктуации, диакритике и апострофам, что, впрочем, свойственно и посланиям на нидерландском, неумеренное употребление сослагательного наклонения (subjonctif), слишком свободный синтаксис, любовь к выражениям собственного изобретения, составленным из двух французских, – над чем смеялся, например, Гоген. Но в целом, скорее, следует говорить о том, что страсть к экспрессивности подавляла стремление к точности выражения. А если брать письменную речь, то Ван Гог выглядел высокообразованным интеллектуалом по сравнению со многими природными французами, вроде его приятеля почтальона Рулена.

При всей сбивчивости и даже бессвязности некоторых текстов (особенно написанных в минуты сильного душевного волнения и тем более нездоровья) Ван Гог по большей части предстает в них как рационально мыслящий человек, способный ставить цели и планомерно добиваться намеченного, практикующий строгую самодисциплину. В письмах арльского периода как будто повторяется рефрен: новое («импрессионистское», как выражался Ван Гог) искусство победит, его картины будут цениться, благодаря им его брат станет состоятельным человеком, даже если ему придется расстаться со здоровьем, а возможно, и с жизнью. Эти планы спутала лишь ранняя смерть Тео, в остальном же все так и вышло. Уместно завершить этот небольшой очерк словами У. Х. Одена: «Прочитав его переписку, невозможно думать о нем как о романтическом artiste maudit [про́клятом художнике] или даже как о трагическом герое: несмотря ни на что, они в конечном счете оставляют впечатление торжества».

Владимир Петров, переводчик, редактор

* * *

Настоящая антология включает в себя новые переводы примерно третьей части сохранившихся писем Ван Гога. Источником текстов писем послужило наиболее полное и авторитетное на данный момент научное интернет-издание www.vangoghletters.org, подготовленное ведущими мировыми специалистами в рамках «Van Gogh Letters Project» (1994–2009; на сайте можно ознакомиться с полным корпусом писем Ван Гога в факсимильном варианте, в виде текста на языке оригинала, а также в комментированном переводе на английский язык). Номера, с которых в нашем издании начинается заголовок каждого письма, приводятся в соответствии именно с изданием «Van Gogh Letters Project».

Все публикуемые письма приводятся полностью, композиция и специфическая графика текста, насколько это возможно, чтобы не затруднять чтение, повторяют оригинальную.

В качестве источника дополнительных сведений о жизни и творчестве Винсента Ван Гога, о взаимоотношениях в его семье, о его художественных и литературных пристрастиях мы обращаем внимание читателя на фундаментальную биографию Стивена Найфи и Грегори Уайт-Смита «Ван Гог. Жизнь» – наиболее полную из существующих на данный момент, авторы которой привлекают обширный исторический материал, детально анализируя эпистолярное наследие художника на фоне широчайшего исторического и культурного контекста. Книга переведена на русский язык.

Гаага. Лондон. Париж
«Детство и юность – суета»

Гаага
29 сентября 1872 – 17 марта 1873

В 1869 году шестнадцатилетний Винсент Ван Гог[1], прожив год в родительском доме после преждевременного возвращения из школы в Тилбурге, поступил на службу в гаагский филиал международной компании «Гупиль и Ко», специализировавшейся на торговле произведениями искусства и изготовлении гравированных репродукций. Протекцию племяннику составил дядя Винсент Ван Гог – один из партнеров в компании. В переписке этого периода упоминаются многочисленные друзья и родственники семьи Ван Гог, а также его коллеги и новые знакомые – в частности, его непосредственный начальник Херманус Терстех и его семья, а также семья Роос, у которой юный Ван Гог квартировал на Ланге Бестенмаркт. Именно с этого адреса было отправлено первое из сохранившихся писем Ван Гога, адресованное младшему брату Тео. В 1872 году Тео также вступил в ряды сотрудников фирмы «Гупиль и Ко», но, в отличие от брата, присоединился к ее филиалу в Брюсселе.

001 (1). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 29 сентября 1872

[Гаага, 29 сентября 187]2

[Дорогой] Тео,

благодарю тебя за письмо, я был рад узнать, что ты хорошо добрался. В первые дни мне тебя не хватало, и когда я днем возвращался домой, было непривычно, что тебя там нет.

Мы приятно провели несколько дней вместе и даже прогулялись, пока капал [дождь], и что-то повидали.

Какая ужасная погода, тебе наверняка было жутковато, когда ты ходил в Ойс[тер]вейк. Вчера по случаю выставки прошли рысистые бега, но иллюминацию и фейерверк перенесли из-за непогоды – хорошо, что ты не остался ради них.

Хаанебеки и Роосы передают тебе привет. Всегда

любящий тебя Винсент

002 (2). Тео Ван Гогу. Гаага, пятница, 13 декабря 1872

Гаага, 13 декабря 1872

Дорогой Тео,

из письма папы узнал отличную новость. От всей души желаю тебе удачи.

Не сомневаюсь, тебе там очень понравится, это просто прекрасное дело.

Тебя ожидают большие перемены.

Я ужасно рад, что отныне мы заняты одним и тем же делом и работаем в одной фирме; нам нужно почаще друг другу писать.

Очень надеюсь повидаться с тобой, пока ты не уехал, нам нужно еще многое обсудить.

Брюссель – очень приятный город, но поначалу он покажется тебе чужим.

Все равно напиши мне как можно [ск]орее.

[А] теперь прощай, это лишь пара [ст]рок, набросанных на бегу, но я все же должен был [тебе] сообщить, насколько я обрадовался.

Будь здоров и верь мне, остаюсь навсегда

твой любящий брат Винсент

Мне жаль, что тебе каждый день нужно в Ойстервейк в такую непогоду. Привет от Роосов.

003 (3). Тео Ван Гогу. Гаага, середина января 1873

Гаага, январь 1873

Дорогой Тео,

из дому дошли вести, что ты благополучно добрался до Брюсселя и что твои первые впечатления от него благоприятны.

Я прекрасно представляю, насколько непривычно тебе будет поначалу, но сохраняй бодрость духа, все получится. Напиши как можно быстрее о том, как идут дела и понравился ли тебе пансион.

Я надеюсь, что он будет хорошим. Папа написал мне, что ты подружился со Шмидтом, это здорово: он отличный малый и быстро введет тебя в курс дела.

Как же чудесно мы провели рождественские дни, я часто о них вспоминаю; ты тоже будешь их долго помнить, ведь это были твои последние дни дома. Непременно напиши, какие картины ты уже увидел и что тебе понравилось.

Сейчас, в начале года, у меня много дел. Новый год начался для меня хорошо, я получил 10 гульденов прибавки к жалованью, так что теперь я зарабатываю 50 гульденов в месяц, и, кроме того, я получил 50 гульденов премии. Разве это не замечательно? Надеюсь, что теперь я смогу полностью себя обеспечивать.

Я очень рад, что ты работаешь в той же фирме, что и я. Это такое прекрасное место: чем дольше здесь находишься, тем интереснее становится.

Возможно, начинать здесь сложнее, чем где-нибудь еще, но не опускай рук, и ты добьешься своего.

Спроси Шмидта, сколько стоит «Album Corot. Lithographies par Emile Vernier»[2]. У нас в магазине о нем спрашивали, а я знаю, что в Брюсселе он есть.

В следующий раз пошлю тебе вместе с письмом свой портрет, я заказал его в прошлое воскресенье.

Ты уже побывал в Пале-Дюкаль?[3] Непременно это сделай, если тебе представится случай.

Как дела у дяди Хейна? Я очень ему сочувствую и надеюсь, что он поправится. Передавай сердечный привет ему и тете.

Приезжал ли дядя Сент в Брюссель?

Ну, приятель, будь здоров, все здешние знакомые передают тебе привет и желают тебе успеха. Передавай от меня привет Шмидту и Эдуарду и поскорее пошли мне весточку.

Прощай.

Твой любящий брат Винсент

Мой адрес тебе известен: Ланге Бестенмаркт, 32, или фирма «Maison Goupil & Co».

005 (5). Тео Ван Гогу. Гаага, понедельник, 17 марта 1873

Гаага, 17 марта 1873

Дорогой Тео,

вот и настало время вновь получить от меня весточку, и мне не терпится узнать, как у тебя дела и как дела у дяди Хейна, и я надеюсь, что если ты найдешь время, то напишешь мне.

Тебе уже наверняка известно, что я отправляюсь в Лондон, и, вероятно, очень скоро. Я очень надеюсь повидаться с тобой до этого.

Если получится, поеду на Пасху в Хелворт, но это будет зависеть от новинок, которые повезет Итерсон. До его возвращения я уехать не смогу.

В Л[ондоне] у меня будет совершенно иная жизнь: вероятно, я буду снимать комнату в одиночку, поэтому придется позаботиться о многих вещах, о которых сейчас я не задумываюсь.

Как ты догадываешься, мне не терпится увидеть Л., но все-таки жаль уезжать отсюда. Только теперь, когда мой отъезд стал делом решенным, я заметил, насколько я привязался к Гааге. Ну да ладно, ничего уже не изменишь, и я не собираюсь принимать это слишком близко к сердцу. Мне нравится английский язык, я довольно сносно его понимаю, но говорю еще не так хорошо, как бы мне того хотелось.

От Анны я узнал, что ты снялся для портрета, и, если у тебя будет лишний, имей меня в виду.

Как дела у дяди Хейна – наверное, не лучше – и как поживает тетя? Может ли он еще заниматься делами и испытывает ли сильные боли? Передай им горячий привет, я очень часто думаю о них.

Как дела в фирме, наверняка очень много хлопот? У нас тоже. Должно быть, ты уже вошел в курс дела.

Как жизнь в пансионе? Он все еще тебе нравится? Это самое важное. Главное – пиши мне обо всем, что видишь. Две недели назад, в воскресенье, я побывал в Амстердаме на выставке картин, которые отправятся оттуда в Вену. Это было очень интересно, и мне любопытно, какое впечатление произведут голландцы в Вене.

Мне очень нравятся английские художники, они весьма редко нам попадаются, потому что почти все [их картины] остаются в Англии.

В Лондоне у Гупиля нет магазина, они только доставляют [предметы искусства] для продажи.

Дядя Сент приедет сюда в конце месяца, мне не терпится услышать его рассказы.

У Хаанебеков и тетушки Фи постоянно спрашивают о тебе и передают тебе привет.

Здесь стоит прекрасная погода, я пользуюсь этим, насколько возможно: в минувшее воскресенье мы с Виллемом катались на весельной лодке. Мне так хотелось бы провести это лето здесь, но мы должны довольствоваться тем, что имеем. А теперь прощай, будь здоров и пиши мне. Пожелай от моего имени всего хорошего дяде и тете, Шмидту и Эдуарду. Я с нетерпением жду Пасхи. Как всегда,

твой любящий брат Винсент

Господин и госпожа Роос и Виллем передают тебе привет.

Только что получил твое письмо, спасибо. Мне пришелся по душе портрет, он довольно удачен. Как только я узнаю больше о своей поездке в Хелворт, тотчас тебе напишу, будет здорово, если мы с тобой приедем в один день. Прощай.

Тео, все же еще раз советую начать курить трубку: это помогает, когда падаешь духом – как в последнее время иногда случается со мной.

008 (8). Тео Ван Гогу. Гаага, пятница, 9 мая 1873

Гаага, 9 мая 1873

Дорогой Тео,

в понедельник утром я отправляюсь из Хелворта в Париж и буду проезжать Брюссель в 2 часа 7 минут. Если сможешь, приходи на вокзал, я буду очень рад.

Пока не забыл: вчера я показал г-же Терстех твой портрет, и ей очень хотелось бы иметь такой же. Не будет ли у тебя возможности раздобыть еще один и послать мне?

Если сейчас невозможно, то подумай об этом в будущем.

Тео, ты не представляешь, как здесь все добры ко мне; вообрази, как мне жаль расставаться со столькими друзьями.

Прощай, старина, передавай от меня сердечный привет дяде и тете. До свидания.

Винсент

Уточни, на каком вокзале тебе нужно быть: Северном или Южном.

Лондон
13 июня 1873 – 8 мая 1875

В мае 1873 года Винсента переводят в лондонский филиал фирмы «Гупиль и Ко». Тео к концу 1873 года переезжает в Гаагу, чтобы занять должность в том филиале, где прежде работал старший брат. На праздники вся семья собирается в Хелворте, где в то время живет семейство Ван Гог (преподобного Теодоруса Ван Гога, отца Винсента и Тео, часто переводят по службе). После краткого визита в центральный филиал «Гупиль и Ко» в Париже Винсент вновь возвращается в Лондон, где некоторое время работает в галерее «Холлоуэй и сыновья», сотрудничающей с компанией Гупиля. Винсент совершает долгие пешие прогулки по Лондону и его окрестностям, посещает службы в церквях и выступления проповедников. Братья много читают, их литературные вкусы вполне отражают модные тенденции своего времени: в числе любимого романтическая поэзия Генриха Гейне и Альфонса де Ламартина и викторианские романы Джордж Элиот.

009 (9). Тео Ван Гогу. Лондон, пятница, 13 июня 1873

Лондон, 13 июня 1873

Дорогой Тео,

тебе наверняка не терпится получить от меня письмо, и я больше не хочу заставлять тебя ждать.

Из дому мне сообщили, что ты сейчас живешь у господина Шмидта и что тебя навестил папа. Я искренне надеюсь, что тебе понравится там больше, чем в предыдущем пансионе, даже не сомневаюсь в этом. Напиши мне поскорее, я очень этого жду, и расскажи, как проходит нынче твой день и т. д. Обязательно напиши и о том, какие картины ты видел в последнее время, не вышло ли новых гравюр и литографий. Держи меня в курсе, ведь такое мне тут встречается не часто, так как здесь у фирмы есть только склад.

Мои дела, если учесть обстоятельства, идут очень хорошо.

Я живу в пансионе, который мне пока нравится. Кроме меня, в доме еще три немца, которые очень любят музыку и сами играют на фортепиано и поют, что делает вечера весьма приятными. Я не так сильно занят, как в Гааге, потому что на работе нужно быть с утра и лишь до 6 часов вечера, а в субботу я освобождаюсь уже в 4 часа. Живу я в предместье Лондона, здесь относительно спокойно, и это место чем-то напоминает Тилбург или подобный ему город.

Я очень приятно провел время в Париже и, как ты можешь догадаться, получил огромное удовольствие от всей той красоты, которую увидел на выставке, а также в Лувре и в Люксембурге. Магазин в Париже великолепен и гораздо больше, чем я себе представлял. Особенно на площади Оперы.

Жизнь здесь очень дорога, на пансион я трачу 18 шиллингов в неделю, не считая стирки, и к тому же приходится питаться в городе.

В прошлое воскресенье я вместе с мистером Обахом, моим начальником, ездил за город, в Бокс-Хилл: это большой холм (примерно в 6 часах от Л.), частично известняковые склоны которого покрыты самшитом, на одной из его сторон – роща с высокими дубами. Здесь потрясающе красивая природа, очень непохожая на голландскую или бельгийскую. Повсюду великолепные парки с высокими деревьями и кустарником. Там можно гулять. На Троицу я совершил чудесную вылазку с теми немцами, но эти господа тратят очень много денег, и я больше не буду с ними ездить.

Я был рад узнать от папы, что дядя Х. чувствует себя сносно. Передавай ему и тете сердечный привет от меня и расскажи им что-нибудь обо мне. Поприветствуй от моего имени господина Шмидта и Эдуарда и поскорее напиши мне. Прощай, будь здоров.

Винсент

мой адрес:

Care of Messrs Goupil & Co

17 Southampton Street

Strand

London[4].

011 (10). Тео Ван Гогу. Лондон, воскресенье, 20 июля 1873

Лондон, 20 июля 1873

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо, которое доставило мне массу удовольствия. Я рад, что твои дела идут хорошо и что тебе по-прежнему нравится жить у господина Шмидта. Мистер Обах остался доволен знакомством с тобой. Надеюсь, в будущем мы будем часто сотрудничать с вами. Картина Линдера великолепна.

Что касается гелиогравюр, то я приблизительно знаю, как они изготавливаются, но сам этого не видел и не настолько в этом разбираюсь, чтобы объяснить.

Поначалу английское искусство не слишком меня привлекало, к нему нужно привыкнуть. Однако здесь есть талантливые художники, в частности Миллес, который написал «Гугенота», «Офелию» и др. [полотна], гравюры с которых тебе, должно быть, уже встречались, они очень хороши. Затем Боутон, чью картину «Пуритане, идущие в церковь» ты знаешь по нашей «Galerie Photographique», у него я видел очень красивые вещи. Далее – представители старой школы: Констебль – это пейзажист, умерший лет тридцать назад, он великолепен: в его работах есть что-то от Диаза и Добиньи, Рейнольдса и Гейнсборо, которые в основном писали прекрасные женские портреты; и еще Тёрнер, гравюры с картин которого ты наверняка видел.

Здесь живут несколько хороших французских художников, в том числе Тиссо, репродукции картин которого есть в нашей фотоколлекции, а также Отто Вебер и Хейльбут. Последний сейчас создает ослепительные работы в духе Линдера.

Напиши, если сможешь, существуют ли [другие] фотографии картин Вотерса, помимо «Гуго ван дер Гуса» и «Марии Бургундской», и известны ли тебе репродукции картин Лажи и де Бракелера? Я имею в виду не старшего де Бракелера, а, кажется, одного из его сыновей, который на последней выставке в Брюсселе представил три великолепные картины, названные «Антверпен», «Школа» и «Атлас».

Мои дела идут хорошо, я много гуляю, живу в спокойном, уютном и чистом районе, мне воистину повезло. Правда, порой я с тоской вспоминаю те чудесные воскресные дни в Схевенингене и тому подобное, но это не беда.

Ты наверняка слышал, что Анна дома и что ей нездоровится, и это плохое начало ее отпуска, но мы будем надеяться, что сейчас ей уже лучше.

Спасибо тебе за то, что ты написал мне о картинах. Если когда-нибудь ты увидишь какие-либо работы Лажи, де Бракелера, Вотерса, Мариса, Тиссо, Георга Сааля, Юндта, Зиема, Мауве, непременно напиши мне: я очень люблю этих художников, и их полотна тебе наверняка встретятся.

Прилагаю копию стихотворения, где говорится об одном художнике, который «пришел в трактир „Зваан“, найдя там приют»: ты точно должен его помнить. Это настоящий Брабант, мне оно так нравится, Лис переписала его для меня в последний вечер, перед моим отъездом из дома. Как же мне хочется, чтобы ты побывал здесь! Что за чудесные дни мы с тобой провели в Гааге – я очень часто вспоминаю ту прогулку по дороге Рейсвейксенвег, то, как после дождя мы пили молоко на мельнице. Если присланные вами картины будут отправлены назад, то я пошлю тебе [с ними] изображение той мельницы кисти Вейсенбруха. Ты, должно быть, помнишь, что у него было прозвище «веселый мотив»: «Это прррекрасно, скажу я вам». С дорогой Рейсвейксенвег у меня, пожалуй, связаны самые приятные воспоминания. Когда нам доведется встретиться, мы, возможно, поговорим об этом.

А теперь, дружище, будь здоров, время от времени думай обо мне и напиши поскорее, я так радуюсь, когда получаю письма.

Винсент

Передавай привет господину Шмидту и Эдуарду. Как дела у дяди Хейна и тети? Напиши что-нибудь о них. Часто ли ты к ним заходишь? Передавай им горячий привет.

Вечерний час

Медленно разносился звук благовеста над полями,
Купавшимися в золоте предзакатного солнца.
Торжественный, трогательный час! Когда в деревне каждая мать внезапно
Останавливает стрекочущее колесо, осеняя себя крестным знамением.
Тогда же крестьянин в поле, останавливая своих пышущих паром коней,
Что тянут плуг, обнажает голову, бормоча «Аве».
Торжественный, трогательный час! Когда колокол возвещает о конце дня
Везде и повсюду, принуждая могучие, покрытые испариной головы
Склоняться перед Ним – тем, кто заставляет течь пот.
И для художника, который на тенистом склоне холма
С самой зари увлеченно пишет картину,
Призыв к вечерней молитве прозвучал как знак к возвращенью; неторопливо он вытер
Кисть и палитру и сложил их вместе с холстом в свой этюдник,
Убрал складной стул и начал, зевая, свой спуск по тропинке,
Которая, мягко петляя, вела через цветочные поля к деревне.
Но, как уже часто бывало, не дойдя до подножья холма,
Замер он в восхищении, чтобы еще раз вобрать в свою душу
Ту полную жизни картину, которая открылась его взору.
Перед ним простиралась деревня с холмами на севере и юге,
Между гребней которых на запад уходило алое солнце,
Изливая на мир богатство своих красок и лучезарную славу.
Колокол на серой, обвитой черно-зеленым плющом колокольне
Теперь замолк. Без движенья застыли в вышине коричневые
Лопасти мельниц; листва была неподвижна, и клубы синего дыма от торфа
Поднимались из труб над хижинами, такие прямые,
Что казалось, будто они зависли в мерцающем небе.
Как будто и деревня, и поля, и холмы – все вокруг, –
Закутавшись в плед из вечерней росы, отходили ко сну,
С прощальным поцелуем солнца, молчаливые и благодарные,
Вспоминая изобилие и покой, которым они могли каждый день наслаждаться.
Но вскоре эту тишину все же осторожно нарушили
Упоительные звуки вечера. Вдали, из лощины доносился
Затяжной звук рожка, призывавшего скот,
И в ответ на призыв пастуха на песчаную тропинку в овраге
Тотчас вышло разноцветное стадо коров,
С треском и щелканьем хлыст паренька гнал их вперед,
Пока они, поочередно вытягивая шеи и дружелюбно мыча,
Уже издалека приветствовали коровник, где их каждый вечер
Поджидала доярка, чтобы облегчить тугое вымя.
Деревня была осью, от которой расходились дороги,
Где бурлили движение и жизнь.
А еще крестьянин, сидя боком на своей гнедой лошади и насвистывая мелодию,
Вез на телеге домой борону или плуг с поля.
А вот румяная девушка с пучком душистого клевера в руках
И с ромашками и маками в волосах издалека поприветствовала кого-то,
Весело и игриво выкрикнув: «Доброго вечера!»
Дальше… Но на дорожке, по которой шел художник,
Вдруг послышался радостный смех:
Покачиваясь из стороны в сторону, к нему с грохотом приближалась
Телега, до самых краев наполненная собранной гречихой.
На ней сидели дети с венками на светлых головках оттенка соломы,
Радостно размахивая ольховыми ветками
Или низвергая на землю потоки цветов и зелени,
Пока вокруг повозки парни и девчонки
Прыгали и смеялись, будоража задремавшую округу.
С тихой улыбкой наблюдал художник из-за кустов,
Как компания медленно петляла по изрезанной колеями дороге.
«Да, – бормотал он, – да, Господу на небесах, должно быть,
Понравились радостные возгласы, которыми эти сердца
С такой простотой выражали свою благодарность, собирая последние
Плоды, ежегодно созревающие благодаря их трудам.
Да, потому что самая прекрасная молитва – это простая и невинная радость!»
Вот так, размышляя о покое и радости, которыми душа
Наслаждается в поле, или, вернее, еще раз с восторгом
прокручивая в голове недавнюю прекрасную сцену
И оценивая ее с точки зрения художника,
Он, сам того не заметив, добрался до деревни.
Пурпур и желтизна на западе сменились серой мглой,
А с востока, позади церкви, поднялся полный
Медный диск луны, окутанный туманом,
Когда он пришел в трактир «Зваан», найдя там приют.

Ян ван Беерс «Бедняк»

017 (13) Тео Ван Гогу. Лондон, начало января 1874

Лондон, январь 1874

Дорогой Тео,

благодарю тебя за письмо.

От всего сердца желаю тебе счастливого Нового года. Знаю, что твои дела в фирме идут хорошо – мне рассказал об этом господин Терстех. Из твоего письма я понял, что у тебя лежит душа к искусству, и это славно, старина. Я рад, что ты любишь Милле, Жака, Шрейера, Ламбине, Франса Хальса и т. д., потому что, как говорит Мауве, «это то самое». Да, картина Милле «Анжелюс» – «это то самое».

Это изобилие, это поэзия. Как же мне хочется вновь побеседовать с тобой об искусстве, но сейчас мы можем лишь регулярно друг другу писать; желаю тебе найти как можно больше прекрасного, большинству людей редко это удается.

Далее я приведу имена некоторых художников, которых люблю особенно сильно: Шеффер, Деларош, Гебер, Гамон.

Лейс, Тиссо, Лажи, Боутон, Миллес, Маттейс Марис, де Гру, де Бракелер-младший.

Милле, Жюль Бретон, Фейен-Перрен, Эжен Фейен, Брион, Юндт, Георг Сааль. Израэльс, Анкер, Кнаус, Вотье, Журдан, Жалабер, Антинья, Конт-Кали, Рохюссен, Мейсонье, Замакоис, Мадраццо, Зием, Буден, Жером, Фромантен, де Турнемин, Пасини.

Декан, Боннингтон, Диаз, Т. Руссо, Труайон, Дюпре, Поль Гюэ, Коро, Шрейер, Жак, Отто Вебер, Добиньи, Уолберг, Бернье, Эмиль Бретон, Шеню, Сезар де Кок, мадемуазель Коллар. Бодмер, Куккук, Схелфхоут, Вейсенбрух и последние по счету, но не по значимости – Марис и Мауве.

Я бы мог перечислять имена бесконечно долго, а кроме того, следует также упомянуть всех их предшественников, и я уверен, что пропустил кое-кого из лучших современных художников.

Продолжай много гулять и всем сердцем люби природу, потому что это самый надежный способ научиться разбираться в искусстве. Художники понимают природу и любят ее и учат нас видеть.

И потом, бывают художники, которые не создают ничего, кроме прекрасного, которые не могут создать ничего дурного – так же, как бывают обычные люди, у которых все выходит удачно.

Мои дела идут хорошо, у меня уютное жилье, мне доставляет большое удовольствие исследовать Лондон и наблюдать за англичанами и их образом жизни, и еще у меня есть природа, искусство и поэзия. А если и этого недостаточно, чего же будет достаточно? И все же я не забываю Голландию, особенно Гаагу и Брабант.

На службе у каждого из нас много дел, мы составляем опись, которая, впрочем, будет готова через 5 дней, так что нам будет чуть легче, чем вам в Гааге.

Надеюсь, что ты, как и я, хорошо провел Рождество.

Ну, дружище, будь здоров и напиши мне как можно скорее, сейчас я написал то, что пришло в голову, надеюсь, что ты сможешь во всем этом разобраться. Прощай, передавай привет коллегам и тем, кто будет обо мне спрашивать, в особенности всем домашним тетушки Фи и Хаанебеков.

Винсент

Прилагаю пару слов для господина Рооса.

022 (16). Тео Ван Гогу. Лондон, четверг, 30 апреля 1874

Лондон, 30 апреля 1874

Дорогой Тео,

от всего сердца поздравляю тебя с днем рождения, будь благонадежен и не озирайся назад, тогда все получится.

Меня обрадовало твое последнее письмо. Несколько дней назад я послал тебе репродукцию Жаке «Девушка с мечом», так как подумал, что тебе хотелось бы ее иметь.

Картина ван Горкома не очень грязная. (Между нами, я ее не видел, но сообщи ему, что я написал: она не очень грязная.)

Как поживают Мауве и Йет Карбентус? Напиши мне что-нибудь о них.

Это хорошо, что ты бываешь у Хаанебека.

Если я приеду в Голландию, то, возможно, на день-другой заеду в Гаагу, потому что Гаага для меня – как второй дом. (Я остановлюсь у тебя.)

Я бы хотел также прогуляться в Де Винк. Я гуляю здесь так часто, как могу, но у меня очень много дел. Здесь потрясающе красиво (хоть это и город). Во всех садах цветет сирень и боярышник, бобовник и т. д., каштаны великолепны.

Если по-настоящему любить природу, везде увидишь красоту. Но иногда я все же ужасно тоскую по Голландии, и в особенности по Хелворту.

Я вовсю садовничаю и засадил весь наш садик душистым горошком, маком и резедой, остается ждать и смотреть, что из этого вырастет.

Я наслаждаюсь прогулками от дома до фирмы, а вечером из фирмы до дома, это примерно три четверти часа пешком.

Чудесно, что здесь так рано заканчивают, мы закрываемся в 6 часов, но, несмотря на это, работаем не меньше.

Поприветствуй всех знакомых у Терстехов, Хаанебеков и Карбентусов, в особенности Рооса, также домашних дяди Помпе, потому что они уезжают в Кампен, и господина Бакхейзена и т. д.

Желаю тебе всего наилучшего,

Винсент

Здесь отцвели яблони и проч., и это было красиво; мне кажется, что все здесь происходит раньше, чем в Голландии.

Как только узнаю что-то более определенное по поводу моей поездки домой, я тотчас тебе напишу. Однако я опасаюсь, что это может случиться недели через четыре, не раньше. Напиши как можно скорее.

033 (26). Тео Ван Гогу. Лондон, суббота, 8 мая 1875

Лондон, 8 мая 1875

Дорогой Тео,

спасибо за твое последнее письмо. Как дела у больной?[5] Папа уже сообщил мне о ее болезни, но я не знал, что это настолько серьезно, как ты описываешь.

Напиши об этом поскорее, если захочешь. Да, старина, «что скажем мы»?

К. М. и господин Терстех приезжали сюда и в прошлую субботу опять уехали. Они, по моему мнению, провели слишком много времени в Хрустальном дворце и в других местах, куда им и ходить-то не стоило. Полагаю, они могли бы также посмотреть, где я живу.

Ты спрашиваешь меня об Анне, но об этом мы поговорим позже.

Я надеюсь и верю, что не являюсь тем, кем меня многие считают сейчас, поглядим, должно пройти время; возможно, через пару лет то же самое будут говорить о тебе, по крайней мере, если ты останешься тем, кто ты есть, мой брат, – в двойном смысле этого слова.

Кланяюсь, и передавай привет больной. Жму руку.

Винсент

Чтобы действовать внутри мира, следует умереть для себя. Народ, сделавшийся провозвестником религиозной идеи, отныне имеет лишь одно отечество – эту идею. Человек существует в этом мире не только для того, чтобы быть счастливым, даже не для того, чтобы просто быть честным. Он существует для того, чтобы воплотить великие замыслы через общество, чтобы прийти к благородству и преодолеть вульгарность, в которой влачит свои дни почти каждый.

Ренан[6]

Париж
6 июля 1875 – 28 марта 1876

В середине мая 1875 года Винсент возвращается в Париж, где поступает на службу в центральный филиал фирмы «Гупиль и Ко». В Париже он посещает музеи, в письмах направляя Тео подробные отчеты о виденном на Салоне, в Лувре и Люксембургском музее, рассказывает о своей коллекции гравюр. Но, помимо увлечения искусством, все явственней становится интерес к религии, пробудившийся еще в Лондоне. Последнему способствует, в частности, дружба с Гарри Гледуэлом – молодым человеком, с которым Винсент снимает комнату на Монмартре и которому ночь за ночью читает вслух Библию. Отзвуки этой увлеченности хорошо заметны и в письмах Винсента к брату и домашним, которые полнятся явными или скрытыми цитатами из евангельских и других библейских текстов, отрывками религиозных гимнов и пр.

Судя по всему, духовные искания молодого человека стали последней каплей, переполнившей чашу терпения «господ Гупиль и Ко», – в отличие от брата Тео, Винсент и прежде не мог похвастаться успехами на службе.

После возвращения из Эттена, где с октября 1875 года жила семья Ван Гог и где семья собиралась вместе на Рождество, Винсент узнаёт о намерении работодателей уволить его из фирмы.

037 (30). Тео Ван Гогу. Париж, вторник, 6 июля 1875

Париж, 6 июля [187]5

Дорогой Тео,

cпасибо за твое письмо, да, мой мальчик, я так и думал[7]. Ты должен мне написать, как у тебя обстоят дела с английским языком. Ты что-нибудь предпринял по этому поводу? Если нет, это не такая уж большая беда.

Я снял комнатку на Монмартре, которая понравилась бы тебе: маленькая, но выходит на садик, поросший плющом и девичьим виноградом.

Хочу рассказать тебе о гравюрах у меня на стене.

Рёйсдаль «Куст»

Тот же «Беление холстов»

Рембрандт «Чтение Библии» (большая комната в старом голландском доме (вечер, свеча на столе), молодая мать сидит у детской колыбели и читает Библию; пожилая женщина сидит и слушает, это заставляет задуматься: истинно говорю вам, «ибо где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»; это старинная гравюра на меди, такая же большая, как и «Куст», она великолепна.)

Ф. де Шампень «Портрет дамы»

Коро «Вечер»

Он же То же название

Бодмер «Фонтенбло»

Боннингтон «Дорога»

Труайон «Утро»

Жюль Дюпре «Вечер» (привал)

Марис «Прачка»

Он же «Крещение».

Милле «Часы дня» (гравюра на дереве, четыре листа)

Ван дер Маатен «Похороны в хлебах»

Добиньи «Заря» (поющий петух)

Шарле «Гостеприимство» (ферма, окруженная соснами, зима, снег, крестьянин и солдат у дверей)

Эд. Фрер «Швеи»

Он же «Бочар».

А теперь, мальчик мой, будь здоров, ты знаешь, как важны долготерпение и кротость. Давай оставаться добрыми друзьями.

Прощай.

Винсент

038 (31). Тео Ван Гогу. Париж, четверг, 15 июля 1875

Париж, 15 июля [187]5

Дорогой Тео,

сюда вновь приезжал дядя Вт.[8], я провел немало времени с ним, и мы многое обсудили. Я спросил его, не считает ли он возможным отправить тебя сюда, в парижскую контору. Поначалу он и слышать об этом не желал и сказал, что будет намного лучше, если ты останешься в Гааге; однако я настаивал, и теперь ты можешь рассчитывать на то, что он об этом не забудет.

Вероятно, по возвращении в Гаагу он побеседует с тобой об этом; если так, сохраняй спокойствие, и пусть он говорит что хочет; тебе не будет от этого вреда, к тому же, возможно, он будет полезен тебе позднее. Не упоминай меня, если это окажется некстати.

Он довольно остроумен. Когда я прошлой зимой был здесь, он среди прочего сказал мне: «Может, я не смыслю в сверхъестественном, но о естественном знаю все», – я точно не помню его слов, но смысл сводился именно к этому.

Я также хочу тебе сообщить, что его любимая картина – «Утраченные иллюзии» Глейра. Сент-Бёв говорил: «Il est dans la pluspart des hommes un poëte mort jeune, à qui l’homme survit»[9]. А Мюссе – так: «Sachez qu’en nous il existe souvent, un poëte endormi, toujours jeune & vivant»[10]. Я полагаю, что первое относится к дяде Винсенту. Теперь ты знаешь, с кем будешь иметь дело, так что будь готов.

Попроси его без обиняков устроить так, чтобы ты приехал сюда или в Лондон.

Благодарю тебя за письмо, которое я получил сегодня утром, и за стихотворение Рюккерта. У тебя есть другие его стихи? Мне бы хотелось почитать и их тоже. Если представится возможность, я пошлю тебе французскую Библию и «О подражании Христу». Возможно, это была любимая книга той женщины, которую написал Ф. де Шампень; в Лувре есть портрет ее дочери, монашки, также кисти Ф. де Ш., на стул рядом с собой она положила «О подражании Христу».

Папа однажды написал мне: «Как ты знаешь, те уста, что произнесли „будьте просты, как голуби“, тут же добавили: „и мудры, как змеи“». Ты тоже помни об этом и верь мне, остаюсь навсегда

твой любящий брат Винсент

У тебя в магазине есть репродукции картин Мейсонье? Рассматривай их почаще, он писал мужчин. Возможно, ты знаешь «Курильщика у окна» и «Молодого человека за обедом».

046 (36a). Тео Ван Гогу. Париж, четверг, 9 сентября 1875, или около этой даты

Дорогой Тео,

ты не ожидал получить свое же письмо, не правда ли?

Нет, мой мальчик, это не тот путь, по которому следует идти.

Смерть Вехюйзена, конечно, печальное событие, но печально оно по другой причине, а не по той, о которой ты говоришь. Держи глаза открытыми и старайся стать сильным и решительным. Та книга Мишле предназначалась ему?

Тео, я бы хотел сделать предложение, которое тебя, возможно, удивит. Больше не читай Мишле и никаких других книг (кроме Библии) до тех пор, пока мы вновь не увидимся на Рождество, и делай так, как я тебе говорю, – чаще проводи вечера у ван Стокума, Борхерса и др. Полагаю, что ты не пожалеешь, ты почувствуешь себя гораздо более свободным, когда начнешь придерживаться этого распорядка.

Будь осторожен с теми словами[11], которые я подчеркнул в твоем письме.

Да, конечно, тихая грусть существует, слава богу, но я не знаю, дозволено ли нам уже ее испытывать, – ты видишь, я пишу «нам»: у меня прав не больше, чем у тебя.

Папа написал мне в последнем письме: «Грусть не причиняет боли, но заставляет нас смотреть на вещи более святым взглядом». Это настоящая «тихая грусть», чистое золото, но мы к этому еще не готовы и долго не будем готовы. Давай сохранять надежду и молиться о том, чтобы этого достичь, и верь мне, остаюсь навсегда

твой любящий брат Винсент

Я прошел чуть более долгий путь, чем ты, и уже сейчас понимаю, что, к сожалению, слова «la jeunesse & l’adolescence ne sont que vanité»[12] почти полностью справедливы. Так что будь молодцом, старина, крепко жму тебе руку.

049 (38). Тео Ван Гогу. Париж, пятница, 17 сентября 1875

Париж, 17 сент. 1875

Дорогой Тео,

восприимчивость, даже утонченная восприимчивость к красоте природы – не то же самое, что религиозное чувство, хотя я полагаю, что они тесно связаны друг с другом. То же самое относится и к восприятию искусства. Не слишком втягивайся в него.

Важнее всего сохранять любовь к делу и к своей работе и уважительное отношение к господину Терстеху – позднее ты поймешь, почему он этого заслуживает. Однако не стоит слишком усердствовать и в этом.

Почти все восприимчивы к природе, кто-то меньше, кто-то больше, но лишь немногие чувствуют, что Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине. Папа – один из этих немногих, а также мама, и я полагаю, что дядя Винсент тоже.

Ты знаешь, что написано: «И мир проходит, и величие его»[13], а с другой стороны, сказано также, что «часть, которая не отнимется», «сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную». Давай также молиться о том, чтобы мы в Бога богатели. Однако не размышляй слишком долго на эти темы – они со временем сами прояснятся для тебя – и делай то, что я тебе посоветовал. Давай помолимся, чтобы на нашу долю выпало стать нищими духом, чье есть Царство Небесное, рабами Божьими. Ибо мы еще не являемся ими, ведь зачастую у нас в глазу есть бревна, о которых мы не подозреваем; давай помолимся, чтобы наше око стало чисто, тогда и мы будем совершенно чисты.

Кланяйся от меня Роосам и тем, кто будет спрашивать обо мне, и верь мне, остаюсь навсегда

твой любящий брат Винсент

055 (42). Тео Ван Гогу. Париж, понедельник, 11 октября 1875

Goupil & Cie

Editeurs Imprimeurs

Estampes Françaises & Étrangères

Tableaux Modernes

Rue Chaptal, 9, PARIS.

Succursales à la Haye, Londres, Berlin, New-York[14]

Париж, 11 октября [187]5

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо, которое я получил сегодня утром. В этот раз я хочу тебе написать так, как делаю не часто, а именно хочу обстоятельнее рассказать о своей жизни тут.

Как ты уже знаешь, я обитаю на Монмартре. Здесь же живет молодой восемнадцатилетний англичанин, служащий фирмы, его отец – лондонский торговец предметами искусства, и, вероятно, впоследствии юноша перейдет в фирму своего родителя. Он еще никогда не жил вне своего дома и в первые недели пребывания здесь был ужасным недотепой: например, он ел утром, днем и вечером хлеб за 4–6 су (заметь, хлеб здесь дешев), дополняя это несколькими фунтами яблок и груш и т. д. Несмотря на это, он худой как щепка, с рядом крепких зубов, большими алыми губами, блестящими глазами, большими оттопыренными ушами, обычно красными, очень коротко стриженными черными волосами и т. д. и т. д.

Уверяю тебя, совершенно иное существо по сравнению с «Дамой» Филиппа де Шампеня. Поначалу над этим молодым человеком все потешались, даже я. Но постепенно он мне полюбился, и теперь, поверь, мне очень приятно проводить вечера в его обществе. У него совершенно наивное и неиспорченное сердце, и он очень хорошо работает в фирме. Каждый вечер мы вместе идем домой, перекусываем чем-нибудь в моей комнате, и оставшуюся часть вечера я читаю вслух, в основном Библию – мы собираемся прочесть ее целиком. Утром, между 5 и 6 утра, он приходит меня будить; мы завтракаем в моей комнате и около 8 часов отправляемся на работу. В последнее время он пытается быть более умеренным в еде и начал собирать гравюры, с чем я ему помогаю.

Вчера мы с ним побывали в Люксембурге[15], и я ему показал картины, которые меня больше всего привлекают. Воистину «Ты утаил это от мудрых и разумных и открыл то младенцам!»:

Ж. Бретон: «Одна», «Освящение пшеницы», «Возвращение сборщиков пшеницы»;

Брион: «Ной», «Паломники на гору Сент-Одиль»;

Бернье: «Поля зимой»;

Каба: «Пруд» и «Осенний вечер»;

Эмиль Бретон: «Зимний вечер»; Бодмер: «Фонтенбло»;

Дюверже: «Труженик и его дети»;

Милле: «Церковь в Гревиле»;

Добиньи: «Весна» и «Осень»;

Франсе: «Конец зимы» и «Кладбище»;

Глейр: «Утраченные иллюзии» и Гебер: «Христос в оливковой роще» и «Малярия», а также Роза Бонёр: «Пахота» и т. д.

Еще картина одного художника (я не могу вспомнить его имени): монастырь, где монахи принимают чужестранца и вдруг замечают, что это Иисус. На стене монастыря написано: «L’homme s’agite & Dieu le mène. – Qui vous reçoit, me recoit & qui Me reçoit, reçoit celui qui m’a envoyé»[16].

На службе я берусь за все, что может рука делать, такова наша работа на всю жизнь, мой мальчик, лишь бы я мог ее выполнять, прилагая все силы!

Сделал ли ты то, что я тебе советовал: убрал ли подальше книги Мишле, Ренана и т. д.? Я уверен, что таким образом ты быстрее обретешь покой. Не стоит забывать пассаж Мишле о женском портрете Ф. де Шампеня, помни также и Ренана, но все же отложи их. «Нашел ты мед – ешь, сколько тебе потребно, чтобы не пресытиться им и не изблевать его» – так или примерно так написано в Притчах. Известен ли тебе Эркман Шатриан: «Новобранец», «Ватерлоо», «Тереза» и, главное, «Друг Фриц»? Прочитай их еще раз, если сумеешь достать. Жизнь хороша разнообразием (при условии, что мы все же по большей части заботимся лишь о простой пище; не просто так сказано: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день»), и тетива лука не может быть натянута вечно. Не обижайся на меня за то, что я разъясняю то одно, то другое. Я знаю, что и ты разумен. Не считай все положительным и научись сам видеть разницу между относительно хорошим и дурным; и пусть это чувство укажет тебе правильный путь в соответствии с высшим Провидением, потому что, мой мальчик, нам так нужно, «чтобы Бог вел нас». Напиши мне вновь как можно скорее и подробнее, кланяйся от меня знакомым, в особенности господину Терстеху и его родным, и пусть у тебя все складывается наилучшим образом, прощай, верь мне, остаюсь навсегда

твой любящий брат Винсент

061 (48). Тео Ван Гогу. Париж, пятница, 10 декабря 1875

Goupil & Cie

Editeurs Imprimeurs

Estampes Françaises & Étrangères

Tableaux Modernes

Rue Chaptal, 9, PARIS.

Succursales à la Haye, Londres, Berlin, New-York.

Париж, 10 дек. [187]5

Дорогой Тео,

посылаю тебе то, что обещал. Ты наверняка оценишь книгу Жюля Бретона. Одно его стихотворение меня особенно тронуло, оно называется «Иллюзии». Да будет счастлив тот, чье сердце настроено таким образом.

«Любящим Бога все содействует ко благу», – красиво сказано. Так и с тобой будет, и у тебя останется хорошее впечатление от этих непростых дней.

Но напиши же поскорее, как идут твои дела и если ты до сих пор нездоров, то когда, по мнению доктора, поправишься?

Надеюсь приехать в Эттен через 14 дней, можешь представить, как я об этом мечтаю!

Я уже тебе писал, что опять пристрастился к трубке и т. д.? В своей трубке я вновь нашел старого верного друга, и теперь, думаю, мы больше не расстанемся.

Я слышал, что дядя Винсент тоже курит.

Кланяйся от меня всем Роосам, мы оба пережили много хорошего в этом доме и обрели там сильную и надежную поддержку.

Сейчас у нас здесь находится [картина] «Воскресное зимнее утро». Она тебе знакома, не так ли? На ней изображена сельская улица с крестьянскими домами и амбарами, а в конце ее – церковь, окруженная тополями. Все покрыто снегом, на фоне которого – идущие в церковь черные фигуры. Это говорит нам о том, что зима холодна, но людские сердца горячи.

Пусть твои дела идут как можно лучше, и верь мне, остаюсь навсегда

твой любящий брат Винсент

Упаковки шоколада, помеченные крестом, предназначены для тебя, две другие – для госпожи Роос. Выкури сигареты вместе с домочадцами. Прощай.

065 (50). Тео Ван Гогу. Париж, понедельник, 10 января 1876

Goupil & Cie

Editeurs Imprimeurs

Estampes Françaises & Étrangères

Tableaux Modernes

Rue Chaptal, 9, PARIS.

Succursales à la Haye, Londres, Berlin, New-York.

Париж, 10 января [187]5

Дорогой Тео,

я не писал тебе со времени нашей последней встречи; за это время произошло то, что не стало для меня полной неожиданностью.

Вновь встретив господина Буссо, я спросил его, не будет ли Его Благородие против, если я и в этом году продолжу работать в фирме, и нет ли у него серьезных нареканий в мой адрес.

Однако оказалось, что нарекания были, и Его Благородие, словно поймав меня на слове, [сообщил мне] чтобы 1 апреля я, поблагодарив хозяев за все то, чему я научился в их фирме, оставил ее.

Когда яблоко созрело, даже самый легкий ветерок может сбить его с ветки, так и здесь; я действительно делал такие вещи, которые в определенном смысле были весьма неправильными, и поэтому мало что мог возразить.

Мне до сих пор не очень ясно, мой мальчик, что я буду делать теперь, но мы должны сохранять надежду и присутствие духа.

Будь так добр, покажи эту записку господину Терстеху, пусть Его Благородие знает, но будет лучше, полагаю, если ты пока не будешь это обсуждать ни с кем другим и сделаешь вид, будто бы ничего не случилось.

Напиши мне поскорее вновь и верь мне, остаюсь навсегда

твой любящий брат Винсент

072 (57). Тео Ван Гогу. Париж, четверг, 23 марта 1876

Goupil & Cie

Editeurs Imprimeurs

Estampes Françaises & Étrangères

Tableaux Modernes

Rue Chaptal, 9, PARIS.

Succursales à la Haye, Londres, Berlin, New-York.

Париж, 23 марта [187]6

Дорогой Тео,

прилагаю к этому письму книгу Лонгфелло, он наверняка станет твоим другом.

Сегодня я вновь написал по двум объявлениям: я продолжаю это делать, хотя большинство моих писем остается без ответа.

Мое время здесь подходит к концу.

За время своего путешествия ты наверняка увидишь много всего красивого; хотя любовь к природе – не «то самое», но все же прекрасно, когда она есть, и пусть она останется с нами навсегда.

И сейчас ты «во многих трактирах найдешь приют», порой в этом тоже есть некая прелесть. Тебе известно, что однажды я отправился пешком в Брайтон: я всегда вспоминаю об этом с удовольствием. Меблированные комнаты в Англии зачастую такие симпатичные, Лонгфелло описывает это в «Рассказах придорожной гостиницы».

Мою должность в галерее займет Гледуэл, и он уже здесь, чтобы ко времени моего ухода быть в курсе всех дел. Я успел увидеть картины, предназначенные для Салона, в том числе два больших прекрасных полотна Габриэля: утро на лугу, сквозь росу виден вдали город, а другую мы бы назвали «тусклым солнцем».

А также два больших [полотна] Ксавье де Кока: на одном изображен вечер в начале лета, луг в обрамлении тополей, вдалеке – ферма и поля и девушка, которая гонит коров домой. На переднем плане – заболоченный пруд, близ которого лежат в траве три коровы: белая, черная и рыжая; солнце уже село, а небо стало нежно-желтым, на его фоне – темные деревья.

Я пишу в большой спешке, как ты можешь заметить по моему почерку. Счастливого пути и все еще

твой любящий брат Винсент

Рамсгейт. Дордрехт. Амстердам. Боринаж и Брюссель
«Твой брат впервые проповедовал в доме господнем…»

Рамсгейт, Уэлвин и Айлворт
17 апреля – 25 ноября 1876

После увольнения из «Гупиль и Ко» Винсент отправляется в Рамсгейт, близ Лондона, чтобы занять должность помощника учителя в школе-интернате для мальчиков под руководством Уильяма Стокса. После месяца на испытательном сроке ему позволяют остаться, однако без жалованья. Вскоре школа переезжает в Айлворт. В июле Винсент переходит на службу в другую школу в Айлворте, которой руководит методистский священник Томас Слейд-Джонс. Письма брату, относящиеся к этому периоду, становятся значительно длиннее и полны явных и скрытых отсылок к библейским текстам, помимо которых Винсент увлеченно читает и цитирует литературу, подходящую его нынешнему настроению: романы «Сцены из жизни духовенства» и «Феликс Холт» писательницы Джордж Элиот, «Путь паломника» Джона Беньяна и трактат Фомы Кемпийского «О подражании Христу».

Винсент вдохновлен представившейся ему возможностью подготовить и прочесть проповедь; затем на общественных началах Винсент некоторое время проповедует в церкви Тернем-Грин и преподает в воскресной школе при ней. На семейном совете во время рождественских каникул решено, что, поскольку перспективы, открывающиеся перед ним в Англии, незавидны, Винсенту будет лучше вернуться в Нидерланды.

075 (–). Теодорусу Ван Гогу и Анне Ван Гог-Карбентус. Рамсгейт, понедельник, 17 апреля 1876

Хорошо добрался. Интернат, 24 мальчика. Полагаю, это славно. Всем поклон.

В. В. Г.

076 (60). Теодорусу Ван Гогу и Анне Ван Гог-Карбентус. Рамсгейт, понедельник, 17 апреля 1876

Рамсгейт, 17 апреля [1876]

Дорогие папа и мама,

вы уже, должно быть, получили телеграмму, но наверняка хотели бы услышать подробности. В вагоне я написал кое-что и посылаю это вам, чтобы вы знали, как я провел время в поездке.

Пятница

Сегодня мы хотим быть вместе. Что важнее: радость от новой встречи или грусть прощания?

Мы уже не раз прощались друг с другом; в этот раз грусти было больше, чем раньше, с обеих сторон, но и бесстрашия тоже благодаря более твердой вере, более сильной потребности в благословении. И разве не сопереживала нам природа? Пару часов назад было очень пасмурно и довольно промозгло.

Теперь я смотрю на бескрайние луга: там все замерло, солнце садится за серыми облаками, покрывая золотым маревом землю. В эти первые часы после прощания – которые вы проведете в церкви, а я на вокзале и в поезде – мы так скучаем друг по другу и так много думаем об остальных: о Тео и Анне и о прочих сестрах и братьях.

Мы только что проехали Зевенберген, и я вспомнил тот день, когда вы привезли меня туда, и как я, стоя на крыльце господина Провили, смотрел вслед вашей повозке, уезжавшей по мокрой дороге. А потом тот вечер, когда мой отец впервые приехал меня навестить. И тот первый приезд домой на Рождество.

Суббота и воскресенье

На корабле я очень много думал об Анне, все напоминало мне о нашем с ней совместном путешествии.

Погода была ясная, и Маас был невероятно красив и еще вид дюн с моря – белых, сверкавших на солнце. Последним, что я увидел в Голландии, стала маленькая серая колокольня.

Время до заката я провел на палубе, но потом стало немного холодно и промозгло.

На следующее утро, в поезде, что шел из Хариджа в Лондон, я любовался черными пашнями в предрассветных сумерках и зелеными лугами с овцами и ягнятами; там и сям виднелись живые колючие изгороди, было и несколько больших дубов с темными ветками и покрытыми серым мхом стволами. На тускло-голубом небе оставалось несколько звезд, над горизонтом тянулась полоса серых облаков. Еще до того, как взошло солнце, я услышал пение жаворонка.

Когда мы прибыли на последнюю перед Лондоном станцию, взошло солнце. Полоса серых облаков исчезла, и появилось солнце, такое простое и невероятно большое – настоящее пасхальное светило. Трава блестела от росы и ночных заморозков.

Но все же мне больше по сердцу тот серый час, когда мы прощались друг с другом.

В субботу днем я оставался на палубе, пока солнце не зашло. Всюду, куда бы ни падал взгляд, вода была темно-синей, а волны – довольно высокими, с белыми барашками. Берег уже пропал из виду. Небо было голубым, чистым и без единого облачка.

Заходящее солнце отбрасывало полоску блестящего света на воду.

Это было грандиозное и величественное зрелище, но все же более простые, тихие вещи поражают гораздо глубже: сейчас я невольно вздрогнул, вспомнив ночь в душной каюте, с курящими и поющими пассажирами.

Поезд из Лондона в Рамсгейт отправлялся через 2 часа после моего прибытия. Дорога заняла еще примерно 4¹/₂ часа. Это был живописный путь, кроме того, часть его проходила по холмистой местности. Внизу холмы покрыты редкой травой, а наверху – дубовыми лесами. Очень напоминает наши дюны. Между холмами расположилась деревня с серой церковью, которая поросла плющом, как и большинство домов. Фруктовые сады были в цвету, небо было голубым, с серыми и белыми облаками.

Мы также проезжали мимо Кентербери, города, где осталось много средневековых зданий, особенно великолепна там церковь в окружении вязов. Раньше мне попадались картины с видами этого города.

Как вы можете представить, задолго до прибытия я уже сидел у окна, высматривая Рамсгейт.

Около часа я прибыл к мистеру Стоксу. Его не было на месте, но он вернется сегодня вечером. Пока он отсутствует, его заменяет сын (ему 23 года, я полагаю), школьный учитель из Лондона. Миссис Стокс я встретил днем за обедом. Здесь 24 мальчика от десяти до четырнадцати лет. (Было приятно смотреть, как эти 24 мальчика едят.)

Итак, школа невелика. Окно выходит на море.

После еды мы пошли прогуляться по берегу, там очень красиво. Дома на море в основном построены из желтого камня, в простом готическом стиле, их сады полны кедров и темных вечнозеленых кустарников.

Там есть порт, в нем полно кораблей, и он окружен каменными набережными, по которым можно гулять. А если пройти дальше, видно море в его естественном состоянии, и это красиво.

Вчера все было окрашено в серый цвет.

Вечером мы с мальчиками пошли в церковь. На стене церкви надпись: «Я с вами во все дни до скончания века».

Мальчики ложатся спать в 8 часов и встают в 6.

Еще здесь есть младший учитель, ему 17 лет. Он, 4 мальчика и я спим в доме неподалеку: там мне отвели маленькую комнатку, на стены которой не помешает повесить пару гравюр.

На сегодня достаточно, какие славные дни мы с вами провели, благодарю, благодарю за все. Передавайте большой привет Лис, Албертине и братьям, и я мысленно жму [вам] руку.

Любящий вас Винсент

Спасибо за ваши письма, которые я только что получил. Я напишу вскоре опять – после того, как проведу здесь несколько дней и увижусь с мистером Стоксом.

079 (63). Тео Ван Гогу. Рамсгейт, пятница, 28 апреля 1876

Рамсгейт, 28 апреля 1876

Дорогой Тео,

многие лета; мои самые сердечные поздравления с этим днем, пусть наша любовь друг к другу будет только крепнуть с возрастом.

Я так рад, что у нас с тобой так много общего: не только воспоминания о прошлом, но и то, что ты работаешь в той же фирме, в которой я трудился до недавнего времени, а значит, ты знаешь такое же количество людей и мест, что и я; кроме того, ты, как и я, очень любишь природу и искусство.

Ты, должно быть, уже получил письмо с объявлением Анны [о поиске работы]. Еще одно объявление размещено в «Daily News», и нам остается только надеяться на успех.

Мистер Стокс рассказал мне, что после каникул он планирует переехать – разумеется, вместе со всей школой – в деревню на берегу Темзы, часах в трех езды от Лондона. Там он обустроит школу иначе и, возможно, расширит.

А сейчас расскажу о прогулке, которую мы вчера совершили. Мы отправились в морскую бухту, дорога проходила через поля молодой пшеницы, вдоль живых изгородей боярышника и т. п. Придя туда, мы увидели слева высокую отвесную стену из песка и камней, высотой с трехэтажный дом. Наверху росли старые корявые кусты боярышника – их стволы и ветви, черные и серые от коркового лишайника, из-за [постоянного] ветра склонились в одну сторону, – а также несколько кустов бузины.

Мы шли по берегу, покрытому большими серыми камнями, известняком и ракушками.

Справа от нас было море – очень спокойное, будто тихий пруд, – и в нем отражался свет чистого серого неба, где заходило солнце. Было время отлива, и вода стояла очень низко.

Спасибо за твое вчерашнее письмо, я очень рад, что Виллем Валкис начнет работать в фирме. Кланяйся ему от меня. Я бы хотел когда-нибудь опять прогуляться с вами обоими по роще Босьес к Схевенингену.

Хорошего тебе дня сегодня, и поприветствуй от моего имени всех, кто будет обо мне спрашивать, и верь мне,

твой любящий брат Винсент

Хорошего тебе дня сегодня, мой мальчик, и счастливого и благословенного года. Это важный возраст, которого мы оба уже достигли и от которого теперь многое зависит. Пусть все сложится удачно.

Я буду рад, если Анна что-нибудь найдет, но такие места, какого она хочет, все еще довольно редки. Здешняя больная дама, которой требовался уход, получила 300 писем в ответ на свое объявление.

Крепко жму тебе руку в мыслях. Прощай!

083 (67). Тео Ван Гогу. Рамсгейт, среда, 31 мая 1876

Рамсгейт, 31 мая 1876

Дорогой Тео,

молодец, что съездил 21 мая в Эттен, это счастье, что четыре из шести [наших] были дома. Папа в подробностях написал мне, как прошел тот день. Благодарю также за твое последнее письмо.

Писал ли я тебе о шторме, свидетелем которого недавно стал? Море было желтоватым, в особенности на уровне пляжа; на горизонте одна-единственная полоска света, и над ней – невероятно огромные темно-серые облака, и можно было увидеть, как из них косыми линиями льется дождь. Ветер сдувал белую пыль с тропинки на камни в море и сгибал росшие на скалах цветущие кусты боярышника и желтофиоли.

Справа были поля молодой зеленой пшеницы, а вдалеке – город с башнями, мельницами, шиферными крышами, домами в готическом стиле и портом внизу, между двух вдающихся в море дамб; он напоминал города с гравюр Альбрехта Дюрера. В прошлое воскресенье я тоже наблюдал за морем, все было темно-серым, но на горизонте уже брезжил рассвет. Было еще очень рано, но уже пел жаворонок. И соловьи в садах у моря. Вдалеке – свет маяка, сторожевой корабль и т. д.

Той же ночью я смотрел из окна своей комнаты на видневшиеся вдалеке крыши домов и на верхушки вязов, темных на фоне ночного неба. Над крышами блестела одна-единственная, но красивая, большая и дружелюбная звезда. И я думал обо всех нас, о годах моей жизни, что уже прошли, и о нашем доме, и мне вспомнились эти слова и это чувство: «Не дай мне быть беспутным сыном, дай мне еще свое благословение, не потому, что его достоин, но ради воли моей матери. Ты есть Любовь, все покрывающая. Без Твоего непреходящего благословения мы бессильны».

Прилагаю рисунок с видом из окна школы, откуда мальчики смотрят вслед своим родителям, возвращающимся на станцию после визита к ним. Многие [из них] никогда не забудут вид из этого окна. Жаль, ты не мог этого видеть на той неделе, когда у нас были дождливые дни, особенно в сумерках, когда зажигаются фонари и их свет отражается в мокрой мостовой.

В те дни мистер Стокс бывал не в духе, и если мальчики, по его мнению, слишком сильно шумели, вечерами они оставались без хлеба и чая. Ты бы видел, как они стояли и смотрели из того окна, в этом было что-то меланхоличное; еда и питье – то малое, на что они могут надеяться и что помогает им пережить каждый день.

Мне бы хотелось, чтобы ты увидел, как они идут по темной лестнице и затем через коридор к столу. И все это освещает дружелюбное солнце.

Еще одно особенное место – комната с прогнившим полом и шестью тазами, где они моются стоя и где на умывальный столик через разбитое оконное стекло падает лишь бледный луч света, – действительно, картина довольно тоскливая. Я бы с удовольствием провел с ними зиму, просто чтобы узнать, на что это похоже.

Ребята поставили масляное пятно на твоем рисунке, прости их за это.

Прилагаю несколько строк для дяди Яна.

А теперь хорошего вечера, и если кто-нибудь будет спрашивать обо мне, пожелай им от меня хорошего дня. Навести как-нибудь Борхерса. Если увидишь его, кланяйся ему от меня, а также Виллему Валкису и всем у Роосов. Мысленно жму руку.

Твой любящий брат Винсент

084 (69). Тео Ван Гогу. Уэлвин, суббота, 17 июня 1876

Уэлвин, 17 июня 1876

Дорогой Тео,

в прошлый понедельник я отправился из Рамсгейта в Лондон. Мне предстоял долгий путь, и, когда я уходил, стояла страшная жара – она продержалась до самого вечера, когда я уже достиг Кентербери. В тот же вечер я двинулся дальше, пока не дошел до нескольких больших буков и вязов у большого пруда, где немного отдохнул. В половине четвертого утра птицы уже начали петь при виде зари, и я продолжил путь. Идти было приятно. Днем я пришел в Чатем: за частично затопленными низкими лугами, на которых кое-где растут вязы, вдали видна полная кораблей Темза. Я полагаю, что там всегда пасмурно. Мне попалась телега, на которой я проехал милю или чуть больше, но затем извозчик свернул к трактиру, и я, подумав, что он пробудет там довольно долго, продолжил свой путь пешком, к вечеру добрался до хорошо знакомых предместий Лондона и пошел к центру города по длинным-длинным «roads»[17]. В Лондоне я пробыл два дня, бегая рысцой из одного конца города в другой, чтобы повидаться с разными людьми, в том числе с пастором, которому я писал ранее. Посылаю тебе перевод письма, чтобы ты знал, что я начинаю [свои поиски] с чувством «Отче, я недостоин!» и «Отче, будь милостив ко мне!». Если я найду работу, это, скорее всего, будет чем-то средним между священником и проповедником в предместьях Лондона, среди рабочего люда. Не рассказывай об этом пока никому, Тео. Мое жалованье у мистера Стокса будет очень низким. Скорее всего, [мне предоставят] только питание, жилье и немного свободного времени, чтобы давать частные уроки, а если свободного времени не будет совсем, мне заплатят не больше 20 фунтов за год.

А пока продолжаю: в первую ночь я остановился у мистера Рейда, а во вторую – у мистера Гледуэла, и они были очень-очень добры ко мне. Мистер Гледуэл поцеловал меня вечером, пожелав спокойной ночи, и это меня подбодрило, я надеюсь, что в будущем мне представится возможность еще больше сдружиться с его сыном. Вечером я хотел отправиться в Уэлвин, но из-за ливня они буквально силой оставили меня у себя. Однако в 4 часа утра, когда дождь слегка поутих, я двинулся туда. Сперва была долгая прогулка из одного конца города в другой, примерно 10 миль (по 20 минут на каждую). В 5 часов дня я уже был у сестры и очень обрадовался, увидев ее. Она хорошо выглядит, и тебе, как и мне, понравилась бы ее комната со «Страстной пятницей», «Христом в Гефсиманском саду», «Mater Dolorosa» и т. д., обвитыми плющом вместо рам. Мой мальчик, возможно, читая мое письмо тому пастору, ты подумаешь: «Не такой уж он[18] и дурной человек». Однако он именно таков. Все же время от времени представляй его таким, какой он есть. Мысленно жму руку.

Ваше Высокопреподобие,

сын пастора, у которого нет средств и времени, чтобы посещать занятия в Королевском колледже, так как ему приходится зарабатывать на хлеб, и, кроме того, он на пару лет старше тех, кто туда обычно поступает, и даже сейчас он все еще не начал подготовительные занятия по латыни и греческому языку, очень желал бы, несмотря на все это, найти место, связанное с церковью, пусть даже место пастора, получившего образование в колледже, ему недоступно.

Мой отец – пастор в одной голландской деревне. Когда мне исполнилось 11, я пошел в школу и учился там до 16 лет. Когда пришло время выбирать профессию, я не знал, чему отдать предпочтение. Однако благодаря посредничеству моего дяди, компаньона в фирме «Гупиль и К°», занимающейся продажей произведений искусства и изданием гравюр, я получил должность в ее гаагском отделении. Я проработал там три года. Затем я отправился в Лондон, чтобы изучать английский язык, а оттуда через два года – в Париж. Под давлением различных обстоятельств я покинул фирму господ Гупиль и вот уже два месяца работаю учителем в школе мистера Стокса в Рамсгейте. Но так как моя цель – это должность, связанная с церковью, я продолжаю свои поиски.

Хоть я и не получил церковного образования, но, возможно, моя прошлая жизнь, проведенная в путешествиях и в различных странах, общение с разными людьми, богатыми и бедными, религиозными и нерелигиозными, разнообразная деятельность, дни физического труда, сменявшиеся днями канцелярской работы и т. д., а также знание нескольких языков могут частично возместить отсутствие соответствующего образования. Но еще более веская причина порекомендовать Вам себя – врожденная привязанность к церкви и ко всему церковному, той церкви, которая время от времени погружалась в спячку, но тем не менее всякий раз просыпалась, а также – если мне будет позволено это сказать, несмотря на [испытываемое мной] чувство серьезной неполноценности и [осознание] своего несовершенства, – Любовь к Богу и к людям. И, кроме того, когда я думаю о прошлом и о доме моего отца в нидерландской деревне, ко мне приходит мысль: «Отче, я согрешил против Неба и перед Тобою и уже недостоин называться сыном твоим, прими меня в число наемников твоих. Будь милостив ко мне, грешнику». Когда я жил в Лондоне, я посещал Вашу церковь и не забыл Вас. Теперь я прошу Вас дать мне рекомендацию, что помогло бы мне при поисках места, и по-отечески присматривать за мной, если мне удастся его найти. Я очень часто бывал предоставлен самому себе и верю, что Ваш отеческий взгляд может благотворно повлиять на мою судьбу.

Ранняя роса утра
Пропала в полдень.

Заранее благодарю Вас за все, что Вы сочтете нужным сделать для меня.

088 (73). Тео Ван Гогу. Айлворт, пятница, 18 августа 1876

Айлворт, 18 авг. 1876

Дорогой Тео,

вчера я побывал у Гледуэла, который на несколько дней приехал домой. У них в семье произошел очень печальный случай: его сестра, девушка, полная жизни, брюнетка с карими глазами, 17 лет от роду, упала с лошади в Блэкхите, она была без сознания, когда ее нашли, и 5 часов спустя, не приходя в себя, скончалась.

Как только я узнал о том, что произошло, и о том, что Гледуэл дома, я отправился к нему. Вчера утром я вышел из дому в 11 часов и отправился пешком в Льюишем, путь был длинный и пролегал из одного конца Лондона в другой, в 5 часов я пришел к дому Гледуэлов. Я также сходил в их магазин, но тот был закрыт.

Все только вернулись с кладбища, это был поистине дом скорби, и хорошо, что я там побывал. Я испытывал смущение и чувство стыда при виде такого глубокого, вызывающего почтение горя, ибо эти люди достойны уважения.

Блаженны плачущие, блаженны те, кого «огорчают, но они всегда радуются»[19], блаженны простые сердцем, потому что Бог утешает скромных. Блаженны те, кто встречает Любовь на своем пути, кто тесно связан друг с другом, потому что им все содействует ко благу. Я долго, до самого вечера, беседовал с Гарри обо всем – о Царствии Господа и о Его Библии. Мы прогуливались по станции и разговаривали и наверняка никогда не забудем те минуты, которые предшествовали нашему прощанию.

Мы хорошо знаем друг друга: его работа была моей работой, он знает там тех же людей, которых знаю я, его жизнь была когда-то моей жизнью, и я полагаю, что мне было позволено так глубоко заглянуть в жизнь этой семьи потому, что я люблю их, потому, что чувствую настроение и атмосферу их бытия и жизни, а не только потому, что мне известны подробности этой жизни.

Мы прогуливались по станции, окруженные будничным миром, но нас переполняли чувства, которые не были будничными.

Они, эти минуты, длились недолго, и нам вскоре пришлось попрощаться друг с другом. Из поезда открывался прекрасный вид на Лондон, который вырисовывался в темноте, на [собор] Святого Павла и другие церкви вдалеке. Я доехал до Ричмонда и пошел вдоль Темзы в Айлворт, это была прекрасная прогулка: слева – парки с большими тополями, дубами и вязами, справа – река, в которой отражались большие деревья. Это был прекрасный, почти торжественный вечер; в четверть одиннадцатого я добрался домой.

Благодарю за твое последнее письмо. Ты еще не сообщал мне, что госпожа Винсент умерла. Как же часто я провожал ее вечерами домой! Ты еще иногда заходишь в гости к Борхерсу? С каким бы удовольствием я отправился с тобой пешком в Хувен! Я часто занимаюсь библейской историей с мальчиками и прошлым воскресеньем я читал с ними Священное Писание. Утром и вечером мы все читаем Библию, поем и молимся, и это славно. В Рамсгейте мы тоже делали это, и когда 21 сын лондонских рынков и улиц молился: «Отче наш, сущий на небесах, хлеб наш насущный дай нам на сей день», то порой это напоминало мне клич молодых воронов, который слышит Господь, и мне было приятно молиться с ними, и, вероятно, я даже опускал голову ниже, чем они, произнося слова: «Do not lead us into temptation but deliver us from evil»[20].

Я все еще переполнен впечатлениями от вчерашнего дня; должно быть, славно быть братом того человека, который вчера так горевал, я имею в виду, «блаженны плачущие» в мужской скорби, и мне так хотелось утешить его отца, но я стеснительно стоял [в стороне] до тех пор, пока не смог поговорить с сыном. В том доме вчера происходило нечто священное.

Ты уже читал «A life for a life», то есть по-голландски «Жизнь за жизнь», той писательницы, которая написала «Джона Галифакса»? Тебе бы очень понравилось. Как у тебя обстоят дела с английским?

Было очень приятно вновь совершить долгую прогулку: здесь, в школе, очень мало гуляют. Когда я думаю о своей полной борьбы жизни в Париже в прошлом году и о том, как я живу здесь, где порой целый день не могу выйти из дому или, по крайней мере, за пределы сада, то порой спрашиваю себя: когда я вновь вернусь в тот мир? Если я все же вернусь туда, то, скорее всего, это будет иная работа, чем в прошлом году. Но кажется, мне больше по душе заниматься библейской историей с мальчиками, чем гулять: первое представляется мне более или менее безопасным.

А пока кланяйся от меня Роосам и остальным, если вдруг кто-нибудь спросит обо мне. Как поживают семейства ван ден Берг и ван Стокум с улицы Бёйтенхоф, слышно ли что-нибудь о них? Мысленно жму руку и желаю тебе всего наилучшего.

Твой крепко любящий брат Винсент

Прилагаю письмо для Мауве. Ты можешь его прочитать; полагаю, не стоит забывать старых знакомых, поэтому время от времени я отправляю письма и тем, кто остался в Париже, Суку и остальным.

Если ты сможешь уговорить кого-нибудь прочитать Джорджа Элиота, «Сцены из жизни духовенства» и «Феликса Холта», то сделаешь доброе дело. Первая книга невероятно прекрасна. Порекомендуй как-нибудь первую книгу Каролине и Мауве и, если удастся, господину Терстеху.

Не мог бы ты в ответном письме написать, действительно ли нидерландский фунт масла стоит 80 центов и, если это другой фунт, какую часть от килограмма он составляет?

Передавай также от меня поклон госпоже и господину Терстех и Бетси.

Я пишу тебе между уроками, в спешке, как видишь.

096 (79). Тео Ван Гогу. Айлворт, пятница, 3 ноября 1876

Айлворт

Дорогой Тео,

уже давно нужно было послать тебе весточку.

Слава богу, дело идет на поправку, я с таким нетерпением жду Рождества – этот день, скорее всего, наступит настолько быстро, что мы и не заметим, хотя сейчас кажется, что до него еще очень далеко.

Тео, в прошлое воскресенье твой брат впервые проповедовал в доме Господнем, в месте, о котором сказано: «Пошлю мир на землю вашу». Сейчас я опишу, как это было. Пусть это станет первым опытом в череде многих.

Стоял ясный осенний день, я совершил отличную прогулку отсюда до Ричмонда – шел вдоль Темзы, в которой отражались большие каштановые деревья с копной желтых листьев и ясное синее небо, а между верхушками виднелась та часть Ричмонда, которая расположена на холме: дома с красными крышами и незанавешенными окнами, зеленые сады и серая колокольня, возвышающаяся над ними, а внизу – большой серый мост с высокими тополями по обеим сторонам, и было видно, как по нему ходят люди, маленькие черные фигурки. Когда я проповедовал с кафедры, я чувствовал, что вновь вышел из темного подземелья на приветливый дневной свет, и я испытываю радость, думая, что отныне, куда бы ни отправился, буду проповедовать там Евангелие, – тот, кто хочет делать это хорошо, в сердце должен носить Евангелие, да ниспошлет Он его нам. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. Вкусите, и увидите, как благ Господь! Блажен человек, который уповает на Него[21]. Верен Призывающий вас, Который и сотворит сие. Ты знаешь достаточно о мире, Тео, чтобы понимать: бедный проповедник одинок, но Он способен пробуждать в нас еще бóльшую сознательность и твердую веру. «Но я не один, потому что Отец со Мною».

Известно мне, Кому себя вверяю,
Хоть день и ночь постоянно сменяют друг друга,
Мне знакома та скала, на которой я строю,
Не ошибается Тот, кто нас свято ждет.

Однажды на закате своей жизни
Вознесу я, уставший от забот и борьбы,
За каждый день, данный мне здесь,
Тебе высокую чистую хвалу.

Ликуйте, христиане, слева
И справа от вас – Бог –
Где силы мне не хватит,
Или несладко мне – там Бог –
Где дружеская длань
Помочь не в силах – там Бог –
И в смерти, и в смертных узах,
Да, повсюду Бог.

Но, мальчик мой, как же я жду Рождества и скучаю по всем вам, я будто сделался старше на несколько лет всего за пару месяцев.

Запыхавшаяся лань, спасшаяся от охоты,
Не так отчаянно стремится насладиться
Свежими потоками воды,
Как моя душа стремится к Богу.
Да, моя душа жаждет Господа,
Бога жизни, ах, когда же
Я предстану пред Твоими очами
В Твоем доме и восславлю имя Твое.

О моя душа, что гнетет тебя?
Почему тебе неспокойно?
Укрепи старую веру вновь,
Найди радость в прославлении Всевышнего.
Многократно Он твои горести
Обращал в удачу.
Надейся на Него, вознеси очи к небу,
Потому что я буду прославлять своего Бога.

Мой мальчик, если нас постигнут разочарования, болезни и невзгоды, давай поблагодарим Его за то, что Он привел нас в этот час, и давай не будем забывать о смирении, ибо сказано: «А вот на кого Я призрю: на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего перед словом Моим». Вчера вечером я опять отправился в Ричмонд и гулял там по большому лугу, окруженному деревьями и домами, над которыми возвышалась колокольня. Смеркалось, трава была покрыта росой; с одной стороны небо полыхало от зашедшего за горизонт солнца, а с другой стороны уже всходила луна. Под деревьями прогуливалась пожилая дама (одетая в черное), у нее были красивые седые волосы. Посреди луга мальчики разожгли большой костер, его отблески можно было видеть издалека, и я думал вот о чем: «И на закате своей жизни, устав от бедствий и борьбы, спою во славу Твою песню за каждый день, что дал мне Ты». Прощай, мысленно жму руку.

Твой крепко любящий брат Винсент

Мой поклон господину и госпоже Терстех, Хаанебекам, ван Стокумам и всему семейству Роосов и ван Итерсону, а также всем, с кем я знаком, если тебе доведется их встретить.

Твой брат был довольно взволнован, когда стоял у подножия кафедры со склоненной головой и молился: «Авва Отче, пусть имя Твое станет нашим началом».

Я надеюсь, что через восемь дней я буду проповедовать в церкви господина Джонса [на тему] «Господь же ежедневно прилагал спасаемых к Церкви», об Иоанне и Феагене.

Псалом 119: 19: «Странник я на земле; не скрывай от меня заповедей Твоих»[22].

Это давнее и справедливое убеждение: наша жизнь – это путешествие пилигрима, мы – странники на земле, и да будет так, ведь мы не одиноки, ибо Отец наш с нами. Мы – пилигримы, наша жизнь – это длинный путь: путешествие с земли на небо.

Вот оно, начало этой жизни. Есть такие, кто больше не помнит Ее скорби и радостного томления от того, что на свет родился человек. Она – наша Мать. Наше путешествие закончится в доме Нашего Отца, где много обителей, куда Он отправился до нас, чтобы приготовить нам место. Эта жизнь закончится тем, что мы называем смертью, – в этот час ставшие свидетелем этого произносят такие слова, видят и ощущают такие вещи, которые спрятаны в тайных уголках их сердец; ведь у всех нас в сердце есть нечто подобное или предчувствие этого. Мгновение, когда человек приходит в этот мир, сопровождается скорбью, но также и радостью, глубокой и неописуемой, – такая великая благодарность, что она достигает самых высоких Небес. Да, Ангелы Господни улыбаются, они полны надежд и ликованья, когда человек приходит в этот мир. Печаль сопровождает час смерти, но и тогда присутствует невыразимая радость, если час смерти наступает для того, кто подвигом добрым подвизался. И был Тот, кто сказал: «Я есмь воскресение и жизнь, верующий в Меня, если и умрет, оживет». Один апостол услышал глас с неба: «Блаженны мертвые, умирающие в Господе… они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними». Радость сопровождает приход человека в этот мир, но еще бóльшая радость настает, когда Душа прошла через великие страдания, когда Ангел рождается на Небесах. Сетование лучше радости – ведь даже при смехе болит сердце, – лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира, потому что при печали лица сердце делается лучше. В нашей природе заложена скорбь, но для тех, кто умеет и учится смотреть на Иисуса Христа, всегда есть причина возрадоваться. Истину сказал святой Петр: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся». Для тех, кто верует в Иисуса Христа, нет смерти и нет скорби, которая не была бы смешана с надеждой, нет отчаяния – только постоянное возрождение, постоянный исход от тьмы к свету. Они не скорбят так, как те, у кого нет надежды, – христианская вера делает жизнь неувядаемой.

Мы – странники и пришельцы на Земле: мы приходим издалека и уходим далеко. Наш жизненный путь начинается у ласковой груди нашей Матери на земле и завершается в объятиях нашего Отца на небесах. Все на земле меняется, у нас нет здесь постоянного града, все через это проходят: по Божьей воле мы должны расстаться с тем, чем более всего дорожим на земле, – мы сами во многом меняемся, мы не такие, какими были раньше, и не останемся такими, каковы мы сейчас. Из младенцев мы вырастаем в мальчиков и девочек, в юношей и девушек и, если Господь будет милосерден, в мужей и жен, Отцов и Матерей, в свой черед, и потом медленно, но верно лицо, когда-то бывшее «ранней утренней росой», приобретает морщины, глаза, которые излучали молодость и радость, говорят об искренней, глубокой и нешуточной грусти, хоть они и могут сохранить огонь Веры, Надежды и Милосердия, хоть они и могут лучиться духом Господа. Наши волосы седеют или выпадают – ах, – действительно, мы лишь проходим по земле, мы лишь проходим по жизни, мы – странники и пришельцы на Земле. Мир проходит и великолепие. Пусть дни нашей старости будут ближе к Тебе и потому лучше нынешних.

И все же мы не должны жить как попало – нет, нас ждет борьба и битва. Что же нам делать: мы должны любить Господа всеми силами, всей мощью, всем сердцем, всей душой, мы должны возлюбить своего ближнего, как самого себя. Мы должны соблюдать эти две заповеди, и, если будем им следовать, если будем беззаветно преданы им, мы не будем одиноки, ибо наш Отец Небесный будет с нами, будет помогать и направлять нас, давать нам силы день за днем, час за часом, и мы всё сможем с Иисусом Христом, укрепляющим нас. Мы – странники на Земле, не скрывай от нас заповедей Твоих. Открой очи наши, чтобы мы увидели чудеса закона Твоего. Научи нас исполнять волю Твою и убеди наши сердца, что любовь Христова объемлет нас и что мы вынуждены делать то, что должно, чтобы спастись.

Мы в пути с Земли на Небо,
Глаз Твоих с нас не спускай.
Мы слабы, но Ты всесилен?
Длань Свою к нам протяни.

Наша жизнь: мы можем сравнить ее с путешествием, мы идем от места, где родились, к далеким небесам. Наши ранние годы можно сравнить с хождением под парусом по реке, но вскоре волны становятся выше, ветер усиливается, мы оказываемся в море, едва осознав это, и тогда от сердца к Господу возносится молитва: «Защити меня, о Господи, ибо мой челн так мал, а Твое море так велико». Сердце человека очень похоже на море, в нем случаются бури, приливы и отливы, и в его глубинах точно так же скрываются жемчужины. Сердце, ищущее Господа и благочестивой жизни, переживает больше бурь, чем любое другое. Давайте посмотрим, как Псалмопевец описывает шторм на море, Он наверняка испытал шторм в своем сердце, раз сумел так его описать. Мы читаем в 107-м псалме[23]: «Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах видят дела Господа и чудеса Его в пучине. Он речет, – и восстанет бурный ветер и высоко поднимает волны его: восходят до небес, нисходят до бездны; душа их истаевает в бедствии; они кружатся и шатаются, как пьяные, и вся мудрость их исчезает. Но воззвали к Господу в скорби своей, и Он вывел их из бедствия их. Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают. И веселятся, что они утихли, и Он приводит их к желаемой пристани».

Разве мы не испытываем этого тогда, когда плывем по морю нашей жизни? Не чувствует ли каждый из вас вместе со мной бурь жизни, или их предзнаменований, или воспоминаний о них?

Давайте прочтем в Новом Завете описание иного морского шторма, того, что мы найдем в Евангелии от Иоанна, в шестой части в стихах с 17-го по 21-й: «И ученики, войдя в лодку, отправились на ту сторону моря, в Капернаум. Дул сильный ветер, и море волновалось. Проплыв около двадцати пяти или тридцати стадий, они увидели Иисуса, идущего по морю и приближающегося к лодке, и испугались. Они хотели принять Его в лодку; и тотчас лодка пристала к берегу, куда плыли». Вы, кто испытывал великие бури жизни, вы, кто пережил волны и шторма Господа, разве вы не слышали, когда ваше сердце замирало от страха, любимый, хорошо знакомый голос – в его тоне было то, что напоминало вам голоса, которые очаровывали вас в детстве, – голос Его, чье имя Спаситель и Князь мира, который говорил, будто обращаясь к вам лично, будто это предназначалось лично вам: «Это Я, не бойтесь». Не бойтесь. Да не смутится сердце ваше. Наши жизни были спокойными до настоящего времени, спокойными в сравнении с тем, что испытывали другие, – давайте же не будем бояться штормов жизни, среди высоких волн моря и под серыми тучами в небе мы увидим, как приближается Он – тот, по кому мы так скучали и искали, тот, кто нам так нужен, и мы услышим Его голос: «Это Я, не бойтесь». И если после часа или целых месяцев тесноты или скорби, или великих препятствий, или боли, или сожалений мы слышим, как Он нас спрашивает: «Любишь ли меня?», то давайте скажем: «Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя». И пусть наши сердца будут полны любовью Христовой, и пусть отсюда начнется жизнь, которую любовь Христова объемлет. Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя; когда мы оглядываемся на наше прошлое, мы порой чувствуем, будто мы любили Тебя; как бы мы ни любили, мы любили во имя Твое. Разве не ощущали мы себя часто вдовами или сиротами – и в радости и благоденствии и даже большую скорбь – из-за мысли о Тебе?

Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи – утра. К Тебе возводим очи наши, Живущий на небесах! В наши дни тоже может встречаться такая вещь, как поиски Господа.

Что мы просим у Господа? Великую ли вещь? Да, великую: мир в основании нашего сердца, покоя для нашей души, дай нам эту единственную вещь, и больше нам тогда ничего не потребуется, тогда мы сможем обойтись без многих вещей, тогда мы сможем перенести великие страдания во имя Твое. Мы хотим знать, что мы Твои и что Ты наш, мы хотим принадлежать Тебе – быть христианами. Мы нуждаемся в Отце, в Отеческой любви и Отеческом одобрении. Да сделает жизненный опыт наше око чистым и сосредоточит его на Тебе. Пусть станем мы лучше по ходу нашей жизни.

Мы говорили о штормах на жизненном пути, но теперь давайте обсудим покой и радости христианской жизни. И все же, мои дорогие друзья, будем помнить о днях трудностей и работы и сожалений, ибо даже покой может быть обманчив.

В сердцах есть свой шторм и дни плача, но также и дни безмятежности и ликования. Есть время, когда мы вздыхаем и молимся, но также есть время, когда наши молитвы становятся услышанными. Вечером водворяется плач, а наутро радость.

И слабое сердце
Способно излиться,
Познавшие это
Дивятся, не ведая,
Что Господа воля
Поток наполняет.

«Мир Мой я оставляю вам»: мы видели, что мир есть даже посреди шторма. Возблагодарите Господа, который позволил нам родиться и жить в христианской стране. Разве хоть один из нас забыл золотое время нашего детства, наш дом, даже когда мы покинули этот дом – ибо многие из нас вынуждены были покинуть его и зарабатывать на жизнь, прокладывая свой путь в мире. Разве Он не привел нас сюда, разве нам чего-то недоставало? Веруем, Господи! Помоги нашему неверию. Я все еще испытываю восторг, помню то радостное возбуждение, когда впервые внимательно присмотрелся к жизни моих родителей, когда я инстинктивно почувствовал, насколько они христиане. И я все еще испытываю это чувство вечной молодости и воодушевления, с которым я пришел к Господу, говоря: «Я тоже буду христианином». Являемся ли мы теми, кем мечтали быть? Нет, но все же жизненные страдания, многообразие вещей повседневной жизни и повседневных обязанностей, куда более многочисленных, чем мы ожидали, броски из стороны в сторону в мире возместили это – не умерло это, но спит.

Стародавняя вечная вера и любовь к Христу, может, и спит в нас, но она не умерла, и Бог может оживить ее в нас. Но даже чтобы возродиться для вечной жизни, к жизни в Вере, Надежде и Любви – к неувядаемой жизни, – к жизни христианина и христианского труженика, быть подарком Господним, творением Господа – и одного лишь Господа, – давайте все же возложим наши руки на плуг в поле нашего сердца, закинем наш невод еще раз, – давайте попытаемся еще раз, – Господу известен умысел духа, Господь знает нас лучше, чем мы знаем себя, ибо Он сотворил нас, а не мы сами. Он знает, в чем вы имеете нужду, Он знает, что́ хорошо для нас. Да благословит Он семя слова Его, которое было посеяно в наших сердцах.

С Божьей помощью мы проживем жизнь. С каждым искушением Он даст нам и облегчение.

Отче, мы молим Тебя не о том, чтобы Ты взял нас из мира, мы молим Тебя, чтобы ты сохранил нас от зла. Нищеты и богатства не давай нам, питай нас насущным хлебом. И пусть Твои песни будут нашей усладой в домах нашего паломничества. Бог отцов наших будет нашим Богом: пусть их народ будет нашим народом, их вера – нашей верой. Странники мы на Земле, не скрывай от нас заповедей своих, но пусть любовь Христова объемлет нас. Молим, чтобы не покинули мы Тебя или не отказались следовать за Тобой. Твой народ будет нашим народом, Ты будешь нашим Богом.

Наша жизнь – это путь пилигрима. Однажды я видел прекрасную картину: это был вечерний пейзаж. Вдалеке справа виднелась череда холмов, казавшаяся синей в вечернем тумане. Над холмами – великолепие заката, серые тучи в серебряных, золотых и пурпурных штрихах. Местность представляла собой равнину или степь, покрытую травой и вереском, там и сям виднелись белые стволы берез с желтыми листьями, осень уже наступила. Дорога вела к далекой, далекой горе, на вершине которой стоял город, – заходящее солнце отбрасывало на него лучи своего великолепия. По дороге шел путник с посохом в руке. Он уже проделал долгий путь и очень устал. На его пути стояла облаченная в черное женщина, фигура которой вызывала в памяти слова святого Петра: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся». Этот Божий Ангел был помещен туда, чтобы воодушевить паломников и ответить на их вопросы:

И паломник спросил ее: «Идет дорога в гору?»

И ответила она: «До самого конца».

И спросил он снова: «И путь мой будет долог?»

И ее ответ был: «С утра до ночи, да».

И паломник продолжил шагать, огорченный, но всегда радостный: огорченный, потому что ему предстояло пройти еще очень много, путь был таким долгим. Его переполняла надежда, когда он смотрел вверх, на вечный город, сиявший вдалеке в вечерней заре, и думал о двух старых изречениях, которые он слышал давным-давно. Вот одно из них:

Так много битв нас ожидает,
Так много горя мы узнаем,
И будем часто мы молиться,
И встретим в мире наш конец.

А вот другое:

Вода уже у самых губ,
Но выше не дошла.

И он сказал: «Я буду все больше уставать, но также приближаться к Тебе». Разве не ведет человек постоянную борьбу на земле? Но в этой жизни есть утешение, данное Богом. Ангел Божий, утешающий людей, – это Ангел Милосердия. Давайте не забывать о Нем. И когда все мы вернемся к повседневным делам и обязанностям, давайте не забывать, что вещи не такие, какими кажутся, что через повседневное Бог учит нас высокому, что наша жизнь – это путь пилигрима, и что мы странники на Земле, но у нас есть Бог и Отец, который хранит пришельцев, и что мы все – братья. Аминь.

А теперь да пребудет благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святаго Духа со всеми нами. Аминь.

(Священное Писание, псалом XCI)

Гонимый суровыми ветрами, я терял сознание от страха,
Сквозь бурю мягкие и ясные,
Такие нежные тихие звуки касаются моего слуха:
«Это Я, не бойся».

Это Я, кто отмыл твою душу добела;
Это Я, кто заставил твои слепые глаза прозреть,
Это Я, твой Господь, твоя жизнь, твой свет,
Это Я, не бойся.

Эти бушующие ветры, это бурлящее море
Потратили свою смертоносную силу на Меня,
Они не принесут ни капли вреда тебе,
Это Я, не бойся.

Эта горькая чаша, я испил ее первым,
Для тебя глоток из нее не несет проклятья,
Руку, которую протягивает ее тебе, пронзили.
«Это Я, не бойся».

Когда ступит твоя нога на другую сторону,
Отдохни, тысяча радушных возгласов встретит тебя;
Один знакомый голос поприветствует твое сердце:
«Это Я, не бойся».

Мои глаза смотрят на твою постель,
Мои руки под твоей головой,
Мое благословение разлито вокруг тебя,
«Это Я, не бойся».

Еще раз мысленно жму руку. Вчера вечером я побывал в Тернем-Грин, я должен был провести там службу за мистера Джонса, который приболел. Я шел туда пешком вместе с его старшим сыном, ему 17 лет, но он уже так же высок, как я, и у него растет борода. Когда-нибудь он посвятит себя семейному делу – его отец владеет большим заводом, у юноши честное, доброе, восприимчивое сердце и огромная потребность в религии, его надежды и мечты направлены на то, чтобы правильно поступать с работниками в будущем, я порекомендовал ему «Феликса Холта» Элиот. В парке было красиво: старые вязы освещал лунный свет и трава была покрыта росой. Мне было очень приятно проповедовать в той церквушке, она деревянная. Пока, Тео, пока, мой мальчик, я надеюсь, что я написал все так, чтобы ты смог это прочесть. Держись и поскорей поправляйся.

099 (82). Тео Ван Гогу. Айлворт, суббота, 25 ноября 1876

Айлворт, 25 ноября 1876

Дорогой Тео,

благодарю за твое последнее письмо, которое я получил одновременно с тем, что было послано из Эттена. Значит, ты снова в строю: все, что может рука твоя делать, по силам делай, и твоя работа и молитвы не останутся без благословения. Как бы я хотел по первому снегу отправиться вместе с вами в Хейке и в Спрюндель. Но перед тем как продолжить [свое письмо], я перепишу несколько строф, которые наверняка тебе понравятся:

Жизненный путь[24]

Двое влюбленных у поросшего мхом ручья
Прижались щеками друг к другу,

Их темные и золотистые волосы перепутались,
А они слушали пение заигрывающих друг с другом дроздов.
О, пора цветения!
О, лучшее время любви!

Двое обвенчались перед алтарем,
Звучал радостный колокольный перезвон,
Дул мягкий ветерок, словно от трепещущих крыльев,
Пока лепестки покрывали их путь.
О, целомудренная невеста!
О, нежная гордость!

Две головы склонились над колыбелью,
Две руки переплелись над головкой,
Обняв друг друга, качая ее, Пока двое смотрели на жизнь, ниспосланную любовью.
О, торжественный час!
О, таинственная сила!

Двое родителей у вечернего очага,
Красные отблески упали на их колени,
Коснулись головок, которые медленно подрастали,
Словно бутоны лилий на стебле.
О, терпеливая жизнь!
О, деликатная борьба!

Двое неподвижно сидели там же,
Красные отблески освещали их колени,
Но все головки, которые медленно подрастали,
Ушли и оставили в одиночестве эту пару.
О, быстротечное путешествие!
О, безвозвратное прошлое!

Красные отблески падали на пол
И увеличивали пространство между ними,
Они придвинули свои кресла поближе друг к другу, Их бледные щеки соприкоснулись, и промолвили они: «Еще раз».

О, воспоминания!
О, прошлое!

Три стульчика

Они сидели одни у яркого очага,
Седовласая дама и господин в летах,
Грезя об ушедших днях;
Слеза упала на морщинистую щеку,
Их обоих посетили мысли, которые они не могли

произнести вслух,

И сердце каждого из них печально вздохнуло.

Потому что их грустные и наполненные слезами глаза

смотрели на

Три стульчика, стоявшие в ряд
У стены в гостиной;
Они стояли там – довольно старомодные,
С сиденьями из парусины и деревянным каркасом
И с такими прямыми и высокими спинками.

Затем господин покачал своей седой головой
И нежно промолвил дрожащим голосом:
«Мать, эти пустые стулья,
Они будят в нас такие печальные, печальные мысли сегодня

вечером,

Мы навеки спрячем их от наших глаз
В маленькой темной комнатке наверху».

Но она ответила: «Отец, нет, пока нет;
Потому что я смотрю на них и забываю,

Что дети ушли,
Мальчики вернутся, и наша Мэри тоже,
В своем переднике в голубую клетку,
И будут сидеть здесь каждый день.

Джонни все еще будет строгать высокие мачты для кораблей,
А Уилли разбрасывать свинцовые пули,
Пока Мэри будет шить что-то из лоскутков;
По вечерам три детские молитвы
Будут возноситься к Богу с этих маленьких стульчиков,
Такие тихие, что никто о них не узнает.

Джонни вернется из бурлящей пучины,
Уилли воспрянет ото сна на поле брани,
Чтобы пожелать мне спокойной ночи,
Мэри больше не будет женой и матерью,
Но усталым ребенком, чье время игр подошло к концу,
И она придет отдохнуть у меня на коленях.

Так что оставь их там – даже если они и пусты сейчас,
И каждый раз, в одиночестве преклоняя головы
Перед троном Отца, чтобы помолиться,
Мы будем просить встретить детей на небесах,
В полном покоя и любви доме нашего Спасителя,
Где ни один ребенок не уходит».

В своем письме папа среди прочего написал: «Днем мне нужно было отправиться в Хувен, мама заказала экипаж, но он не смог выехать, так как лошадей еще не перековали на зиму. Поэтому я решил пойти пешком, но милый дядя Ян не хотел отпускать меня одного и поэтому решил меня проводить. Предстоял сложный путь, но дядя Ян сказал, что не так страшен черт, как его малюют. Мы целые и невредимые добрались туда и вернулись обратно, хотя разыгрался шторм и все покрылось инеем, так что дороги стали очень скользкими, и вечером было очень приятно сидеть в уютной теплой комнате, отдыхая после работы, и как же хорошо, что Тео тоже был с нами».

Давай еще раз посетим какую-нибудь церковь? Нас огорчают, а мы всегда радуемся вечной радостью в сердце, ибо мы есть нищие в Царстве Небесном, потому что во Христе мы нашли друга на всю жизнь, ближе брата, который привел нас к концу нашего путешествия, будто к двери отчего дома. Будь милостив к нам, Отче, – что Господь делает, то и хорошо.

В прошлое воскресенье вечером я побывал в Петершаме, деревне на берегу Темзы: утром я был в воскресной школе в Тернем-Грин, откуда после заката отправился в Ричмонд, а затем – в Петершам. Вскоре стемнело, и я плохо знал, куда идти, это была на удивление грязная дорога поверх дамбы или возвышенности на склоне, поросшем суковатыми вязами и кустами. В конце концов я увидел у подножия холма свет в домике и начал пробираться туда, и там мне подсказали дорогу. Мой мальчик, это была красивая деревянная церковь, озарявшая приветливым светом конец долгого пути, я читал там Деяния апостолов V: 14–16, XII: 5–17 (Петр в темнице) и XX: 7–37 (проповедь апостола Павла в Македонии), а потом рассказал еще раз историю про Иоанна и Феогена. В церкви играла фисгармония, за которой сидела молодая девушка из пансиона, воспитанники которого присутствовали на проповеди.

Утром, по дороге в Тернем-Грин, было так красиво: каштаны и ясное голубое небо, утреннее солнце, отражавшееся в водах Темзы, ослепительно-зеленая трава, и повсюду – колокольный звон из церквей. Накануне я совершил долгое путешествие в Лондон: я вышел из дому в 4 часа утра и в половине седьмого был в Гайд-парке, траву там покрывал туман, с деревьев опадали листья, вдалеке отбрасывали свет фонари, которые еще не выключили, и виднелись башни Вестминстерского аббатства и Вестминстерский дворец, а красное солнце всходило в утреннем тумане; оттуда я проследовал в Уайтчепел – тот самый бедный район Лондона, – а затем на Чансери-лейн и в Вестминстер, потом в Клапем, чтобы еще раз навестить миссис Лойер, у которой накануне был день рождения. Это действительно вдова с сердцем, в котором псалмы Давида и пророчества Исаии не умерли, но спят. Ее имя записано в Книге жизни. Еще я побывал дома у мистера Обаха, чтобы вновь увидеться с его женой и детьми. Затем я отбыл в Льюишем, где в половине четвертого я навестил семейство Гледуэл. Ровно три месяца прошло с моего визита к ним в ту субботу, когда хоронили их дочь, я пробыл у них часа три, и мысли, которые нас всех посетили, были слишком разнообразными, чтобы их передать. Оттуда я также написал Гарри в Париж. Надеюсь, ты его еще встретишь.

Может запросто случиться так, что ты однажды поедешь в Париж. В половине одиннадцатого вечера я вернулся сюда, часть пути назад пролегала по подземной железной дороге. К счастью, я получил немного денег за работу вместо мистера Джонса. Занимаюсь псалмом 42: 1 – «Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому». В Петершаме я предупредил паству, что им предстоит услышать ломаную английскую речь, однако когда я говорил, то думал о человеке из притчи, который сказал: «Потерпи на мне, и все тебе заплачу». Господь Всемогущий!

У мистера Обаха я увидел картину или, вернее, эскиз Боутона «Путь пилигрима». Если тебе попадется в руки книга Беньяна «Путь паломника», обязательно прочти ее, она стоит потраченных усилий. Я полюбил ее всей душой.

Уже ночь, я все еще сижу и работаю для Гледуэлов в Льюишеме: переписываю то одно, то другое и т. д.; нужно ковать железо, пока оно горячо, а сердце человека, пока оно горит в нем. Завтра я вновь еду в Лондон вместо мистера Джонса. Под тем стихотворением «Путешествие жизни» и «Три маленьких стула» следует приписать: в устроении полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом. Да будет так! Мысленно жму руку, кланяйся от меня господину и госпоже Терстех и всем у Роосов, Хаанебеков, ван Стокумов и Мауве, прощай и верь мне,

твой крепко любящий брат Винсент

Дордрехт
7 февраля – 23 марта 1877

Возвратившись из Лондона, Винсент едет в Дордрехт, где вступает в должность младшего клерка в книжной лавке «Блюссе и ван Браам» – вновь по протекции преуспевающего дяди Сента. Тем не менее главным увлечением молодого человека по-прежнему остается религия: стены его комнаты украшают многочисленные гравюры на библейские сюжеты, а в письмах, полных пространных цитат из религиозных текстов, не раз высказывается намерение стать проповедником. «Нас огорчают, а мы всегда радуемся» – эта фраза из Второго послания к коринфянам (6: 10) становится его своеобразным девизом.

102 (85). Тео Ван Гогу. Дордрехт, среда, 7 февраля, и четверг, 8 февраля 1877

Дорогой Тео,

«Адам Бид» стоит 2,60 гульдена, так что посылаю тебе назад 1,40 гульдена. Теперь я лишь надеюсь, что родителям он понравится, наверняка так и будет.

Благодарю тебя за письмо, которому я был чрезвычайно рад; когда мы вновь встретимся, мы должны посмотреть друг другу прямо в глаза; порой мне так приятно думать о том, что мы снова будем ходить по одной и той же земле и сможем говорить на одном и том же языке.

На прошлой неделе у нас здесь было наводнение. Между двенадцатью и часом ночи, по дороге из магазина, я обошел еще раз церковь Гроотекерк: вязы, окружавшие ее, раскачивались от сильного ветра, и луна, пробиваясь сквозь тучи, отражалась в каналах, которые к тому времени уже были наполнены до краев. В 3 часа ночи мы все суетились у Рейкена, бакалейщика, у которого я живу, помогая перенести вещи из магазина наверх, потому что вода в доме поднялась на целый локоть[25]. Было очень шумно, и, пока люди в суматохе переносили из комнат в нижнем этаже наверх все, что только было можно, по улице проплыла лодка. Утром, когда начало светать, стало видно, как в конце улочки несколько мужчин друг за дружкой пробираются вброд к своим амбарам. Ущерб очень велик, в то помещение, где господин Браат хранит бумагу и прочее, также проникла вода, но не снаружи: она прорвалась из-под земли.

Господин Браат уверен, что ему это обойдется в кругленькую сумму. Полтора дня мы переносили все наверх. Было приятно для разнообразия занять день физическим трудом, жаль только, что по такой причине. Видел бы ты закат тем вечером: мостовые отливали золотом, как на картинах Кейпа.

Не могу дождаться прибытия моего багажа еще и потому, что мне не терпится вновь развесить в своей комнате гравюры. Сейчас там висит «Утешитель», которую я получил от тебя, и две английские гравюры на дереве под названием «На пути в Эммаус»: «Но они удерживали Его, говоря: останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру»; другая – «Они, сидевшие во тьме и тени смертной, увидели свет великий. Вечером водворяется плач, а наутро радость». В жизни временами настает такая пора, когда ты словно от всего устал, и появляется чувство, будто все, что ты делаешь, неправильно, и в этом действительно что-то есть – но что это: чувство, которое следует избегать и подавлять, или «печаль ради Бога», которой не стоит опасаться, но к которой стоит относиться с вниманием, ибо она может заставить нас обратиться к добру, или, может, это «печаль ради Бога, которая производит выбор, о котором не жалеешь». И в такое время, когда чувствуешь, что устал от самого себя, думаешь с вниманием, надеждой и любовью о словах: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко. Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною». В такое время можно думать вот о чем: «Если кто не родился свыше, не может увидеть Царствия Божия». Если мы будем принимать уроки, которые преподносит нам жизненный опыт, и руководствоваться печалью ради Бога, то в [нашем] утомленном сердце может возникнуть новая жизненная сила. В минуты тяжелой усталости мы должны крепче верить в Бога и найти во Христе – через Его слова – Друга и Утешителя. И тогда могут наступить дни, когда мы почувствуем: «как далеко восток от запада, так удалил Он от нас беззакония наши», когда мы почувствуем, будто «ревность по доме Твоем снедает Меня» и «Бог наш есть огонь поядающий». Когда мы снова узнаем, что означает «гореть духом». «Надежда не всегда увядает».

Давай не будем забывать «то, что мы слышали от начала».

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. И так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную. Ничто не может отлучить нас от любви Божией во Христе, ни настоящее, ни будущее.

Ликуй, Земля, возрадуйся Богу в небесах,
Пусть благодарные слезы из глаз
Ради Него, от Кого исходит вся Благодать, текут.
Весело празднуйте этот радостный день,
Самый прекрасный из тех, что видал мир,
Опаляемый солнцем по горизонту.

Нас все еще приветствует благословенная ночь,
Когда звезды с новым великолепием
И ангелы с новой радостью
Радуются приходу Христа.

Известно мне, Кому себя вверяю,
Хоть день и ночь постоянно сменяют друг друга,
Мне знакома та скала, на которой я строю,
Не ошибается Тот, Кто нас свято ждет.
Однажды на закате своей жизни
Вознесу я, уставший от забот и борьбы,
За каждый день, данный мне здесь,
Тебе высокую чистую хвалу.
Надежда не навсегда увянет.

В прошлое воскресенье утром я побывал в местной французской церкви, она очень строгая и величественная, и есть в ней что-то привлекательное, проповедь называлась: «Держи, что имеешь, дабы никто не восхитил венца твоего». Она закончилась словами: «Если я забуду тебя, Иерусалим, – забудь меня, десница моя».

После службы я очень хорошо прогулялся в одиночку по дамбе, что идет вдоль мельниц, над лугами простиралось великолепное небо, которое отражалось в канавах. В других странах встречаются причудливые пейзажи. Например, французское побережье, которое я видел в окрестностях Дьеппа: обрывистый скалистый берег, поросший травой, море и небо, порт со старыми лодками, наподобие тех, что рисует Добиньи, – с коричневыми неводами и парусами, – маленькие домики, среди которых несколько ресторанов с белыми занавесками и зелеными сосновыми ветками в окнах, повозки, запряженные белыми лошадьми с массивными синими уздечками в красных кисточках, извозчики в синих кителях, бородатые рыбаки в замасленных одеждах и француженки с бледными лицами, с темными, зачастую глубоко посаженными глазами, в черных платьях и белых чепцах; или, например, лондонские дождливые улицы в свете фонарей, и одна ночь там, проведенная на ступеньках старой серой церквушки – как случилось со мной этим летом после путешествия в Рамсгейт, – да, в других странах тоже встречается нечто необычное, но, когда в прошлое воскресенье я гулял по той дамбе, я думал о том, как хороша голландская земля, и будто почувствовал: «Теперь у меня на сердце – заключить завет с Господом Богом моим», потому что меня посетило воспоминание о прошлом, в том числе о том, как часто в последние дни февраля мы с папой совершали прогулки в Рейсберген и т. п. и слушали пение жаворонка, летящего над черными пашнями, покрытыми ростками молодой зеленой пшеницы, об ослепительно-голубом небе с белыми облаками над ними и о мощеной дороге в обрамлении буков – о, Иерусалим, Иерусалим! Вернее: о, Зюндерт, о, Зюндерт! Кто знает, сможем ли мы летом опять вместе прогуляться по берегу моря? Да, нам нужно оставаться хорошими друзьями, Тео, и верить в Бога и верить с прежней верой в Того, Кто может сделать несравненно больше всего, что мы просим или о чем помышляем, – кто может сказать, каких высот может достичь милость Господня.

От всего сердца поздравляю тебя с сегодняшним днем, уже половина второго, а значит, наступило 8 февраля. Да сохранит Господь нашего отца еще долго для нас: «Он связал нас тесно друг с другом, и пусть любовь к Нему эту связь все больше и больше укрепляет».

Папа написал, что уже видел скворцов, – помнишь, как в Зюндерте они сидели на церкви, – здесь я не приметил еще ни одного, зато утром видел много ворон на большой церкви. Скоро весна, и жаворонки вновь прилетят. «Он обновляет лице земли», и написано: «Се, творю все новое», – и так, как Он обновляет земной лик, Он может обновить и укрепить душу, и сердце, и разум человека – в характере каждого истинного сына присутствует нечто от сына из притчи, который «был мертв и ожил». Давай не забывать слов «огорчаемся, но всегда радуемся», а также «мы неизвестны, но нас узнают», и считать тоску духовным стремлением, и верить в Бога – в Свой час Он может прогнать чувство одиночества, которое мы порой испытываем даже посреди толпы и о котором Иосиф сказал: «Он дал мне забыть все несчастья мои и весь дом отца моего», и все же Иосиф не забыл отца своего, тебе это известно, но ты знаешь также, что́ он имел в виду, говоря это. Будь здоров, передавай от меня привет всем у Роосов и в особенности господину Терстеху с супругой, а я мысленно жму тебе руку, и верь мне,

твой крепко любящий брат Винсент

Попроси господина Терстеха не обижаться на то, что репродукции рисунков еще не возвратили: это все для гимназии, уже отобрано 30 штук, но предстоит отобрать еще больше для вечерней средней школы, и поэтому их задержат еще дней на 8. Ты получишь их при первой же возможности.

Мой мальчик, пошли мне еще раз отрывок из Мишле, он мне снова нужен: тот, который ты послал мне ранее, остался вместе с багажом в моей подставке для чтения. Напиши мне поскорее.

106 (92). Тео Ван Гогу. Дордрехт, четверг, 8 марта 1877

«Dieu est fidèle qui ne permettra point que vous soyez tenté au dessus de vos forces, mais avec la tentation Il donnera aussi l’issue»[26].

«Let none of these things move thee»[27].

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо, мужайся, и Он укрепит твое сердце. Сегодня я получил длинное письмо из дому, в котором папа спрашивает меня, не сможем ли мы оба в ближайшее воскресенье приехать в Амстердам к дяде Кору. Если тебе это подходит, то в субботу вечером я приеду к тебе в Гаагу на том поезде, который прибывает в 11 с минутами, а утром мы первым поездом отправимся в Амстердам и останемся там до вечера.

Мы должны это сделать: похоже, папа загорелся этой идеей, и тогда в следующее воскресенье мы снова будем вместе. Я же могу той ночью остаться у тебя? Или отправлюсь в «Туласт»[28]. Пошли мне открытку, если тебе это подходит, давай держаться друг за дружку.

Прилагаю пару слов для дяди Кора, добавь что-нибудь от себя, если захочешь. Уже поздно, днем я совершил прогулку, которая была мне крайне необходима: сначала вокруг церкви Гроотекерк, затем мимо Ниувекерк и потом по дамбе, где стоят все мельницы, которые видно издалека, если гулять вдоль железнодорожных путей. В этом причудливом пейзаже и окрестностях много всего такого, что будто говорит: «Будь тверд и мужествен, не бойся».

Бывают такие дни в жизни, когда все члены страдают, потому что один из членов страдает, и где есть искренняя «печаль ради Бога»: там Бог неподалеку, Который удержит нас. Раз мы в это верим, давай в эти дни горячо желать необходимых нам событий и молить о них, о том, чтобы мы были услышаны. Помолись за меня, чтобы мне стал открыт путь, чтобы я в большей степени, чем сейчас, смог посвятить свою жизнь служению Ему и Евангелию. Я продолжаю настаивать на этом и верю, что буду услышан, я говорю это со всем смирением и преклонив голову, если можно так выразиться. Это такое важное дело, но одновременно такое непростое, и все же я этого искренне желаю.

Кто-нибудь скажет, что это за пределом человеческих возможностей, но когда я размышляю об этом более серьезно, не задерживаясь на поверхностном понимании вещей, которые человекам невозможны, то сознаю, что только в Боге успокаивается душа моя, ибо это возможно для Него: Он сказал – и сделалось, Он повелел – и явилось. О Тео, Тео, мальчик мой, если бы только мои надежды сбылись, и этот поток неудач во всем, что я предпринимал и в чем не преуспел, этот поток упреков, которые мне приходилось выслушивать и сносить, если бы я только мог от них избавиться и если бы мне дали и возможность, и силу, и любовь, необходимые для развития, упорства и стойкости в этом, то мой отец и я искренне возблагодарили бы Господа. Мысленно жму руку, и кланяйся Роосам. Помолись об этом для меня в сей твой день и верь мне,

твой крепко любящий брат Винсент

109 (89). Тео Ван Гогу. Дордрехт, пятница, 23 марта 1877

Дордрехт, 22 или 23 марта 1877

Дорогой Тео,

хочу позаботиться о том, чтобы ты во время своего путешествия получил [от меня] письмо: какой хороший мы с тобой провели день в Амстердаме; я смотрел вслед увозящему тебя поезду до тех пор, пока он не скрылся из виду; все-таки мы с тобой старинные друзья – какими долгими были наши прогулки от черных пашен с молодой зеленой пшеницей в Зюндерте, где мы с папой, в это же самое время года, раньше слушали пение жаворонка.

Утром я вместе с дядей Кором отправился к дяде Стрикеру, и мы долго говорили на известную тебе тему; вечером в половине седьмого дядя Кор отвез меня на станцию, это был прекрасный вечер, и казалось, будто все вокруг наполнено смыслом; был штиль, и на улицах было немного туманно, как в Лондоне. Утром у дяди разболелись зубы, но, к счастью, это продлилось недолго – мы успели посетить цветочный рынок; это хорошо, когда ты любишь цветы, и сосновые ветки, и плющ, и живые изгороди боярышника, которые с самого начала были у нас перед глазами. Я также написал домой о том, как мы с тобой провели время в Амстердаме и о том, что мы обсуждали. По возвращении к Рейкенам я получил письмо из дому. В прошлое воскресенье папа не мог проповедовать, и его заменил преподобный Кам, я знаю, что сердце его жаждет, чтобы я не только частично, но и целиком смог посвятить себя Ему, папа всегда надеялся, что так произойдет. Ох! Да будет так и да будет этот путь благословен.

Гравюры, которые ты мне подарил, – «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» и портрет преподобного Хелдринга – уже висят в моей комнатке, ах, я так доволен ими, они вселяют в меня надежду. Я просто напишу тебе о своих планах, благодаря чему мои мысли прояснятся, и это придаст мне решительности. В первую очередь я думаю о словах: «Удел мой – соблюдать слова Твои»: я испытываю горячее желание познать сокровища Библии, основательно и с любовью изучить все ее старинные истории, и в первую очередь то, что мы знаем о Христе. В нашем роду, который является христианским в полной мере этого слова, в каждом колене, как бы глубоко мы ни заглядывали, кто-нибудь становился священником. Почему бы этому призванию не проявиться в нынешнем и в последующих поколениях? Почему бы и теперь одному из членов семьи не почувствовать склонность к служению: есть основания полагать, что он может объявить об этом и искать путей к достижению этой цели. Это моя молитва и мое искреннее стремление: чтобы дух моего отца и деда снизошел на меня и мне было бы позволено быть христианином и христианским мастеровым, чтобы моя жизнь походила как можно больше на жизнь тех, кого я назвал, потому что они – старое вино, а я не желаю нового. Их Бог будет моим Богом, и их народ будет моим народом, чтобы это стало моей долей – познать Христа в полной мере и быть объемлемым Его любовью. Что являет собой эта Любовь, очень красиво описывает следующее выражение: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся», и в 1 Кор. XIII: «Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит, никогда не перестает». Сегодня в моем сердце – слова странников на пути в Эммаус, когда наступил вечер и солнце зашло: «Но они удерживали Его, говоря: останься с нами».

Тебе тоже нравится это выражение: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся», – не забывай о нем, ибо оно хорошее и это славная опора посреди шторма жизни, не забывай о нем в эти дни – сейчас, когда столько всего выпало на твою долю. И будь внимателен: хоть пережитое тобой не было чем-то незначительным, но, по-моему, в будущем и ты вспомнишь слова Господа: «Любовью вечною Я возлюбил тебя. Как утешает кого-либо мать его, так утешу Я вас. Я пошлю вам другого Утешителя, а именно Дух истины, Я заключу Новый завет, отделитесь, не прикасайтесь к нечистому, и Я буду вашим Богом, а вы будете Моим народом, и буду вам Отцем, и вы будете Моими сынами и дщерями. Ненавидь грех и места, где он обитает, и не подходи к ним близко, так легко он нас привлекает фальшивой видимостью, будто это что-то великое, и совершает то, что дьявол делал Христу, когда он показывал ему все царства мира и славу их, говоря: „Все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне“». Есть нечто лучшее, чем слава житейских вещей: то чувство, когда наше сердце воспламеняется от Его слова, вера в Бога, любовь к Христу, вера в бессмертие, в жизнь после этой жизни. «Что имеете, держите». Тео, мой мальчик, мой возлюбленный брат, я страстно желаю заниматься тем делом, о котором тебе уже известно, но как же мне достичь своей цели? Как бы мне хотелось вслед за папой иметь богатый опыт в сложной работе христианского мастерового, священнослужителя и сеятеля слов. Знаешь, на счету папы – тысячи служб, библейских чтений, визитов к больным и бедным и написанных проповедей, и все же он, не оглядываясь, продолжает творить добро. Подними и ты глаза свои к небу за меня и помолись, как я это делаю сейчас, чтобы мне все удалось, да исполнит Он желания сердца твоего, Он, кто знает нас лучше, чем мы сами, Он, Кто может сделать больше всего, чего мы просим или о чем помышляем, потому что пути Его выше путей наших, и мысли Его выше мыслей наших, как высоко небо над землею. И пусть с тобой останется мысль о Христе как об Утешителе и о Боге как о высоком прибежище.

Приятного тебе путешествия; напиши поскорее, мысленно жму твою руку, прощай и верь мне, остаюсь навсегда

твой любящий брат Винсент

Если папа быстро поправится, попытайся на Пасху выбраться в Эттен, будет славно, если мы снова проведем время вместе.

После всего произошедшего и пережитого тобой может статься, что ты «по прошествии многих дней опять найдешь его».

Амстердам
30 мая 1877 – 3 апреля 1878

Семья Ван Гог, по мнению которой позиция клерка в книжном магазине могла быть для старшего сына преподобного Теодоруса Ван Гога лишь временным решением, не оставляет попыток помочь Винсенту найти достойное место в жизни. Однако дядя Сент, прежде неизменно способствовавший трудоустройству племянника, отступился от него, как только стало очевидно намерение Винсента стать проповедником.

В мае 1877 года Винсент переезжает в Амстердам, где останавливается в доме другого брата отца – Яна Ван Гога, директора морских доков, оказывает ему поддержку и третий брат отца – Корнелис Маринус, или дядя Кор. Винсент хочет изучать теологию, и руководство его подготовкой к университетскому экзамену берет на себя дядя с материнской стороны преподобный Йоханнес Стрикер. В письмах этого периода часто упоминается также Мауриц Бенджамин Мендес да Коста – учитель, готовивший его к поступлению.

Однако учебные занятия даются Винсенту крайне тяжело; осложняет ситуацию с поступлением также отсутствие у Винсента диплома старшей школы, которую он покинул, не завершив обучения. После того как надежды поступить в университет не остается, Винсент едет к родителям в Эттен, планируя стать учителем воскресной школы.

117 (98). Тео Ван Гогу. Амстердам, среда, 30 мая 1877

Амстердам, 30 мая 1877

Дорогой Тео,

благодарю тебя за сегодняшнее письмо; у меня еще много дел, поэтому пишу второпях. Передал твое письмо дяде Яну: он благодарит тебя за него и шлет свой сердечный привет.

Ты написал слова, которые меня взволновали: «Стоит все бросить, я – всему причина и приношу другим лишь беды, именно я навлек это горе на себя и остальных». Эти слова не дают мне покоя, потому что мою душу терзает то же самое чувство, совершенно такое же – не больше и не меньше.

Когда я думаю о прошлом, когда я думаю о будущем, о почти непреодолимых препятствиях, о том, как много у меня будет тяжелой работы, к которой совершенно не лежит душа и которой я – вернее, дурная часть меня – с удовольствием бы избежал, когда я думаю о многочисленных взглядах, что будут направлены на меня, о тех, кто будет знать, в чем причина моей возможной неудачи, кто не будет ежедневно упрекать меня, но благодаря тому, что они прошли испытания и поднаторели в том, что хорошо и славно и чистое золото, выражения их лиц будут говорить: «Мы помогли тебе и осветили тебе путь, мы сделали для тебя все, что смогли. Искренне ли ты желал этого? Где наша награда и плоды трудов наших?» – видишь ли, когда я думаю обо всем этом и о других разных вещах – их слишком много, чтобы назвать, – обо всех трудностях и неприятностях, которых не становится меньше с течением жизни, о страданиях, о разочаровании, о страхе потерпеть неудачу и навлечь позор на себя, меня тоже посещает желание бросить все и уехать!

И все же я продолжаю [идти к цели], но осторожно, в надежде, что мне удастся преодолеть все это, что я смогу ответить на возможные упреки, будучи уверенным в том, что, несмотря на все препятствия, я достигну желаемого и, если Бог захочет, найду сострадание в глазах тех немногих, кто мне дорог, и в глазах тех, кто придет после меня.

Написано: «Укрепите опустившиеся руки и ослабшие колени»; и «Когда ученики трудились всю ночь и ничего не поймали, тогда было им сказано: отплывите на глубину и закиньте сети свои для лова!»

Мой мозг бывает затуманен, зачастую голова пылает и мысли путаются. Как мне овладеть этой сложной и пространной наукой, я не знаю; нелегко после стольких лет, полных событиями, привыкнуть к простой, хорошо организованной работе и проявлять упорство. И все же я не отступаю: если мы устали, то не оттого ли, что уже проделали долгий путь, и если человек на Земле действительно ведет борьбу, то не являются ли усталость и раскаленная голова признаком такой борьбы? Когда кто-то занимается тяжелым трудом и стремится к хорошему результату, он совершает добрый подвиг, награда за который на самом деле заключается в том, что он уберегает себя от великого зла. И Бог видит усилия и скорбь и может помочь, несмотря ни на что.

Я не сомневаюсь в своей вере в Бога: это не точка зрения, не безосновательная уверенность – это так и есть, это правда, Бог есть, и Он жив, и Он с нашими родителями, и Его око над нами. И я уверен, что у Него есть для нас предназначение и что мы на самом деле полностью себе не принадлежим и этот Бог – не кто иной, как Христос, о котором мы читаем в Библии, чье слово и чья история глубоко сидят и в твоем сердце. Если бы раньше я усерднее работал над этим, сейчас мне было бы легче, но даже и тогда Он был бы надежной опорой, и в Его власти сделать нашу жизнь сносной, уберечь нас от лукавого, позаботиться о том, чтобы все содействовало ко благу, сделать мир для нас в конце. В мире и в нас самих есть зло, ужасные вещи, и не только в старости можно испытать великий страх и почувствовать потребность в постоянной надежде на жизнь после этой жизни и узнать, что без веры в Бога жить невозможно – невозможно это вынести. А с верой можно долго терпеть. И вот, в нашей Библии есть выражение, которое постоянно, раз за разом встречается в различных ее частях, по разным поводам: «Не страшитесь». Для нашего отца это очень важно, а он говорит: «Я никогда не отчаиваюсь». Давай повторять это за ним. Разве не бывало с тобой такого, когда ты хотел сделать что-то дурное, но тебя что-то удерживало? Когда что-то вызывало беспокойство и ты не мог найти выход, но все равно выходил сухим из воды? В одной книге Беньяна описано, как странник, увидев лежащего льва на обочине дороги, по которой собирался пройти, все же продолжает путь – он должен это сделать и не может поступить иначе, – и когда доходит до места, где лежит лев, то видит, что тот на цепи и находится там только для того, чтобы испытать мужество путников. В жизни такое происходит не раз. Нас многое ожидает, но другие уже прожили это, и тот, кто любит своих родителей, должен следовать за ними по жизненному пути. Если ты ценишь любовь и уважение младших, признавайся, когда это уместно, в своей вере и признавай, что ты любишь Христа и Библию: не правильнее ли, если сын любит отца за это больше, чем за что-либо другое? Зачастую женщины и дети и простодушные чувствуют и понимают это очень глубоко, и в очень многих сердцах скрывается великая и живая вера. Мы тоже нуждаемся в этом, если подумать о том многом, что нам предстоит. Он говорил, исходя из всего жизненного опыта, и мы знаем, как много пережило то сердце, которое, переполнившись, заставило Его уста произнести слова: «Не будут ни жениться, ни замуж выходить в Царствии Небесном», – и тот, кто сказал: «Кто не возненавидит самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником». Да, это слова Господа, и произнесенные устами Бога слова, в соответствии с которыми должен жить человек – и не хлебом одним, – ибо ищущий да обрящет. Когда я стоял у тела Артсена, спокойствие, и серьезность, и торжественная тишина смерти так контрастировали с нами, живыми, что мы все прочувствовали слова, сказанные его дочерью во всей простоте: «Он освобожден от бремени жизни, которое нам все еще предстоит нести». И все же мы очень привязаны к этой старой жизни, потому что печали противостоит радость, и наше сердце и наша душа радуются, словно жаворонок, который не может утром не петь, даже если наша душа порой пребывает в унынии и смущается. И остается воспоминание о всем том, что мы любили, и оно возвращается на закате нашей жизни. «Она не умерла, но спит», и хорошо бы накопить больше подобных сокровищ. Мысленно жму тебе руку и желаю тебе всего наилучшего, и напиши поскорее вновь.

Твой крепко любящий брат Винсент

120 (101). Тео Ван Гогу. Амстердам, вторник, 12 июня 1877

Амстердам, 12 июня 1877

Дорогой Тео,

я получил твое письмо от 7 июня и был рад узнать о твоем пребывании в Эттене, о том, что ты приятно провел воскресенье: хорошо, что папа и братец отвезли тебя в Дордрехт.

А еще ты пишешь, что рассказал дома о своих планах на будущее: прочитав это, я чуть не подпрыгнул от радости за тебя, мне думается, это славное дело. Отплыви на глубину. На что я сейчас надеюсь, так это на то, что ты приедешь в Лондон до того, как увидишь Париж. Но мы посмотрим, как пойдут дела. Мне так многое нравится в этих двух городах, я вспоминаю их с чувством тоски и хочу отправиться туда с тобой; если я однажды сумею занять должность в той большой голландской церкви, эти воспоминания еще станут для нас предметом разговора. Вперед, с уверенностью и со старой верой – ты и я; кто знает, не пожмем ли мы однажды друг другу руки так же, как, помнится, это сделали в зюндертской церквушке папа и вернувшийся из путешествия дядя Ян, в жизни которых к тому времени очень много всего произошло, и в тот миг они будто почувствовали твердую почву под ногами.

Как только узнаешь больше, немедленно сообщи мне: я надеюсь, что до твоего отъезда мы еще сможем спокойно побыть вместе. Хотя сейчас это не кажется возможным, все же нечто подобное вскорости может осуществиться. Еще раз, брат: я подпрыгнул от радости за тебя, я верю, что это очень хороший план, – мои воспоминания вновь оживают, когда я думаю о твоем будущем.

«Се, творю все новое», – возможно, в скором времени и ты пройдешь через это.

Будь благословен в эти дни. Оглянись вокруг еще раз – не забывай о том, что тебя окружает; пройди по земле еще раз, как написано: в долготу и в широту ее.

У меня каждый день много дел, время проходит быстро, и дни кажутся слишком короткими, хоть я и стараюсь немного растянуть их. Я жажду добиться успеха и хорошо и основательно изучить Библию, а также познать многое вроде того, что я писал тебе о «Кромвеле». «Ни дня без строчки»; если я со смирением и с упорством буду ежедневно писать, читать, работать и упражняться, это должно принести плоды.

На этой неделе я посетил местное кладбище, за городскими воротами Мёйдерпоорт, на опушке небольшого леса, где вечером бывает красиво, особенно когда солнце пробивается сквозь листву; там много прекрасных надгробий и всевозможные хвойные растения, а еще там цветут розы и незабудки; я также прогулялся к Зёйдерзе[29], это в сорока минутах ходьбы отсюда, нужно перейти через дамбу, откуда открывается вид на луга и фермы, которые мне, кстати, напоминают гравюры Рембрандта. Это красивый город[30], сегодня мне здесь вновь встретился уголок [который подошел бы] Тейсу Марису или Аллебе, а именно домики во внутреннем дворике за церковью Оостеркерк: мне нужно было к кистеру, чтобы поговорить о дядином месте в церкви, и я зашел к нему домой, кроме него, там живет сапожник и т. д., но подобное можно найти везде, мир наполнен этим, пусть наше собственное сердце будет переполнено этим, и пусть оно становится все больше и больше. Кистер невольно заставил меня вспомнить одну гравюру на дереве, я имею в виду Ретеля, ты тоже должен ее знать – «Смерть как друг». Эта сцена всегда очень трогала меня, в Лондоне она некогда была выставлена в окнах почти всех художественных салонов, продававших гравюры. Есть парная к ней гравюра – «Холера в Париже», и Ретель также является автором «Пляски смерти».

В воскресенье утром я слушал проповедь преподобного Лауриллярда об «Иисусе, проходившем засеянными полями». Он произвел на меня большое впечатление: во время проповеди он рассказал притчу о сеятеле и о человеке, который бросал семя в землю и ложился спать, а затем вставал и днем и ночью, а семя тем временем давало всходы, колосья росли и становились длинными, а мужчина сам не знал, как так вышло; он говорил также о похоронах в хлебах ван дер Маатена. Солнце светило в окна, народу в церкви было немного – в основном рабочие и женщины. Потом я послушал проповедь дяди Стрикера в церкви Оостеркерк о «похвале не от людей, но от Бога», написанную в том числе по случаю кончины Ее Величества.

В понедельник тетя Мина и Маргреет Мейбоом отбыли в Эттен, и я увиделся с ними на Восточном вокзале. Пока я их там дожидался, я прочитал у Ламенне вот что:

В глубине заливчика, под скалой, подточенной волнами у основания, между глыб, с которых свешиваются длинные сине-зеленые водоросли, двое мужчин, один юный, другой пожилой, но все еще крепкий, опираясь на борт лодки, ожидали прилива, что поднимался медленно, лишь слегка тронутый умирающим ветерком. Вздуваясь возле борта, волна вяло накатывалась на песок, слабо и нежно бормоча. Чуть погодя лодка стала удаляться от берега и направляться в море, с задранным носом, оставляя за собой ленту белой пены. Старик у руля глядел на паруса, которые то надувались, то опадали, подобно усталым крыльям. Взгляд его, казалось, искал некоего знака на горизонте и в неподвижных облаках. Затем он вновь погружался в свои мысли, и на его смуглом челе отражалась вся жизнь труженика и тяжкая борьба, не способная заставить его дрогнуть. Отлив прочерчивал в спокойном море ложбины, в которых играли буревестники, изящно качаясь на сверкающих, свинцового цвета волнах. Сверху прилетали чайки, вонзаясь в воду, словно стрелы, а на черной оконечности одной из глыб, застыв, отдыхал баклан. Малейшее происшествие, легчайшее дуновение, проблеск света меняли все эти сцены. Юноша, думавший о своем, видел все это как во сне. Его душа колыхалась и парила под звук рассекаемых волн, похожий на ту монотонную, негромкую песню, которой кормилица убаюкивает младенца. Внезапно он стряхнул грезы, глаза его загорелись, воздух наполнился его звонким голосом: Пахарю – поле, охотнику – лес, рыбаку – море с волнами, и рифами, и бурями. Над головой у него – небо, под ногами у него – пропасть, он свободен, он не знает другого хозяина, кроме себя самого. Как она повинуется его руке, как она летит по беспокойной равнине, хрупкая лодка, движимая дуновением воздуха! Он сражается с волнами и покоряет их, он сражается с ветрами и укрощает их. Кто сильнее его, кто могущественнее его? Где границы его владений? Достигал ли их хоть кто-нибудь? Повсюду, где простирается океан, Господь говорит ему: Вот, это все твое. Сети его сбирают в глубине вод живую жатву. Бесчисленные его стада тучнеют на пастбищах, скрытых под морями. В них распускаются лиловые, синие, желтые, пурпурные цветы, взгляд его ласкают облака с их обширными пляжами, прекрасными голубыми озерами, протяженными реками, и горами, и долинами, и невероятными городами, то погруженными в тень, то освещенными закатом со всей его роскошью. О, как она сладка мне, жизнь рыбака! Как я люблю ее жестокие битвы и мужественные радости! Но когда ночью порыв ветра вдруг сотрясает нашу хижину – матушка, сердце твое сжимается от ужаса! Ты встаешь и, вся дрожа, молишься Деве, охраняющей несчастных моряков! Ты преклоняешь колени перед ее образом, и слезы текут по твоему лицу при мысли о сыне, которого вихрь уносит в сумрак, к подводным камням, от которых доносятся жалобы усопших, смешанные с голосом бури. Храни нас, Господь, ибо лодки наши так малы, а море Твое так велико![31]

Этим утром без четверти пять случилась страшная непогода, вскоре после этого через ворота верфи прошли первые рабочие – под проливным дождем. Я встал и отправился туда, захватив с собой несколько тетрадей, и там, сидя под куполом, я читал и смог при этом рассмотреть всю верфь и доки; тополя, кусты бузины и прочие растения сгибались от сильного ветра, дождь стучал по штабелям древесины и палубам кораблей, шлюпки и маленький пароходик сновали туда-сюда, вдалеке, в деревне, что стоит на противоположном берегу бухты Эй, были видны быстро проплывающие коричневые паруса, а дома и деревья на набережной Бёйтенкант и церкви приобрели более насыщенную окраску. Постоянно слышались раскаты грома, сверкали молнии, небо было как на картине Рёйсдаля, и чайки низко летали над водой.

Великолепный вид, единственное настоящее утешение после вчерашней удушающей жары. Меня это взбодрило, потому что вчера вечером я ужасно устал, когда поднялся наверх.

По совету папы я навестил накануне преподобного Мейеса с супругой и выпил с ними чаю. Когда я пришел, мне сообщили, что его преподобие отдыхает, и попросили погулять полчаса, что я и сделал; к счастью, в моем кармане был томик Ламенне, и я читал его под деревьями на берегу канала, и вечернее солнце отражалось в темной воде. Затем я вернулся туда, и их супружеская пара напомнила мне «Зиму» Торвальдсена. Все же папа и мама напоминают ее гораздо больше, но, как я уже сказал, и здесь было что-то от нее.

Я на четыре года старше тебя, дни летят, и, вероятно, для меня они проходят быстрее, чем для тебя, но я борюсь с этим, немного растягивая их утром и вечером.

Ты напишешь мне вскоре снова? Жаль, что Магер в итоге не приедет. Погода вновь наладилась: голубое небо, солнце светит ясно, птицы поют – их довольно много на верфи, и при этом они разных видов; по вечерам я всегда прогуливаюсь с собакой и часто думаю о том стихотворении «Под звездами»:

When all sounds cease, God’s voice is heard, under the stars[32].

Розы рядом с домом тоже цветут, а в саду – бузина и жасмин. Недавно я еще раз побывал в Триппенхёйсе, чтобы узнать, привели ли в порядок те залы, которые были закрыты, когда мы были там с тобой, но пройдет еще две недели, прежде чем их откроют для посетителей. Там было много иностранцев – французов и англичан, когда я слышу их речь, во мне просыпается много воспоминаний. И все же я не жалею, что вернулся сюда. Справедливы слова: «Life hath quicksands, life hath snares»[33].

Как дела у госпожи Терстех? Если встретишь Мауве или пойдешь навестить его, кланяйся ему от меня, а также Хаанебекам и Роосам.

Сейчас мне нужно приступать к работе: сегодня уроков нет, но завтра утром, напротив, мне предстоит заниматься два часа подряд, и, значит, нужно основательно потрудиться. Старый Завет я освоил до Самуила включительно и сегодня вечером приступлю к Книгам Царств – когда я закончу с ними, это станет серьезным достижением. Когда я сижу и пишу, то время от времени непроизвольно делаю наброски, подобные тем, что послал тебе недавно, или, например, тому, что [я нарисовал] этим утром: Илия в пустыне под грозовым небом и на переднем плане несколько кустов терновника; в общем, ничего особенного, но порой я очень живо все это себе представляю, тогда верю, что смогу говорить об этом вдохновенно, если в будущем мне предоставят такую возможность.

Желаю тебе всего самого наилучшего, и если вдруг окажешься в Схевенингенском лесу или на пляже, поприветствуй их от меня. Если ты однажды вновь приедешь сюда, я и здесь смогу показать тебе живописные уголки. Мой ежедневный путь к Мендесу пролегает через еврейский квартал.

Хотел бы я, чтобы ты тоже мог послушать преподобного Лауриллярда.

А теперь прощай, мысленно жму руку.

Твой любящий брат Винсент

123 (103). Тео Ван Гогу. Амстердам, пятница, 27 июля 1877

Амстердам, 27 июля 1877

Дорогой Тео,

благодарю за твое последнее письмо, из дому мне сообщили, что ты уже побывал у Мауве, это наверняка был хороший день, я надеюсь услышать [твой рассказ] об этом, если получится. К настоящему письму прилагаю дополнение к твоей коллекции, а именно три литографии с картин Босбоома и две Я. Вейсенбруха, я нашел их этим утром у еврейского торговца старыми книгами. Разве это не церковь в Схевенингене на гравюре с картины Босбоома? На другой литографии изображена церковь Гроотекерк в Бреде. Третья гравюра выполнена с полотна, которое было представлено на большой выставке в Париже. Те две [гравюры] Вейсенбруха запали мне в душу, – может статься, они у тебя уже есть, но, может, и нет. Продолжай собирать подобные вещи, а также книги.

В настоящее время я собираю латинские и греческие сочинения и всевозможные тексты по истории и т. д. Я работаю над одним [текстом], который посвящен Реформации, и он будет довольно длинным.

Недавно беседовал с неким молодым человеком, который только что успешно сдал вступительный экзамен в Лейденскую высшую школу, – это было непросто, он рассказал, какие вопросы ему задавали, но я все же не унываю, с Божьей помощью я пройду это испытание и последующие тоже. Мендес заверил меня, что если все пойдет хорошо, то к концу третьего месяца мы продвинемся так далеко, как он предполагал вначале.

Все же уроки греческого в самом сердце Амстердама, в самом сердце еврейского квартала, жарким и удушливым летним днем, с ощущением того, что над моей головой дамокловым мечом висят многочисленные сложные экзамены, которые будут принимать весьма ученые и хитроумные господа профессора, вызывают у меня более тягостные чувства, чем прогулка по пляжу или по брабантским пшеничным полям, где в такой день, как сейчас, должно быть очень красиво. Но мы просто должны все «преодолеть», как говорит дядя Ян.

Пару дней назад у моста Каттенбургер несколько детей упало в воду. Дядя увидел это и скомандовал отправить шлюпку c [корабля] «Макассер», который был пришвартован в доке. Вытащили одного мальчика; вместе с двумя корабельными врачами, которых послал дядя, и мужчинами, которые несли мальчика, мы отправились к аптекарю и приложили все усилия, чтобы вернуть ребенка к жизни, но нам это не удалось. Узнав об этом, его отец, который работает на верфи истопником, отнес его тело, завернутое в шерстяное одеяло, домой. Поиски продолжались еще полтора часа – полагали, что вместе с ними упала и девочка, но, к счастью, оказалось, что это было не так. Вечером я опять вернулся к этим людям: в доме было уже темно, тельце лежало неподвижно на кроватке в боковой комнате, это был очень милый мальчик. Все были очень печальны – ребенок, можно сказать, был светом этого дома, и вот этот свет угас. Хотя само по себе горе у простых людей выражается тоже просто и без достоинства, как и в случае с его матерью, тем не менее в таком доме скорби обостряются чувства, и это впечатление сопровождало меня потом весь вечер, а также позднее, когда я отправился на прогулку.

Утром в прошлое воскресенье я совершил прекрасное путешествие, а именно: сначала я посетил утреннюю проповедь преподобного Постхюмюса Мейеса в церкви Ноордекерк, затем я отправился на остров Бикерсэйланд[34], где я гулял по плотине вдоль Эй до тех пор, пока вновь не наступило время молитвы, а затем – в церковь Эйландскерк, где собирался читать проповедь дядя Стрикер. Так проходит время, и притом быстро, очередная неделя почти подошла к концу.

Как твои дела, старина? Я ежедневно по многу раз думаю о тебе.

Помоги нам, Боже, борющимся, остаться на вершине; славно, что ты общаешься с хорошими художниками, я и сам все еще цепляюсь за воспоминания о многих из них. «Побеждай зло добром» – так написано, и к этому нужно стремиться, и Бог может помочь нам в этом и сделать дни сносными, наполнив их многим добром, и уберечь нас от чрезмерного самобичевания.

В тот день, когда произошел несчастный случай и дядя Ян, пытаясь помочь, командовал шлюпкой и врачами, я увидел, что он находится в своей стихии.

Сейчас мне пора приступать к работе, но я все же хочу до конца исписать этот лист. Как ты наверняка знаешь, Анна находится в Лейдене и на днях приедет сюда с нашим будущим зятем, я очень по ним соскучился; папа пишет с таким воодушевлением о прошлом воскресенье, когда они были в Эттене, и, на его взгляд, все прошло хорошо (а взгляд у него острый), поэтому давай будем считать того, кого встретила наша сестра, благословением нашему дому, которое мы все разделяем: если один член радуется, то с ним радуются все члены.

На следующей неделе или, может быть, уже завтра сюда приедут дядя и тетя Помпе и останутся погостить, а также Фанни и Бет с’Граувен, давненько я их не видел.

По утрам я встаю довольно рано, и, когда солнце восходит над верфью и некоторое время спустя приходят рабочие, из моего окна открывается прекрасный вид, и мне бы хотелось, чтобы ты побывал здесь. Доведется ли мне когда-нибудь в такое же утро сидеть и работать над проповедью на тему «Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми», или «Встань, спящий, и воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос», или «Благо есть на заре славить Господа» и «Приятно для глаз видеть солнце»? Надеюсь, что да.

Кажется, нет другого места, кроме дома священника или церкви, где свет солнца настолько прекрасен. Приятно посидеть за работой таким ранним утром.

Если у тебя будет время, почтовая марка и бумага, напиши мне опять поскорее; дядя Ян передает тебе привет; похоже, тот вечер в дюнах, что ты описываешь, выдался славным. На днях в магазине дяди Кора мне попалось Евангелие Александра Бида: как же оно прекрасно, как приятно, наверное, быть таким вот христианским мастеровым, однако невозможно описать, насколько оно великолепно, это вновь то самое, очень многое в этой работе мне напоминает Рембрандта. А теперь мысленно жму руку и от всего сердца желаю тебе всего наилучшего, и верь мне, остаюсь навсегда

твой крепко любящий брат Винсент

126 (105). Тео Ван Гогу. Амстердам, воскресенье, 5 августа 1877

Амстердам, 5 августа 1877

Дорогой Тео,

благодарю за твое вчерашнее письмо, оно было добрым и приносящим пользу и стало для меня настоящим утешением. Анна вчера опять уехала в Хенгело, у них тут, разумеется, было много дел, так что я провел с ними не очень много времени, она также побывала в моем маленьком кабинете – вечером, как раз в те минуты, когда в наступивших сумерках рабочие с верфи расходились по домам. Мне думается, что лицо и глаза ван Хаутена отражают его сердце и характер, и у него внешность совершенно делового человека, в нем есть, как мне представляется, некая непоколебимость и лаконичность, которые часто являются следствием твердой воли и подвергшегося испытаниям разума; надеюсь, она сделала правильный выбор и время превратит это в Любовь, которая не престанет, но проведет нашу прекрасную сестру по жизни: все покрывающую, терпеливую и сохраняющую надежду и веру.

В твоем письме я нашел несколько почтовых марок, за что сердечно тебя благодарю; далее ты пишешь, что пошлешь денежный перевод, чтобы я мог приехать в Гаагу и увидеть выставку рисунков. И перевод пришел сегодня утром, в воскресенье, спасибо за это и за твое любезное предложение, однако я верну тебе деньги и не приеду, как бы мне ни хотелось увидеть все эти прекрасные и интересные вещи, о которых ты пишешь. Я уже отказался поехать в Баарн: во-первых, потому, что в воскресенье я с бóльшим удовольствием сходил бы в церковь несколько раз и еще немного пописал и позанимался; во-вторых, потому, что средства на дорогу мне придется просить у дяди Стрикера, которому папа передал деньги на хранение, чтобы я мог воспользоваться ими в случае необходимости, а я надеюсь делать это как можно реже. Если я отправлюсь в Гаагу, придется заехать в Баарн, и тогда это не ограничится одним-единственным разом quoi qu’il en soit[35], мне лучше не ехать.

К тому же, мой мальчик, я знаю, что тебе самому очень нужны деньги. И все же большое спасибо. Я не тужу о том, что мой карман бывает пуст. Мне столько всего хочется, и если бы у меня появились средства, то я, вероятно, быстро истратил бы их на книги и прочее, без чего я вполне могу обойтись и что меня отвлекает от необходимых мне сейчас занятий; даже сейчас мне бывает нелегко бороться с тем, что меня отвлекает, а если бы у меня были деньги, было бы еще хуже. Все же человек остается в этом мире бедным и нуждающимся, я уже понял; но только в одном можно стать богатым, и это является целью всей жизни: можно богатеть в Бога, вот то, что не отнимется. И может наступить время, когда мы сможем с большей пользой потратить наши деньги, чем на самые интересные книги и т. д., и тогда начнем сожалеть о том, что много тратили на себя в юные годы, – например, у нас однажды может появиться собственный дом и другие [люди], о которых нужно будет заботиться и думать. Было время, когда и наши родители были неприкаянны и бросаемы бурею.

«Посреди жизни мы находимся в смерти» – эти слова касаются нас лично, это истина, подтверждение которой мы видим в том, что ты сообщил мне о Каролине ван Стокум, и это же мы ранее наблюдали и у другого члена ее семьи. Меня это огорчило, и я от всего сердца надеюсь, что она еще поправится. Ах, сколько горя, печали и страданий в мире, и в тайном, и в явном! «Ищите и обрящете» – еще одна подобная истина. Как много переменилось в этом доме, если сравнить с тем, каким он был несколько лет назад. Так много лет прошло с тех пор, как мы были все вместе. И это было время «Хозяйкиной дочки», и у Лонгфелло сказано: «There are thoughts that make the strong heart weak»[36], но превыше всего слова: «Пусть не озирается назад тот, кто возложил руку свою на плуг» и «Будь мужествен».

Я нашел это в гравюре с картины Рёйсдаля с изображением окрестностей Гарлема и Овервена, и он тоже это понимал.

Если ей в скором времени станет настолько лучше, что ее вновь перевезут в Гаагу, и ты ее увидишь, кланяйся ей от меня и постарайся найти слова, способные ее приободрить или придать мужества, и напомни ей, что у нее есть важные причины для существования и что ради этого стоит жить – в особенности ради ее детей, скажи ей это, и ты сделаешь доброе дело. В матери вера в Бога обновляется; то, что она чувствует к своим детям, – свято и дано свыше, и это от Бога, и Он говорит каждой родительнице: «Вскорми мне его, и Я дам тебе плату». Сильное слово, сказанное от всего сердца в нужную минуту, может укрепить дух и принести пользу.

Сегодня утром я встал довольно рано и отправился около шести часов в церковь на утреннюю службу, после этого гулял по многочисленным старинным улицам, при этом мне хотелось, чтобы ты был со мной. Тебе известна картина Добиньи «Мост Марии» (или, по крайней мере, литография и гравюра на дереве с нее), и именно о ней я тогда подумал. Мне нравится гулять по этим старым, узким, мрачноватым улицам с их аптеками, заведениями литографов и прочих печатников, магазинами, продающими мореходные карты, складами судового провианта и т. д., которые можно найти рядом с часовней Ауде Зейдс Капел и набережной Тертёйнен и в конце улицы Вармусстраат – там все наполнено смыслом. Затем я зашел пожелать доброго утра Фосу и Кее и после этого отправился к церкви Эйландскерк, где преподобный Тен Кате, поэт, написавший «Сотворение мира», и автор многих прекрасных произведений, таких как «При хлебе и кубке», читал проповедь на тему Послания к римлянам 1: 15–17: «Итак, что до меня, я готов благовествовать вам. Ибо я не стыжусь благовествования Христова, потому что оно есть сила Божия ко спасению всякому верующему. В нем открывается правда Божия от веры в веру, как написано: праведный верою жив будет». Церковь была переполнена, и, посмотрев на людей, можно было увидеть некую веру, так как это было написано на лицах многих мужчин и женщин, в их чертах различными способами отразилось то, что можно было прочесть. Временами звуки его голоса и выражения были такими же, как у папы, и он проповедовал очень хорошо и от полного сердца, и, хотя проповедь не была короткой, никто почти не заметил, как служба подошла к концу, потому что его речь приковывала внимание настолько, что никто не думал о времени.

На прошлой неделе, для разнообразия, я сделал краткое изложение путешествий Павла и нарисовал карту – это полезный опыт. Недавно дядя Стрикер отдал мне книгу о географии Палестины (нем., фон Раумер), которая была у него в двойном экземпляре.

Вот интересный отрывок из «Телемака»:

Ментор говорит: Земля никогда не бывает неблагодарной, она всегда питает своими плодами тех, кто старательно и с любовью обрабатывает ее, отказывая в своих благах лишь тем, кто боится отдать ей свои усилия. Чем больше у пахарей детей, тем богаче они, если государь не вгоняет их в бедность, ибо дети начинают помогать им с самой ранней юности. Самые юные отводят овец на пастбища, другие, постарше, уже ведут за собой большие стада, а самые старшие обрабатывают землю вместе с отцом. Ну а мать семейства готовит простую снедь для супруга и дорогих детей, ведь те, верно, возвратятся уставшими от дневного труда; ей надлежит подоить коров и овец – видно, как текут струи молока; она разжигает очаг, вокруг которого все семейство, невинное и мирное, с радостью поет песни весь вечер; в ожидании спокойного сна она готовит сыры, каштаны и фрукты, сохраняющиеся такими же свежими, словно их только что сорвали. Пастух возвращается со своей флейтой и поет перед собравшимся семейством песни, которые узнал в соседних деревнях. Пахарь возвращается со своими плугом, быки его устало ступают, понурившись, медленно, еле-еле, несмотря на понукающую их палку. Все несчастья, сопутствующие работе, заканчиваются вместе со днем. Сон своими чарами прогоняет черные заботы и нежно околдовывает природу; каждый засыпает, не думая о завтрашних тяготах[37].

В особенности приятно, если подумать, что она иллюстрирована гравюрами Жака.

Только что пришла твоя открытка! Отлично. Благодарю, что написал так скоро, от всего сердца надеюсь, что ты хорошо провел воскресенье. Фан и Бет с’Граувен и Берта Ван Гог все еще здесь, они – цветы этого дома, особенно Берта, милая девушка. Поприветствуй от меня тех, с кем ты делишь крышу над головой, а я мысленно жму тебе руку.

Твой крепко любящий брат Винсент

Не смог раздобыть банковский чек, поэтому придется послать тебе деньги почтовыми марками.

129 (108). Тео Ван Гогу. Амстердам, вторник, 4 сентября 1877

Амстердам, 4 сентября 1877

Дорогой Тео,

прилагаю пару строк для Анны и Лис, припиши что-нибудь и пошли ближе к дню рождения мамы. (Я имею в виду, что посылаю это письмо сейчас, опасаясь, что к тому времени у меня не останется марок, кроме тех, что предназначены для дома. Если ты собираешься написать позднее, пусть мое письмо тоже подождет.)

В прошлое воскресенье дядя Ян отправился в Хелворт, он предполагает, что его не будет до 10 сентября, так что сейчас в доме тихо, но все же дни пролетают, так как у меня ежедневные уроки и к ним нужно готовиться, и мне даже хочется, чтобы дни были чуть длиннее, дабы иметь возможность успевать побольше, ведь моя работа не всегда проста, и, даже занимаясь этим долгое время, я не получаю большого удовлетворения; коротко говоря, что сложно, то правильно, я уверен в этом, хотя результатов и не видно.

Кроме того, я занят тем, что целиком переписываю французское издание «О подражании Христу», которое позаимствовал у дяди Кора; это великолепная книга, и тот, кто ее написал, скорее всего, был богоугодным человеком; несколько дней назад, возможно, из-за того, что я очень часто рассматривал литографию с картины Рюипереза, у меня появился непреодолимый интерес к этой книге, и я попросил дядю Кора мне ее одолжить. Теперь по вечерам я сижу и переписываю ее, это большая работа, но значительная часть уже закончена, и я не знаю лучшего способа сохранить хотя бы ее малую толику у себя в голове. Я также купил «Надгробные речи» Боссюэ (они достались мне за 40 центов), чувствуя необходимость подойти к этому делу со всей решительностью, и иногда вспоминаю слова «дни печальны», и следует принять всеоружие[38] и изо всех сил постараться нести в себе что-то доброе, чтобы выстоять и быть готовым. Как ты прекрасно знаешь, это нелегкая затея и результат нам неизвестен, и потому в любом случае я хочу постараться вести праведную борьбу.

Книга Фомы Кемпийского совершенно особенная: его слова так глубоки и серьезны, что их невозможно читать без волнения и почти страха, по крайней мере если читать с искренним стремлением к свету и истине, его язык – то истинное красноречие, которое способно завоевать сердца, потому что оно идет из сердца. В тебе ведь тоже есть это. Папа написал мне о несчастном случае, который произошел дома у дяди Винсента. Ты, должно быть, тоже об этом слышал: однажды вечером жена преподобного Рихарда упала с лестницы и теперь пребывает в весьма тяжелом состоянии. И вот так ежедневно слышишь то одно, то другое, везде и отовсюду, и у меня, по крайней мере, создается впечатление, что «дни печальны». Ибо, хоть нас самих это и не касается, ты все же чувствуешь, что и нас может постичь эта участь и как будто нам суждено то же самое. «The fashion of this world passeth away – yet would I have thee without carefulness»[39].

«А я хочу, чтобы вы были без забот» – разве это не означает постольку, поскольку касается нас: почувствуй все эти вещи, «feel thy sorrows»[40] и храни их в твоем сердце вместе с остальными, но иди своим путем, «пойди обратно своею дорогою», оставайся таким же, каким был вначале, когда ты искал добро и полагал, что нашел что-то, – потому что и Бог такой же, как был вначале, и в Нем нет изменений и ни тени перемены; пусть внутри тебя будет твердый дух, и верь в Бога, потому что те, кто в Него верует, не постыдятся. Мы видим это в нашем отце, который чувствует все эти страдания, все невзгоды, а также весь грех вокруг себя, он проявляет участие и помогает как только может и все же неизменно идет своим путем, творя добро и не озираясь назад. Да, так и есть, у него такой же дух, какой был у Христа, тот дух, о котором Он сказал: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой». У очень многих он есть – хотя и не в такой мере, так что и нам под силу его достичь, это не безнадежная задача.

«Ревностно исправляйте свою жизнь», – написано в книге Фомы Кемпийского, и это то, что следует делать, не сдаваясь, даже если становится страшно от всего того дурного, что в нас есть, что нас по праву заставляет сказать: «Именно я навлек это горе на себя и остальных», ибо для того, кто так настроен, его время настало, он – «the very man»[41]. Для таких сказано: «должно вам родиться свыше». Для таких слово Божье будет светочем, а Он сам через это слово – Другом и Утешителем, и печаль ради Бога произведет то, что Он произведет, если ее не убояться.

Есть то, что я обязан поведать тебе, от тебя у меня нет секретов. В жизни дяди Яна, дяди Кора, дяди Винсента много-много добра и благочестия, но все же чего-то не хватает. Тебе не кажется, что когда первые двое вечером сидят и разговаривают, как часто случается, здесь, в этой красивой и скромной комнате, известной тебе, – разве эта картина не радует сердце, в особенности если на них смотреть с любовью, как это делаю я? И все же в рембрандтовских «Паломниках в Эммаусе» еще больше красоты, и они могли бы быть такими, а сейчас они почти такие, но не полностью. В папе есть то, чего им недостает: хорошо быть христианином, и частично, и полностью, потому что это – вечная жизнь; а теперь я пойду еще дальше и скажу, что этого в них нет – это отсутствует в их доме и в них самих; и тогда ты скажешь или, по крайней мере, подумаешь о том, кто увидел сучок в глазу брата своего, а бревна в своем собственном глазе не почувствовал, и тогда я отвечу на это, что, возможно, так и есть, но, по крайней мере, справедливы слова: «хорошо быть христианином, и частично, и полностью».

Несколько дней назад я провел вечер в кабинете преподобного Йеремии Мейерса, не старого проповедника, а того, о котором я упоминал ранее и который мне очень понравился.

Это был приятный вечер, он задавал разные вопросы о Лондоне. Я смог многое рассказать, а он поведал мне о своей работе и о благословении, которое явно присутствует в его жизни. В той комнате висел очень хороший рисунок углем с изображением богослужения, которое он зимними вечерами обычно проводит у себя дома, очень добротный, Израэльсу он бы очень понравился, в общине состоят рабочие и их жены, в книге Доре о Лондоне тоже встречаются подобные сюжеты. Он провел 14 дней в Лондоне. У него большая семья, шесть или семь детей, в его жене есть что-то неописуемое – нечто от мамы или, например, от жены преподобного Джонса. Одним словом, это христианская семья в полноте силы и расцвета, временами на усталом лице этого человека отражается великое счастье, и, попадая в этот дом, чувствуешь что-то вроде: «Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая».

Еще один вечер я провел у Стрикера, а в прошлое воскресенье слушал, как дядя читал проповедь на тему 1-е Кор. III: 14 «У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду». Мне часто кажется, будто я уже чувствую, как в моей жизни появляются благословение и перемены. Как бы мне хотелось показать тебе здесь всевозможные вещи. В еврейском квартале и в других местах я часто думаю о де Гру: там есть мастерские лесорубов, плотников, бакалейные лавки, аптеки, кузницы и т. д., от которых он был бы без ума. Например, сегодня утром я увидел открытым большой темный винный погреб и склад, мне в душу мгновенно закрался пугающий образ (ты знаешь, о чем я): в темном подвале бродили люди с лампами – то, что сейчас можно увидеть каждый день, но бывают минуты, когда обычные, повседневные вещи производят необычное впечатление и кажется, что они много значат в иной обстановке. Де Гру очень хорошо сумел отобразить это в своих картинах и особенно в литографиях.

Пока я сидел и писал тебе, пришло твое письмо. Благодарю за это. Папа уже написал, что он тебя навестил, но больше всего меня удивило то, что Гледуэл в Гааге. Передавай ему мой сердечный привет, и, ах, как бы мне хотелось, чтобы он когда-нибудь приехал сюда; я только что написал ему открытку, умоляя его сделать все возможное, чтобы приехать в Амстердам, ты тоже постарайся его уговорить. Он сам знает, как интересно для чужеземца увидеть этот город, верфь, а также окрестности, и я с удовольствием водил бы его настолько долго, насколько у меня хватило бы сил. Я скучаю по его карим глазам, которые так блестели, когда мы рассматривали картины Мишеля и прочих или разговаривали о many things[42]. Да, будет недурно, если он приедет и даже останется как можно дольше; полагаю, мы наверняка ощутим, что в нашей прежней дружбе было нечто по-настоящему искреннее и что она не была чем-то пустячным; с течением времени не всегда чувствуется, что она жива, что она не умерла, но спит, и, чтобы она вновь пробудилась и ожила, славно было бы увидеть друг друга вновь.

Прилагаю пару строк для него, мне думается, что он не покинет Нидерланды, не увидев Триппенхёйс и ван дер Хоопа, приложи все усилия к тому, чтобы он это сделал, по крайней мере если такое возможно и он не будет делать это против своей воли. Сегодня вечером мне предстоит работать до тех пор, пока я смогу держать глаза открытыми, и поэтому я заканчиваю; если будет время, испишу весь лист до конца.

Если ваше с Гледуэлом знакомство окажется прочным и выльется в нечто стоящее, мне будет очень приятно – прошло уже много времени с тех пор, как я его видел.

Прощай, мысленно жму руку и от всего сердца поздравляю тебя с днем рождения мамы, но в тот день я, может быть, напишу опять. Вот, я наболтал на целое письмо и не знаю, хорошо ли оно, и отсылаю его таким, каково оно есть. Будь здоров, жми руку Гледуэлу от моего имени и верь мне, остаюсь навсегда

твой крепко любящий брат Винсент

Лонгфелло написал книгу о жизни во Христе, в ней встречается в том числе это:

Придите ко Мне[43],Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные,
И Я успокою вас – Придите ко Мне,
Ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим.

Видишь ли ты эту женщину? Я пришел в дом твой,
И ты воды Мне на ноги не дал,
А она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей
Отерла! Ты целования Мне не дал,
А она, с тех пор как Я пришел,
Не перестает целовать у Меня ноги! Ты головы Мне маслом
Не помазал, а она миром помазала
Мне ноги. А потому сказываю тебе:
Прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много.

Поверь Мне,
Что наступает время, когда
И не на горе сей, и не в Иерусалиме
Будете поклоняться Отцу. Но настанет время,
И настало уже, когда истинные поклонники
Будут поклоняться Отцу в духе и истине,
Ибо таких поклонников Отец ищет Себе.
Бог есть Дух, и поклоняющиеся Ему
Должны поклоняться в Духе и истине.

Мытарь же,
Стоя вдали, не смел даже поднять
Глаз на небо; но, ударяя себя в грудь,
Говорил: Боже! будь милостив ко мне, грешнику! –
Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой
Более, нежели тот: ибо всякий,
Возвышающий сам себя, унижен будет,
А унижающий себя возвысится.

Пустите детей
И не препятствуйте им приходить ко Мне,
Ибо таковых есть Царство Небесное. И ангелы
Всегда видят лице Отца Моего.

Так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною?
Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть
В искушение: дух бодр,
Плоть же немощна.

Отче! все возможно Тебе!
Если возможно, да минует Меня чаша сия;
Впрочем, не как Я хочу, но как Ты.

133 (112). Тео Ван Гогу. Амстердам, вторник, 30 октября 1877

Амстердам, 30 октября 1877

Дорогой Тео,

спасибо за твое последнее письмо, которое очень меня порадовало. Да, мой мальчик, эта гравюра с картины Жюля Гупиля великолепна, и, если присовокупить все, что с ней связано, она образует прекрасное и славное целое – это хорошая вещь, которую стоит хранить в своем сердце. Я немного завидую тебе, что ты прочел «Французскую революцию» Карлейля, она мне известна, но я не читал ее целиком, лишь встретил отрывки из нее в другой книге, а именно у Тэна.

Пишу выдержку из книги Мотли, в том числе о захвате Брилле и осаде Гарлема, Алкмара и Лейдена, и пририсовал небольшую карту, чтобы получилось единое целое. Закончил также выписку из Беньяна «Путь паломника». Сижу и работаю дни напролет, поэтому кое-что удалось закончить.

В работе я придерживаюсь дисциплины, все направлено на то, чтобы сдать экзамены, я консультируюсь с Мендесом по всем вопросам и строю свои занятия в соответствии с его принципами, которым хочу следовать. История Восьмидесятилетней войны все же замечательна, тот, кто сумеет посвятить свою жизнь подобному доброму подвигу веры, совершит благое дело. Действительно, жизнь – это битва, и следует принять всеоружие[44] и защититься и строить планы и делать расчеты с бодрым и энергичным настроением, чтобы дойти до конца и преуспеть. По мере того как ты проживаешь жизнь, легче не становится, и справедливо сказано:

Does the road go uphill then all the way?
«Yes to the very end».
And will the journey take all day long?
«From morn till night, my friend»[45].

Но когда мы преодолеваем трудности на нашем пути, в нашем сердце развивается внутренняя сила, которая совершенствуется в жизненной борьбе (буря делает нас сильнее), если мы все еще стремимся сохранить сердце, из которого проистекают все источники жизни, добрым, простым и богатым в Бога, укрепить его и приумножить, помня при этом слова о том, что мы должны иметь добрую совесть перед Богом и людьми.

Как мы смотрим на других, так и на нас смотрят многие очи. Совесть – лучший дар Бога и доказательство того, что Его око направлено на нас, всевидящее и всезнающее, а также залог того, что Он недалеко от каждого из нас, как наша тень на правой руке нашей, и что Он сохраняет нас от зла; она – источник этого света во тьме жизни и мира. И если мы действительно чувствуем око, смотрящее на нас, то стоит порой обратить взгляд наверх, словно мы видим Его Невидимого.

Та книга о жизни Фридриха Великого с иллюстрациями Менцеля мне известна, это хорошее приобретение, продолжай пополнять коллекцию; мне также знакома гравюра на дереве по картине Жака «Овчарня» – обязательно привези их с собой, когда поедешь домой на Рождество.

Купил у еврея ту самую литографию по мотивам картины Л. Стеффенса, которую ты мне в свое время показывал: пожилой и молодой священник беседуют в саду; это славная вещь. Она напоминает мне картину Жаканда, фотография которой есть в «Cartes de Visite», – если я не ошибаюсь, та называется «Новый викарий» и передает то же самое настроение – или «Неофита» Г. Доре.

Мой мальчик, штудировать латынь и греческий и одновременно учиться сложно, но я все же очень доволен, что занимаюсь делом, о котором мечтал. Мне больше нельзя засиживаться допоздна, дядя строго-настрого запретил мне, и все же, думая о словах под гравюрой Рембрандта «In medio noctis vim suam lux exerit» («Среди ночи свет распространяет свою силу»), я позаботился о том, чтобы у меня все время горел маленький газовый рожок, и я часто лежу и смотрю на него среди ночи, обдумывая план работы на следующий день и то, как мне наилучшим образом построить свою учебу. Надеюсь, что зимой смогу зажигать огонь рано утром (и все-таки иногда оставлять зажженным свет в ночи и во тьме, при этом по большей части соблюдая запрет дяди); в зимнем утре есть нечто особенное, это изобразил Фрер, в том числе в образе рабочего на картине «Бочар» (полагаю, этот офорт висит в твоей комнате).

«Remplis mon âme d’une sainte amertume qui Te soit agreable, et je passerai humblement toutes les annees de ma vie dans ton service, dans l’amertume de mon ame, yea, even in Thy Service, o Man of sorrows and acquainted with grief»[46]. Это хорошая молитва, и я подумал о ней, когда в простоте сказал тебе, что было бы славно в повседневной жизни с головой уйти в питье кофе.

У нас есть потребности, и нам необходимы сила и поддержка, чтобы работать. И следует довольствоваться тем, что у нас есть, и сражаться тем оружием, которое у нас под рукой, и использовать средства, находящиеся в нашем распоряжении, чтобы преуспеть и получить прибыль.

(По моему почерку видно, что стемнело, но сейчас я зажег лампу.) Однажды днем я был у дяди Стрикера, и меня там угощали хютспотом[47], и тогда же мне пришла в голову мысль сделать ту выдержку из Мотли, я покажу ее тебе на Рождество. Здесь, в городе, я повидал и истоптал очень много каменных порогов, церковных полов и крылец домов, и потому я задумал нарисовать те карты скалистой Шотландии, и пока я их раскрашивал (в зеленый и оранжевый цвета), вспомнил те соленья, которые любит дядя, а теперь и я тоже. Душа человека – это особая, странная вещь, и я полагаю, что хорошо иметь такую, как карта Англии, выполненную с заботой и содержащую как можно больше той любви, которая священна и которая все покрывает, и всему верит, и всего надеется, и все переносит, и никогда не перестает. Эта Любовь – свет мира, истинная жизнь – свет человеков. Знание языков – это хороший навык, и я стремлюсь к нему в надежде овладеть им.

Когда у человека из еды есть только корка черного ржаного хлеба, правильно будет вспомнить слова: «Tunc justi fulgebunt ut sol in regnum Patris sui» («Тогда праведники воссияют, как солнце, в Царстве Отца их») – как и тогда, когда на нем грязные сапоги или мокрая черная одежда. Да войдем мы все однажды в то царство, что не от мира сего, где не женятся и не выходят замуж, где не будет уже солнце служить тебе светом дневным и сияние луны светить тебе, но Господь будет тебе вечным светом, и Бог твой – славою твоею, где не зайдет уже солнце и луна не скроется, ибо Господь будет вечным светом, и окончатся дни сетования твоего, и отрет Бог всякую слезу с очей. И мы также можем быть заквашены малой закваской – «нас огорчают, а мы всегда радуемся», – быть тем, кто мы есть Божьей милостью, храня в потаенных уголках нашего сердца слова: «Я никогда не отчаиваюсь», потому что у нас есть вера в Бога. «Держу лицо мое, как кремень» – это подходящие слова во многих случаях, а также: «Будь как железный столб или как старый дуб». Кроме того, любить растения с шипами, как и колючие изгороди вокруг Английской церкви или розы на кладбище, которые так красивы в эти дни, – это правильно; да, хорошо было бы сплести себе венец из терна жизни, не для людей, а чтобы Господь увидел.

Тебе известна гравюра на дереве Свайна, он толковый малый, его мастерская находится в очень симпатичном районе Лондона, недалеко от той части улицы Странд, где расположены редакции иллюстрированных газет («Ill. Lond. News»[48], «Graphic», «Seeley» и т. д.), неподалеку от Книжных рядов, наполненных всевозможными книжными киосками и лавками, где можно увидеть все, что угодно: от гравюр Рембрандта до «Household edition»[49] Диккенса и книг из серии «Chandos Classics»; там все в зеленых тонах (особенно в пасмурную осеннюю погоду или в мрачные предрождественские дни), и это место невольно напоминает Эфес, такой, каким он описан в Деяниях, своеобразно и просто. (Книжные магазины в Париже также очень интересны, в том числе в Сен-Жерменском предместье.)

Мальчик мой, как же я буду невыразимо счастлив, когда сдам экзамены; если я преодолею препятствия, это будет сделано в простоте сердца, а также с молитвой к Богу на устах, ибо я очень часто с жаром молюсь Ему о мудрости, которая мне необходима, и о том, чтобы Он однажды позволил мне написать и прочитать много проповедей, которые бы напоминали проповеди нашего отца, и о том, чтобы в течение всей моей жизни я довел до совершенства работу и все бы мне содействовало ко благу.

В понедельник вечером я навестил дядю Кора, а также повидал тетю и все семейство, все они передают тебе сердечный привет. Я провел там довольно много времени, потому что давно не видел тетю: ведь человека можно нечаянно оскорбить, если ему покажется, что ты относишься к нему невнимательно и пренебрежительно. Еще у дяди я пролистал книгу «Гравюры Ш. Добиньи». Оттуда я отправился к дяде Стрикеру: дяди дома не оказалось, но у него гостил сын преподобного Мейбоома (брат Маргреет), морской офицер, его подруга, а также юноша Мидделбек, который сколько-то времени провел в Лондоне и собирался туда вернуться.

В десять часов вернулся дядя, промокший насквозь, потому что в тот вечер шел сильный дождь, и у меня случился долгий разговор с ним и тетей, потому что за пару дней до этого их навестил Мендес (не стоит часто бросаться словом «гений», даже если веришь, что на свете их больше, чем многие предполагают, но Мендес действительно совершенно замечательный человек, и я рад и благодарен, что мне довелось с ним соприкоснуться) и, к счастью, не отозвался плохо [обо мне], однако дядя принялся меня расспрашивать, не сложно ли мне, и я признался, что очень сложно и что я делаю все возможное, чтобы быть стойким и готовым ко всему. Тем не менее он воодушевил меня. Но остаются эти ужасные алгебра с геометрией; ладно, посмотрим, после Рождества я буду брать уроки по этому предмету – иначе никак.

Я держусь за церковь и книжные магазины; если у меня получается придумать себе там дело, то я этим пользуюсь, так, например, вчера я побывал в лавках у Схалекампа и у К. Л. Бринкмана на улице Хартестраат (магазин Схалекампа действительно интересен) и купил там пару карт Преподавательского общества, которых существует всего около ста, по стюйверу[50] штука, в том числе карту Нидерландов во всех возможных исторических эпохах. (В прошлом визиты в книжный магазин очень часто поднимали мне настроение и напоминали, что в мире есть приятные вещи.)

В воскресенье я был на утренней службе и после этого – во Французской церкви, где я прослушал великолепную проповедь преподобного Гагнебина «Дом в Вифании». «Une seule chose est nécessaire & Marie a choisi la bonne part»[51]. У этого преподобного Гагнебина приятная внешность и достойная голова, и в его лице есть что-то от мира Божьего, который превыше всякого ума. Мне думается, в нем есть что-то от священника с картины «Последние жертвы террора» или от скромного и верного слуги с гравюры «Подруги в пансионе».

Та картина Израэльса, которую ты описываешь, должно быть, великолепна, я вполне могу представить ее себе по твоему ясному рассказу. Видел маленькую картину его кисти у К. М., а также картину Мауве, красивую: «Пастух с отарой овец в дюнах».

Кроме того – хорошее, жизнерадостное письмо из дому: похоже, что дела в Принсенхаге, к счастью, идут на поправку. Я очень жду Рождества, привези с собой всякой всячины как можно больше, это будет полезно нам всем. Не торопись с отправкой табака, у меня еще есть запас, это хорошее и необходимое подспорье в учебе.

Написал длинное письмо Гарри Гледуэлу, которое ушло сегодня, кланялся ему от тебя. Если у тебя будет возможность, подумай о Мишле, ты в курсе, о чем я, и о Ж. Бретоне, но ты знаешь, для чего это и что это не к спеху, и в крайнем случае это может подождать до Рождества. Теперь мне нужно приступать к работе, и к тому же на бумаге почти не осталось места. Будь здоров, напиши, если будет возможность; приложенную к твоему письму расписку я передал дяде. Он, дядя и тетя Стрикеры кланяются тебе. Поприветствуй от меня тех, с кем ты делишь крышу над головой, и, если представится возможность, Мауве и его жену, Терстехов, ван Стокумов (как у нее дела?), Хаанебеков и Борхерса, если встретишь. Да будут благословенны все дела твои, сил и бодрости в эти осенние дни, и пусть поскорее наступит Рождество и придет час, когда мы вновь будем вместе, прощай, мысленно жму руку, и верь мне, остаюсь навсегда

твой крепко любящий брат Винсент

Видел две репродукции [картин] Габриэля Макса: «Воскрешение дочери Иаира» и «Монашку в монастырском саду», мне очень понравилось, особенно первая.

Ты знаешь гравюру по картине Ландсира, – по-моему, она называется «Горец»? На вершине горы, во время метели – шотландский горец с орлом в руке, которого он недавно подстрелил.

137 (116). Тео Ван Гогу. Амстердам, воскресенье, 9 декабря 1877

Амстердам, 9 декабря 1877

Дорогой Тео,

мне не хотелось долго ждать, чтобы написать тебе, в первую очередь потому, что я должен поблагодарить тебя за три вещи. Во-первых, за твое прекрасное письмо на четырех страницах: этим ты доставил мне наивысшее удовольствие, потому что приятно чувствовать, что где-то живет и ходит по миру твой брат; когда думаешь о многом и многое предстоит осуществить, иногда испытываешь такое чувство: где я, что я делаю, куда я направляюсь? Начинает кружиться голова, и тогда так хорошо знакомый голос или, вернее, почерк делает так, что ты вновь чувствуешь твердую почву под ногами.

Далее я должен поблагодарить тебя за издание «Galerie Contemporaine», посвященное Эд. Фреру. Это очень интересно, и я доволен, что оно теперь у меня есть. А также благодарю тебя за 10 почтовых марок, это поистине слишком много – не стоило так много присылать. От всего сердца жму тебе руку за все.

Теперь хочу рассказать кое-что о празднике св. Николая: я получил славное письмо из Эттена, и с ним пришел банковский чек на покупку пары перчаток. Однако они у меня уже имелись, поэтому на эти деньги я купил себе нечто иное: карту Стилера, а именно отдельную карту Шотландии. Сейчас я могу купить их по отдельности у Сейффардта, но такая возможность, пожалуй, будет не всегда. Ту карту я перерисовал, так что она у меня теперь в двойном экземпляре. И так как я хотел сделать подарок на Рождество Гарри Гледуэлу, то я надеюсь послать ему ее через тебя и что ее добавят в ящик, если таковой будет отправлен в Париж. Дом следует строить на камне: Шотландия, Нормандия и Бретань довольно скалисты, посмотри еще раз большую карту Шотландии, когда ее получишь. Если сравнить труд учебы с постройкой дома, а эти месяцы – с фундаментом, то в его основании заложены камни.

Но это все к слову, а теперь вернемся к упомянутому вечеру. От дяди Кора я получил «Надгробные речи» Боссюэ в очень хорошем и довольно удобном издании, очень полном, оно также включает прекрасную проповедь о Павле на тему «Когда я немощен, тогда силен». Это превосходная книга, на Рождество ты ее увидишь, до сегодняшнего дня я с большим удовольствием носил ее с собой в кармане, но пришло время это прекратить, чтобы с ней ничего не случилось. От Мендеса я получил произведения Клаудиуса – тоже хорошая и дельная книга, – послал ему «О подражании Христу» Фомы Кемпийского, надписав книгу в начале: «В Нем нет Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского, но Христос есть все и во всех». От дяди Стрикера – коробку сигар. Знаешь, что я с ними сделал? Роосы всегда так добры ко мне, и я как раз думал, нет ли у меня чего-нибудь, что я мог бы им послать, и тогда эта коробочка сигар меня выручила. А вечером я нашел на своем столе письмо от дяди Яна. Побывал у Фоса и Кее, где опять встретил дядю и тетю Стрикер, однако я не мог там задержаться, потому что с 8:10 у меня были занятия с Тейшейрой[52]. Дядя Ян был в тот вечер у дяди Кора.

Этим утром побывал на службе у дяди Стрикера, а именно в церкви Эйландскерк, дядя Кор там тоже присутствовал. Проповедь была на тему «Во свете Твоем мы видим свет».

Всегда приятно пройтись в сторону этой Эйландскерк. Сегодня днем я еще раз прогулялся вокруг Английской церкви, у меня при себе были упомянутые карты тех скалистых стран, потому что мне показалось, что между ними и церквушкой есть определенная связь.

«Господня церковь на скале»: это строчка из псалма, который пели сегодня утром, этот сюжет встречается и у Рёйсдаля, а Милле изобразил его на картине, которая находится в Люксембургском дворце.

Это ты хорошо придумал: нанести на карту Бретани названия и т. п. Тебе известно, что я тоже так сделал с той картой, которую зарисовал. Привези ее с собой на Рождество, тогда мы сможем сравнить результаты. Просто сделай это, потому что так будет правильно.

Ты говоришь, чтобы я заехал в Гаагу по пути в Эттен, мне бы этого хотелось. Будет ли возможность остановиться на одну ночь у Рооса? Если да, можешь мне об этом не сообщать, я буду рассчитывать на то, что это возможно в случае необходимости. Я бы с удовольствием вновь увидел твою комнатку и дерево с вьюном, надеюсь, что это случится и что я смогу уехать отсюда достаточно рано.

Не могу описать, с каким нетерпением я жду Рождества. И надеюсь, что папа будет мной доволен.

Сегодня стояла такая чудесная погода и было так красиво среди кустов живой изгороди у церкви, когда начали сгущаться сумерки.

На этой неделе или, вернее, на прошлой беседовал с Мендесом на тему «Кто не возненавидит самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником». Он уверял, что это слишком громкое высказывание, но я стоял на своем, утверждая, что это простая истина, и разве не сказал Фома Кемпийский, что надо знать и презирать себя?

Когда мы смотрим на других, тех, кто лучше нас и достиг большего, то довольно скоро начинаем ненавидеть собственную жизнь, потому что она не так хороша, как жизнь других. Посмотри на такого человека, как Фома Кемпийский, – ведомый любовью Христа, он написал настолько искреннюю, простую и честную книгу, какую не многие смогли создать до и после него. Или в другой области: посмотри на работы Милле или Стилера или на «Большие дубы» Жюля Дюпре. Они добились этого: «Да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного», и папа тоже такой человек; и видишь ли, лучшее, что мы можем сделать, – это зорко следить за такими [людьми] и искать в надежде найти. И верить в то, что слова папы справедливы, что Господь слышит и внемлет тому, кто молит Его: «Господи, я бы очень хотел быть усердным».

Желаю тебе сегодня хорошо провести воскресенье, как бы мне хотелось быть с тобой. Дядя Ян уехал в Харлем, так что этим вечером я буду один, но мне предстоит чрезвычайно многое сделать. Ты меня очень порадовал этим изданием об Эд. Фрере. Работая у Гупиля, я однажды сам его видел, в нем есть что-то очень незамысловатое. «Наконец он победил», – написано в его биографии, и да случится это в один день и с нами, это может произойти, и будет правильно, если мы станем повторять: «Я не отчаиваюсь».

Человек не может получить все сразу, и многие, кто достиг в чем-то большого успеха, прошли долгую, сложную подготовку, ставшую камнем, на котором был построен их дом.

Человек порочен по своей природе, в лучшем случае он – вор, однако он может, при Божьем наставлении и благословении, стать чем-нибудь ценным; так для Павла наступил день, когда он c откровенностью и верой смог сказать Ироду: «Молил бы я Бога, чтобы не только ты, но и все слушающие меня сегодня сделались такими, как я, кроме этих уз».

Благодарю за то, что ты пишешь о литографиях. Еще кое-что: ты послал также две парные [гравюры] «Христос Утешитель» и этим очень порадовал меня.

Было бы славно, если бы у тебя появилась та карта Шотландии, тогда у тебя было бы три вещи из того атласа, а пословица говорит: Бог любит троицу. Поэтому рассчитывай на то, что ты ее получишь, и ни в коем случае не покупай ее сам: я сначала хотел послать тебе ту, что сейчас отправляется к Гледуэлу, – я вижу свою обязанность в том, чтобы время от времени давать ему о себе знать; надеюсь, что на Рождество он сможет поехать в Льюишем. Тебе известна та картина Кейпа здесь в музее: традиционная голландская семья? Когда он ее увидел, то надолго остановился и стал рассматривать, а потом рассказал о the house built on the rock[53] и о своем доме в Льюишеме. У меня есть свои воспоминания о доме его отца, и мне будет непросто это забыть. Под этой крышей живет много сильной и великой любви, и ее огонь все еще горит в нем, ибо не умерла она, но спит.

Сейчас я должен поторапливаться, потому что мне нужно приступать к работе. По всей вероятности, на следующей неделе я приеду в Гаагу, возможно в четверг или позже, мне нужно убедиться, что это никак не помешает моим занятиям. Из Гааги я надеюсь отправиться в Дордрехт, и, если у тебя получится уехать еще в субботу вечером, мы встретимся там на вокзале.

Я остановлюсь у Рооса на два дня: раз я все равно еду в Гаагу, будет неплохо задержаться подольше и навестить кого-нибудь.

В каком-то смысле жаль, что Мауве переезжает, я надеюсь, что мы вместе еще побываем у него, как в тот вечер прошлой весной, это было довольно мило.

Позаботься о том, чтобы мой визит не доставил Роосам особых хлопот: если я не смогу у них переночевать, ты, не спрашивая их, узнаешь об этом и напишешь мне, а я буду иметь это в виду; если же это будет возможно, сообщи ему [о моем приезде] за день до этого.

Я желаю тебе всего наилучшего и благословения в труде. У тебя будет много работы, но, вообще-то, следует быть благодарным за занятость и сложности и все подобные вещи больше, чем за что-либо иное, потому что именно благодаря такой длительной подготовке мы развиваемся. Всем сердцем надеюсь, что в субботу ты сможешь приехать, потому что дома хотят, чтобы мы в воскресенье перед Рождеством уже были в Эттене. Итак, до свидания; если я больше ничего от тебя не услышу, то приеду в четверг или пятницу, 20 или 21 декабря.

Я опять повесил «Анну Бретонскую» – ту страницу из «Курса рисунка»; да, человек по своей натуре порочен, в лучшем случае он – вор, но в ходе жизненной борьбы он может стать более достойным существом; более достойное существо – эти слова пришли мне на ум, когда я долго стоял и смотрел на выражение лица Анны Бретонской, дочери короля, то выражение, которое заставляет также вспомнить слова: «one of Sorrows and acquainted with grief; sorrowful yet always rejoicing»[54].

Прощай, кланяйся всем твоим домашним от меня и верь мне,

твой крепко любящий брат Винсент

143 (121). Тео Ван Гогу. Амстердам, среда, 3 апреля 1878

Амстердам, 3 апреля 1878

Я вновь думал о том, что мы с тобой обсуждали, и невольно вспомнились слова: «Nous sommes aujourd’hui ce que nous étions hier»[55]. Это не означает, что мы должны остановиться и не пытаться развиваться, – наоборот, это должно стать поводом для действия и поисков.

Но чтобы сохранить верность этим словам, нельзя отступать, и если человек начал смотреть на вещи незамутненным и доверчивым взглядом, то невозможно отказаться от этого или уклониться.

Те, кто сказал: «Nous sommes aujourd’hui ce que nous étions hier», – были honnêtes hommes[56], что видно по созданной ими конституции, которая останется на все времена и о которой было сказано, что она написана божественным лучом и огненным перстом. Хорошо быть «honnêtes hommes» и прилагать все усилия, чтобы быть лучше – и частично, и целиком, и, если ты веришь, что следует быть «homme intérieur et spirituel»[57], ты на правильном пути.

Если быть уверенным, что принадлежишь к их числу, можно спокойно и неторопливо продолжать свой путь, не сомневаясь в хорошем исходе. Некогда один человек пришел в церковь и спросил: «Может ли статься, что мое рвение меня подвело, что я выбрал неверный путь и все время поступал неправильно, ах, если бы я только мог избавиться от сомнений и быть полностью уверен, что одержу победу и добьюсь успеха». И тогда ответил ему голос: «А если бы ты знал наверняка, что бы ты сделал? Поступай так, будто знаешь точно, и не будешь постыжен». Тогда человек продолжил свой путь – не неверующим, а верующим – и вернулся к своей работе, не испытывая сомнений и не колеблясь.

Что касается стремления стать homme intérieur et spirituel, разве невозможно в себе развить эти качества с помощью знания истории в целом и отдельных личностей всех времен в частности: от библейской истории до истории революции, от «Одиссеи» до книг Диккенса и Мишле? И разве невозможно почерпнуть что-нибудь из произведений таких [мастеров], как Рембрандт, или из «Сорной травы» Бретона, «Часов дня» Милле, «Предобеденной молитвы» де Гру или Бриона, из «Новобранца» де Гру (или, например, Консьянса) или из его «Аптекаря», из «Больших дубов» Дюпре или даже из мельниц и песчаных равнин Мишеля?

Именно благодаря упорству и постоянству в подобных мыслях и вещах ты впитываешь правильную закваску – «нас огорчают, а мы всегда радуемся», – и это станет очевидным, когда придет время собирать урожай нашей жизни, плоды трудов праведных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

В настоящем издании фамильную приставку «Ван» в фамилии Ван Гог мы пишем, согласно сложившейся традиции, с прописной буквы. – (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

Вернуться

2

«Альбом Коро. Литографии, выполненные Эмилем Вернье» (фр.).

Вернуться

3

Дворец академий (Palais des Académies) на рю Дюкаль – также известный как Пале-Дюкаль, – где располагался Музей гипсовой скульптуры (Musée des Plâtres) и Музей современного искусства (Musée Moderne). – Примеч. перев.

Вернуться

4

До востребования гг. [господам] Гупилю и Ко на Саутгемптон-стрит, 17. Стрэнд, Лондон (англ.).

Вернуться

5

Речь идет об Аннет Корнелии Хаанебек (1851–1875), в которую был влюблен Тео и которая вскоре скончалась. – Примеч. ред.

Вернуться

6

В письме процитировано по-французски.

Вернуться

7

Вероятно, в прошлом письме Тео ответил на высказанное Винсентом предположение, что Тео рад был бы на время уехать из Гааги, где все напоминало ему о недавней смерти возлюбленной Аннет Хаанебек.

Вернуться

8

Дядя Винсент (Сент).

Вернуться

9

«В большинстве людей есть поэт, который умер молодым, человек пережил его» (фр.).

Вернуться

10

«Знайте, что во всех нас спит поэт, всегда юный и живой» (фр.).

Вернуться

11

«Stille weemoed» – «тихая грусть» (нидерл.).

Вернуться

12

«Детство и юность – суета» (Еккл. 11: 10; фр.).

Вернуться

13

Дословно: «И мир проходит, и похоть его…» (1 Ин. 2: 17). Вместо слова «begeerlijkheid» («похоть») в письме использовано слово «heerlijkheid» («величие», «слава»).

Вернуться

14

Гупиль и Ко / Издатели и печатники / Французские и иностранные эстампы / Современные картины / рю Шапталь, 9, Париж. / Филиалы в Гааге, Лондоне, Берлине и Нью-Йорке.

Вернуться

15

Имеется в виду Люксембургский дворец в Париже. – Примеч. перев.

Вернуться

16

Человек действует, а Бог его направляет. – Кто принимает вас, принимает Меня, а кто принимает Меня, принимает пославшего Меня… (Мф. 10: 40; фр.)

Вернуться

17

Улицам (англ.).

Вернуться

18

Под «он» Ван Гог подразумевает себя. – Примеч. перев.

Вернуться

19

2 Кор. 6: 10.

Вернуться

20

И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого (Мф. 6: 13; англ.).

Вернуться

21

Синодальный перевод. Оригинал дословно переводится как: «Он говорит, и оно появляется. Он повелевает, и оно устанавливается и стоит прочно». – Примеч. перев.

Вернуться

22

Проповедь Ван Гог написал по-английски. – Примеч. перев.

Вернуться

23

106-й псалом согласно нумерации православной Псалтири.

Вернуться

24

Стихотворение Джордж Элиот «Жизненный путь» и куплеты популярной песни «Три стульчика» приводятся в письме по-английски. – Примеч. перев.

Вернуться

25

Старая мера длины, равная 69 см. – Примеч. перев.

Вернуться

26

«Верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение» (1 Кор. 10: 13; фр.).

Вернуться

27

«Но я ни на что не взираю» (Деян. 20: 24; англ.).

Вернуться

28

Название гостиницы. – Примеч. перев.

Вернуться

29

Во времена Ван Гога мелководный залив в Северном море в северо-западной части Нидерландов. В ХХ веке бóльшая его часть была отгорожена от моря дамбой, в результате чего вода в нем стала пресной, а залив превратился в озеро, получившее название Эйсселмер. – Примеч. перев.

Вернуться

30

Имеется в виду Амстердам. – Примеч. перев.

Вернуться

31

В письме процитировано по-французски.

Вернуться

32

Когда все звуки замирают, под звездами глас Господа слышен (англ.). Из стихотворения «Под звездами» Дины Мьюлок Крейк.

Вернуться

33

В жизни есть зыбучие пески, в жизни есть ловушки (англ.). Из стихотворения Генри Уодсуорта Лонгфелло «Девичество».

Вернуться

34

Район в Амстердаме, представляет собой остров. – Примеч. перев.

Вернуться

35

В любом случае (фр.).

Вернуться

36

«Есть мысли, которые делают слабыми сильные сердца» (англ.). Из стихотворения «Моя утраченная юность».

Вернуться

37

В письме процитировано по-французски.

Вернуться

38

Отсылка к тексту Послания к ефесянам (6: 13). – Примеч. перев.

Вернуться

39

«Проходит образ мира сего – а я хочу, чтобы вы были без забот» (1 Кор. 7: 32; англ.).

Вернуться

40

«Почувствуй свои горести» (англ.).

Вернуться

41

Тот самый человек (англ.).

Вернуться

42

Многих вещах (англ.).

Вернуться

43

В письме стихотворение процитировано по-английски.

Вернуться

44

Из Послания к ефесянам (6: 13). – Примеч. перев.

Вернуться

45

Все в гору тянется дорога? / – До самого конца. / Займет ли путь наш целый день? / – С утра до ночи, друг мой, да (англ.).

Вернуться

46

«Наполни душу мою священной горестью, которая достойна Тебя, и я тихо буду проводить все годы жизни моей в служении Тебе, в горести души моей, да, даже в служении Тебе, о муж скорбей и изведавший болезни» (фр. и англ.).

Вернуться

47

Отварные и толченые картофель, морковь и лук с тушеным мясом. – Примеч. перев.

Вернуться

48

Т. е. «The Illustrated London News».

Вернуться

49

«Домашнее издание» – первое издание собрания сочинений Диккенса, выпущенное после его смерти. – Примеч. перев.

Вернуться

50

Стюйвер – старая голландская монета в 5 центов. – Примеч. перев.

Вернуться

51

Одно только нужно, и Мария же избрала благую часть (фр.).

Вернуться

52

Преподаватель алгебры и геометрии.

Вернуться

53

Доме, основанном на камне (англ.).

Вернуться

54

«Муж скорбей и изведавший болезни; нас огорчают, а мы всегда радуемся» (англ.).

Вернуться

55

«Мы сегодня такие же, какими были вчера» (фр.).

Вернуться

56

Порядочными людьми (фр.).

Вернуться

57

«Углубленным в себя, одухотворенным человеком» (фр.).

Вернуться