Елена Рыкова
Однажды кажется окажется

С благодарностью Лене и Юре Трушиным – за нескончаемое вдохновение

Рисунки Юлии Биленко

© Е. Н. Рыкова, 2018

© Ю. С. Биленко, 2019

© ООО «Издательство «Абрикос», 2022

Глава 1
Соня

1

Они шли долго.

Старуха вела старика к месту, где было дерево.

Лес вокруг был жёлтый, мёртвый. Земля сухая. На месте тиса, который стоял тысячи лет, была дыра.

– Древостой[1] весь сгорел. – Старуха пошла в обход выжженной воронки. – Слабый совсем ифрит был, да вырвался всё же. Надо вернуть его. Пока не натворил дел.

Старик достал из кармана шальвар сложенный вчетверо список, расправил на ладони:

– Вера из Таллемай властвовала над ним.

Старуха кивнула.

– Где она? – Он говорил тихо, и тон его не содержал угрозы, но старуха распрямилась, готовая защищаться.

– Дочь в Москве у неё. Навещать поехала.

Он помрачнел. Но говорил по-прежнему спокойно:

– Вызывай её.

– Уже. – Старуха смотрела ему в глаза, обжигалась. – Что тут случилось, Ахвал? Не Вера тут виной, знаешь ты об этом. Не по вашему ли это ведомству?

– Возможно это. – Он внезапно сник. – Волна была силы большой, раз Балама освободила. От разломов такое бывает. Проверить все признаки надо.

Ветвистой своей рукой старуха оперлась о плечо старика. Они стояли на краю глубокой чёрной воронки, комья сожжённой земли иногда обрывались и скатывались вниз под их ногами. Молчали. Думал каждый о своём, но оба – об одном и том же.

2

В третьей палате третьего корпуса спортивного лагеря «Агарес» слышалась возня.

– Позырила?[2] Яртышникова нет? А Пашули?

– Пусто! Ни старшего тренера по настольному теннису, ни младшего! – бойко отчиталась Лиза Мишаева и прыгнула от дверной щели на свою кровать. Заскрипели пружины. Тина, её старшая сестра, подошла к окну, дёрнула за шпингалет. В палате стало прохладно. Внизу, в темноте, шуршало море.

– Ну что, договорились? – Тина распускала косу, как на гуслях играла: плавно шла пальцами по волосам снизу вверх. – Чья страшилка лажовее[3] всех, тот галопом до ворот и обратно.

Марта Веснова потёрла веснушчатый нос: она знала одну историю. С такой не проиграешь. Главное – успеть рассказать её вперёд остальных, вдруг кто ещё в курсе.

– А тренерá застукают вдруг? – спросила Соня. Специальной мягкой тряпочкой она протирала свою ракетку. Василий Викторович, их старший тренер, считал, что Соня Гамаюнова «подаёт большие надежды». Весной он сделал ей ракетку бесплатно – дерево взял от старой, накладки купил новые, клеил сам. Соня очень её берегла: это стоило больших денег, которых у них с мамой не было.

– Кого застукают, того и проблемы, – Тинка сузила глаза, – а ты не по главной аллее беги, тропинками.

– Чёй-то «ты»? – возмутилась Соня, убирая ракетку в бежевый чехол с надписью «STIGA»[4]. – Я не проиграла ещё.

– Отлично. – Тинка хитро глянула на неё. Широкий ворот Сониной ночнушки съехал вбок, обнажив куриные ключицы. – Начали. Кто первый?

– Можно я? – крикнули одновременно Лиза и Марта. И сразу же: – Чур моё счастье!

– На комано-могано[5]?

Девочки встали в кружок, потрясывая сжатыми кулаками:

– Камень, ножницы, бумага – цу-е-фа! Цу-е-фа! Гамаюнова, последняя! Давайте ещё раз. Цу-е-фа! Лизон – вылетела. Ну что, Веснова, остались мы с тобой на поле боя. Цу-е-фа! Цу-е-фа!

Они выкидывали одно и то же: два кулака, две раскрытые ладони, два пальца – указательный и средний. Наконец Марта выиграла и, поймав «бумагу» Тины, начала радостно кромсать её своими «ножницами».

– Так и быть, Веснова, начинай. – Тинка выключила свет и села по-турецки на свою кровать. Лизка покопалась в рюкзаке, достала карманный фонарик. Космические ракеты и спутники на её пижаме немного светились в темноте.

– Пришли как-то девочки в игровой зал, – начала Марта. Она старалась говорить зловеще, но выходило плохо. – В помещении было много всяких автоматов. В самом пыльном углу стоял «Морской бой», и никто в него не играл.

– Уа-а-а-а-а-а-а-а-а-а… – громко зевнула Тинка, – извини, так интересно, что я заслушалась, продолжай.

Лизка беззвучно засмеялась.

– Мишаевы, сейчас получите у меня. – Марта тряхнула железной спинкой кровати. – Так вот. Все девочки стали играть на разных автоматах, а одной захотелось в «Морской бой». Ей говорят: «Не надо, все дети, которые играли в этот автомат, пропали». Но девочка никого не послушала, решила, что всё это россказни и ерунда. Она купила в кассе жетон и бросила его в щель «Морского боя». Заиграла музыка, по экрану поплыли кораблики. Девочка прислонила лицо к перископу и прицелилась. Вдруг всё вокруг пропало и она услышала чей-то плач.

Соня смотрела на неё во все свои серые глаза. Марта приободрилась.

– Девочка оказалась внутри автомата. Музыка тут звучала приглушённо, пахло сладкой резиной и было полно других мальчиков и девочек. У всех была зелёная кожа. «Кто вы такие?» – спросила девочка. «Мы дети, которые играли в “Морской бой” и пропали», – ответили дети. «А почему у вас зелёная кожа?» – спросила девочка. «Потому что мы умерли, – ответил ей один мальчик, – все дети, которые поиграли в “Морской бой”, умерли». – «Неправда! – крикнула девочка. – Я играла и не умерла!» Вдруг она увидела, что на неё несётся чёрный корабль. Она повернулась, чтобы убежать, и поняла, что в неё целится огромная винтовка. Девочка услышала выстрел и умерла.

– Неплохая попытка. Жаль, провальная. – Тина подавила очередной зевок. – Теперь я! Лизон, осветительный прибор!

Сестра кинула ей серебристый фонарик, и Тинка направила его луч себе под подбородок, хотела, чтобы лицо стало страшным. Но свет сделал кожу полупрозрачной, круги под глазами чёрными, а ноздри и мочки ушей – ярко-розовыми.

– Слушайте же! – но девочки валялись от смеха.

Тинка слезла с кровати, подошла к зеркалу и тоже захрюкала.

– Так, ладно, спецэффекты подкачали, – она засунула фонарик под одеяло, и по комнате разлился приглушённый свет, от которого все предметы вокруг казались таинственнее, чем на самом деле, – буду брать вас ораторским искусством. Жила-была девочка. Жила она с мамой и с маленькой сестрёнкой. У неё не было папы, потому что папа умер. А как он умер – никто не знал, но мама девочки очень боялась чёрного человека. – Мишаева сделала паузу. – Девочка мечтала о модных кроссовках и о плеере, но мама не могла купить их ей, потому что у них не было денег. В комнате у девочки было чёрное пятно на обоях. Оно было там всю жизнь, сколько девочка себя помнила. Однажды из пятна вылез чёрный человек и сказал: «Я подарю тебе плеер и кроссовки, но за это заберу твою сестрёнку». Девочка отказалась.

Мишаева снова замолчала.

– На следующий день чёрный человек вылез из пятна и сказал: «Я подарю тебе кроссовки и плеер, но за это заберу твою маму». Девочка снова отказалась. Прошёл ещё один день, и человек снова появился. На этот раз он сказал: «Я подарю тебе и плеер, и кроссовки и не буду забирать ни твою маму, ни твою сестрёнку».

Голос у Тинки стал низким, чужим. В палате шевелилась только занавеска – лениво, как сонное привидение.

– Девочка обрадовалась и согласилась. Тогда чёрный человек сказал: «Но я заберу тебя!» Когда мама вернулась домой, она увидела на кровати в девочкиной комнате новые чёрные кроссовки и чёрный плеер. А девочки и её сестры не было. Человек обманул девочку и забрал вместе с ней и её сестру. Мама достала керосин, вылила на чёрное пятно, на плеер, на кроссовки и подожгла. Пятно сразу же вспыхнуло, послышались крики. Когда сгорел весь дом, мама девочки купила билет на поезд и навсегда уехала в другой город.

– У меня даже носки от страха сползли, – сказала в тишине Соня, и они засмеялись.

– Теперь я, я! – радовалась Лизка, елозя на кровати. – Однажды одна девочка поехала на море. Эта девочка была талантливой пианисткой и даже выступала на конкурсах. А ещё она очень любила кататься на велосипеде и плавать. Девочка на море купалась, загорала и познакомилась с очень красивым парнем. Он сидел на большом камне возле воды…

– Ну, так нечестно, – перебила её Тина, – эту страшилку нам дядя Серёжа на Селигере рассказывал.

– Ну и что? – вскинулась Лизка. – Типа ты свою сама сочинила.

– Да её просто знают все, – скучно сказала Тина. – Какой интерес?

– Мартынка, ты знаешь такую?

Марта мотнула головой.

– Я тоже не знаю, – прошептала Соня. Она натянула одеяло до подбородка. – Но я бы уже перерыв сделала. До утра.

– Девули, никаких перерывов! – отрезала Тинка. – Ладно, Лизон, продолжай, если своего мозга нет.

– «Знаешь ли ты, – сказал девочке юноша, – что всё, что тебе кажется, однажды окажется?» – Лизе очень хотелось рассказывать дальше. – «Посмотри вокруг. Облака похожи на диковинных животных, трещины на асфальте – на древние письмена, а складки на моём одеянии – на чудище из подземной страны».

Лиза вытащила фонарик из-под Тинкиного одеяла и направила его луч на складки простыни у себя в ногах.

– «…так вот. Тебе это всё не кажется. Облака – действительно диковинные животные, которые пасутся на небе, а если ты изучишь письменность трещин на асфальте, то узнаешь своё будущее». – Лизка щёлкнула выключателем и продолжала в кромешной темноте. – «Так что же, – спросила девочка, – значит, в складках твоей одежды правда живёт чудовище из подземного мира?»

Мишаева-старшая упала на подушку и демонстративно захрапела.

– Тин! – шикнула на неё Марта. – Тебя мы слушали!

– «Нет, – ответил юноша и вдруг мерзко захохотал, открыв рот, полный жёлтых клыков, – чудовище из подземного мира – это я!» И, прежде чем девочка успела убежать, он превратился в ужасную змею с человеческой головой. Голова, клацнув зубами, откусила девочке руку. Девочка попала в больницу, там ей сделали протез. Она больше никогда не смогла играть на пианино, кататься на велосипеде и плавать. А по ночам ей казалось, что её протез похож на змею, которая хочет откусить ей голову, пока она спит.

Лизка включила свет, и девочки слепо заморгали.

– Зыкинско![6] – заулыбалась Марта. – Это вообще моя любимая игра: «однажды кажется окажется». Когда мы только в этот лагерь приехали, я представляла, что здание административного корпуса – это вокзал. Всё было похоже: башенка с часами, барельеф со стариком верхом на крокодиле. Я шла и воображала, что слышу шипение пара, который валит из-под колёс паровоза. А яблоня рядом с фигурой пионера с трубой похожа на человека с восемью руками: двумя он разминает спину, двумя тянется к небу, четырьмя – к земле. Деревянные трибуны на стадионе – на огромных длинных удавов-людоедов.

– Мартынк! В следующий раз вместе поиграем! – Лиза мечтательно смотрела в окно.

– Поосторожней, а то чудовище из подземного мира откусит вам головы! – усмехнулась Тинка. – Ну что, Гамаюнова? Ты одна осталась. Давай нам свою страшилку, потом бегом до ворот и спатеньки.

– Я мало какие знаю… – начала отпираться Соня, понимая, что перед натиском Мишаевой ей не устоять.

– Договор есть договор, – сказала Лиза.

Соня долго ворочалась в кровати, не решаясь заговорить.

– Начинай уже, – поторопила её Тинка.

Марте было жалко Гамаюнову: самая младшая из них – всего одиннадцать. Ей было тяжелее всех в «Агаресе»: кроссы, тренировки, ОФП[7]. Даже море Соню не радовало. Ей хотелось домой. Но «большие надежды» и новую ракетку надо было отрабатывать. Спортсмены не ноют.

– Жила-была женщина, – тихо начала Соня, – и было у неё три сына. Однажды послала она их в лес. Идут сыновья и видят: летит голубка, а за ней ястреб. Скачет колдун на коне, кричит: «Убейте голубку!» Поднял старший сын лук. Но не послушал он колдуна, убил не голубку, а ястреба. А голубка улетела. Разозлился колдун и превратил мальчиков в три дерева. Ждала мама сыновей домой, ждала – не дождалась. Пошла искать – пуст лес. Вдруг слышит: плачет её младшенький, ему всего четыре годика было. Смотрит – стоит дубок. И рядом ещё два, побольше. Поняла женщина, что это злой колдун её сыновей в деревья превратил. Стала она им воды носить, а как расколдовать – не знает. Тут прилетела к ней голубка, села старшему дубку на ветку, говорит: «Сними с себя все рубашки, отдай воде всё золото, что имеешь, и вернутся к тебе дети». Так женщина и сделала: нарядила дубки, выбросила в реку богатство своё, и превратились сыновья её обратно в людей, а голубка стала прекрасной принцессой, и старший сын на ней женился.

– И стали они жить-поживать, добра наживать? – уточнила Лиза.

– Так, – медленно сказала Тина, – это вообще никакая не страшилка, а детская сказка.

– Русская народная, – поддакнула Лизка. – Нещитово[8].

– Бежать тебе, Гамаюнова, до ворот.

– Девчонки, час ночи уже, – сказала Марта, – может, не надо? На зарядку не встанем.

– Ладно тебе, Март, спасибо. – Соня вылезла из-под одеяла. – Я с самого начала знала, что мне бежать.

Она вытянула из-под кровати чемодан.

– Девули, смотрите, любым моментом пользуется, чтобы красоту выгулять, – сказала Тинка.

Соня уже натягивала кофту поверх ночнушки.

– Холодно просто.

– С люрексом и Минни-Маус. Я б в ней спала не снимая, – сказала Марта.

– Гуд-бай. – Соня перекинула ноги через подоконник и спрыгнула на землю.

– Ты, главное, не дрейфь[9], мы тебя ждём. – Тинка свесилась из окна, чтобы проверить, нет ли кого из тренеров на улице.

Аллеи лагеря были пусты.

– Туда и обратно, делов на три минуты, – прошептала Соня и побежала.

– Яртышникова увидишь – закапывайся в землю! – шёпотом вдогонку крикнула Марта, и все засмеялись.

3

Соня не любила страшилки. Особенно когда Тинка рассказывает. Её истории всегда кончались хуже всех. Девочка сама согласилась с предложением чёрного человека. Человек забрал девочку и её сестрёнку. Этот человек стоял у Сони перед глазами: чёрное лицо как вырезанная из дерева маска. Потрескавшаяся кожа, рот растягивается и рвёт щёки на кровоточащие раны. Бесконечно долго падает на пол кукла, в которую играла ни в чём не повинная сестрёнка.

Она решила бежать тропинками, не высовываться на главную аллею. Но не потому, что не хотела попасться, а потому, что боялась статуй пионеров. Она и днём шла мимо них быстро, стараясь не вглядываться в гипсовые лица, оскаленные в хищных улыбках. Ночью их белые мучные тела светились в темноте чересчур ярко. И речи не было, чтобы приблизиться.

До ворот «Агареса» было недалеко – мимо второго и первого корпусов, где жили велосипедисты, ватерполисты и большой теннис. Она застегнула молнию на кофте до самого верха: пусть Мишаевы смеются сколько угодно, а ночью прохладно. Днём жара, вечером холод – июнь. Вот море и не прогревается. Кофту мама подарила, в ней не так страшно.

Первое время она бежала, потом перешла на шаг. «Агарес» лежал перед ней чужой и тихий. На стенд «Ими гордится лагерь» падала тень административного корпуса. Лица на фотографиях казались синими. Деревья высовывали из земли перекрученные корни. Ночной стадион освещался шестью высокими одноногими фонарями. Соня старалась идти тихо, чтобы хвойные иглы не хрустели под ногами. Её дыхание после бега всё равно казалось громким, заглушавшим остальные звуки: когда она двигалась, мир вокруг тоже оживал, кто-то шагал по параллельной дорожке, тянул к ней свои ветвистые лапы. Но стоило ей остановиться, всё стихало. Только море шумело вдали, а вокруг – тишина: ни ветерка, ни хруста.

На воротах висел большой замóк – садовник Ван-Иван, коричневый и мягкий, как картофелина к весне, навешивал его каждый вечер. Соня дотронулась до его ржавого бока, постояла, вглядываясь в темноту снаружи. Что-то белое, похожее на занавеску, мелькнуло за забором.

– Мама? – спросила Соня. Тут же одёрнула себя: дура.

Какая мама – здесь, ночью? Она в Москве, приедет только через двадцать дней. Возьмёт отпуск, снимет в Гурзуфе жильё, будут две недели счастья: только они вдвоём, море и книги. Никаких тренировок. И страшилок.

Маленький огонёк пролетел у Сони перед носом, опустился на травинку. Светлячок. Один за другим они загорались на лугу, начинавшемся сразу за воротами, – как лампочки на новогодней гирлянде. Соня вспомнила, что Дуглас Сполдинг[10] – мальчик из книжки, которую она недавно прочитала, – собирал светлячков в банку, чтобы освещать ими свою комнату. Она была почти влюблена в этого Дугласа – как он ходил с отцом в лес, как боялся, что стелющийся туман заберёт его младшего брата. У Сони не было банки. Но можно набить карманы. Марта даже от бабочек визжит, вот будет прикол, если напустить светлячков в палату.

Она протиснулась в щель ворот: сначала голова, потом остальное тело. Трава на лугу мерцала под кедами. Соня провела рукой по макушкам закрывшихся цветов, и волна светлячков взлетела в воздух.

– Обалдеть! – прошептала она.

Огромное чувство распирало изнутри. Волшебство! Вот бы кто-нибудь увидел в центре огненного вихря её руки, вздымающие сотни потрескивающих искр. Глупое желание. Вокруг никого не было. Но она всё равно обернулась, ища глазами зрителя.

На тропинке стояла девочка. Пухлая и невысокая, она была одета в белую блузку и белую юбку. На шее был повязан галстук, похожий на пионерский, но тоже белый. Волосы убраны в два хвостика, за ушами – банты. Девочка держала в руке бенгальский огонь, который горел чёрным пламенем. Соню бросило в жар. Ей захотелось повернуться и проверить, все ли статуи пионеров на своих постаментах, – главная аллея лагеря была хорошо видна отсюда, – но она не смогла отвести от девочки взгляд. Всё ещё надеясь, что ничего странного не происходит, Соня тихо сказала:

– Привет.

Девочка наклонила голову.

– У меня праздник, – голос девочки был похож на потрескивание костра, – пойдём со мной?

4

– Сколько прошло? – Марта так хотела спать, что слезились глаза.

– До фигищи[11]. Шестьдесят восемь минут. – Тина положила часы на тумбочку.

Лизка перевернулась с боку на бок: она давно спала.

– Я закрою окно? – спросила Марта. – Холодно.

– Ну всё, – решительно встала Тинка. – Я иду к тренерам. Что-то случилось. Общая легенда – мы спали, я встала пописать, а Гамаюновой нет. Лизона разбуди, скажи.

Она собрала длинную ночную рубашку в кулак и, шурша тапочками, вышла в коридор.

Вскоре Марта услышала тихий стук и звук открывающейся двери.

– Василий Викторович, – извиняющимся тоном говорила Тинка в гулкой тишине спящего третьего корпуса, – Соня пропала.

– Лизка, проснись, – Марта дотронулась до плеча девочки, – сейчас Яртышников придёт.

5

Вера сошла с ночного поезда, когда в голове зашуршал старухин голос: «Балам сбежал. Возвращайся!» Она ускорила шаг – по кромке моря, наверх к горам, вдоль забора спортивного лагеря.

Почти всю свою жизнь Вера исполняла договор, который духи леса заключили с теми, кто следил за равновесием. Много лет она удерживала ифрита в тисе и хранила тайну. Дерево исходило ядом, временами ствол его раскалялся, а цвет становился красным. Но ей всегда удавалось его подавлять. Все эти годы ежедневно шла её маленькая война и ежедневно она одерживала победу: ифрит оставался деревом.

Так продолжалось до этого вторника. Они с дочерью ели мороженое на ВДНХ, когда вдруг стало так больно, что Вера на мгновение ослепла. Через секунду раздался взрыв, а за ним – обморок. Когда она пришла в себя, то сразу же поняла, что случилось: никакого взрыва на самом деле не было. Это там, у моря, вырвался из дерева он. Она не смогла его удержать.

Сообщение старухи пришло с опозданием. Вера уже была здесь, в Крыму. Но страх её, переливчатый, смешанный с безумной надеждой, что, может быть, есть ещё шанс всё исправить, окаменел окончательно: значит, всё необратимо.

«Я выпустила древнее зло».

«Как это случилось?»

«Почему?»

Лес стоял тихо, она чувствовала его тревогу. Листья ничего не шептали ей, и это было странно: деревья начинают болтать, лишь завидев людей леса – скогср, как их называли древние. Воздух был бездвижен.

На поляне лежала девочка лет десяти. Белое бесплотное существо склонило над ней три свои головы и жадно, поспешно насыщалось. Толстый крысиный хвост равномерно ходил по земле туда-сюда. Девочка умирала. Быстрыми прыжками Вера пересекла поляну и, выпустив когти, ударила. Он пошатнулся, сделал пару шагов вбок. Вера собрала силу в клубок и обратила девочку – так он её не достанет. Он повернул к ней своё узкое лицо. Бычья и баранья морды, торчавшие по бокам человеческой головы, как огромные опухоли, довольно шипели. Из бараньих ноздрей шёл дым. Вера поняла, что опоздала: он наелся. Сил у неё больше не было: истрачены на превращение девочки.

– Сюда! – прошелестела ей сосна.

Вера отступила в дерево. Струя огня настигла её уже там, внутри.

Она закричала.

Сквозь пелену она видела, как он неторопливо подходит к сосне. Вера чувствовала, как поглощает её кора, слышала, как стонет раненое дерево.

– Теперь квиты, – довольно сказал Балам.

Глава 2
Полина

1

Этот день был худшим в Мартиной жизни. Тренеры объединились в группы поиска, милиционеры с собаками прочёсывали горы. А их с Мишаевыми допрашивали, допрашивали и снова допрашивали.

Она поняла, что с Соней на самом деле случилось что-то плохое, когда Яртышников вбежал к ним в палату в тёмно-синем халате, похожий на птицу с взъерошенными крыльями. До этого Марте казалось, что вот-вот Соня придёт. Вот сейчас, ещё пять минут, и они увидят тоненькие руки на подоконнике, а за ними – косматую голову, кудри на которой за день превращались в мочалку, расчёсывай не расчёсывай – бесполезно.

– Я пойду на поиски, – слышала она угрюмый Тинкин голос.

– Тут сидеть, я сказал! – Грохот хлопнувшей двери, удаляющиеся шаги Василия Викторовича.

Она увидела, как Тинка бьёт кулаком по стене – мелко и зло, Лиза пытается обнять её сзади, но Тинка отталкивает сестру, и Лиза плачет. А потом Марта закрыла глаза.

Наутро в лагерь пришёл участковый по фамилии Вырин. Его овчарка по кличке Хорта взяла Сонин след от окна.

Марта слышала, как Вырин, круглый и лысый, будто мячик для настольного тенниса, рассказывал Яртышникову: Соня сама дошла до ворот и покинула лагерь. Но по лугу, который находился через дорогу от ворот «Агареса», её, скорее всего, кто-то уже волочил – на земле нашли две борозды, предположительно от Сониных пяток. Следы девочки обрывались в лесном предгорье, в полутора километрах от лагеря. Хорта дошла до небольшой полянки в сосновом бору, понюхала деревья, гавкнула пару раз и села.

Отказалась продолжать поиски.

Когда девочки плелись на пробежку, Марте казалось, что на них пялится весь лагерь. Тинка теперь была постоянно злой, а ведь раньше они смеялись до колик и Марта думала: «Это лучшее лето ever». Пашуля с Яртышниковым весь день сменяли друг друга – один уходил с поисковой группой в горы, другой рассеянно проводил тренировки.

Марта смотрела на свои мелькающие ноги во время кросса, слышала мерный стук шариков, приседала, отжималась, бегала челноком, а в голове была только Соня в своей кофте с Минни-Маус. Если бы не их глупое пари… А они даже не сказали никому правды. От этого было как-то особенно тяжело.

Ей казалось странным, нелепым, неправильным, что море продолжает шуметь. Солнце – светить. Что наутро открывается столовка и детей – всех, кроме Сони, – кормят завтраками. Она злилась на себя, что всё так же хочет обыгрывать одногруппников в теннис, смеяться, спать и купаться, как обычно. А ведь «обычно» закончилось два дня назад. Сбылись Тинкины страшилки – пришёл человек с чёрным лицом и забрал Соню. И теперь они живут по-новому – в мире, где вместо Гамаюновой обклеенные её фотографиями столбы. А самой Сони, может быть, больше не будет никогда.

Ходили слухи, что «Агарес» могут закрыть.

2

– Ты уверена?

– Абсолютно. – Марта оперлась о стену плечом и крутила пальцем провод. – Бабуль, мне тут хорошо.

Разговаривая, она выглядывала в окно – отсюда была отлично видна площадка для транспорта. Из приехавшего автобуса, красного, с белыми полосками на боку и надписью «ЛиАЗ», выходили люди. «Наверное, сотрудники лагеря, опоздавшие к началу смены», – мельком решила она. Маленькая толпа собралась у передней двери – это была очередь на вход. Самые тревожные из родителей уже успели доехать до «Агареса», чтобы забрать своих детей. Они пихались и торопили выходящих, будто территория лагеря была заминирована, а автобус, высадив пассажиров, тотчас же дёрнет с места, забыв их тут навеки. Чуть поодаль, окружённые чемоданами и рюкзаками, стояли их дети.

– Я выеду первым же поездом, – в трубке потрескивало, и Марте казалось, что она слышит звуки родной квартиры: радио на кухне, шум машин из открытого окна, шкварчание плиты.

– Не нужно никаким поездом, я остаюсь, – сказала Марта, но бабушка её не слушала:

– Отца твоего потеряла… если что-то с тобой… не переживу… ох, ох… гарь по всей кухне…

– Что?

– Блин подгорел. Тётя Эмма должна завтра зайти, не могу же я с пустыми руками…

Раз бабушка готовит на стол, значит, никуда ехать не собирается.

– Я говорю тебе, не переживай, – ещё раз сказала она, – у меня всё в порядке. Нас тут теперь охраняют знаешь как!

– Бедная моя девочка, господи, как подумаю, утащили из твоей палаты, – запричитала бабушка.

– Бабуль! Она сама ушла за ворота. – Марта осеклась: в дверях административного корпуса стояла Сонина мама. «Она приехала на этом автобусе», – мгновенно поняла Марта.

– Обещай мне, что не будешь одна выходить из лагеря! Клянись!

– Я перезвоню, хорошо? – Марта не отводила от женщины глаз. – Пока. Целую тебя. Не приезжай. Тёте Эмме привет.

Она положила трубку на аппарат, поправила провод.

– Здравствуйте, Полина Олеговна.

Полина теребила ремешок сумки. Волосы, такие же как у Сони, были неаккуратно убраны в хвост.

– Марта. – Она неуклюже опустилась на колени. – Расскажи мне, что случилось. Умоляю тебя.

Девочка заплакала.

3

Зрительный контакт – это всё, что им было нужно. Они никогда и ничего не говорили вслух.

Слуга сказал ему: они скоро придут.

Оба были очень слабы. Тысяча лет в тисе лишила их сил. Девчонка дала немного, и всё это пришлось потратить на скогсру. Но он не жалел: он отомстил. Он специально не убил Веру. О, смерть была бы слишком легка. Теперь она вечность будет страдать внутри дерева, бессильная, без шансов и надежды выбраться. Её постигла его участь, и это было справедливо.

Так думал он, лёжа на земле, закутавшись в кофту девчонки. Целую ночь и целый день проскитались они по лесу, питаясь животными. Под вечер запах привёл их в лагерь. Тут были дети. Много детей. Конечно, он понимал, что побег их уже обнаружен и за ними началась охота. Находиться в лагере было опасно, очень опасно. Но ему нужна была еда. Много еды.

Он прятался в кустах и ждал.

Наконец он услышал голоса: люди шли, и их было много. Каких-то он уже знал, как называют: садовник, тренер. Какие-то были новые. Он пополз за ними. Мужчины что-то говорили, иногда смеялись. Кто-то из них поджёг палочку, втягивал в себя дым. Некоторые несли большие ёмкости с вещами.

Он ждал. Он не мог напасть на толпу.

Стемнело, когда все ушли и остался один. Задумчиво стоял человек на дороге, а потом шагнул к кустам.

Он быстро оглянулся – в здании позади него зияла темнота открытой двери. Оттуда несло сыростью и гнилью. Слуга сказал: ступеньки ведут вниз и там никого нет. Подвал.

Напали они молниеносно. Ноги человека подогнулись, от боли тот потерял сознание, не успев вскрикнуть. Он стащил человека по лестнице вниз. Голова человека стучала о каждую ступеньку. Слуга наверху закрыл дверь, а потом спустился к нему.

Начали пить. Он чувствовал, как бегут, как наполняют его силы. Как переходит в него жизнь и как она вкусна. Многим наелся он: памятью человека, знанием окрестностей и нового, непривычного ему языка. Человек был молодой, высокий. Им хватило сполна. А когда человек закончился, он сам принял облик человека.

Пока мы поживём в лагере, сказал он слуге. Здесь много детей. У них сладкие силы. Мы заберём столько, сколько нам понадобится. Но убивать больше не будем, чтобы не обнаружить себя. Мы должны быть осторожны, если хотим вдоволь наесться. Поэтому сейчас нам нужно к морю – избавиться от трупа и кофты.

4

Они шли по тропинке меж закрывшихся цветов, кустарников и камней. Возле заброшенной детской площадки повернули вправо.

– Ещё немного, – сказал Яртышников.

Луч фонаря Василия Викторовича высвечивал ровный жёлтый круг – бегущая под ногами трава. Полина держала Сонину футболку, вдыхала её запах: пшеница, морская соль, молоко. Так пахла дочкина макушка в роддоме. Слёзы высохли, бороздки стягивали щёки. Последний раз она плакала час назад, вместе с девочками в палате, разбирая дочкины вещи. Марта Веснова призналась ей про страшилки: как все они рассказали настоящие, а Соня – сказку. Детскую. Как она на спор пошла до ворот и не вернулась. Тина Мишаева слушала тихо, а потом зарыдала, утираясь кончиком толстой косы. Повторяла: «Мы не хотели». Что она могла сказать этим девочкам? Утешить их? Они были расстроены, но они были живы. Они плакали, но они плакали, сидя в тёплой комнате, сытые после ужина.

– Вот тут. – Яртышников остановился возле сосны, направил фонарик на небольшую поляну. Луч прыгал по стволам деревьев. – Собака села, потеряв след.

Оцепенение, в котором она пребывала после звонка из лагеря – пока собиралась, пока ехала – в метро, в поезде, на автобусе, содралось с неё.

Полина шла по хвойным иголкам, как по стеклу: больно. Больно. Больно.

– Жила-была женщина, и было у неё три сына, – пробормотала она.

– Что, простите? – спросил Яртышников.

Она пожала плечами:

– Ничего.

Громкий крик резанул живот:

– МАМА!

– Соня! – Она вскинулась на голос, но сразу остановилась, потому что поняла, что не знает, в какую сторону бежать. – Вы слышали? – Полина глянула на Яртышникова. – Это Соня! Она кричала!

Василий Викторович не смотрел на неё.

– Вокруг тихо, – сказал он.

– Вы мне не верите, да? Думаете, такое может показаться? Она кричала, поняли? – Полина схватила его за локоть, тут же отпустила и неуверенно побежала в темноту, прочь от Яртышникова с его фонариком и жалостью.

– Куда вы? – Василий Викторович бросился за ней.

– Соня! Сонечка! – Она металась, не разбирая дороги. – Я здесь! Ты где? Откликнись!

Ветки хлестали по рукам и лицу, оставляя розовые полоски на коже. Полина зацепилась за корень, упала. Порвала джинсы, разбила колено. Ссадина на колене горела свежим огнём. Яртышников крепко схватил её, поволок назад.

– Тише, – как с маленькой, говорил он, – всё хорошо, всё будет хорошо.

Полине захотелось вывернуться и дать ему пощёчину, но сил не было.

– О чём вы? Что будет хорошо?

Василий Викторович прислонил её к берёзе и наклонился поднять фонарик.

– Мамочка, – Сонин голос звучал тише, но ближе.

Полина посмотрела на дерево.

– Жила-была женщина, и было у неё три сына, – снова сказала она.

– Полина Олеговна, – начал Яртышников.

– Жила-была женщина, и было у неё три сына! – повторила она громче. – Тут сплошь южные деревья, да ещё и хвойные. Кипарисы, сосны. И берёза. Берёза, понимаете?

Василий Викторович молчал.

Полина обняла дерево одной рукой, а другой оглаживала ствол.

– Я слышу тебя, – сказала она, – слышу тебя.

Её пальцы ходили туда-сюда по берёзовой коре: она рисовала брови, глаза, нос и губы.

5

Старуха смотрела на инструкцию. Инструкция эта тридцатью рукописными страницами лежала под стопкой книг на полу возле печи много лет, и никто её не трогал. Всё, что знала о ней Зейнеп, знала она от бабки да из сказа о разлучении ифрита со слугой. Бабка говорила, что существует ещё один мир, похожий на наш, – хочешь верь, а хочешь нет. Два мира разделяет мембрана, похожая на барабанную перепонку. Когда закончилась Великая Битва, ифрита заключили в тис, а слугу его, медведя, отправили туда, за перегородку. Входы-выходы замуровали – ни одной живой душе не пройти из нашего мира в тот. За тем, чтобы проходы больше не открывались, испокон веку следило общество одно, а у бабки Зейнеп да у рода Таллемай был с ним уговор: ифрита в заточении тиса держать, тайну про другой мир хранить.

Клан сосновых Таллемай когда-то был обширен, но сейчас от него осталась только Вера и её дочь. Вера заставляла ифрита существовать в облике тиса, а про другой мир ей сказано не было: Ахвал в своё время не велел. Он и был из общества того, что следило за порядком.

Старуха медленно вела пальцем по первой странице: «Общество по Охране Равновесия» (ОпОРа), инструкция по распознанию разлома». Странным, сложным языком написано было, сухим, как сломанные ветки.

«Коли вышло из берегов да разверзлось, следи за теми вещами, что тревожат. Травы да кусты смертельные на месте разлома из земли лезут, а деревья шум свой прекращают».

Дочь Веры сбежала из дома. Где она теперь – неизвестно. Старуха говорила с их мужчиной по телефону – тот отвечал медленно, сонно. Сказал, что девочка «уехала с мамой на море». Он произнёс это равнодушным, бесцветным тоном. Старуха не сомневалась: девочка одурманила отца и ушла на поиски матери. Значит, она должна быть где-то здесь, в местных лесах. Один на один с ифритом. Полная страха и злости.

Тревога отвлекала старуху от чтения.

«Много растений ядовитых появилось. Аконит, безвременник, пятнистый болиголов, красавка, белладонна, вороний глаз. Много, очень много за день выросло. Звери ушли дальше в горы».

Хлопнула входная дверь, занавески на окнах затрепетали от сквозняка. Она оторвалась от ветхих страниц. С вопросом глянула на вошедшего.

– Ничего. – Старик подошёл к изразцовой печи, рассеянно посмотрел на ветвистую иву, что была изображена на её боку.

– А скогсры? Ищут?

– Скогсры ищут. Деревья молчат. Онемели словно. Ни мамы, ни дочки.

Старуха встала, налила гостю чаю. Насыпала в пиалу изюма и кураги. Поставила на столик перед печкой. Старик задумчиво взял чашку, кинул пару засушенных виноградин в рот.

– Сотни лет земли эти были спокойны, – сказал он, – а сейчас, чуешь ты? Не только тис, не только Вера и дочь её. В лагере детском пропал ребёнок. Но мало этого…

– Чую, – перебила его старуха. – Всё в движение пришло. Порядок нарушен. И с каждым днём хуже становится. По капле, по маленькому шажку…

– Что это? – Он увидел на полу инструкцию.

– Инструкция ОпОРа твоего. – Старуха взмахнула листками.

– Не знал я, что у тебя есть такое.

– От бабки досталось. Все признаки налицо, что кто-то открывал разлом, Ахвал. Знаешь ли ты, кто это был и каким способом он мог это сделать?

Глава 3
Рэна

1

В корпусе после отбоя было тихо. Марта поймала себя на том, что думает теперь о начале смены как о чём-то непозволительно хорошем, почти запретном. Она лежала на спине, закинув руки за голову, слушала дыхания спящих Мишаевых и вспоминала, как впервые увидела в окно автобуса груду воды. Она была между деревьями, и даже над деревьями, и слева, и справа. Необъятная, слепящая.

Море! Какого оно было цвета – синéе неба! Марта смотрела и смотрела: как его так много, почему горизонт такой высокий? Мелькнул даже детский вопрос: почему оно не проливается? Восторг хотелось спрятать в кулак.

А поцелуй в макушку на выходе из автобуса? Это мгновение Марта смаковала, ставила «на повтор», как любимую песню в плеере. Казалось, что внутри постоянного движения дней оно застыло: она оборачивается и видит мальчишку, который надевает рюкзак. Он задел её затылок локтем, и именно это прикосновение показалось ей поцелуем. «Извини», – говорит мальчик. А она смотрит, смотрит, смотрит, и взгляд этот тянется до сегодня, до этого вечера, до её кровати. Брови двумя расплывшимися буквами «Л», улыбка как у Коли из «Гостьи из будущего»[12].

«Я Женя. Тимаев. Из боксёрской секции».

Директор «Агареса», Карл Степанович, суетился у автобусов с караваем, Нина Павловна из художественной гимнастики раздавала значки с изображением незабудок, кричала: «Сувенир! Символ лагеря! Чтобы пребывание здесь было незабываемым!» – но во всей этой толкотне Марта видела стриженый затылок, замусоленные тесёмки на серой спортивной кофте, светлые, едва заметные волоски на шее сзади.

Вот они идут на костёр в честь открытия смены, Марта ищет Женю: где он? В какой корпус поселили боксёров? А Мишка Холмов, самый зачипатый[13] пацан из их группы, спрашивает: «Ведьм жечь идём, да?»

Карл Степанович поджигает брёвна, выложенные в шалаш, пламя занимается быстро, сжирает щепки и газеты, ползёт изнутри конструкции, вырывается сверху. Вигвам теперь похож на вулкан. «Извержение!» – шепчет рядом Соня, и Марта наконец видит его: вон там, на скамейке, справа внизу. Женя поднимает глаза, и она быстро отводит взгляд. «Летний сезон девяносто третьего года в “Агаресе” считается открытым!» – кричит их младший тренер Пашуля, и все хлопают.

Дверь в палату неожиданно распахнулась, прервав её воспоминания. Марта приподнялась на локтях и увидела прямоугольник освещённого коридора. Три серые фигуры стояли в проёме.

– Ну а куда её ещё? – голос Яртышникова звучал как из-под воды. – У нас все палаты заняты. В душевые, что ли, селить?

– Да, – осоловело и медленно ответил Пашуля, – из третьего корпуса никого не забрали… ну, после того, что с Гамаюновой…

Василий Викторович шагнул внутрь. Марта откинулась на подушку.

– Проходи, – сказал он. – Пустая кровать у окна.

Щёлкнула ручка, разговор вместе с шагами удалялся по коридору. На Сонину кровать легла незнакомая девочка. Они лежали друг напротив друга через проход. Марта посмотрела на неё. Та завернулась в одеяло по уши, и единственным не серым пятном в комнате были её рыжие волосы.

Марте захотелось до них дотронуться. Аккуратно, чтобы не шуметь, она вытянула руку и тихонечко погладила девочку. Лёгкий удар статического электричества кольнул её пальцы. Марта испугалась, что незнакомка тоже это почувствовала, что сейчас она поднимет голову и придётся с ней разговаривать. Но новенькая не шевельнулась.

2

Полине снилось, что она плывёт, отталкивая руками дохлых рыб. Двигаться тяжело, вязко, вода воняет. Её качает из стороны в сторону, она вылезает на берег и медленно ползёт, поднимаясь по лестнице, видит ободранные ступеньки и стены. «Мамочка, – Соня выбегает к ней из своей детсадовской группы, нарядная, лет четырёх, – смотри, я нарисовала тебе!» Она берёт в руки лист, неровно вырванный из альбома – клочья с одной стороны торчат зубьями. «Тут всего много, – Соня улыбается, обнимает её ноги, – и птички, и зверьки, посмотри. Ты принесла мне воды? Умираю пить хочу!» Полина рассматривает рисунок: похожая на палочку регулировщика берёза, вокруг – огненные листья, они не на ветках, а висят в воздухе. На верхушке дерева сидит птица, а внизу, на золотом ковре, змея…

Полина поднялась с кровати, подошла к окну. Она ещё ощущала прикосновения Сониных ручек из сна.

Каморка, в которую поселил её Яртышников, площадью была метров восемь, с видом на пыльную улицу Гурзуфа. Часы на аптеке показывали шесть утра. Разбитое колено болело. Если бы всё пошло по их с Соней плану, она выбирала бы жильё придирчиво: чтобы и море поближе, и чисто, и тихо, и внутренний дворик.

Сейчас же – всё равно. Нужно продолжать поиски. Она подковырнула спёкшуюся кровь на порванных джинсах, продела в штанину ногу. В дверь кто-то постучал:

– Шуршишься уже, вот я и пришла знакомиться. Ты и есть та мама?

В комнату вплыла полная дама. Увидела Полинино колено, вытерла о передник руки:

– Вася за тебя попросил позаботиться, он юноша неплохой. Сиди. Зелёнку принесу.

Дама вышла. Где-то недалеко забряцало, завозилось, зазвенело.

– Вы знаете Василия Викторовича, – сказала Полина, когда та вернулась и грузно опустилась перед ней на одно колено, будто собиралась просить руку и сердце.

– Защиплет – дуй. – Хозяйка протирала ссадину влажной ваткой. – Он кумы моей племянник. Я Рэна. Поживёшь у меня, пока дитя не найдёшь.

Колено сильно щипало, но боль была даже приятна.

– Я слышала вчера её крик, Рэна, – поколебавшись, сказала Полина, – она жива.

– Жива, жива, и я верю. Нет ещё беды. Пойдёшь в лес, отыщешь, а я отогрею. Но сначала поешь. Тебе силы через еду копить надо. На твои силы дитё надеется. Здесь подержи.

– Хорошо. – Полина скривилась, перехватив бинт. Та ловко перевязала ей колено.

– Хорошо – подержу или хорошо – поем? – уточнила хозяйка.

– И то и другое, – сказала Полина.

Обрадованная, что гостья согласилась позавтракать, Рэна бросилась накрывать на стол. Полина оделась и спустилась вслед за ней на маленькую кухню. На газовой плите булькал чайник, дверь в коридор была открыта – точно так же, как и дверь на улицу. Полина присела за стол и смотрела через два проёма, как прыгают на асфальте пятна от листвы.

– Скоро Гришаня придёт, тебя в курс ставить, – говорила Рэна, доставая из холодильника батон белого хлеба, сыр, докторскую колбасу и коробку с тортом, – участковый наш. Бери, бери любой кусок, абы побольше. Помнить-то, наверно, не помнишь, когда ела?

Рэна присела на край табуретки, уперев локти в стол, и посмотрела на Полину добрым коровьим взглядом:

– Душа за тебя рвётся. Ты кушай.

Полина откусила бутерброд – безвкусно, как поролон.

Где-то через полчаса действительно пришёл участковый – с косматой собакой, которая попыталась втиснуться в кухню, но Рэна всплеснула руками и выгнала пса из помещения.

– Ты её на улице к дереву приладь, – сказала она милиционеру.

– Это Хорта, – участковый привязывал поводок к перилам крыльца, – помощница моя.

Он протянул Полине шершавую руку:

– Григорий Вырин. Я занимаюсь поисками вашей дочери.

Полина посмотрела на стопку у него под мышкой.

– Допечатали ещё. – Григорий положил листовки на потрескавшуюся клеёнку.

Полина взяла в руки объявление. «ПРОПАЛ РЕБЁНОК». Размытая чёрно-белая фотография, на которой с трудом можно было узнать Соню, и описание: «Гамаюнова София Олеговна. 9 июня 1993 года ушла из спортивного лагеря “Агарес” и не вернулась. Рост 145 см, вес 35 кг. На вид 10–11 лет. Была одета в розовую ночную рубашку и красную кофту с изображением Минни-Маус. На ногах кеды. Всем, кому что-либо известно о её местонахождении, просьба сообщить…»

– Она тут на себя не похожа, – прошептала Полина.

– У тренеров была её разрядная книжка, мы фотографию оттуда взяли, – объяснил Вырин. – Другой не было. Снимок маленький, на документ, мы увеличили.

Полина поднялась, прошла в свою комнату.

– Я привезла её фотографии. – Она протянула Григорию снимки.

Вырин нерешительно взял их.

– Напечатаем новые листовки, – через паузу сказал он. – Полина Олеговна, она не могла к кому-нибудь поехать?

– Нет, – Полина мотнула головой, – я ращу её без отца, даже отчество своё дала. Родители мои живут в Иркутске. Больше никого нет. Исключено.

– Может быть, она убежала из лагеря, чтобы поехать к вам? Домой?

– Я предупредила соседку. Если Соня приедет, та позвонит Яртышникову. Если она хотела уехать, почему не взяла вещи? Не говоря уж о том, что ей достаточно было просто позвонить мне. Я бы её забрала.

– Понимаю. Но мы проверяем все варианты. Четыре спелеолога из палаточного городка добровольно согласились помогать и со вчерашнего дня прочёсывают пещеры. Она могла подняться в предгорье…

– Разве ваша собака не потеряла её след в лесу? – перебила его Полина.

– Да, но…

– Послушайте. Девочки мне всё рассказали. Они играли. Послали её ночью бежать до ворот. Она обещала им, что вернётся через три минуты. Там что-то случилось.

Вырин крутил перед собой чашку, которую поставила ему Рэна.

– Это новая информация, – произнёс он, – при допросе они говорили, что спали в момент исчезновения Софии.

Полина надевала рюкзак.

– Пойдёмте. – Она показала на открытую дверь, в проёме которой торчала лохматая голова Хорты.

Они вышли из дома и направились к лагерю мимо ранних купальщиков, спускавшихся к пляжу с полотенцами на шеях и циновками под мышками, мимо фонарей с расклеенными объявлениями о Соне, мимо пыльных сквериков, в которых дворники скребли мётлами. На повороте Хорта поддела носом Полинину руку, лизнула в ладонь, и Сонины прикосновения из сна ушли – Полина уже не могла восстановить в памяти, каково это – когда ребёнок обнимает твои ноги.

3

Старик понятия не имел, как открывать разломы. Когда Зейнеп впервые его увидела, она была молодой скогсрой, а лицо Ахвала уже тогда избороздили глубокие морщины.

У таких, как она, долгий век, у таких, как он, – век дольше.

Зейнеп знала, что старик подобен ифриту, что сбежал из тысячелетнего тиса. Знала, что носит он ещё одно имя, которым назван детский лагерь на берегу моря, похожий на маленький городок.

Было в Ахвале тёмное пламя, которого она боялась. Таилась в нём опасность. Старик сказал, ему ничего не известно. И Зейнеп поняла, что это неправда.

В инструкции написано было: та сторона лицевая, а эта, наша, – изнанка. На этой, как на водной глади, лишь отражается то, что происходит там. Так было всегда, и так – правильно. И только когда случается между мирами разлом, нарушается порядок. События начинают происходить тут, с изнанки. От них идёт искажающая волна по ту сторону. Сила, которая должна течь только лишь оттуда сюда, меняет своё направление. И начинается разрушение.

«Если же случается подобное у вас на веку, любые меры примите, чтобы убрать и разлом, и существо, его создавшее», – сказано на последней странице.

Предчувствие надвигающейся беды гнало Зейнеп в лес.

Быстро шла она, так быстро, как только могла, но всё же слышала: деревья по-прежнему молчат.

4

У третьего корпуса «Агареса» было два крыла: в левом жили мальчики, в правом – девочки. Крайние палаты занимали тренеры. Каждое крыло оканчивалось длинным помещением, по стенам которого тянулись бесконечные кабинки – с одной стороны туалетные, с другой – душевые. Под большим окном напротив входа располагалось шесть раковин.

Марта и Мишаевы устроились у последней: остальные были заняты синхронистками и девчонками из их группы по настольному теннису. Катя Письменова умывалась, стараясь не намочить чёлку. Она была очень сильной теннисисткой, хорошо, что старше их на два года, – на соревнованиях не пересекались. Оля Петрова с Лилькой Бессмертной только вылезли из душа. Света Ребрикова драила зубы остервенело, бегала к зеркалу, рассматривала, насколько чистые. Ей было целых пятнадцать.

Новая соседка подошла к их раковине. Они молча посторонились. Марта скосила глаза и увидела только волосы: рыжие, разные. Отдельные пряди скручены, как жгуты; другие – волнистые; третьи торчали прямо, как солома. Цвет был красный, как гранатовый сок, кирпичный, бежевый, почти золотистый. «На парик похоже», – подумала Марта.

– Что это у вас за чучело-мяучело? – спросила Ребрикова.

Новенькая замерла.

– Сами не знаем, – ответила Лизка, – а тебе что?

Ребрикова набрала в рот воды, прополоскала, сплюнула, вытерла губы вафельным полотенцем, которое лисьим воротником лежало у неё на плечах:

– Поздравляю вас, чё, – и ушла. За ней потянулись старшие.

Когда они остались в туалетах одни, Тина спросила:

– Как тебя зовут?

– Майя, – ответила девочка, – Пролетова. Меня папа тренирует обычно. Я в группы не хожу. А тут решил в лагерь отправить. Море, говорит. И чтобы форму не теряла.

– Все из этого лагеря драпают, а она приезжает. – Тинка убирала зубную щётку в футляр.

– У нас вон в корпусе никто не уехал, – парировала Марта.

– Чтобы форму не терять, нужно в ней же, в форме, спать, – сказала Лизка. – А то украдут. О, стихи получились.

5

– Всё как обычно, десять кругов! – Пашуля вертел свисток на указательном пальце. – Внимание, группа! У нас новенькая. Майя Пролетова.

Он медленно моргнул. Выражение лица у младшего тренера было таким, будто он видел новенькую впервые и сам не соображал, чего это он только что ляпнул.

– Пашуля сегодня какой-то странный, – шепнула Тинка Марте.

– Он и ночью такой же был, – шепнула в ответ Марта. – Когда эту, рыжую, привели.

– Прошу любить и жаловать, – неуверенно продолжал Пашуля, – живёт в третьей палате. Будет с нами до конца смены. В Москве она посещает секцию в спорткомплексе в соседнем районе.

Пролетова, всё это время смотревшая на младшего тренера в упор, опустила глаза:

– Очень приятно познакомиться!

Появление новенькой было встречено без энтузиазма. Возникло неприятное чувство: Соне Гамаюновой нашли замену. Дети хмуро делали разминку перед кроссом: приседали, крутили руками.

– Начали! – гаркнул Пашуля.

Мальчики встали в паре метров друг от друга на внешних дорожках стадиона – выпад на правую ногу, рука касается земли. Начальная поза для бега. Девочки заняли внутренние. Они двигались молча: у каждого человека в группе было своё место. Майя нерешительно встала за девочками.

Пашуля свистнул, и они побежали.

Группа шла ровно, наматывая круги. Парни метров на шесть обгоняли девчонок. Олег Беспалов и Лёша Боякин всегда лидировали по бегу – как спринтеры, первыми завершали кросс, а потом ждали остальных. За ними шли Миша Холмов, Саша Сухофруктов и Митя Верёвкин – они были помладше. «У нас просто ноги короче», – отшучивался Холмов. Марта с Лизкой бежали в середине, за Ребриковой, Письменовой и Петровой. Группу девочек замыкали Тинка с Лилей Бессмертной.

Новенькая не могла держать общий темп группы. Она раскраснелась. Бежала неровно, перепрыгивала телом с одной ноги на другую. Громко и натужно дышала ртом. Губы на перегретом лице стали похожи на засохшие апельсиновые корки. Вскоре она отстала от ребят на два круга. Когда все, кроме неё, закончили, она начала просить о пощаде:

– Павел Николаевич, можно я больше не буду бегать?

Пашуля лишь помотал головой. Вид у него стал бодрый, обычный.

– Павел Николаевич… – Новенькая пыталась поймать его взгляд, но бесполезно: Пашуля смотрел в другую сторону.

– Пролетова, молчи и беги! – рявкнул он. – Три выдоха – один вдох. Не два круга, а хотя бы один.

Группа смотрела на неё и раздражённо ждала. Все хотели есть. Марта искоса глянула на Ребрикову. Та сжала губы до белой нитки. Нехороший знак.

6

Три непроизносимые вещи. Первая – Соня страдает. Вторая – образовавшаяся от отсутствия дочери пустота. Третья – Соня умирает прямо сейчас.

Минуты капали одна на другую; Полина теряла и обретала надежду. То ей казалось, что ещё можно спасти дочку. Потом: нет, уже поздно. Потом: сейчас! Вот сейчас, если бы она её нашла. И снова: нет, нельзя. Точно поздно. Минуту назад всё было исправимо. А теперь время упущено. И опять надежда: счёт на секунды, она ещё жива.

«Я схожу с ума».

За день они с Выриным обошли все поисковые группы. Несколько женщин из города взялись клеить новые объявления. Тренеры выходили в лес, прочёсывая квадрат за квадратом. Береговая служба сообщила, что за последнюю неделю утопленников найдено не было, и это была хорошая новость. Полине казалось, что все эти хождения – только потеря времени. Ноги возвращали её к тому месту, где Хорта потеряла след.

Полина упёрлась в берёзу лбом. Ей так хотелось ещё раз услышать Сонин голос. Но она больше ничего не слышала – только шелест маленьких листьев, похожих на серебряные монеты.

Полина отпрянула от ствола. Потом, чтобы убедиться в своей правоте, обошла поляну кругом. День был безветренный и жаркий. Деревья в солнечном мареве стояли недвижно. Листья на берёзе шевелились.

Полина протянула руку к самой изящной, тоненькой ветке. Листья перестали шевелиться.

– Соня? – спросила она.

Шелест. Тишина.

– Если это ты, пошевели листочками и перестань.

Берёза пошумела и перестала. Тишина казалась гулкой и объёмной. Полина опустилась на корточки и заплакала.

– Давай так, – она говорила и видела себя со стороны: всклокоченная сумасшедшая в рваных джинсах, разговаривающая с деревом, – если «да» – пошелести один раз. Если «нет» – два. Поняла?

Шелест. Тишина.

Она вскочила, в волнении поднимая и опуская к лицу руки.

– Господи! Как в той сказке, что ты рассказывала девочкам? Превратил колдун мальчиков в дубки… что я несу… Давай я буду задавать вопросы, а ты мне отвечай. Сонечка, доченька, это правда ты?

Шелест.

– Ты жива?

Шелест.

– Что я могу сделать? Как тебя вернуть?

На берёзке не трепыхнулось ни листочка.

– Всё сходится, – бормотала она, растирая лицо, – собака дальше не пошла. Ты не исчезла, ты здесь. Вот и запах твой тут закончился. Я же ещё тогда это поняла, но с утра подумала – безумие. – Она посмотрела на берёзу. – Ты же голодная. – Полина засуетилась, снимая рюкзак. – У меня тут… сейчас.

Она вынула из фольги Рэнины бутерброды и попыталась приладить их на ветку. Круглые куски колбасы выпадали из хлеба, застревали в листьях. Полина сняла их, положила под корень. Шматок сыра плавно сползал по бугристому серо-белому стволу.

– Что я творю? – Полина с любовью смотрела на берёзку. – Твоя мама сошла с ума. Бутерброды! Тебе нужна вода, – она огляделась, обращаясь к остальным деревьям на поляне, – вам всем нужна вода. Пресная.

Она погладила берёзу, поцеловала ствол:

– Я за вёдрами, милая. Принесу вам столько, сколько смогу. А потом уж отсюда никуда. Я больше тебя не брошу. Прости меня. Прости.

7

Лес никогда не верил огню. Лес верил воде.

Старуха пришла к сьоре – так называл древесный народ водяных. Этот сьора много лет в Обществе служил, а теперь по старости лет удалился, Ахвала вместо себя оставив. Зейнеп села на берегу и воззвала:

– Здесь ли, Демерджи? – опустила в реку сучковатые пальцы. Вода была ледяная, на жаре резала как лезвие.

Он приплыл быстро.

– Приветствую тебя, скогсра, – казалось, шум воды сам собой складывается в слова.

Демерджи посмотрел на неё. Глаза его блестели камушками на дне.

– Расскажи мне про разлом, – попросила старуха.

Он подплыл ближе: белёсый, склизкий. Прозрачные волосы чуть заметно колыхались. Говорил он лишь из-под воды, потому что на воздухе издавать мог только крик.

– Что ты знаешь про него? – спросил он.

– Ничего. Чую лишь, что есть он.

– Кто-то прошёл сквозь мембрану, – задумчиво сказал Демерджи. И повторил: – Кто-то.

– Кто может такое? Ифрит?

Демерджи покачал головой.

– Ни человеку, ни скогсре, ни сьоре, ни ифриту не подвластно такое, – ответил он, – ни глина, ни дерево, ни вода, ни огонь не могут пройти туда без проводника.

– Проводника? – вздёрнулась Зейнеп. – Кто может быть им?

– Давно их не было на Земле, – продолжал сьора, – а те, кто рождался, не жили долго. Убивали их ещё детьми, ибо боялись.

– Демерджи, будь добр, скажи мне, кто такие они. – Терпение старухи заканчивалось, и ей стоило немалых усилий оставаться почтительной. Но если она не будет вежлива, ничего не получит от него. Лишь почувствует грубость сьора, растворится в журчании, погрузится в волны.

– Смесь, – ответил он.

– Смесь? – переспросила старуха.

– Ты знаешь правила, – Демерджи прикрыл глаза, – это разрешено только вам, ибо нет среди вас мужчин. Скогсра рождается от лесной матери и человеческого отца. Вам можно, но только не остальным. Ни воде, ни огню, ни камню, ни воздуху нельзя с людьми сочетаться. Не могут они это сделать по природе своей. Союзы эти редки. Те, кто хочет переступить природу свою, должны заплатить большую цену существам с мёртвой земли. Браки такие бесплодны. Но всё же иногда в них рождаются дети, и обладают они редкой силой. Однако и этого мало, чтобы открыть разлом. – Он замолчал.

Старуха ждала. Ей не следовало его торопить. Она знала, что, если произнесёт сейчас хоть слово, Демерджи исчезнет, не закончив рассказ. Час ждала она, пока он задумчиво колыхался в ледяной воде быстрой реки. Тишь всколыхнул лёгкий ветерок, поползли по небу облака. Набежали из-за горы тёмные тучи.

– Ищи близнецов, – наконец прошелестел он, и слова его первыми каплями дождя упали на её голову. Зейнеп увидела, что Демерджи уплывает, плавно оттолкнувшись ногами, каждая из которых оканчивалась рыбьим хвостом. – Близнецов, рождённых в запретном браке.

– Как? – Старуха вскочила и что было сил побежала за ним по берегу. Получалось у неё не очень быстро, Демерджи ускользал из виду. – Как мне их искать?

– Один из них живёт тут, второй – там, – услышала она уже издалека. – Они не могут вместе и не могут порознь. Их тянет. Найди их…

Глава 4
Ахвал

1

Карл Степанович поднялся и постучал ложкой по стакану.

– Уважаемые дети! – Он прочистил горло. – В связи с пропажей Софии Гамаюновой и множеством слухов о закрытии «Агареса» хочу сообщить две вещи. Первая: комиссия, которую создала администрация, пришла к выводу, и вывод этот подтверждён милицией, что халатности по отношению к Софии со стороны сотрудников лагеря допущено не было. Двери корпуса были заперты на ключ. Согласно регламенту, дети после двадцати двух ноль-ноль должны находиться в своих палатах. Из двери палаты никто не выходил. София, судя по выводам, сделанным нашими коллегами из милиции, вылезла из окна.

В зале раздражённо зашумели.

– Сама вылезла, сама убежала, сама себя похитила, – ненамеренно громко прозвучала чья-то фраза.

Карл Степанович снова ударил ложкой о стакан:

– Мы все очень надеемся, что София найдётся и вернётся домой. Живой. И здоровой. Тем не менее, вторая вещь: в августе состоятся отборочные соревнования на чемпионат Европы среди юниоров по велосипедному спорту. В команде, тренирующейся в «Агаресе», есть спортсмены, у которых не только все шансы пройти отборочные, но и показать высокие результаты на европейском первенстве. Я говорю об Иване Подгорном, Петре Ферлове и Евгении Симушкине.

Все повернули голову к столам, за которыми сидели велосипедисты.

– В связи с этим администрация считает нецелесообразным закрытие лагеря. Ребятам нужно предоставить лучшие условия для подготовки к этим важным соревнованиям, и «Агарес» это может. Поэтому работаем в обычном режиме. Три дня тренировок – один выходной. Сегодня после обеда – экскурсия в Гурзуф. Экскурсовод – наш уважаемый библиотекарь Алла Павловна. После экскурсии – свободное время в городе. Ещё раз повторюсь, что я очень надеюсь на возвращение Сони. Мы со своей стороны сделаем всё возможное…

Его слова утонули в гуле. Доедая на ходу, дети обречённо потянулись к выходу из столовой.

– Соня пропала прямо из лагеря, а нас в город выпускают, гуляй – не хочу. Зашибись безопасность. – Тинка с грохотом задвинула стул под стол.

– Ну ты ещё громче поори, пусть нас вообще запрут. – Марта покрутила у виска. – Все на экскурсии только ради свободного времени и ездят! Не отменили, на цепь не посадили – и спасибо!

– Поклон в ноженьки! – подхватила Лизка. Толпа несла их к выходу из столовой. – Мартышка права! Послушать про то, как сто лет назад с кем-то очень некрасивым случилось что-то очень неинтересное, – и не получить за это часик свободы?! Мы с ребзой[14], между прочим, купаться собрались, – понизила она голос.

Они поравнялись с Карлом Степановичем.

– А что это за незнакомый толстяк в дверях? – тихо спросила Марта, глядя вперёд.

– Новый повар, наверное, – с сомнением ответила Тинка.

– Ага, Мартышон, так и есть, он! – сказала Лиза. – Вчера на вечернем автобусе приехал. Ребрикова его уже прозвала Фур-Фуром. Потому что он Фёдор Фёдыч.

– Сдобу в дорожку не забудьте! С пылу с жару! – кричал толстяк.

Они прошли мимо него, схватив по горячему пирожку с подноса.

Ван-Иван уже возился с замком, открывал ворота для экскурсионного автобуса.

2

Он смотрел на отъезжающий автобус. Дети из лагеря уехали. Хорошо.

Осталась только группа по гимнастике. Они пошли тренироваться в зал.

Спортивные корпуса стояли поодаль от жилых, окружённые кипарисами. Тут всегда была тень – даже в самый солнцепёк.

Новое тело было ему неудобно. Ночью он даже принял своё обличье, чтобы передохнуть. Но сейчас нужна была маскировка. Пока он шёл к гимнастическому залу, пот тёк по лбу и сзади по спине – под футболкой. Он не любил людской пот.

Он вошёл в зал и притворил дверь; девочки разминались. Одна, в веснушках, положила ногу на балетный станок у стены и наклонилась. Две очень похожие друг на друга блондинки быстро-быстро крутили скакалки. Ещё трое тянули шпагаты на матах. Нина Павловна, Ниночка, – тренер девочек – повернулась на звук двери.

– Вы не возражаете, если я здесь посижу? – спросил он вежливо. – Полюбуюсь на ваши спортивные успехи?

– Конечно-конечно, – расплылась Ниночка, ей было приятно, – сидите. Вы не мешаете.

– Я тут, в уголочке. – Он прошёл к скамейке.

После разминки спортсменки по очереди начали менять снаряды. Худющие, в чёрных гимнастических купальниках, они мелькали в облаках талька: кто на брусьях, кто на кольцах, кто на перекладинах.

Нина зычным командным голосом, который появлялся у неё только на тренировках, выкрикивала краткие инструкции.

Он выбирал. Одна из блондинок? Веснушчатая? Нина?

Наконец остановился на самой высокой, с косой. Он любил высоких.

Брусья? Перекладина? Лучше кольца. Девочка повисла на прямых руках, ноги вытянула вперёд: уголок. Перекувыркнулась и снова повисла. Он пристально смотрел на кольца. Они нагревались медленно, медленнее, чем ему хотелось, потому что он был уже очень голоден. Сначала стали просто тёплые – девочка даже не заметила. Потом горячее. Горячее. Он видел, как накаляются кольца, чувствовал сопротивление.

Она сорвалась через семь минут. Упала неудачно, плечом ударилась об пол, неестественно подвернув под себя ногу. Мата внизу не оказалось. Ниночка, охнув, бросилась к девочке.

Гимнастки тут же прервали тренировку и в волнении столпились вокруг.

С наслаждением и причмокиванием пил он её боль. Огонь разгорался внутри.

Девочка стонала. Она чувствовала, что силы уходят из неё, что сейчас потеряет сознание.

– Кто-нибудь, врача! – Ниночка обернулась к нему.

За секунду до этого он успел стереть блаженное выражение с лица.

– Да-да, конечно, сейчас-сейчас, – беспокойно сказал он и вышел из зала.

3

– Аю-Даг, или Медведь-гора, находится на Южном берегу Крыма. – Алла Павловна прикрывалась от солнца старым тряпичным зонтиком. Пот крупными каплями катил по её лбу, и она время от времени вытирала его кружевным платком.

«Тяжело быть такой толстой, особенно когда жара, особенно если у тебя не причёска, а Пизанская башня», – думала Марта, разглядывая библиотекаршу. Аллу Павловну никто не слушал, и вполне возможно, что потела она именно от этого.

– Высота горы составляет пятьсот шестьдесят пять метров, длина два с половиной километра. По происхождению Аю-Даг «неудавшийся вулкан» – лакколит. Некогда магма поднялась из недр земли, но не нашла выхода и застыла в виде огромного купола. Осадочные породы со временем выветрились, и купол обнажился. Гора сложена из диорита[15]. Сходство её с медведем, который, словно охваченный жаждой, припал к морю, чтобы напиться, издавна вызывало удивление и породило много легенд.

Марта посмотрела ей за спину, где из воды торчала гора. «Если прищурить глаза и расфокусировать взгляд, можно увидеть медведя без головы. Особенно вон тот склон похож на попу».

Честно говоря, Марте нравилась и Алла Павловна, и экскурсия. Но она решила быть как все и делать вид, что мается от скуки. Правда, ей уже хотелось получить час обещанного свободного времени и купить чего-нибудь вкусненького на карманные деньги. Она скосила глаза: Тимаев стоял с боксёрами. С той встречи у автобуса в первый день смены они не перекинулись ни словом. Женя щурился на солнце, прикрывая рукой глаза, что-то тихо говорил своему другу – тоже боксёру (кажется, его звали Костя). А рядом крутились близнецы-синхронистки Ася и Тася Морозовы – мускулистые и юркие. Идеальный рост, идеальные узкие плечи, идеальные хвосты на затылках. Даже красные отметины от прищепок на носах, которые не проходили из-за постоянных тренировок, не портили их. Придавали шарм: работяги.

Марта провела рукой по голове – пальцы нащупали три «петуха». Причёсываться без бабушки она так и не научилась. Рядом новенькая внимала каждому слову Аллы Павловны всем своим рыжим существом. Лёша Боякин не удержался, пихнул её в бок:

– У тебя со слухом всё в порядке?

Пролетова упёрлась в него взглядом.

– Скукодрянь же… – попробовал отшутиться он.

– Почему, очень интересно, – искренне ответила ему Рыжая. – Застывший вулкан, представляешь? Это значит, что раньше это был… чистый огонь.

Марте вдруг показалось, что Рыжая сказала и испугалась. Но она отогнала от себя эту мысль: «Мы все взрослые люди, чего тут бояться вообще? Ну застыл вулкан и застыл».

– Мы плывём на льдине, как на бригантине, – завёл шёпотом Саша Сухофруктов, – по седым суровым морям… и твои соседи, – кивок на Рыжую, – звёздные медведи с неба машут лапой нам…[16]

Группа по настольному теннису тихонечко согнулась от смеха.

4

Волшебные слова «…и на этом я завершаю свою экскурсию» привели толпу разморённых от жары детей в возбуждённое движение. Алла Павловна, поняв, что допустила роковую ошибку, всё же постаралась продолжить немного громче:

– Ребята! Я слышала, как Карл Степанович сказал в столовой, что после экскурсии вам полагается свободный час в городе. Это действительно так. Это принято у нас в лагере… в обычных обстоятельствах… но, учитывая, что из «Агареса» пропала девочка, я прошу вас не расходиться… Здесь, в Гурзуфе, за вас отвечаю я, и мне не хотелось бы, чтобы с кем-нибудь из вас что-то случило…

Аллу Павловну снова никто не слушал. Стайка велосипедистов уже исчезла, направившись куда-то в город, девочки-синхронистки, повернувшись к библиотекарше спинами, покупали газировку. Толпа теннисистов двинулась к ступеням, ведущим к морю. Новенькая, покачавшись туда-сюда, всплеснула рыжими волосами и последовала за ними.

– Ребята, куда же вы, постойте! – Библиотекарша металась из стороны в сторону, не зная, за кем броситься.

Марта стояла рядом. Жалость к Алле Павловне пронзила её.

– Не переживайте вы так, – сказала девочка. – Через час они вернутся к автобусу. Всё будет в порядке, не впервой.

– Марта, – библиотекарша смотрела на неё умоляюще, – ну хоть ты со мной останься. Мне страшно за вас, понимаешь?

– А чего вам страшно? – уточнила Марта. Замаячившая перспектива провести час наедине с Аллой Павловной мгновенно лишила её и жалости, и симпатии к библиотекарше. – Я это… Бабушке открытку обещала отправить! – И, не дав Алле Павловне ответить, она резко развернулась и побежала.

Когда риск быть пойманной миновал, Марта перешла на шаг: улочка брала резко вверх, и на жаре девочка быстро запыхалась. Вскоре она нашла почту на маленькой площади с круглым фонтаном, которую местные жители называли Пятачком, отослала бабушке открытку с видом Медведь-горы и вышла на улицу в поисках мороженого.

Вечерело. Солнце закатывалось в море. Красные лучи пронизывали тёмную массу зелени вокруг развалин на углу Пятачка. Ветер шумел в верхушках старых платанов.

Марта хотела спросить, где тут кафе или магазин, и подошла к небольшой группе людей. В центре её сидел старый нищий, сгорбленный и бородатый. Его длинные белые волосы были собраны в хвост, перетянутый чёрной резинкой. Выцветшие глаза горели в сумерках. Крупный нос картофелиной торчал на лице. Перед ним на земле стояло грязное синее блюдце с парой монет. Поодаль, привязанная к платану засаленной верёвкой, обмахивалась хвостом корова, источая смешанный аромат молока и навоза.

– Ахвал-джан[17], говори, – тихо сказал один из мужчин.

– Любовь матери родится раньше ребёнка, и когда умрёт мать – всё ещё живёт, – начал старик. – В деревне у нас жила Земинэ, и у неё была дочь Шерифэ. «Мама, я боюсь чего-то», – сказала раз Шерифэ. «Не бойся, дитя». А сама испугалась, стала гладить дочь, заплетать её волосы в мелкие косички, шептала ласковое слово: «любимое, бесценное дитя моё».

Марта увидела камень, плоский, как табуретка, и села на него. Он был нагрет солнцем и на закате медленно остывал. От голоса старика не хотелось уходить. Её никто не прогонял, не шикал.

– Ласка матери – как ветерок в душный день, как пригрев солнца в ненастье, – продолжал он, и ещё тише становилось вокруг. – «Мама, человек, который приходил утром, нехорошо смотрел». – «Эх, Шерифэ, часто кажется так. Зачем дурно думать?» – «Мама, соседка говорила: он от Топал-бея[18], которого зовут Хромым. Ходит по садам, высмотрит девушку, скажет хозяину. Бей возьмёт девушку». – «Ничего не бойся, родная. Не отдам тебя за Топал-бея – за молодого, красивого отдам». Оглянулась Земинэ. Кто-то хихикнул за углом: человек стоял там. «Слышал, говоришь смешно ты. Зачем молодой, зачем красивый? Богатый надо – тебе лучше будет. Десять служанок будет, на шелку лежать будешь, баклаву[19] делать будешь». Плакала Шерифэ, прижалась к матери. «Ах, боюсь, мама!» – «Не бойся, дитя. Придёт Топал-бей – убежим на мельницу к дяде. Не выдаст дядя». Легла Шерифэ на колени к матери; гладит мать её голову, заснула дочь. Только неспокойно спала. Сон видела: гонится за ними Хромой хан, и обернулись они в скалы. Хоть светила луна, пробежал мимо Топал-бей. Под утро сон видела. Если под утро сон – скоро сбывается. Так случилось и с Шерифэ. Пришла сваха, худа. Прогнала Земинэ сваху. Обиделась та. «Эй, гордая! Плакать будешь». А на другой день к вечеру приехал Топал-бей со слугой к Земинэ. «Если будет кричать, заткни ей глотку». Коршун, когда падает на цыплёнка, не боится курицы. Хоть мать, а нечем защитить. Только когда опасность близка, ухо чутким бывает. Услышала Земинэ топот коней, догадалась; крикнула дочери, и убежали женщины на мельницу. Не нашёл их Топал-бей. От дома вилось ущелье, как змея; за поворотом не видно человека. Понял Хромой-бей, куда убежали женщины, поскакал за ними. «Вот скачет Топал-бей. Что будем делать?» – испугалась Шерифэ. Вспомнила Земинэ сон дочери: «Хоть бы так и случилось». И только подумала – и сама, и дочь стали как скалы, в двух шагах одна от другой. Подскакал Топал-бей к ним, стал искать. «Лучше выходите – не вам со мной спорить!» Напрасно сказал так Хромой-бей. Слаба женщина, а когда спасает дитя – твёрже камня бывает. Оглянулся бей на скалы. Точно не скалы, а женщины. Одна бежит, а другая присела. Догадался, что колдовство. И велел пригнать десять пар буйволов. Накинули люди арканы на скалы, рванулись буйволы, треснул камень, точно заплакал кто-то в нём: «Пропадаю, мамочка!» И услышали люди, как кто-то крикнул от большой скалы: «Я с тобой, ничего не бойся!» Испугались люди. Не один, все слышали. Бросили буйволов, убежали в деревню. Поскакал и Топал-бей за ними, боялся оглянуться, чтобы самомуне окаменеть. Долго потом не ходили туда, а когда пришли – увидели, что остались скалы на месте. Они и теперь стоят там же, за мельницей Кушу-Дермен, на Каче. Только неизвестно – убежали из них женщины или навсегда остались в скалах. Эх, Топал-бей, не всякую вещь купишь, не всё возьмёшь силой!..[20]

Старик замолчал, люди зашаркали шлёпанцами, зазвенели монеты в блюдце. Марта дёргала себя за верхнюю губу. Она не помнила своей мамы: всегда была только бабушка. Никогда не клала она маме голову на колени, никогда не заплетала мама ей кос. Никто не стал бы ради неё скалой. Марта жалела себя, мир вокруг расползался от слёз, как упавший в воду акварельный рисунок. Быстро вытерев глаза, она вдруг увидела, что сидит на Пятачке одна напротив старика, а тот пристально смотрит на неё. Часы на башне показывали половину девятого.

– Боже ж можешь! – Она вскрикнула, как бабушка, подскочила к блюдцу, кинула в него всю зажатую в кулаке мелочь на мороженое. – Автобус через десять минут уходит! Мне бежать надо.

Ей казалось, что старик попросит её остаться, а она должна перед ним оправдаться за скорый побег. Но он ничего не сказал. Когда она была уже далеко, тихо произнёс, непонятно – ей, не ей:

– Я здесь каждый день.

5

Тинка вбежала в автобус последней. Плюхнулась на сиденье рядом с Мартой.

– Ты разве не ходила купаться со всеми?

Мишаева мотнула головой:

– Дела у меня были.

– Ммм… дела?

– Тебе-то что? – Тинка уставилась в проход. – Я надыбала у Яртышникова адрес Полины Олеговны. Помогать ей хочу. Соню искать. Только нету её дома. Бабища одна – огромная, щёки пельменями – сказала, как с утра с участковым ушла, так и нет.

Марта сжала Тинкину руку. Автобус, переваливаясь с боку на бок, выруливал на трассу.

Алла Павловна тревожно пересчитывала детей. Марта мельком посмотрела на неё и подумала, что сердобольная библиотекарша вряд ли ещё раз согласится поехать с ними в город. «Ну или возьмёт с собой парочку амбалов из секции ушу, чтобы охраняли нас», – усмехнулась она про себя.

Пока они ехали обратно в лагерь, Марта будто видела то, что рассказал старик. Как бегут от хромого хана женщины – юная и взрослая. Замусоленные подолы их юбок. Марта смотрела, как в темноте меняются пятна на потолке автобуса – одно плывёт до угла и обратно, другое сужается и расширяется, и ей не хотелось моргать.

После города все повалили в душ. Марта с Лизкой залезли в одну кабинку – остальные были заняты.

– Мартышка, кайф!

Лизка постояла под струёй воды, задрав лицо. Потом резко подпрыгнула, зацепилась за перегородку и заглянула в соседнюю кабинку, где мылась новенькая:

– А ты чего в море с нами не купалась, а? Пошла на пляж и не разделась даже. Нещитово!

Пролетова стояла под душем одна. Она вздрогнула, прижалась спиной к стене.

– Вот кора[21]! Она ссыкует[22] меня, походу[23]. – Лизка спрыгнула на пол, повернула свою хитрую физиономию к Марте.

– Я… купальник не взяла, – услышали они, – извините меня. Я всему научусь. И бегать. И дышать. И плавать. Я быстро учусь.

– И купальники брать, – подхватила Лизка.

Дверь в кабинку новенькой вылетела вместе со щеколдой: Ребрикова выбила её с ноги.

– Всё занято, – объяснила она, – я буду мыться с тобой. Дай мне мыло.

Новенькая не шевелилась. Она спряталась за потоком воды, лившимся из ржавого душа, и даже не подняла руку, чтобы дать Светке мыло.

– Что это за фамилия такая, Пролетова? – спросила Ребрикова. – Ты в пролёте, что ли?

– По-болгарски «пролет» означает «весна», – ответила Майя. – Ты не могла бы уйти? Я не привыкла мыться не одна.

Ребрикова засмеялась:

– Так, выходит, вы с Весновой однофамильцы!

Марта вспомнила, как прошлой осенью заносила Свете домой мешок с кедами, который Ребрикова забыла в спорткомплексе. Она долго шла по району, собранному из помоек – так казалось сквозь игольчатый дождь. Мусор, грязь. У Ребриковой в квартире – свисающие лохмы обоев, горы тряпок вместо мебели, жестяное ведро посередине комнаты. «Что зыришь, глаза пузыришь?» – сказала ей Света, наклонившись прямо к лицу, пока Марта заторможенно соображала, как реагировать. Правой рукой Ребрикова крутанула её, выпихнула из прихожей, левой вырвала мешок с кедами, закрыла дверь. Дверь была порванная, будто её грызла стая диких собак.

Света протянула руку сквозь поток воды, слегка сжала новенькой горло.

Девочки в соседних кабинках мылись в тишине. Никто не встревал, когда Ребрикова начинала своё, потому что все знали Светку, знали, что она не злая, что отец у неё умер от пьянства, мать спивается быстрыми темпами, знали, что она побузит и успокоится. Марта тоже намыливала руки, живот. Просто переждать, и всё. Но вдруг, к своему удивлению, вышла из кабинки.

– Свет, хорош, прекрати, – сказала она примирительно, – третья палата берёт Пролетову на поруки.

Ребрикова отпустила Рыжую, посмотрела на Марту.

– Мыло если нужно тебе, то на, – Марта протянула свой кусок, – вот ещё шампунь, зубная паста. Туалетная бумага нужна?

Света хмыкнула, и Марта поняла, что кризис пройден.

– Только мыло. – И схватила розовый кусок.

– Как пожелаете, вашество. – Марта попыталась изобразить реверанс, но поскользнулась и полетела на деревянную решётку, положенную на мокрый пол. – Ну вот, – сморщилась она под общий гогот, – заработала себе полосатые синяки.

6

Вырин положил корм в миску: рубленая говядина, замешанная с овсяными хлопьями. Хорта оттеснила его, зачавкала. Какое-то время Григорий рассеянно смотрел, как собака ест. В дверь постучали.

– Разголяшился тут, а жилка моя не пришла. – Рэна в три шага пересекла кухню. – Сгинула вслед за дитём? Ты где её бросил, паразит?

Он лениво встал с табуретки.

– Двадцать три тридцать, – Григорий глянул на часы, – дочь она ищет, про время забыла.

– Так пойдём ей напомним. – Рэна вращала глазами размером с куриное яйцо.

– «Пойдём»? – передразнил Вырин. – Думаешь, она где-то на одном месте сидит? И мы туда заявимся, скажем: «Полина Олеговна, время-то уже спать!» – а она такая: «Ох, да, забылась, пора баиньки». Так ты себе видишь?

– Что ты мне нервы расчёсываешь?

Хорта закончила ужин и радостно тявкнула.

– Детуличка, покажешь, где жилка моя пропала? – Рэна наклонилась к ней. – Пошли, моя хорошая.

Вырин со вздохом надевал рубашку.

– Не могу я её бросить, – запыханно говорила Рэна, стараясь поспевать на улице за Григорием и Хортой. – Уборку осуществляю – душа болит; в магазин направилась – душа болит; «Санта-Барбару»[24] смотреть подготовилась – душа болит.

– По следу идёт, – Григорий показал на собаку, – морду от земли не поднимает, хвост трубой.

– Славнуличка лохматая, на неё и надежда была. Только б не бежала так сильно, а то, боюсь, сейчас меня мой инфаркт догонит.

Они вышли из города, завернули в лес. Захрустели под ногами хвойные иглы.

– С Василисиных крестин в лесу не была, а это уж пять лет как. – Рэна остановилась.

– Хорта! – окликнул Григорий собаку. Та нетерпеливо вернулась к Рэне, лизнула ей руку, переминаясь с лапы на лапу.

– Подожди малость, зверька, – Рэна тяжело дышала, трепала Хорте ухо, – передохнёт баб Рэна твоя. Вот ведь вроде – в Крыме живём, а красоты не видим. В лес не хожу, в море не кунаюсь, жаворонков не слышу. Дела! Жаворонок же – это поющий воздух. Весною он поёт, когда ещё подснежник пробуравливает землю; утром он поёт, когда ещё звёзды бледнеют. Его песнь звенит, а он сам поднимается к небу. А сейчас – тишина как в гробе, даже листья не шепчут.

– Ветра нет, вот и не шепчут тебе листья, – Вырин взял Рэну под локоть, – и жаворонки твои спят. Отдышалась?

Рэна сняла у Григория с пояса фонарь. Свет пробил залитый чёрной гуашью воздух.

– Тиха украинская ночь, а сало надо перепрятать.

– Мой дед так всегда говорил, – улыбнулся Вырин.

– Знаю, голубчик, идём.

Скоро Григорий понял, что Хорта снова ведёт их к поляне, где оборвался след Сони. Он чертыхнулся.

– Блохастая ты башка! Тебе что тут, мёдом намазано? Вот сповадилась, дура, сюда ходить… – Он осёкся. Луч фонаря, которым водила Рэна, выхватил груду одежды у подножия молодой берёзы.

Хорта рысью направилась туда. Присмотревшись, Вырин понял, что это было не тряпьё. У дерева, прямо на земле, спала Полина. Рядом валялись остатки бутербродов и два пустых ведра.

7

Марта дождалась, когда все уйдут из душевых. Вывернула правую ладонь, поднесла мизинец к глазам. Палец покрылся пузырями и чесался. Если на них сильно нажать, пузырьки лопнут, потечёт прозрачная жидкость. Зудеть перестанет, но видок будет тот ещё – будто содрали кожу.

Она включила горячую воду. Способ «обжечь больное место» всегда помогал лучше мазей, которые бабушка приносила из аптеки. Врачи говорили: пищевая аллергия. Нельзя шоколад, апельсины, курицу. Марта знала: это ерунда. Пузыри покрывали руки, когда она психовала.

Марта подождала, когда вода нагреется, и сунула под неё мизинец. Кипяток расчёсывал пузыри. Это было приятное чувство. Она закрыла глаза. Ждала, когда придёт боль.

«Жила-была женщина, и было у неё три сына»

Стук мячиков

«Я туда и обратно, на три минуты делов»

«Яртышникова увидишь – закапывайся»

Соня спрыгивает с подоконника

«Материнская любовь родится раньше дитя»

Полина Олеговна опускается на колени

Держать палец под водой стало невыносимо. Она выдернула его, красный и варёный.

Закрутила кран. Замотала руку в полотенце, как ребёнка.

– Спасибо, что заступилась. – В дверях стояла Рыжая. – Если по чесноку[25], я бы и сама справилась. Но ты спасла эту вашу Свету. От моего гнева.

Марта вскинулась.

– Какого чёрта тебе здесь надо? Я думала…

– Ты думала, ты здесь одна. – Майя смотрела на полотенце. – Какая она была? Девочка, которая пропала.

– Худенькая. Смешная. – Мизинец пульсировал. Марте было сложно думать, хотелось дойти до кровати и лечь. – Она была хорошим другом. Мальчики прикалывались над ней всё время, типа она тормоз, но Сонька просто добрая. Была. Верила всем. А они пользовались.

Рыжая подошла к ней, медленно размотала полотенце. Марта не отдёргивала руки.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она, разглядывая распухший палец.

– Когда болит – легче, чем когда чешется.

Майя взяла её руку в свои. Закрыла глаза. Они стояли долго, немного пошатываясь взад-вперёд, будто танцуя под неслышную музыку. Марта начала засыпать. Стоя. Испугалась свалиться на плитку – второй раз за вечер.

– Так лучше. – Рыжая отпустила её. – Спокойной ночи.

Сквозь дрёму Марта посмотрела на свою ладонь. Ни ожога, ни пузырей. Не чесалось и не болело.

8

Когда они в три захода дотащили палатку и вещи, уже светало. Рэна подоткнула под Полину свою кофту, накрыла её выринским пиджаком:

– Абы земным холодом не окоченелась.

Пока ставили палатку, Рэна поглядывала: Полина спала не шевелясь. Ей всё хотелось подходить, проверять, дышит ли. Полинины волосы переплелись с травой, стояла над ней молодая берёзка, звенела серебряными листьями.

Зелёной брезентовой крышей взгорбилась под соснами палатка.

– Уф! – Григорий свистнул Хорту. Ушёл в лес.

Рэна залезла в своё новое жильё: круглое оконце на молнии, два спальных мешка.

Вырин появился с другой стороны поляны с охапкой веток. Присел на корточки, начал выкладывать дрова высоким шалашом.

– Ты уверена? – ещё раз спросил Рэну.

– Ну ты шо, не видишь, какой театр? «Гамлет» после антракту.

– Думаешь, она не будет в город приходить на ночёвку? Ты бы хоть разбудила её, спросила.

– Я ей нос щупала – тёплый. Оно пусть спит – когда ещё поспит, Господь знает. Пока дитё своё не найдёт, тут будет. А я – рядом, иначе ж кто её накормит.

– Ну, дело твоё. – Вырин устало разогнулся. – Хорта, побудешь тут с дамами?

Собака легла Полине под бок.

– Гришенька, вот за это спасибо тебе до небесных рощ! – обрадовалась Рэна. – С псиной мне спокойней будет, душа если из телес выпрыгнет, так до собаки и обратно в темечко.

Она хотела поцеловать Вырина в щёку, но вышло – в блестящую от пота лысину. На востоке раскочегаривалось солнце.

Глава 5
Цабран

1

Галечный пляж, расчерченный на сектора, походил на зоопарк: каждой группе полагалась своя клетушка. В воде огромной водорослью бултыхалась сетка. Море прогрелось: плюс двадцать пять, если верить Фур-Фуру. Столовский повар вместе с тренером ватерполистов Константином Андреевичем дежурил по пляжу. Он накорябал температуру воздуха и воды на грифельной табличке возле дороги.

Волны были небольшие. Отвернёшься – кажется, что она, трёхметровая, несётся на тебя со звуком рассвирепевшего грузовика. Посмотришь – лижет смирно ноги, как домашний котёнок.

Петрова, Ребрикова и Письменова вальяжно загорали на полотенцах, как взрослые девушки. Лилька Бессмертная пыталась читать «Трёх мушкетёров», прикрывшись панамкой. Она часто поднимала взгляд от книги и задумчиво смотрела на море, улыбалась чему-то своему.

Пролетова на этот раз надела купальник: серебристо-чешуйчатый, с высокой, как у водолазки, спиной. Велосипедисты при виде новенькой с настольного тенниса сбились с разговора, застыли у кромки волн. «Один в один царь Мидас[26] до вас дотронулся», – подумала Марта. Сухофруктов с Холмовым синхронно расправили хилые плечи, сели по обе стороны от Майи. Метили территорию.

Ватерполисты плавали по делу. Их выпускали за позорные ворота лягушатника, разрешали доплывать до красных буйков, большими помидоринами качавшихся на воде. На их фоне контрастно смотрелись сёстры Мишаевы. Они неприлично визжали, с брызгами забегали в море, на мелкотуре делали вид, что плывут.

– Как дети малые, – сказал Холмов.

Тинка подошла к нему поближе. Он смотрел на неё снизу вверх и нагло щурился.

– В мокром купальнике как замёрзла, – наивным тоном сказала Тина, – надо занырнуть обратно. Погреться.

Она повернулась и побежала. Тяжёлая коса метко хлестнула Холмова по щеке: тот не успел сообразить, откуда ждать подвоха.

– Вот щучка! – восхищённо сказал Лёшка Боякин.

– Не волосы, а хвост ослиный! – громко, чтобы перекричать волны, заорал Холмов.

Мишаевы смеялись.

Боксёров на пляже не было. Марта поплавала немного, наскоро вытерлась и подошла к тренеру ватерполистов:

– Константин Андреич, я пойду, можно? В палате поваляться хочу, книжку почитать, а то тут слишком ярко.

Константин Андреевич следил за временем: он засёк, во сколько его подопечные отплыли от лягушатника, и ждал, когда они достигнут буйка.

– Иди, конечно, Веснова, – буркнул он, не отрывая взгляда от моря, – у тебя же выходной, могла бы не спрашивать.

– Спасибо! Ну я так, на всякий случай, – сказала Марта, – вдруг вы меня потеряете и решите, что я утонула.

Константин Андреевич всё же глянул на неё, и довольно строго:

– Типун тебе на язык! Спортсмены не тонут! Давай с пляжа!

– Ага! – Марта схватила полотенце и взбежала по тропинке, ведущей к корпусам.

2

Он не любил воду. Особенно большую. Пожалуй, море было единственным, чего он боялся. Но сейчас, стоя на пляже, он вдруг понял, что может заставить воду работать на себя. Силы, которых он набрался от гимнастки, уже иссякали. Она вывихнула ногу, получила ушиб плеча. Этого было мало.

Он смотрел на ватерполистов. Мальчики носились кролем от буйка и обратно, мышцы их ходили под водой, как турбины. Мысленно протянулся он к одной из торчащих из волн макушек и притопил.

Голова ушла под воду. Он почувствовал, как мгновенно потекли к нему силы: страх и боль. Мальчик барахтался и сопротивлялся, пытался всплыть. Он отпустил – спортсмен вынырнул, чтобы вдохнуть, и снова ушёл под воду. Убивать его он не собирался, так он обнаружит себя. Только поесть.

Держал крепко. Медузы, горячие и обжигающие, окружили мальчика. Балам прикрыл глаза. Медузы начали жалить: нога – глоток сил, бок – глоток, спина – глоток побольше, грудь – огромный глоток. Мальчик паниковал, бил под водой руками и ногами.

Он отпустил его, когда насытился. Два приятеля мальчика слишком поздно заметили, что тот ушёл под воду. Они нырнули и вытащили его на берег. Подбежали теннисисты, кто-то начал делать искусственное дыхание. Мальчик поднялся на локте, изо рта его хлынула вода. Всё тело спортсмена было в фиолетовых пятнах – ожогах от медуз.

Он присел на камень и наблюдал.

3

Валяться в палате Марта не собиралась. Ей хотелось побыть одной. Больше всего в лагерях она страдала от отсутствия одиночества. Во время вечернего кросса, который ребята бегали не на стадионе, а «по пересечённой местности», как выражался Пашуля, Марта заметила дыру в заборе: в одном месте не хватало железного прута, два соседних были погнуты. Именно к ней она и направлялась сейчас.

Дыра была в нескольких метрах от ворот. На главной аллее никого не было. В принципе, ничего не мешало ей выйти и так, но пролезть в дыру было интересней. Она раздвинула кусты и протиснулась сквозь расшатанные прутья.

Мокрые после купания волосы холодил лёгкий ветерок. Купальник на жаре высыхал быстро. Марта надела майку прямо поверх него, полотенце обернула вокруг талии наподобие юбки. Кожу немного стягивала морская соль, от которой побелели прозрачные волоски на руках.

Девочка потянулась: ветер прохладный, солнце жаркое, она только что купалась в море, отчего немного клонит в сон. Нега и счастье. И тут же устыдилась своих чувств, вспомнив о Соне.

Чуть поодаль от лагеря Марта нашла заброшенную детскую площадку со ржавыми качелями. Посередине стояла карусель: доски выломаны, краска слезла. Колея от ног на земле заросла зелёным ковролином. Марта села на одно из сохранившихся сидений, толкнулась ногами. Раздался скрип. «Какой мерзкий звук», – подумала она. Карусель сделала пол-оборота и остановилась. В тишине было слышно стрекоз и шмелей. Посидев немного просто так, Марта достала из нагрудного кармана свистульку в виде птички. Бабушка говорила, она когда-то принадлежала Мартиному отцу. Свистулька была деревянная, светло-коричневая, потёртая. Формой больше рыбу напоминала: толстое обтекаемое тело с цветочным орнаментом на боку – вместо крыла.

Марта поднесла её к губам и задумчиво засвистела. Вспомнила рассказ старика про живые камни. И снова засвистела.

– Быстрее! – кто-то крикнул ей в ухо.

Марта вскочила, чуть не свалившись с сидушки. Перед ней стоял мальчик примерно её возраста. Лицо его ходило ходуном: губы прыгали, брови морщинили лоб, взгляд ни на чём не мог остановиться.

– Мне нужно… пойдём со мной. Родители…

– Что случилось? – испугалась Марта.

Мальчик схватил её за руку и потащил куда-то. Они побежали по горной дорожке вверх. Марта придерживала свободной рукой спадающее полотенце.

– Здесь, – показывал мальчик на тропинку, – зачем полезли?! Они шатались. Страшно шатались. Упали. Без сознания… Помоги мне!

Марта пыталась понять его, но мальчик сбивался, перескакивал, странно чесал в голове. «Он сумасшедший», – с ужасом подумала она. Мальчик показывал на две каменные глыбы, которые торчали из густой травы по сторонам тропинки.

– Что происходит? – кричал он на неё. – Когда я ушёл, тут были они!

Он бухнулся на четвереньки. Что-то искал в траве. Вскочил.

– Всё по-другому!

Он снова наклонился, почти упал.

– Это она, – он гладил камень, – пощупай. Тепло.

Марта потрогала. Камень был нагрет солнцем.

– Кто – она? – спросила.

– Мама! – заорал мальчик. Он присел рядом. – Вставай! Вставай!

Марта испугалась. Камни действительно напоминали лежащих людей. Как будто один упал на спину и раскинул руки, а второй – на живот, подвернув под себя плечо, голова набок, правая рука вдоль тела. Но камни были старые, заросшие мхом. Кое-где в трещины забилась пыль с дороги, из «головы» первого рос куст травы-колоска из тех, которыми они с бабушкой играли в «петушок или курочка».

– Тут никого нет, – сказала Марта.

– Может, они ушли? Всё другое. Место то, а всё другое, – озирался мальчик. Он не слышал её.

– Как тебя зовут?

Мальчик забегал вокруг камней, снова наклонился, погладил их, лёг рядом и вскочил.

Марта поймала его за рукав:

– Как зовут тебя?

Он ошарашенно поднял глаза, будто получил пощёчину. Несколько раз сморгнул – безумие ушло.

– Цабран. – И вдруг обмяк, почти упал на неё, крепко обхватив талию. Марта пошатнулась. Мальчик положил голову ей на плечо. Естественно и удобно. Одна деталь конструктора подошла к другой. «Я помню. Так уже было», – хотела сказать Марта, но вместо этого спросила:

– Как тебе помочь?

Он вырвался из её объятий и с криками «Бугу! Бугу!» понёсся обратно к детской площадке. Марта с трудом поспевала за ним. Когда она добежала до качелей, мальчик заорал:

– Вот он! – вскочил на карусель и начал сильно раскручиваться. Марта отпрыгнула. Испугалась, что он её заденет.

– Веснова!

Она обернулась: на тропинке стоял Яртышников.

– Ты почему не в лагере? Ты не в курсе, что «Агарес» на особом положении? Что вам запрещено покидать его территорию без разрешения? – Василий Викторович бледнел на глазах.

«Разъярён», – поняла Марта. Она посмотрела на карусельку – та была пуста. Девочка бросилась к кустам.

– Стоять! – услышала она за спиной.

– Тут был мальчик! – попыталась объяснить она. – Надо ему помочь… он потерял родителей… кажется.

– Наш? Из спортсменов?

– Нет, незнакомый какой-то!

Яртышников бросился вслед за Мартой в кусты, но мгновенно спохватился: вплоть до самого моря вдоль забора «Агареса» шло поле, местность просматривалась на километры вокруг. Он больно сжал Мартино плечо:

– Врёшь мне?

– Да нет же! Тут был мальчик! Позвоните в милицию!

– Так, – Яртышников подпихнул Марту к воротам лагеря, – пойдём.

Оказавшись на главной аллее, Василий Викторович сел на скамейку, чтобы смотреть стоявшей перед ним девочке в глаза.

– Ты думаешь, мне Гамаюновой мало? – спросил он.

– Но ведь в Гурзуфе вы даёте нам свободное время! – попыталась спорить Марта. – Какая разница, там гулять или тут?

– Я и в городе вам запрещу, дождётесь у меня! – гаркнул Яртышников, и Марта сразу же пожалела, что ляпнула про Гурзуф. – Что я скажу твоим родителям, если и ты пропадёшь? – продолжил он уже тише.

– У меня нет родителей, – зло ответила Марта, – а вот у мальчика, которого я встретила, есть, и им нужна помощь…

– Прекрати! – оборвал её Яртышников. – Ещё одно враньё, и будешь до вечера отжиматься. Марш в корпус!

4

Старуха сидела на полу. Она исходила весь город и очень устала. Тринадцать пар близнецов нашла она в Гурзуфе и одну пару – в спортивном лагере, из которого пропала девочка.

Больше всего она подозревала спортсменок по фамилии Морозовы, ведь всё началось, как только они появились в этих краях. Но выяснила: родились они и жили в Москве, в Южном округе города. И ничего там за годы их жизни странного не случалось. К тому же не терялись они, обе жили тут, по эту сторону.

Зейнеп поднялась. День клонился к концу. Со двора неслась трескотня цикад.

Это не то. Поиски близнецов ни к чему не привели её. Она это знала заранее. Не среди людей надо искать. Не могут быть одиннадцатилетние девочки существами такой силы, чтобы выпустить ифрита из тиса.

Демерджи чётко сказал: тут один. Другой – там.

Зейнеп подошла к котлу. Жидкость в нём уже кипела.

Воду она взяла правильную, родниковую. И ложка у неё была правильная, серебряная, тёмная. Много зелий ею было намешано. И все сработали.

Но сейчас она не знала, подействует ли. Притянет ли того, который тут, к ней? И если притянет – как она узнает? Ведь неизвестен ни пол, ни возраст. Что это за существо и чего оно хочет, старуха не знала.

Полуифрит? Полумарид? Полубергсра?

Не могла она представить себе, как должно оно выглядеть, но и способа другого, кроме как приманное зелье, не знала.

Ингредиенты все разложены были на старой, вспученной разделочной доске. Кора дуба, пятнадцать полевых ромашек. Крапива, сушёные берёзовые серёжки. Старуха двумя пальцами взяла маленькую прозрачную склянку и посмотрела на свет. Слеза ребёнка. Всё это одно за другим отправилось в котёл.

– Килу[27], – шептала старуха, – приди, приманись.

Она выставила над котлом руку, сделала на ладони неглубокий надрез. От крови зелье в котле забурлило и вспенилось.

Десять минут приговаривала она заклинание, непрерывно мешая ложкой. Потом выключила огонь, накрыла крышкой и оставила остывать.

Теперь надо было настоять его двое суток да разлить по цветочным горшкам.

5

– Пролетова, не придуривайся! Я знаю – не спишь.

Они лежали через проход. Майя повернулась к Марте лицом, открыла оливковые глаза.

– Как ты это сделала вчера? Колись.

– Ты про мизинец? Бабушка научила заговаривать.

– Гонишь.

– Ну хорошо. Я ведьма. Лучше?

– Так и знала. – Марта не улыбалась.

Майя грустно посмотрела в окно.

– Куда вы с Тиной сегодня ходили? – спросила она.

– С Тинкой? Я одна гуляла. А что? Она же купалась.

– Сразу после тебя с пляжа ушла. Я потом смотрела – в лагере вас не было. Думала, вы вместе срулили.

Марта глянула на Мишаеву-старшую. Та спала неспокойно, время от времени дёргая правой рукой.

– Первенство мира выигрывает, – сказала она. – Не знаю ничего. Я одна была. Но если Тинка из «Агареса» смывалась, то это ради Сониной мамы. Она ей помогать хочет.

– Соня жива, – внезапно сказала Пролетова.

Марта захлебнулась собственным зевком.

– Больше никто в округе не пропадал, не знаешь?

– С чего ты про Соню взяла?

– Она мне снилась, – объяснила Майя. – Соня похожа на меня.

– Вообще ни капли. – Марта разозлилась. – Она светлая. Трындишь сама не знаешь что.

Пролетова села на кровати, посмотрела на Марту в упор.

– Никто больше не пропадал? – повторила она.

– Я видела мальчика сегодня, – прошептала Марта, – он говорил, что у него пропали родители.

– Расскажи. – Рыжая по-прежнему смотрела на неё. Марта попыталась моргнуть, но не смогла и продолжила:

– Он был безумен. Сказал: они потеряли сознание. Побежал за помощью. Когда мы вернулись, их не было. Он решил, что они превратились в камни. Там были две глыбы…

– Он не видел рыжую женщину? Ещё что-нибудь?

– Одет был странно. Про женщину – без понятия. И имя странное.

– Какое?

– Цабран.

Майя опустила глаза, зашептала, словно пересчитывала петли на невидимом вязании. Марта упала на подушку: кто-то, крепко державший её за виски, резко отпустил руки. Моргать было больно.

– Я что тебе, долбаный бандерлог? – спросила она. – Каа, заговаривающий ожоги[28]. Я уже почти боюсь тебя, слышь.

– Думаю, мне нужно с ним увидеться. – Майя снова смотрела на Марту. На секунду в её глазах мелькнуло то же безумие, что и у мальчика.

– Флаг тебе в руки – он пропал.

– И он тоже?

– Испарился, как только меня Яртышников застукал. Как с вешних яблонь дым.

– Что?

– У меня бабушка так говорит. Сначала орал как безумный. А потом – чпок – и нет его в помине.

6

Жёстко. Руки затекли. Сколько? Тридцать четыре руки. Мама принесла вёдра. Вода потекла, и множественные мои рты пили. Женщину рядом зовут Вера. Ей больно. Мне жёстко, а ей больно. Мы держимся мизинцами под землёй. Деревья шелестят: Балам сбежал. Вера хочет плакать, но кожа её идёт пузырями. Моей кожи нет, я хочу кричать. Рты мои под землёй. Я умирала от жажды. Но мама принесла пить. Другие люди ходят.

Мы связаны, часть большого круга. Но ни у кого из братьев нет мамы. У меня есть. Она спит у ствола. Ветер – приятно. Лохматое, большое. Собака? Есть такое слово? Слово?

Жёстко. Как жёстко. Мама мягкая, как снег. Но тёплая. Я хочу кричать. Я не хочу спать. Я выныриваю и снова сплю. Нет сил. Кто я?

Пошевелить ногами.

Что такое ноги?

7

– Мама! – голос Сони звучал внутри. Полина слышала его так, будто сама вросла в землю и там, в тёмном и холодном корневом пространстве, сплелась с дочерью. На этот раз Полина не бегала, не шевелилась, не искала источник звука. Она знала, что Рэна крик не услышала.

Полина ждала.

Рэна села на пенёк у костра, расправив юбку сарафана. Хорта, покрутившись, легла рядом, положив голову набок.

– От старшенького сына мне осталась-то, – сказала Рэна, любуясь палаткой. – Он как в семнадцать в Москву уехал, так редко мать вспоминает. Женился теперь, семья у него там… Внуки мои!

Полина смотрела на костёр.

– Рэна, послушайте, – вдруг спросила она, – зачем вы здесь со мной? Я же вам никто.

– Кто-кто-никто, – проворчала Рэна, – ерунда какая, а говоришь. Нас в семье десять было братьев-сестёр, и все друг за другом ходили… потом разлетелись… соколы ясные. А младший мой сынушка в семь лет ушёл. Совсем ушёл, только память о нём – без конца.

По краям поляны деревья росли невысокие, а вот за ними стояли старые ели, которые со скрипом покачивались в темноте, подслушивали их разговор. Полина увидела большую белую рану на стволе одной из них – след сломанной ветки.

– На даче у нас пруд был, – продолжала Рэна. – Море под боком, а тут лужа, тракторами выкопанная. Детишки там в жару кунались, а я пускала. Я усы клубнике обрезала – вот ведь дело, а? Где теперь та клубника – вся на компосте сгнила. Старший младшего не углядел – сам нырял. А там пеньки у берегов, где мелко. Раньше лес был. Трактор пруд вырыл, а пеньки корчевать не стали. Ванишка рыбкой прыгнул и головкой об этот пень… старший когда заметил – кто знает, сколько времени утекло… пять минут или пятнадцать. Вынули его, а он уже всё… Я клубнику обрабатывала, усы резала.

Рэна замолчала долгим горестным молчанием. Полина неловко приобняла её: плечи мягкие, тёплые.

– И как же я тебя брошу, у тебя тоже дитя ушло… отмолишь – назад вернётся. Не отмолишь – жить дальше надо. Жить надо, а одной быть не надо. Надо чтобы был рядом человек… Одной-то – сердце не выдержит, из груди выскочит, об камни разобьётся. Я Ванишку не отмолила…

– Рэна, Соня моя жива, – твёрдо сказала Полина. – Никто мне не верит, и ты не веришь, хоть душа у тебя добрая.

– Как же не верить, верю, – послушно ответила Рэна. – Молюсь за неё как за свою. Ты будь там, где нужно тебе, а я рядом буду.

– Мне очень жаль твоего сына, – прошептала Полина.

– Ель вон как пострадала, – Рэна показала рукой на дерево с раной, – это год назад шторм был. Ветер. Гроза. Вот так и я, Полиночка. Стоять стою, а рана на груди как тот след от ветки.

– Нет сил нет сил нет сил, – Полина снова услышала Сонин голос. Поначалу громкий, он сразу стих, – пои меня. Больше больше больше

Полина рванула к земле, вжала в траву ухо.

– А? Где? Что? – закудахтала от неожиданности Рэна.

– Нас тут двое, мама, – шептала Соня издалека, – и мы хотим пить…

– Как вызволить тебя оттуда? – закричала Полина. Оранжевые иглы остались в её волосах, когда она распрямилась. – Соня! Что мне делать?

– Пои пои пои пои пои, – неслось как трель жаворонка. Но не в небо – в землю. Звук саблей протыкал её.

Рэна посмотрела на Хорту:

– Кричит. Еду не ест, сном не спит, в волосах скоро чёрты заведутся. Говоришь, зачем я тут? А чтобы ты лесным духам душу не отдавала!

Полина стояла к ней спиной и не шевелилась:

– Да хоть бы и отдать не жалко, если это Соню вернёт.

– Зацепилась же за место, ты гляди. С землёй говорит, – Рэна снова обратилась к собаке.

Полина мелко дрожала, и Рэне показалось, что та плачет.

– Ну что ты, что ты. – Она грузно встала, начала было утешительную речь. Но посмотрела Полине в лицо и осеклась: та стояла посередине поляны и широко улыбалась.

Глава 6
Петя

1

Полину Олеговну они увидели, когда шли с завтрака. Она металась по главной аллее: тёмный бинт торчал из дырки на джинсах, волосы спутаны и давно не мыты. Марта с Лизой остановились в нескольких шагах: от Сониной мамы веяло кислым, тяжёлым запахом горя. Тина бросилась к ней.

– Я вас везде ищу! – затараторила она. – Я помогать хочу.

Полина рассеянно смотрела на Мишаеву.

– Тина, – сказала она неуверенно, будто вспоминала её имя, – мне нужен шланг для полива.

Тинка стушевалась.

– Полина Олеговна… – начала она, но женщина её перебила:

– Соня жива. Их там двое. Она хочет пить.

– Как здорово, Полина Олеговна!

Полина вдруг толкнула Тину. Девочка споткнулась о бордюр, пробежала по траве несколько шагов.

– Моя дочь стала берёзой из-за ваших игр!

Девочки молчали, не зная, что сказать. Тинка стремительно краснела, и Марта поняла, что Мишаева-старшая сейчас заплачет.

– А куда вы хотите шланг… тянуть? – наконец спросила Майя. Она единственная осталась спокойной и наблюдала за ситуацией как бы со стороны.

– Я вёдра ношу, – ответила Полина, – так много разве наносишь. Мне нужно. На поляну. На ту.

По аллее бежал Яртышников. Подошёл Ван-Иван:

– Дык запрещено шланг. С территории лагеря. И куда вы его подкрутите? Отседова он не дотянется.

Яртышников обнял Полину, как ребёнка, повёл в третий корпус. Она сразу сдалась, обмякла, съёжилась. Девочки долго смотрели, как идут по аллее, как исчезают за кустами две их скорбные фигуры.

– Вот тебе расклад, – пробормотала Лизка.

– Ты слышала её? – яростно выплюнула Тина. – Она нас винит в том, что Сонька пропала! Нас и наши страшилки!

– Слышала! – так же яростно ответила Лизка, подбородок её задрожал. – Но ещё и видела! Она же не в себе! Так что всё это нещитово…

– «Нещитово»! – передразнила Тина. – Она не права, скажи!

– Тин, ну перестань, – Марта нервно щипала верхнюю губу, – не стоило нам Соню одну отпускать, но это ж не мы её…

К ним от ворот, отдуваясь, шла полная густобровая женщина с выжженными пергидролем[29] волосами.

– Детонька, здравствуй! – обратилась она к Тине. – Где Полина, жилка моя, не знаешь?

– Здравствуйте, тёть Рэн, – сказала Мишаева-старшая. – Её тренер наш забрал. Они в третий корпус ушли.

– Ох ты, значит, права я, что она в лагерь направилась. Это она тебя так? Из-за жилки моей плачешь? Али нет?

– Нет. Нормально всё. – Тинка отвернулась.

– Ну, не плачь, не плачь. Ранить может она, знаю, но зла в ней нет. Дыра на месте дитя у неё, а зла – нет. Что она сюда пришла-то?

– Шланг просила. Поливать ей надо, говорит, – тихо сказала Марта.

– С утра до ночи поливает, уж все руки в мозоли стёрла. – Рэна оттянула лиф своего обширного сарафана и подула туда. – Вёдра носит, какой же шланг в лесу-то? Какой он длины должен быть? Где этот ваш третий корпус?

Лизка показала рукой.

– Спасибо вам, милые. Побегу я. – Женщина ускорила шаги.

– Тронулась Сонина мать, горемычная, – сочувственно сказал Ван-Иван, когда Рэна вдалеке хлопнула входной дверью.

Майка в задумчивости присела на корточки.

2

Стук множества шариков в ангаре для настольного тенниса заглушал шум моря вдалеке.

Марту удачно поставили в пару с Пролетовой – отрабатывать подрезку справа. У Рыжей начал хорошо получаться топ-спин – кручёное накатное движение, начинавшееся ниже стола (нужно было подождать, когда мячик опустится, – подача для этого должна быть достаточно длинной) и заканчивавшееся почти у сетки. Топ-спин давал сильное верхнее вращение, на которое нельзя было отвечать накатом – мячик летел вбок и мимо. Единственный выход – перекрутить. Марта отрабатывала глубокую подрезку – тоже сильное вращение, только нижнее. Так и крутили туда-сюда.

– Как бы нам смыться из лагеря и постараться всё разузнать? – спросила Пролетова, мелко постукивая шариком об стол перед подачей.

– Когда? Как мы сбежим от тренеров? – засомневалась Марта.

– О чём это вы? – поинтересовался проходивший мимо Пашуля. Он держал в руках тренажёры для имитации – длинные палки с мягкими бежевыми колёсиками на концах. Один спортсмен должен был такую палку держать на вытянутой руке, а другой – тренировать движение. Крутить туда-сюда колёсико ракеткой. У Пашули их было штук двадцать, как букет на юбилей, Игорь Ильич из соседней группы дал попользоваться. – Видели, богатство какое? Ильич, может быть, расщедрится и вообще нам робота своего даст, а? Заживём!

Девочки переглянулись, и Марта решилась.

– Павел Николаевич, я вчера встретила мальчика. Незнакомого, не из нашего лагеря. Он очень волновался. Говорил, что потерял родителей. А Василий Викторович… в общем, он застукал меня за воротами и… подумал, что я наврала. Может быть, вы бы сходили в город? Просто выяснить, что случилось. Соня пропала, мама её приходила… Теперь родители этого мальчика… тоже… ну, пропали. Вдруг это связано?

– Ладно, Веснова, я понял, – перебил её Пашуля. – Я в тихий час в Гурзуф собирался. Если хочешь, зайду в участок, спрошу у Вырина, не пропадал ли кто ещё.

– Спасибо вам, Павел Николаевич!

– Продолжайте тренироваться, – сказал он. – Веснова, далеко отходишь. Шарик опускается слишком низко. Подойди на полшага. Пролетова, убери, наконец, свои волосы. Как они тебе не мешают заниматься? Гнездо же на голове.

– Ласточкино, – подмигнула Марта.

Пролетова не смогла ответить на подачу – мяч полетел мимо стола – и хлопнула себя ракеткой по ноге. Так при проигрыше делали в группе все и ходили потом с сине-жёлтыми ляжками. Рыжая быстро перенимала общие привычки.

Марта пошла за шариком, наклонилась поискать под лавкой.

– Бегом за мячами ходим, бегом, – тут же послышалось из тренерского угла.

– А что за робот, про которого говорил Пашуля?

– Увидишь, – ответила Марта. – Это такой ящик с дыркой, типа телевизора, он крепится на стол домкратом. Ну или чем-то похожим на домкрат. А сверху у него воронка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Древостой – древесный массив, образующий лес.

Вернуться

2

Зырить – смотреть.

Вернуться

3

Лажовый – плохой, паршивый. Синоним – хреновый, фиговый.

Вернуться

4

Компания STIGA – ведущий производитель инвентаря для настольного тенниса.

Вернуться

5

Комано-могано (варианты: камано-маргано, каманэ-маганэ, каманэ-марганэ) – в сочетании с последующим выражением «камень, ножницы, бумага – цу-е-фа / су-е-фа!» – детская присказка, под которую определялась очерёдность участников в каком-либо деле. Это называется не «считаться», а «скидываться».

Вернуться

6

Зыкинско – отлично, клёво, круто, супер, классно и т. п. Более поздний аналог – зачётно.

Вернуться

7

ОФП – общая физическая подготовка.

Вернуться

8

Нещитово – не в счёт, не считается.

Вернуться

9

Дрейфить; ссыковать – бояться.

Вернуться

10

Герой книги Р. Брэдбери «Вино из одуванчиков».

Вернуться

11

До фигищи – очень много.

Вернуться

12

Советский фильм 1984 года режиссёра Павла Арсенова, снятый по мотивам повести Кира Булычёва «Сто лет тому вперёд» (1977).

Вернуться

13

Зачипатый – самый лучший, хороший, классный.

Вернуться

14

Ребза, ребзя – ребята, парни.

Вернуться

15

Диорит – магматическая горная порода.

Вернуться

16

Неточная цитата колыбельной песни из популярного отечественного мультфильма «Умка» (1969) по мотивам одноимённого произведения Ю. Яковлева. Сценарий мультфильма и текст песни тоже созданы этим писателем.

Вернуться

17

Джан – уважительное обращение на Востоке.

Вернуться

18

Бей (татарск.) – господин.

Вернуться

19

Баклава – то же, что пахлава.

Вернуться

20

Отрывок из книги «Легенды Крыма» (искажённый и сокращённый).

Вернуться

21

Кора – шутка, прикол, радость.

Вернуться

22

Ссыковать – см. Дрейфить.

Вернуться

23

Походу – скорее всего, наверное.

Вернуться

24

«Санта-Барбара» – знаменитый американский телесериал, популярный в 80–90-х гг. прошлого века. Это была первая мыльная опера, транслировавшаяся на территории бывшего Советского Союза. В России показ начался за полтора года до описываемых событий – в январе 1992-го. Действие сериала разворачивается в одноимённом городке (штат Калифорния).

Вернуться

25

По чесноку – по-честному.

Вернуться

26

Мифический царь Мидас обладал роковым даром: всё, к чему он прикасался, превращалось в золото.

Вернуться

27

Приди (татарск.).

Вернуться

28

Персонажи книги Р. Киплинга «Книга джунглей». Тигровый питон Каа гипнотизировал бандерлогов – обезьян, а когда они становились беззащитными под его чарами – съедал.

Вернуться

29

Пергидроль – 30 %-ный водный раствор перекиси водорода, стабилизированный добавлением фосфатов натрия. В прошлом веке, когда в нашей стране трудно было достать профессиональные средства для окрашивания волос, немало женщин пользовались этим составом для осветления, хотя волосы от этого, конечно, портились и разрушались.

Вернуться