Анн Арбор
Курьер

Пятиминутка ненависти.

Всякий раз, как хочу позлиться, я об этом вспоминаю. И уже много лет.

Пожалуй что нет другого фильма, который бы меня в свое время до такой степени оскорбил. И продолжает оскорблять. До самой глубины моей тонкой и правдивой души. Вот не то чтобы все вранье. Но и за правду выдается такой – частный случай. Ну, может, у кого-то так и было. Без учета того, что у кого-то было не так.

«Курьер». 1986 год, Мосфильм. Режиссер – Карен Шахназаров. Первый советский фильм, в котором был показан брейк-данс. Специальный приз жюри на МКФ, приз жюри ЛКСМ Грузии, лучший фильм 1987 года. Это такое – междусобойное кино, договорное, лично мне этим крайне неприятное.

Ловко использованный сюжет. Скольжение по модной волне. Практически хождение по водам. Великое чудо.

Режиссер не был вождем поколения – а тут сразу и в дамки. По собственной повести снял кино. Причем, в дамки – до такой степени, что на сегодняшний день руководит всем «Мосфильмом». Правда, от «Мосфильма» остались одни только недвижимые площади, в аренду сдавать. Но на жизнь хватает.

И вот это была вся правда – о жизни «молодежи». Революционная. Там мальчишка в институт не поступил, до армии пристроили его на незначительную должность курьера в никому не интересный научный журнал. Он за рукописью таскается домой к некоему профессору. У профессора дочь – его ровесница.

И такой он ваще свободный человек. Такой смелый. Такой оригинальный. Рубит всем в лицо правду-матку. Рискованно шутит. От лица будущих поколений. Новых совершенно людей.

В своем таком праве ничуть не сомневается. Чуть ли тебе не могильщик. Социализма. Такой вариант Базарова. Дворянские предрассудки с манерами презирать. Ага, лягушек резать.

Тока Евгения Васильевича Базарова оценивали с его этими новыми модами, на общих основаниях. А этот курьер – из поколения больших на все скидок. И довольно, прямо скажем, что наглого. Обнаглевшего. По причине ослабления репрессий.

Но при этом завистливого. Он профессора этого и иже с ним взрослых презирает, но в семью его пристроиться бы хотел, и в квартирку с мебелью тоже. И девочка ему нравится, поскольку она чисто одета, хорошо кормлена и являет собой неплохую жизненную перспективу.

Кстати, неожиданно подошла на эту роль актриса, Настя Немоляева. Которая никакой индивидуальностью вообще не обладала. Большим талантом тоже. Да и красотой. Зато имела по моде длинные волосы и длинные, кажется, ноги.

Этим ее достоинства, правда, и ограничивались. И никто ее ни в какой стоящей роли и тогда не снял, и потом тоже не снял. Она, собственно, хорошо смотрелась как блатная, потому что она и была – блатная.

И вот эта душераздирающая, конечно, история. Как один героический юноша из категории блата поменьше взаимодействует с семейством, у которого блата побольше. Как у него буквально глаза горят за социальную справедливость и, видимо, пепел Кааласа стучит в его сердце.

По той простой причине, что ему за профессорским столом не наливают. А наливают на кухне, как дворовому человеку. Унизительно, конечно, тем более, что там жрут и пьют строго и конкретно дефицит.

А это еще те славные времена, когда страшным дефицитом было все, вплоть до банки растворимого кофею. Пачки индийского чая. На себя что надеть – так это мы даже и не рассматриваем.

Если на человеке были джинсы – дешевая одежда американских рабочих – это означало, что ему их или на весь среднемесячный семейный доход у спекулянтов купили, или ему их «привезли». Те, которым «привозили» автоматически считались за высшую касту.

Вот это, конечно, смешно, но сколько и какие муки мы пережили в ранней юности за эти самые джинсы и кроссовки. (На Насте Ниточкиной джинсы, разумеется, есть. Более тог, она этим фактом буквально тебе пренебрегает)) Как будто это – пустяк.

Ага, пустяк тебе. Если тебя по наличию или отсутствию этих самых джинсов буквально что или принимали, или не принимали. За своего. В любое там – общество.

И вот там в фильме незначительные такие герои в окружении незначительных таких проблем. Рассматриваются с большой снисходительностью – и режиссером, и зрителями. Каковой подхоод, а также и поведение главного героя меня бесконечно просто раздражает.

Откуда он взялся, революционер этот? Разночинец? С дуба рухнул?

Мы приблизительно все прекрасно знали где, с кем, о чем и в каком тоне следует говорить. Какие темы затрагивать. Страна в этом смысле вечно была на военном положении. Можно подумать, что у этого – передового и безответственного – не было за спиной как минимум 17 лет нормальной советской жизни. Когда осмотрительному поведению буквально с детского сада обучаешься. И вся эта смелось? Ради она, к примеру, чего?

Новое поколение, новая правда, новая жизнь?

Да патаму шта не было никакой такой жизни. Новой, отдельной молодежной жизни, с ограниченным рядом симпатичных затруднений, такого, знаете ли выращивания в санаторных условиях, в чашке Петри. Не было ее. Нужно было встраиваться в тот социум, который имелся и сильно уже сложился. Никакой ниши нам предоставлено не было, это иллюзия.

Хотя я как юный журналист сама вечно на «молодежь» эту ссылалась. Вопросы идиотские задавала, умным людям, как было модно и требовалось. В интервью. Про «молодежь» как отдельную категорию. Ну, сказать-то можно вообще все. Особенно если слово ничего и не обозначает.

Я сама лично была, б*дь, «молодежью». И одновременно живым человеком, который всю условность этого дела понимал, как никто. Не было у молодых никакой своей жизни. Да и вообще никакой жизни. Как и у поголовно всей страны. А если и были ниши, то они никак с возрастом не коррелировали. Просто кому-то везло. Мне, к примеру. И сразу.

А принимать все эти официальные определения как нечто такое – безусловное – было скудоумием. А делать с этого деньги и строить карьеру было и вообще образцовым цинизмом. У нас таких деятелей и без того было – целое здание. ЦК ВЛКСМ. Профессионально таких, «молодых».

Которым было уже строго за 30. Причем, в те славные времена, когда особо молодым после 25 лет никто и не считался. К этому возрасту следовало завершить. С претензиями своими.

Ну, эти хотя бы политикой занимались. Грязным делом. Их действительно иначе оценивали, с собой никто не ровнял. И даже и не сравнивал. Как каких-нибудь по определению инопланетян.

Они все как один были – при галстуках и в серых костюмах, буквально что военная форма. Джинсы запрещены. Они на этих "бывших" до сих пор так и не сидят.

Единственный, кто туда, да и в здания на Старой площади мог вообще безнаказанно в джинсах войти, была я. В качестве – да, курьера.

Личного курьера главного редактора. Газеты «Комсомольская правда». Геннадия Николаевича Селезнева. Ясен пень, что меня при таком раскладе с пакетом пускали просто и вообще везде. Поскоку газета была партийная и вершила дела государственного значения.

Ну и мне бы никакой профессор не посмел бы у себя дома на кухне кофе наливать. Это, конечно, раз. Я бы бесконечно удивилась. Но я и работала при этом смену минмум 12 часов без перерыва, а так вообще зависит от того, когда газета выйдет. Поскольку первые номера, сигнал, я же и должна была отнести, кому полагается.

Это могло быть и в 5 утра, хотя такое, конечно, редко. Официально номер нужно было подписать к 11 ночи, чтобы типографии успели к утру напечатать тираж.

Но с другой стороны, я была без папы и мамы и жила на те 70 рублей, которые мне в зарплату платили. А это вам не обусловленные шахназаровские унижения. Это – совсем впритык. Если ты хочешь сходить в кино, то нужно тогда не пообедать. А супчику тебе никто вообще-то нигде даром не нальет. Хотя бы тарелку. Так что с этими страданиями про бедных и простых – идите лесом!

Ну и потом, мы так глупо и по хамски себя никогда не вели, никто, потому что в «Комсомольской правде» должность курьера была просто самой низкой, но не технической. У нас просто отрядная песня была – «вышли мы все из курьеров». Самые славные корреспонденты когда-то с этой должности начинали.

Потому что мы хотели быть журналистами. Действительно на что-то влиять. А не профессорам хамить. И нам приходилось с объективной реальностью считаться. А ты пойди с цензором лучше сцепись ради какой-нибудь мелочи, тебе при этом 18 лет и звать тебя никак.

А писали в газету все поголовно: и курьеры, и секретари, и сотрудники отдела писем. Просто ты одновременно был на двух работах. Ну и правильно6 молодой, бегай давай.

Мы все росли из курьеров дальше. Но никто этот факт биографии так цинично не использовал. И не думал им козырять и процентов никаких с этого себе не срубил. У нас кто-то, может быть, вообще сначала в морге санитаром работал – и ничего. А этот тут, пижон, разливается перед нами соловьем. Описывает. Этапы. Большого пути. Вот фу!

А ежели ты считаешь себя дворней и ведешь себя в барском доме, как дворня (неважно, льстишь или хамишь), так сам это выбрал и нечего на остальных эти характеристики навешивать. Буквально цитата из Довлатова, про то, как докладчик "сразу оскорбил всех западных славистов"))

Это я к тому, что при таком подходе совершенно неудивительно. Что сын режиссера Щахназарова тоже стал режиссером. И ему при этом, вот на тех условиях, в которых существует нынешнее кино, позволяют на съемках, например, построить, а потом сжечь целую деревню. Ради выразительности. Правда, неизвестно, в каком таком фильме.

Ну, лично мне неизвестно. Хотя я за кинематографическим процессом пристально, конечно, слежу.

Да и нынешним, я думаю, настоящим курьерам, озоновским, яндексовским, всей рабочей братии, которые сутками по городу носятся и всем все приносят и привозят, от чашки до ложки, пашут, как лошади, тоже этот самый фильм смотреть было бы оскорбительно. Возможно, из других соображений. А возможно что и нет.

Хуциев

Про Марлена Мартыновича Хуциева, который когда-то подписал мне путевку в жизнь.

Мне было 18 лет. Я работала курьером в "Комсомолке", в приемной Геннадия Николаевича Селезнева. И трех его замов. Прилагалась я в этом качестве к Люсе Коваленко, помощнику главного и была на побегушках у всех подряд: от поездок в ЦК КППС с пакетом – до хождения с корзиной на седьмой этаж за продуктам для редакторского буфета.

Я, как и многих славный путь, после школы не поступила на дневное отделение факультета журналистики и теперь копила стаж для следующей попытки. А в это время моя школьная подружка, не поступившая также в иняз, устроилась на профильную должность лаборанта кафедры иностранных языков во ВГИКЕ. По территориальному принципу, поскольку ближе к ее дому ничего не было.

И, конечно, она позвала меня смотреть кино. Первое, что я увидела, был фестиваль студенческих работ.

В романе Марио Пьюзо «Крестный отец» такое состояние описывается как «солнечный удар». Любовь с первого взгляда, которая меняет всю твою жизнь. Кино, которое в те годы было главной нашей радостью и одним из немногих способов побега от реальности вдруг оказалось от меня в шаговой доступности. Режиссеры сидели с нами на одном ряду и ничем от нас не отличались. То есть, эти горшки, оказалось, обжигают не боги. Не боги.

Дальше все развивалось по законам влюбленности: мир, неожиданно обретший цвет, какая-то сладкая тайна, невозможность признаться себе, невозможность не признаться…

И я проговорилась Люсе. Что я мечтаю о кино, что я ночей не сплю, что это трагедия моей жизни. Что легче слетать в космос, чем поступить во ВГИК, но ни о чем другом я думать не могу.

Вместо того, чтобы поднять меня на смех, как сделали бы это 99 процентов населения, Люся выслушала меня очень внимательно и сказала, что ей надо кое-кому позвонить.

И позвонила – Марлену Мартыновичу Хуциеву, с которым была дружна еще со времен работы переводчиком в Союзе кинематографистов. «Как известно, я родился в Тбилиси» – любила цитировать его Люся.

Хуциев летом набирал мастерскую во ВГИКе. Я подала документы на творческий конкурс, неожиданно прошла его и была допущена к экзаменам.

Тогда Люся позвонила Марлену Мартыновичу во второй раз. Уж не знаю, что она обо мне говорила, но Хуциев решил со мной познакомиться и пригласил меня приехать на «Мосфильм», где он тогда снимал «Послесловие».

Надо сказать, что к «Мосфильму» я тогда приблизилась вообще в первый раз в жизни. Трепеща, сунула голову в окошко бюро пропусков и сообщила свою фамилию. Тетка равнодушно глянула в бумажки и сказал, что мой фамилии в списках нет.

Мобильных телефонов тогда не было.

Я понимаю, что Хуциев меня ждет, а пройти на студию я не могу. Я побродила вдоль открытых ворот и в какую-то секунду, я даже сама не успела понять, что происходит, я побежала. За мной бежали и вслед кричали охранники, только что, кажется, не стреляли – но я понимала, что сейчас решается моя жизнь и я поставила мировой рекорд.

В смысле, я от них убежала.

И нашла здание, и павильон, и познакомилась с Хуциевым и оператором Калашниковым и смотрела, как снимаю сцену с Ростиславом Яновичем Пляттом – уже потом я увидела, в фильме, что это была сцена где тесть вытягивается в струнку, когда по телевизору идет военная хроника: военные корабли и все их орудия бьют, безостановочно, раз за разом.

Следующий день был рабочим, и я доложилась Люсе о своих киноуспехах. Описание в лицах моего побега от охраны развлекло нас на целый день.

Марлен Мартынович по телефону удивлялся и говорил, что пропуск точно был заказан.

Думаю, что так и было. Просто это такая мосфильмовская традиция – не пущать.

Несколько лет назад мы снимали в одном из тамошних павильонов клип для дочкиной фирмы к 23 февраля, и на этот раз нам в бюро пропусков, конечно же, опять сказали: идите-идите, девочки, для вас никакого пропуска нет.

Пока не прибежала ассистент и не провела режиссера на площадку.

Что такое экзамены во ВГИК показывали во всяких кинофильмах. Объективно могу сказать, что на 500, по-моему, абитуриентов, для москвичей было одно место. Остальных набирали по направлению национальных киностудий.

Мы все, 499 обреченных на неудачу стояли под дверью, тряслись и кидались к каждому прошедшему экзекуцию.

Подружка моя торчала со мной на втором этаже и болела вместе со мной. А два красавца-юноши из абитуриентов развлекали нас анекдотами и романсами: «Отцвели уж давно хризантемы в з- аду»

Один из них был сыном ну вот очень пробивного режиссера.

Дальше было так: Хуциев ставил мне 5, а ему 2.

Папа шел к ректору, после чего оценки менялись на прямо противоположные.

В конце концов Марлен Мартынович позвонил Люсе и сказал: я хочу ее взять, она мне нравится, но он, этот отец, такой негодяй, вы не представляете. Я не знаю, как этот студент собирается у меня учиться… Но я ничего не могу сделать.

И, конечно, я пролетела.

Спохватившись и вспомнив о семье, я побежала на факультет журналистики, изложила свою историю .

Все страшно прониклись и потащили меня к Засурскому. И я услышала от Ясена Николаевича: Мы вас взяли бы без проблем, но слишком поздно: ваши уже пятнадцать минут как пишут сочинение. Приходите через год.

Многочисленным родственникам я, конечно, в этом своем безумии не призналась, до сих пор считается, что я просто второй раз не поступила в МГУ. Поступила на третий, и хорошо, что так получилось, потому что профессия дала мне возможность выжить, вырастить и выучить дочку, вообще продержаться и при этом всегда любить свою работу, а в кино и тогда, да и сейчас было… известно, что.

В 45 лет я окончила режиссерскую мастерскую на Высших курсах сценаристов и режиссеров.

Мои подружки расценили это следующим образом: сбылась мечта идиота.

С Люсей мы давным-давно потерялись, с Марленом Мартыновичем с тех пор не виделись.

А телефон у меня был. И мне так хотелось позвонить ему и сказать: Марлен Мартынович, вы не ошиблись тогда. Я все-таки стала режиссером, через 25 лет. Спасибо Вам.

Но всегда в таких случаях начинаешь думать: человек занят, чего зря беспокоить, да и помнит ли он, да и чересчур высокопарно все это прозвучит…

В общем, все откладываешь и откладываешь.

Пока не приходит день, когда уже поздно.

Дневная красавица

Как всегда, смешно. Хотя и чуть-чуть грустно. Кино на самом деле веселое, как кино. Развлекательное. Как жизнь – не то чтобы очень. Случайно вспомнила, чужой пост навел.

"Дневная красавица", 1967 год. Франция. Режиссер Луис Бюнуэль. С Катрин Денев. По роману Жозефа Касселя. Золотой лев венецианского кинофестиваля.

Там по сюжету дамочка живет тайной жизнью. Без нужды работает проституткой. Фильм о внешнем лоске и о внутренних пороках буржуазии. О детских травмах. О том, что душа женщины – загадка. Но. На этот раз расскажу не о том.

Короче, интересно бывает. Все эти идеи в реальной жизни примерить на себя. Забавно. Не столько пожаловаться, сколько поудивляться.

Ну и о внутреннем каком-то ощущении. Которое возникает в фильме. И вообще возникает. Что ничего, кроме отвратительного к себе отношения, ты, в общем, не заслуживаешь. Будь ты хоть какой красивой. Хоть Катрин Денев. Впрочем, отвратительное к себе отношение тоже нужно еще и заслужить.

Это меня мой кавалер называл в юности – Дневной красавицей, потому и вспомнила. Многозначительно так. Нашел, понимаете ли, образ. Был поэт.

Короче, у меня был роман. Почти настоящий. Как полагается, тайный. Причем, в тайне нужды никакой не было, так получилось. Было мне при этом чуть за 20 лет.

И действительно, дома у меня была больная мама и злые родственники, и встречаться на предмет любви я могла только тайком. И только днем. Но, правда, и без мамочки он так ни разу ко мне вечером в гости не приехал и ночевать тоже не остался. Дело было не в этом.

Это была такая – дружба с фараоном. Чтобы фараон всегда первышал других ростом. (Физически меня трудно было бы превысить, но это здесь не при чем))

Это были тайные отношения, никогда не декларировались. Это была по сути полная нелюбовь, доходящая не то чтобы до ненависти, но такое, скорее, ровное и скрытное желание зла. Желание причинить его тебе, оттоптаться на женщине, ничем при этом не рискуя. Зачастую является основой и вполне себе заменяет. Любовь.

Только вот использовать для этого вместо простутутки юную перспективную журналистку.? Да ладно, главное – бесплатно.

(Гордость моя в первый раз в жизни была не то чтобы уязвлена, а просто – убита. Уничтожена. Я-то думала, что я – мечта поэта. Вся эта история породила сомнения в себе.

Но я подошла к этому опыту по-христиански. Подставить другую щеку – это не способ благополучно решит проблему. Это способ ее усугубить и тем самым внести ясность. Исключить случайность и ошибку. Расставить все точки над и. С полной очевидностью для обоих участников проекта).

Я молодого человека этого не любила. Я и никого тогда еще не любила – так, чтобы романтически. Но встречаться с кем-то – полагалось. Для порядка. Я все надеялась: а вдруг? Придет чувство? Вдруг это – мой рыцарь?

Во-первых, мне по возрасту просто необходим был предмет мечтаний. Во-вторых, большего позора, чем звание неприступной старой девы или сильно порядочной в нашем журналистском кругу и придумать было бы нельзя.

Ну и толчком послужил мой первй опыт женской стервозности. Потом я раскаялась и зареклась, поскольку ничего хорошего из этого не вышло. До сих пор отплеваться не могу..

Я работала в газете секретарем отдела. Писала заметки. Дружила с нашими отдельскими корреспондентами. Училась на вечернем на факультете журналистики.

И вдруг за мной принялся бегать приходящий сын моего начальника, причем, с формулировкой «Имею право ухаживать за секретаршей моего папы». Во-первых, он меня оскорбил, во-вторых, был глуп, как пробка, о чем сама формулировка свидетельствует, какая я ему на фиг «секретарша»? Мечтай давай.

И поскольку он был липучий, как лента для мух, я решила наконец переспать с его лучшим другом. Чтобы он понял, какое я говно и отцепился. Ну, начальству пожаловаться я же не могла? Чтобы его в редакцию не пускали?

Это, конечно, диковатый был расчет. И выводы все из этого сделали какие-то свои. Но я не знала, что делать. А он лезет на меня, как идиот. Хотя, конечно, как манипулятор. «Отвали, я тебя не люблю! И не полюблю! – Да ладно тебе, все в порядке».

Что? Было в порядке? То, что его все это не заботило? Не говоря уже о том, что он мне заодно загубил карьеру и подставил под свет прожекторов редакционных сплетниц. А то они все расстраивались, что мне предъявить нечего.

А я эту первую творческую должность, стажера, между прочим, четыре года верой и правдой зарабатывала. На двух работах. Но из-за него все бы сочли, что меня повысят по блату. Из семейственности. Хотя – куда там. Где я, а где кавалер этот?

Короче, напакостил, где только мог. А у меня кроме любимой работы в газете и связанных с нею надежд больше ничего и не было…

Хотя, теперь-то я думаю, что и зависти в этой «любви» было более, чем достаточно. Все эти мальчики были в нашей газете приходящими. Так, болтались в коридоре, иногда заметку написать выпросят. Можно сколько угодно папой хвастаться, и что?

Курьерами, начинать сначала, с черной работы, они бы не пошли, а по таланту, да и не по таланту их просто никогда в жизни бы на работу в нашу лучшую в стране газету не взяли. В отличие от меня, которая была не приходящая, а своя. И все знали, как я умею работать. Думаю, ему было просто приятно перспективы мне заодно обломать.

Почему-то людям хочется непременно надо мной торжествовать – и чтобы я их боялась. То ли мое неудачное детство каким-то образом закрепилось в моем облике, что дает им такую как бы – надежду, то ли противоречия в моем поведении, этого я не знаю.

Самое главное, что я не трусливая. Я и в детстве, в качестве сироты, была, скорее уж, отважной. Хотя пугали меня сильно и по-настоящему действительно страшным. Сумасшедшей мамочкой, злой и беспощадной бабкой, еще и не родной. Ну, я жила в чужих людях.

И вот это ужас, когда человек рядом с тобой является по сути – не человеком. А каким-то сборищем пороков. Но при этом еще и утверждает, что он добрый и хороший и едва ли не святой. В самом деле ночной кошмар.

Наряд ли я могла бы по сути дела возражать, в пять лет, я не боялась, но мне было слишком стыдно. Высказать ту правду, которая совершенно без труда укладывалась в моей голове. Осознавалась. Просто моей обязанностью было всегда молчать.

Ну так вот, к фильму. Это мой кавалер был на самом деле – дневной красавицей. Жил двойной жизнью. Я только сплетен не хотела. А вот его возбуждало сочетание одновременно романтической как бы тайны и полной безнаказанности. Он, пожалуй что, всем этим наслаждался.

Вот не сексом. Для чего, на мой взгляд, нужно было быть одновременно пошляком – и извращенцем. Впрочем, про извращенца там и более конкретно можно было бы сформулировать. И совершенно не оригинально.

И я в общем-то знаю,, кого он всю жизнь самозабвенно любил, только выдавалось это за крепкую дружбу и наставничество. Правда, я не вижу в этом такого уж повода. Чтобы гордиться. Ну и неприятная есть у них еще черта – они ненавидят и презирают женщин. Завидуют их в жизни положению.

Пожалуй что я чересчур много знаю чужих «мрачных тайн». И да, в людях гораздо больше ненависти и злобы, а также и стремления других использовать, чем они в эпоху гуманизма в состоянии за собой признать.

Вот все такие отношения – они не настоящие. Они всегда – ради кого-то другого. Любой человек достоин на самом деле большего. Чем чтобы об него ноги вытирали, даже если и высококультурно оформлено. Независимо от.

И никто из этих "мальчиков" не имел вообще никакой ответсвенности. Что ты, как минимум боком, участвуешь в жизни другого человека. Живого человека. Рискуешь в ней наворотить. Иногда мне кажется, что против меня внезапно настроился целый ад. Причем, я меньше всего хотела с ним сражаться. Нисколько к этому не стремилась.

Для этого моего кавалера не секс на самом деле был аттракционом, для секса он умом был – детсадовец. Не годился. Для близости. Для него аттракционом была я. Конечно, ему хотелось бы больше неприличий, чтобы возбуждало и захватывало дух. Но приходилось довольствоваться сочетанием свободной сексуальности и общей сдержанности. Он верил, правда, что у меня непременно должен быть некий порочный секрет.

Всю эту мою сложную (несложную) схему он и по сей день обясняет в меру своей испорченности.

Короче, он очень хотел бы Дневную красавицу. Ему было надо чего-то запретного, распущенности, чего-то на грани. Сам при этом ничего, кроме миссионерской позы, и не умел.

Я была бы скучной, если бы не была сама по себе настолько интересной. И какие бы чувства я ни скрывала, о них все равно можно было догадаться. Тоже в своем роде – аттракцион. Соблюдая протокол, я по характеру куда больше походила на Пьера, мужа Дневной красавицы, тот был глуп и честен. Ну и все выходило – чересчур чисто. Вызывало азартное желание все-таки меня запачкать. Страсть, которая растянулась на долгие годы.

Вся витальность психопатов окружает собою внутри пустое место. Эти люди – только желания и цели. Осуществляемые бездумно. Но есть люди, которые не только внутренне, но даже и внешне представляют собой пустое место. Надеешься, что если на выходе такая бедность, то наверное же внутри зато что-то есть. И вот окончательное просто удивление и разочарования. Ни там ничего ни здесь. И тем не менее. они даже как бы и живут…

Ему очень хотелось разоблачить мою деланую, по его мнению, чистоту, отказать мне, получить особое нарциссическое удовольствие от отказа. Любовь всегда была не гарантирована и всегда на грани. Ты пришла книжки читать, а н а самом деле хочешь заниматься грязным делом и он как благородный и нравственный человек, не от мира сего, тебя вот-вот отвергнет. Такова была атмосфера.

Физически он действовал независимо от этого и как бы даже в противоречии с собой. Он мне уступал. Я для него была соблазнительницей. Он хотел так думать. На другое фантазии не хватало. Вот эта привлекательная возможность – подвергнуть другого человека, женщину даже еще более изысканному мучению. Пригласить к любви – и не захотеть.

Все это – неправда и все – театр. Думаю, его больше всего соблазняла мысль о собственничестве. Он ошибался, но и по сей день думает, что я в каком-то смысле ему принадлежу. Вот тебе и свободная любовь.

«У меня тоже есть принципы. Я не такой, как вы»

Но в конечном итоге все всегда себя выдают.

Один может быть в самом деле – подлый. Такое бывает. А другой моет быть и чистый человек. Но ограниченный и глупый. А у кого-то романтические идеи в голове. И все же это – не преступление.

А кто станет утверждать, что он – чересчур умен? Впрочем, я одного такого знаю. Главное, что этот его «ум» не причиняет ему никакого горя. Кроме выгоды. А так с действительно умным , человеком просто-напросто не бывает. Умный человек в первую очередь про себя должен понимать. И быть истинно печален, а не так, чтобы вид один.

Как же я была разочарована. Впрочем, мне никогда так и не нашлось пары. Мне никогда так и не нашлось ровни, ни в каком смысле. Ни плане честности, ни в плане бедности.

Кавалер этот ко мне периодически по жизни потом в гости таскался. Не всегда, главное, понятно, зачем. Думаю, за ресурсом. Будучи убежден, что я его, как прежде, люблю.

До такой степени, что примчался ко мне в Первую градскую после моего полета с третьего этажа – с горящей в глазах надеждой, что случилось это из-за него. Чтобы я таким образом поддержала его самооценку. Во-первых, откуда узнал, вот не от меня, а во-вторых, апельсины принести забыл))

Это у него и вообще всегда было такое свойство.

То вернется с Камчатки, где работал по распределению. 91-й год, 92-й. Жалуется: привез две трехлитровых банки красной икры, залезаю в одну банку с утра ложкой – а аппетита-то и нет! У нас с маленькой дочкой при этом дома нет даже и хлеба, не то что икры. И аппетит, кстати, есть…

То принес нам один раз из гуманитарной помощи коробку шоколада "Милка". Им на работе выдали. Сам же все и съел. Причем, так – принципиально. Чтобы я не вздумала рассчитывать. Буквально давился, в глаза мне глядя. Видимо, опять не было аппетита…

То звонит мне из бани, где с мужиками парится. Мы полгода при этом не виделись, год, и по телефону не говорили. Ни к чему и не о чем. Я, говорит торжествующе, к тебе сегодня не приду! – Знаешь говорю, я тебя сегодня и не приглашала…

Или вдруг у него новая идея. Я, говорит, когда твоя дочка подрастет, я лучше тогда на ней женюсь. Меня чуть не стошнило. Дочке при этом едва ли больше года. Как вообще в голову могло прийти? Говорю же, извращенец.

А кончилось все смешно. Хотя так никогда и не кончилось. Поскольку человек и по сей день считает возможным объявиться на моем горизонте в плане героя-любовника. Относится ко мне как к сюжету какого-то литературного произведения.

Я уже и полюбила другого, тридцать лет тому назад, и дочку от него родила. И замуж вышла, и развелась. Мне уже самй сто лет в обед. Я на пенсии. Но как какая-нибудь дрянь, так он тут как тут.

То – один-единственный раз – пригласил меня зачем-то куда-то, в какую-то чужую квартиру и даже захватил с собой и открыл бутылку вина. Я потом это дело хорошо изучила, на телевидении у себя. Там вообще работали затейники.

Стоит мне с кем-нибудь вообще вина выпить, причем, красного, как у меня через сутки начинается кровотечение. И меня благополучно кладут в гинекологию. И вот на пятый-шестой раз уже начинаешь о чем-то догадываться.

При том, что у меня по этой части – никаких проблем. Никогда и не было. И никакие врачи причину определить не могут. И да, я практически вообще не пью. Поэтому причину и следствие нетрудно было наконец связать.

И вот теперь уже, когда я стояла насмерть, после развода, а в жизни моей начали происходить самые фантастические вещи, этот герой-любовник опять и сразу объявился. Видимо, про дочек в Германии хочет пообщаться. У него тоже там есть. Одна.

Я как-то, не выдержав, написала в фб, что ежели тут со мной чего случится, я надеюсь, что мои друзья-журналисты постараются в этом разобраться. Тут же мне пишет, мы лет 20 не виделись. Кого ты обвиняешь? В преследовании? Своего мужа? Своего брата?

Любопытно ему стало. Я уж там не знаю, конечно, кого и как он из моей семьи настолько полюбил. Чтобы в их пользу шпионить. Или он шпионит в пользу кого-то, кто знает еще кого-то – такая многоходовка. Но других объяснений нет.

Ну, во-первых, к тебе этот пост и вообще не относился. Ты – и не мой друг и, по правде сказать, не журналист. Как минимум, в моем понимании. Всю жизнь нудно современные картины описывать. И картины никому не нужны, и его эти тексты. Я пыталась читать – не запомнила вообще ни одного предложения.

И потом еще переезд, реновация. И как только извещение о новой квартире оказалось у меня в почтовом ящике, так у меня и случился жуткий сердечный приступ. При том, что у меня совершенно здоровое сердце. Но тут у меня с утра в глазах темно, пульс 150, ноги подгибаются.

Мои родственники тем временем в комиссии по реновации свидетельствуют, что я тяжело больная старая старушка, с постели не встаю, видите, не пришла даже, так что войдите в положение, мы тут будем за нее. Я потом месяц со всеми документами доказывала, что я это я и хата моя. И фамилия моя тоже. А родственники мои – мошенники.

И вот в тот день, делать нечего, я занялась реанимационными мероприятиями. Себя самой. И единственный, кто мне где-то в полдень позвонил, был этот мой кавалер.

Без какой-либо договоренности, причем, позвонил в фейсбуке, мы там все – друзья. В первый при этом и в последний раз. Я так понимаю, ему поручили выяснить, жива ли я еще. Я ему только на следующий день уже написала, дескать, чего хотел? Оказывается, хотел срочно отдать мне книжку про Эйзенштейна, которую он благополучно читает уже лет пять. (Мы всегда встречались якобы для того, чтобы книжками обменяться. Вот прямо сказать, зачем, было нельзя)) Оставляй, пишу, себе. Считай, что я ее тебе подарила.

Вот же на самом деле: хороший мальчик. И так сильно меня любит. Столько лет. А, главное, про фильм ничего не понял)))

Александр Сергеевич Пушкин

Вот я всегда была какая-то наглая. Вернее, я как раз была скромная. Но регулярно умудрялась…

Вплоть до того, что с Пушкиным на дружеской ноге. В газете "Комсомольская правда. В 80-е славные годы. Честно сказать, это была совсем другая газета. Мы там все были фрондеры.

Ну а с Пушкиным, это случайно даже получилось.

Хотя я и работала в отделе литературы и искусства.

Но программных текстов мне все же по молодости моей не доверяли. (Правильно делали, а то бы я там понаписала))

Потому что я сразу у себя в газете, да и потом много лет была – поэт малых форм. В смысле, автор. Мало кто и вообще до этого опускался))

Зато я – с дорогой душой. Тем более, что я дружила и с нашим главным художником, и с нашими ретушерами, и с нашими фотокорреспондентами (ну, у меня там в отделе иллюстрации была подружка). И понятное дело, когда нужно текстовку к фотографии написать, то вот тут кстати и я. Потому что я вечно у них в отделе чай пила.

А текстовка (такая расширенная подпись к фотографии) – это единственный случай в газетной практике, когда текст, собственно, занимает почетное второе место. Зато можно смысл и достоинство картинки таким образом подчеркнуть. Мне потом все это на телевидении очень пригодилось. Когда надо уложиться в 40 секунд видео.

А началось все с Юры Феклистова. У него публикация в номер горит. Он снял фотографии ко дню лицея, вот просто очень хорошие, даже и не совсем газетные, такие очень изящные и наполненные, а текста к ним нет. А завтра – 19 октября.

Ну и поскольку мы там все, молодые, были друзья, то Юра тут же меня и припахал. И как-то вот очень удачно.

Потому что я ухитрилась буквально что переписать в газетной прозе стихотворение Ахматовой «Смуглый отрок бродил по аллеям…». Хотя это не намеренно получилось. Я просто на картинку смотрела. Такая вышла импровизация. На заданную тему.

Там и текста-то было – на пол странички.

И с тех пор так и пошло. Как только в «Комсомольской правде» – пушкинская тема, все на планёрке даже и не заморачиваются. Пушкин? Ну, это Оля Крутилина напишет…

Честное слово, до сих пор не знаю, за что мне выпала такая честь.

Не Пушкин, а Кибиров

День рождения

Тимура Кибирова

Я с Пушкиным на дружеской ноге

Хотя, без панибратства, конечно

Свой первый диплом на Высших режиссёрских курсах, про передовую полосу в газете «Комсомольская правда» – «Алый парус» – я не защитила. Была послана. С худсовета. С формулировкой: «Эти журналисты развалили страну, а она тут про них будет фильмы снимать». Это 2014 год был, на минуточку, кто вспомнит, тот поймет.

И тогда я позвонила Тимуру.

Только на том основании, что мы с ним шесть проклятых лет сидели за соседними столами, в дирекции промо НТВ. Вот мы оба были – редакторы. Промо-копирайтеры.

Причём, мы по природной вежливости и общей такой замкнутости за все шесть лет, кроме «здрасьте-здрасьте» слова друг другу не сказали. Даже когда на лестнице вместе курили. Ну вот спокойно курим – и спокойно себе молчим.

Да и не до того как-то все было: то кассеты отсматривать, то тексты писать… То, пока куришь, их в уме сочинять.

Только пару раз я к Тимуру все же пристала. От тоски. И уже сразу с дикими вопросами.

– Вот, к примеру, Тимур Юрьевич, – вопрошала внезапно я. Оторвавшись от компьютера. Когда мы от пятичасового ожидания кассет для сегодняшнего просмотра уже все офигевали. А это означало, что до 12 ночи мы отсюда не выйдем. – Как Вы полагаете, кто лучше поэт: Анненский – или Венцлова?

Тимур несколько терялся. От такой моей уже окончательной дикости. Но очень вежливо и осторожно мне отвечал (а то мало ли что, какая-то психованная))

– Оля, если брать значение для русской поэзии, то все же Анненский. Венцлова – это все-таки переводы…

И вот я, отчаявшись уже, позвонила, наконец, Тимуру.

(А телефон я знала. Они наши все списком в отделе на стеночке висели. На случай ядерной войны. Чтобы нас сразу на работу вызвать, практически кому попало. Кто первый до списка добежит))

Тимур Юрьевич, – взмолилась я, – спасите. Помогите. Давайте я про вас фильм сниму, а то меня уже хотят выгонять без справки, как неблагонадежную».

– Оля, я вам не отказываю, но вообще-то в смысле благонадежности я тоже – не очень-то… ну, подхожу. Как бы вам опять…

– Тимур Юрьевич, я не отступлюсь. Я их буду брать измором. Снимать свое кино до посинения. В конце концов им надоест, и они мне выдадут – как минимум, «волчий билет».

И Тимур пошел на эту авантюру.

И мы выиграли, и через год я защитила диплом.

Это, конечно, была победа моих мастеров – Герасимова и Добровольского. А также всего прогрессивного человечества)

На защите члены худсовета вдрызг переругались, даже про мой фильм забыли, и только кричали друг на друга:

Меньшов: «Ну, все-таки, он не Пушкин!»

Фенченко: «Он – не Пушкин, он – Кибиров!!!»

И от нервов убегал курить на балкон. Опасаясь, я думаю, дать кому-нибудь по морде))

Но наша ректор, Вера Игоревна, которая, посмотрев мой диплом, побежала и купила все книжки Тимура Кибирова, атаки изящно отбивала. Я бы так не смогла.

– Кибиров – прекрасный русский поэт…

– Он не русский! – кричал кто-то из мракобесов. (Вот тоже ещё, поставили в вину))

– Ну, он осетин, – невозмутимо отвечала Вера Игоревна. – Но пишет-то он по-русски…

Короче, всем лучшим в моей жизни я обязана русской поэзии))

Так что ДР Тимур Кибирова – это и мой личный праздник

Генеральская дочка

Вот блин! Я хотела бы быть! Генеральской уже дочкой! Я под это прямо вот заточена!

И красота, и стать, и высокий рост…

У меня, правда, не получилось.

И не по зависящим от меня обстоятельствам.

Отца разжаловали, за развод, с женщиной с тремя детьми. Прямо скажем, что его так разжаловали уже не в первый раз. Правда, ранее – без женщин. Так он и метался вообще: то он – полковник. То вдруг опять подполковник…

И так десять раз)))

Ну вот если предположить. Что родители эти мои как-то между собою все же поладили. И что мамочка наша, красивая, как кинозвезда, внезапно научилась суп варить. И Карибский кризис Хрущев с Кеннеди благополучно преодолели.

А я – прямо вот 1964-го года рождения.

Хронику почитайте.

(Вот из всего случившегося только Хрущев с Кеннеди и оказались молодцы. Обо всех остальных я этого сказать не могу).

Но вот могла же бы быть жизнь! Мама дорогая!

Я же могла бы быть генеральской дочкой, с ног до головы в панбархате, лейтенанты бы папочкины мне пирожное бы на тарелочке носили! А не это вот все!

Я бы могла, к примеру, с 17 лет начиная, не пахать? Как проклятая? От машбюро ТАСС – и дальше, со всеми остановками? От газеты «Комсомольская правда» до Первого канала? На фиг оно мне было надо?

И вот я, может быть, могла бы не бояться? Всю свою жизнь? Что мы с дочкой умрем с голоду? Ещё и мамочку-инвалида нафиг угробим?

Я же могла бы блистать?

И ведь никто бы мне даже лопоухих ушей в вину не поставил! (Мамочка, бедная, все мое детство по этому поводу причитала. Утешала меня. Дескать, Олечка! Как только вырастешь, тут же и сделаем пластическую операцию. Такое вообще уродство! Но ты, типа, не расстраивайся).

А я могла бы! При богатом папочке! На лопоухие уши вообше внимания не обращать! Я бы ещё даже и посмотрела, как бы кто посмел. Генеральскую дочку критиковать!

Какие у неё там и вообще уши…

Вот ничего этого и вообще не случилось. И папочка до генерала не дослужился, а шансы были. Потому что его за то, что он бросил жену с тремя детьми, тут же на партсобрании и пригвоздили. И в отставку отправили.

Я бы эту мамочку тоже бы бросила. Если бы могла себе это позволить. Мне вот буквально что во сне не снилось, что вот я просыпаюсь – а ее в моей жизни нет. Когда она умерла, в 82 года, мне, соответственно – 50, я неделю сидела на подоконнике, курила и думала: Что? Можно уже теперь начать жить? Свою жизнь? Это невероятно…

(Ну, тут правда, и мамочкина родня в своё время постаралась. Во все партийные организации дацзыбао, как положено, написала. На хрена им это было нужно? Я думаю, что из мстительности. Они уже было расположились. Жировать на генеральских харчах. А тут такой облом. В смысле, большое разочарование)

И мамочка наша, немыслимой красоты, тут же от отчаяния и свихнулась. И больше из психиатрических больниц не вылезала. Ну, я ее понимаю. Только вот разбежался: бриллианты там вагонами, копченая колбаса, подчиненные мужа носятся на цирлах, все желания исполняют…

Габардиновые там, плащи. В количествах, превышающих человеческие потребности…

А тут, наоборот: полная бедность и трое детей. На фиг они и вообще нужны? И ещё в таком числе? Тут любой с ума сойдёт. От такого несовпадения мечт с жестокой реальностью. Я бы, может быть, тоже свихнулась. Если бы я сразу уже не была умнее. И моей в этом заслуги нет. Списываю на исторические обстоятельства.

Но вообще я до сих пор люблю там, помечтать. Выстроить параллельную реальность. Это у нас сейчас и вообще такой тренд. Кто только ее ни выстраивает. На любых вообще допущениях.

У меня ещё и скромные, нужно сказать, мечты…

Что вот как я. Под музыку Вивальди. В панбархатом платье. На шпильках, на каблуках. С глубоким таким декольте. Вплываю в бальную залу. Ну, или в большую комнату. В приличной вообще хрущевке.

А там стол уже ломится. От салата Оливье. И советского шампанского.

И все просто тащатся. От счастья умирают. Лейтенанты там, папочкины адъютанты, пачками вдоль стен ложатся. Каждый готов на мне сию же минуту жениться. А я ещё буду выбирать))

И мои лопоухие уши считаются за такую пикантную деталь. Тока подчёркивающие неземную красоту. Генеральской там дочки.

Вот вообще ничего этого не случилось. А только я пахала всю свою жизнь, как лошадь, и никакой папа-генерал за меня нигде словечке не замолвил.

Но, правда, с другой стороны, вышло даже и лучше. Что бы я вот, сейчас, делала? С этой своей застарелой привычкой к панбархату?

Так я хотя бы, кроме как на картофельные чипсы, ни на что особенно не рассчитывала…

И есть у меня и вообще опыт. Ну, не мой. Моих подружек. Одноклассниц там. Наследниц прокурора Вышинского. Так им ещё и гораздо хуже!

Вот ровно что на общих условиях прожита была жизнь. А они к этому не привыкли!

И, главное, мой папа, он, хотя бы, не прокурор Вышинский. Он, может быть, не стал генералом. Но он вообще не преступник. И точно «не расстреливал несчастных по темницам». Хотя и был военный человек.

Он больше всегда своей головой рисковал. И страшно был в этом смысле отважный.

А чего там потом у нас в жизни было, так это фигня. И всегда, даже если денег нет, можно сбегать в киоск с мороженым: и купить ребёнку, как минимум, кукурузные палочки. Аж сразу две пачки. А там и до зарплаты недалеко…

Короче, прорвёмся!

А то ли мы не генеральские, блин, дочки?

Больше, правда, потенциально.

Но характер!

С ним же ничего не сделаешь?

Правда?

На работе – как дома

Не совсем, конечно, про семью. Но это – с какой стороны посмотреть…

Помню, кто-то из иностранных журналистов объяснял нам про российское (вечно советское) телевидение.

Хотя, телевидение просто вот везде, во всем мире – страшно скучное. Ну, потому что на 24 часа в сутки трудно чего-то такого придумать.

Интересное на телевидении всегда встречается в виде отдельных припадков. Такая работа.

И вот парнишка этот, наш приятель, по-моему, он был англичанин, с BBC, объяснял популярно:

– Ничего хорошего у вас на телевидении не будет. И быть не может. Потому что: у вас – неправильный отбор. У вас тут все блатные…

И вот правда это. И во всех практически эшелонах. Вплоть до уборщиц и бухгалтерии.

Какой-то вообще орден. Тамплиеров))

При том, что я не утверждаю, что талант, профессионализм и способность жертвовать собой (а без этого никак)) встречаются исключительно у самородков, поднявшихся внезапно из низов. Это категорически не так!

Но вот какая-то специальная элитарность вкупе с полной уже некритичностью к «своим деткам», это и вправду может очень сильно напортить. Работе телеканала в целом.

Ну вот ладно бы они хотя бы ничего не делали! Тогда ещё как-то было бы можно))

Но вот на самом деле любимая наша и обожаемая «Комсомольская правда», в 80-х, с тиражом 24 миллиона экземпляров (второе место в мире, после какой-то там японской газеты), она реально процветала по той простой причине, что туда брали, кого попало.

Ну, то есть, не кого попало, конечно. Но все равно, это было что-то поразительное. Туда курьера, например, и сразу уже – к главному редактору – брали просто по рекомендации предыдущего курьера. Вот я ровно так в «Комсомолку» и пришла.

А то, что «вышли мы все из курьеров», так это и вообще была наша отрядная песня)) Половина буквально редакции…

Полюс ещё, в «Комсомолку» уверенно брали «понаехавших». Не имело значения, откуда: из Сибири там, или из Тбилиси. Из Ташкента. Как правило, эти ребята показывали себя, ещё работая собкорами.

И вот в редакции лучшей газеты страны всегда был, в сущности, базар-вокзал. Ну, не очень бросалось в глаза, конечно. Все вот прямо-таки умели себя вести. Но приезжавшие «на этаж» новые журналисты, не имея ни где поселиться, ни как вообще в столице обосноваться, традиционно, и долгое время, пока им там какую-никакую гостиницу не организуют, или – общежитие, жили прямо в редакции.

Спали там, на редакторских диванчиках, по кабинетам. Утром чистили зубы и умывались в редакционном туалете. (Где принимали душ, не знаю, но думаю, что внизу, в типографии. Этот самый душ даже и засветился в фильме Тарковского «Зеркало». Там Терехова смывает с себя липкий ужас после подозрения в опечатке. Содержание опечатки в фильме, кстати, не озвучено. Но все все равно знают. В чем там дело было))

Имели наши ребята, как правило, из одежды два свитера, в которые по очереди и переодевались, если нужно было принарядиться. Правда, и у остальных, даже и дома, было ровно так же: те же два свитера…

И вот это было для всех и вообще нормально. Никакого разделения на москвичей и понаехавших в редакции не было. Не все, собственно говоря, друг про друга и знали…

Хотя, конечно, новичкам было особенно трудно, но вот только в чисто бытовом плане. Хотя, кое-кто это даже и понимал.

Акрам Муртазаев в моем фильме рассказывал, про Свету Орлюк, мою ровесницу и нашу подружку. Которая на дежурство (а это всегда тянулось до глубокой ночи, собственно говоря, до 23.00, если не успели сдать номер к сроку, тогда и полночь, и час, и два – со всеми остановками).

Поесть при этом и вообще негде.

Так вот Светка сразу уже приходила на работу с коробочкой. В которой лежали какие-нибудь там котлетки, которые она дома пожарила. И уже в темной ночи, под общие голодные спазмы, Светка всех этими котлетками кормила.

В особенности тех, кому домашний ужин в принципе не светил…

Как вспоминает Акрам, котлеток хватало на многих и многих…

Зато и газета была: весь тираж раскупали, до последнего номера. То есть, просто безотходное производство. В киоск «Союзпечати» с утра нужно было идти, потом не оставалось.

И не потому, что мы там все не были «блатные». Кто-то и не был. Кто-то был. Но вот так, как на телевидении, когда твои «верительные грамоты», папочка там, мамочка, учитываются в первую очередь, такого в газете никогда не было.

Там в первую очередь учитывалось, чего ты, собственно говоря, у нас тут вчера понаписал)) Все остальное считалось – ерунда.

Про любовь

Вот что значит, что человек любит свою работу.

Я и правда – люблю.

У меня всю жизнь в первую очередь бурный роман – со своей профессией. Никакие кавалеры конкурировать не могли))

Мы, конечно, в соцсетях этих – токмо подделываемся под частных лиц. Потому что профессионализм – не пропьешь!

При том, что я профессию свою выбирала, вот журналистику, исходя из собственного окончательного кретинизма.

У меня даже и дневниковые записи на этот счет есть.

Я думаю, что у меня – какой-нибудь синдром Аспергера. Как у Илона Маска. Потому что мы с ним оба – недоделанные. Плохо понимаем, что и вообще с «людями» делать. Предпочитаем мир абстрактных идей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.