Саадат Хасан Манто
Избранные рассказы

© К. В. Струков, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Вступительное слово Мухаммада Халида Джамали

В 2022 году в России вышел в свет сборник стихотворений Фаиза Ахмада Фаиза, а сегодня мы удовольствием представляем российским читателям произведения Саадата Хасана Манто. Проект по переводу пакистанских поэтов и писателей на русский язык был начат моим другом и предшественником Шафкатом Али Ханом. Для меня большая честь быть свидетелем выхода второй книги.

Пакистан дал миру многих великих поэтов и писателей, которые внесли неоценимый вклад в развитие литературы на языке урду. Саадат Хасан Манто (1912–1955) был одним из самых выдающихся драматургов, пишущих на урду, автором множества коротких рассказов. Был посмертно удостоен высшей гражданской награды Пакистана Нишан-э-Имтиаз (Награда за выдающиеся заслуги).

В своем творчестве Манто исследовал широкий спектр тем, включая проблемы феминизма и сексуальности в консервативном обществе Южной Азии. Вопросы гуманизма, лицемерия, бессмысленности насилия и страдания, которые он поднимает на страницах своих произведений, выходят далеко за рамки времени и географии.

Известный критик литературы на урду доктор Салим Ахтар писал, что творчество Манто остается актуальным даже спустя полвека – потому, что автор не боится изображать темные стороны человеческой природы.

Манто вдохновляли такие гиганты русской классической литературы, как А. С. Пушкин и Ф. М. Достоевский. А в его коротких рассказах явно прослеживается влияние А. П. Чехова и М. Горького, которые, как и Манто, изображали жизнь маргинализированных слоев общества.

Саадат Хасан Манто переводил русскую литературу на урду. В сборник рассказов под названием «Русси Афсане» («Русские рассказы») вошли «Три вопроса» Л. Н. Толстого, «Служанка» и «Отпрыск» А. П. Чехова, «Двадцать шесть мужчин и девушка» М. Горького. А в предисловии к этой книге Манто отдал дань уважения таланту А. С. Пушкина, отметив, что его повесть «Пиковая дама» с художественной точки зрения лишена каких-либо недостатков.

О рассказе Манто «Тамаша» («Зрелище»), повествующем о резне в Амритсаре 1919 года, литературный критик отзывался так: «После изучения русской литературы переводчик написал рассказ в русском стиле. Место действия этой истории больше похоже на Москву, чем на Амритсар».

В одной из своих работ Манто рассказывает, что его увлечение Россией было настолько сильным, что он часто смотрел на карту мира, планируя сухопутный маршрут, чтобы добраться до этой страны.

Несмотря на значительное влияние русской литературы на творчество Манто, сам он на русский язык переводился очень мало.

Ничто так не сближает людей, как искусство и литература. За последние десять лет, благодаря развитию двусторонних отношений и взаимовыгодному сотрудничеству, между Пакистаном и Россией установилось глубокое взаимопонимание. Публикация рассказов Манто на русском языке станет еще одним шагом на пути к укреплению связей между нашими народами.

Назначение послом Пакистана в Российской Федерации – это огромная честь для меня. По приезде в Москву мы с моей семьей не могли не отметить, с каким трепетом в России относятся к искусству и литературе. Это вдохновляет нас на дальнейшее изучение ее богатейшей культуры.

Надеюсь, что рассказы Манто будут тепло приняты российскими читателями и литературными критиками.

Приятного чтения!

Мухаммад Халид Джамали,

Чрезвычайный и Полномочный Посол Исламской Республики Пакистан в Российской Федерации

Биография и творчество Саадата Хасана Манто (вступительная статья к. ю. н. Струкова К. В.)

Пакистанский писатель Саадат Хасан Манто приобрел известность как один из лучших мастеров короткого рассказа на урду первой половины двадцатого века. Его произведения отмечены множеством престижных наград и по праву считаются шедеврами мировой литературы.

Манто – автор одной повести, двадцати двух сборников рассказов, пяти сборников радиопьес, трех сборников эссе, ряда статей и киносценариев. Многие из них переведены на иностранные языки.

Произведения Манто поднимают универсальные вопросы добра и зла, но при этом позволяют понять и социально-культурную специфику Пакистана и Индии. В рассказах Манто, поклонника русской классической литературы, много стилистических особенностей и морально-нравственных проблем, характерных для произведений Максима Горького, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, других известных российских писателей. И этим он может быть особенно интересен для русскоговорящего читателя.

Саадат Хасан Манто (11.05.1912–18.01.1955) родился в местечке Самбрала близ индийского города Амритсара в семье потомственных юристов. Он гордился, что его предки являлись кашмирскими пандитами, некогда перешедшими в ислам. Саадат Хасан был младшим ребенком в семье. Мальчик жил и воспитывался дома вместе с сестрой. Трое братьев, будучи сыновьями отца от первого брака, были намного старше Манто, они получили юридическое образование в одном из университетов Южной Африки, после чего пошли по стопам родителя.

Гулям Хасан, отец писателя, надеялся, что его младший отпрыск не будет выбиваться из общей колеи и станет юристом. Но интересы Манто лежали в сфере литературы, склонность к которой он проявил в довольно раннем возрасте. Будучи учеником восьмого класса, мальчик с энтузиазмом писал статьи для школьной газеты, которые получали множество хвалебных отзывов. Много читая, он постепенно увлекся театральной деятельностью, организовав с товарищами драматический кружок. Отец не поощрял подобных увлечений сына, считая их бесполезной тратой времени. Однако с этим ничего не удавалось сделать. Мальчик с ранних лет не отличался усердием и прилежанием, добиваясь успехов лишь в тех сферах, которые были ему действительно интересны. Он рос озорным, непоседливым и упрямым. Имея склонность к бунтарству, Саадат Хасан нередко специально поступал вопреки воле отца, чем навлекал на себя нешуточный гнев. В противовес отцу, мать семейства была мягкой женщиной, не пытавшейся как-либо ограничивать детей.

По мнению Манто, суровость отца и доброта матери сформировали его как личность. Многие современники отмечали, что он, будучи тонким и отзывчивым человеком, мог нередко быть вспыльчивым, резким и нетерпимым в отношении окружающих.

Бесспорно, большое влияние на становление Саадата Хасана оказала общественно-политическая обстановка в Индии тех лет – в частности, борьба за независимость от Великобритании и последовавшее вслед за обретением суверенитета образование Пакистана.

Серьезное значение в жизни любого человека играет его образование. Учеба в ее строгих академических рамках давалась мальчику с большим трудом. Детство и юность Манто прошли в родном Амритсаре, в школах которого он получил начальное и среднее образование, умудрившись при этом дважды провалить экзамены на аттестат зрелости. В 1931 году будущий светоч пакистанской литературы поступил на гуманитарный факультет местного колледжа Хинду Сабха. Из-за слабого знания урду (в семейном кругу говорили на панджаби) вступительные испытания дались ему лишь с третьей попытки.

Во время обучения в колледже Манто вместе с двумя своими друзьями знакомится с модным журналистом Абдулом Бари Алигом, который работал штатным корреспондентом в политической газете с левым уклоном «Мусават». Под его влиянием юноши загорелись революционными идеями, стали поклонниками иностранной литературы, прежде всего русской и французской. В то время на урду и английский были переведены многие книги западных писателей. Студенты колледжа читали произведения А. П. Чехова, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, Максима Горького, И. С. Тургенева, А. С. Пушкина, Виктора Гюго, Жан-Жака Руссо, Ги де Мопассана. Именно по совету Бари-сахиба молодой Манто решил попробовать себя в качестве переводчика художественной литературы, согласившись перевести с английского на урду повесть Виктора Гюго «Последний день приговоренного к смертной казни». На работу ушло всего две недели. Перевод был опубликован в 1933 году одним из издательств Лахора под названием «Рассказ заключенного». Затем вместе с товарищем Хасаном Аббасом он переводит мелодраматическую пьесу Оскара Уайльда «Вера, или Нигилисты». Также в скором времени выходит сборник Манто под названием «Русские рассказы», где он собрал воедино свои переводы на урду литературных шедевров российских классиков. Наряду с художественными произведениями Манто интересуется политическими работами, в том числе трудами В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого, М. А. Бакунина и П. А. Кропоткина.

В какой-то момент Саадат Хасан и его друзья пришли к выводу, что у них достаточно сил, чтобы заняться более сложными видами творчества, нежели переводы чьих-то творений. Один из первых совместных проектов был пропитан юношеским нигилизмом и верой в торжество революции. Под влиянием произведений российских авторов, а также Оскара Уайльда молодые люди решили поставить в Амритсаре пьесу под названием «Вера», которая была посвящена свержению самодержавия в России, однако из-за запрета местных властей она так и не была представлена публике.

Примерно в это же время Манто сочиняет собственные рассказы и занимается журналистской деятельностью. Он активно сотрудничает с местной газетой «Благодеяние» и журналом «Вокруг света», где публикует свои переводы и критические заметки, касающиеся иностранной литературы. В период обучения в колледже вышел его первый серьезный рассказ «Зрелище», напечатанный в 1934 году в леворадикальной газете «Народ» и носивший явную антиколониальную, революционную направленность. На фоне литературных успехов учеба по стандартной программе давалась Манто с очень большим трудом. Пренебрежение зубрежкой и посещением занятий быстро сказались на текущей успеваемости. Дважды Саадат Хасан проваливает сдачу экзаменов за первый курс, и его исключают из учебного заведения.

Это событие уязвило самолюбие Манто. Вместе с еще несколькими отчисленными товарищами он решил поступать в Алигархский мусульманский университет. Успешно сдав экзамены, Саадат Хасан смог продержаться в университете всего девять месяцев, после чего был вынужден оставить учебу из-за серьезных проблем со здоровьем (у писателя были слабые легкие).

Покинув Алигарх, Манто отправляется на трехмесячное лечение в один из санаториев Кашмира, потом едет в Лахор и устраивается на работу в периодическое издание «Парас». Спустя непродолжительное время он переселяется в Бомбей (современное название – Мумбай), куда его пригласили на должность редактора еженедельника «Мусаввир». Жизнь в большом городе оказывается очень насыщенной и плодотворной. Помимо редакторской деятельности, Манто подрабатывает сценаристом в кинокомпаниях, пишет тексты для радио. Он приложил руку к созданию многих кинокартин, в том числе таких, как «Бегум», «Восемь дней» (в которой к тому же сыграл одну из главных ролей), «Грязь», «Мирза Талиб». Параллельно Саадат Хасан пишет короткие рассказы, постепенно оттачивая мастерство. Он становится завсегдатаем мероприятий Ассоциации прогрессивных писателей Индии – организации, в которую входили многие талантливые писатели и интеллектуалы, общение с которыми оказало важное влияние на его творчество.

В Бомбее произошли и серьезные изменения, связанные с личной жизнью начинающего литератора. Матушка Манто сватает ему девушку из мусульманской семьи с кашмирскими корнями. В мае 1938 года молодые были помолвлены, однако свадьбу пришлось отложить на год из-за маленького и нестабильного заработка Саадата Хасана: этих денег не хватало на содержание будущей семьи. В те времена кинокомпании нередко выплачивали сотрудникам только половину жалованья, увязывая выплату второй половины с успехом картины, а подработки в качестве сценариста были значительной статьей доходов писателя. Свадьба состоялась 26 апреля 1939 года. Жена Манто, Сафийа, обладала покладистым характером. Она быстро стала терпеливой супругой и заботливой матерью. Финансовое положение семьи Манто почти всегда оставляло желать лучшего, поскольку ремесло литератора в ту пору было занятием, не сулившим серьезной прибыли. Сафийа нередко сетовала по этому поводу и советовала мужу сменить профессию на более доходную – к примеру, открыть небольшой магазин. Несмотря на некоторое расхождение во взглядах, Манто питал к жене самые нежные чувства и считал, что его супружеская жизнь сложилась прекрасным образом.

Примерно спустя год после женитьбы Манто, в июне 1940 года умирает мать писателя. Известие о ее кончине нанесло ему глубокую душевную рану и привело к ухудшению здоровья. На фоне этих событий Саадат Хасан теряет место редактора в еженедельнике «Мусаввир», это сказывается на материальном благополучии семьи. В поисках новой работы он переезжает в Дели, получив приглашение от городской радиостанции. Многие исследователи творчества Манто отмечают, что полтора года жизни в этом городе оказались наиболее плодотворными для автора. Выходят сборники его рассказов «Пар» и «Черные шаровары», публикуется множество статей, увидели свет многочисленные радиограммы. В этот же период жизни писателя настигло новое потрясение – смерть годовалого сына Арифа в апреле 1941 года. Некоторые произведения Манто не проходят местной цензуры, постепенно у него возникает конфликт с руководством радиостанции. Со временем стало очевидно, что Бомбей, несмотря на продолжительное пребывание в Дели, в большей степени пришелся по нраву писателю, и он строит планы по возвращению. Как нельзя кстати главный редактор «Мусаввира» пишет Манто письмо, предлагая ему вернуться в редакцию еженедельника, а кроме того, заняться сценарием для одной киностудии.

Переехав в 1942 году в Бомбей, Саадат Хасан вновь приходит в «Мусаввир» и параллельно пишет сценарии для фильмов. На страницах прессы отдельными изданиями публикуются его рассказы. В частности, в 1943 году увидел свет сборник «Рассказы и драмы», а в 1946-м – сборник радиопьес «Поворот». В 1947 году издается сборник «Удовольствие от удара камнем».

Много работая, Манто поддерживает отношения с друзьями, многие из которых входили в ряды творческой интеллигенции тогдашней Индии. Среди тех, с кем он активно общается, писатель Кришан Чандар, кинорежиссер Шахид Латиф, журналист Ахмад Надим Касми, актер Ашок Кумар.

Жизнь Саадата Хасана в Бомбее была омрачена судебными преследованиями, инициированными властями. В 1942 году консервативная пресса обрушилась на писателя с критикой за рассказ «Черные шаровары», главная героиня которого – продажная женщина. Автора упрекали в посягательстве на нравственные устои общества и непристойности. Поднятая в СМИ шумиха дошла до местных властей, против него завели уголовное дело. Во время слушанья в городском суде Лахора писатель был полностью оправдан. Однако это дело не было единственным в его карьере. Второй процесс был начат в том же году из-за рассказа «Запах». Наряду с обвинениями в безнравственности автору вменяли еще и политическую статью, ставя в вину неприглядное описание женщин-христианок, служивших в Женском вспомогательном корпусе, который обладал в государстве официальным статусом военного подразделения. Все это происходило на фоне ужесточения правительственной цензуры – шла Вторая мировая война, в которой Индия выступала на стороне антигитлеровской коалиции, будучи доминионом Великобритании. Процесс затянулся до 4 мая 1945 года. Приговор вынесли уже после капитуляции Берлинского гарнизона под натиском советских войск – приказ о сдаче столицы был отдан исполнявшим обязанности коменданта города генералом Гельмутом Вейдлингом 2 мая 1945 года. В условиях фактической победы в войне индийские власти могли позволить себе пойти на некоторые послабления в отношении прессы. Дело закончилось оправданием писателя. В период второго судебного процесса начался еще и третий: в 1944 году против Манто выдвинули обвинения из-за рассказа «Пар». Судебный процесс, состоявшийся в феврале 1945 года, несмотря на многочисленные заявления представителей либеральной интеллигенции в защиту автора, закончился тем, что обвиняемого признали виновным, приговорив к штрафу в размере двухсот рупий. Впоследствии это решение отменил суд апелляционной инстанции, Саадата Хасана полностью оправдали. Судебные преследования подрывали душевные и физические силы Манто, вынужденного отрываться от работы и ездить в Лахор для участия в заседаниях.

В Бомбее писатель прожил практически вплоть до объявления независимости Индии и образования Пакистана в 1947 году. Эти события спровоцировали кровавые столкновения между мусульманским и индуистским населением канувшей в Лету Британской Индии. Их последствия имеют место вплоть до настоящего времени. Из-за территориальных споров, в частности Кашмирского конфликта, а также национально-религиозной розни противостояние между двумя молодыми государствами быстро обрело военный характер. В то время в Бомбее происходили массовые антимусульманские выступления, многочисленные погромы заканчивались человеческими жертвами.

Резонно опасаясь за свою жизнь и жизнь близких, Саадат Хасан, будучи мусульманином, как и многие другие жители Бомбея, покидает любимый город и уезжает в Пакистан в январе 1948 года. По дороге он на несколько дней останавливается в Карачи у друга детства Хасана Аббаса, а затем обосновывается в Лахоре (оба этих крупных города вошли в состав Пакистана). Переезжая, Манто надеялся, что со временем ситуация нормализуется и он сможет вернуться. Однако этому не суждено было сбыться. Он приехал в Пакистан, находясь в крайне подавленном состоянии. Несколько первых месяцев прошли в глубокой апатии. Саадат Хасан вынужден был искать новую работу. В этот период двое близких товарищей Манто получают от пакистанских властей разрешение на издание газеты «Сегодня». Они предлагают писателю работать на них, и он принимает приглашение. Публиковавшиеся в этой газете рассказы вошли в сборник «Горькое, кислое и сладкое», который увидел свет в 1954 году. Примечательно, что Манто не выступал ни на стороне Индии, ни на стороне Пакистана, надеясь, что лидеры обеих стран смогут разрешить проблемы мирным путем и положить конец кровопролитию. Эти чаянья оказались напрасны. Конфликт лишь усугублялся. Пытаясь отвлечься от негативных политических событий, писатель стремился с головой уйти в творчество. В это время выходят многие рассказы, так или иначе касающиеся межнациональной розни и противостояния между Пакистаном и Индией – «Тоба-Тек-Сингх», «Последнее приветствие», «Холодное мясо», которые по праву считаются шедеврами. За последнее произведение автор вновь оказался на скамье подсудимых, но теперь уже в пакистанском суде. Это случилось в 1949 году. Как и прежде, обвинения состояли в том, что рассказ носит безнравственный характер и противоречит нормам общественной морали. Судебное разбирательство длилось до января 1950 года. Суд первой инстанции приговорил писателя к трем месяцам лишения свободы и крупному денежному штрафу, однако апелляционный суд полностью оправдал Саадата Хасана.

Несмотря на оправдательный приговор, Манто постоянно сталкивается с травлей со стороны консервативной общественности, видевшей в его рассказах посягательство на нравственные устои нового государства. В отместку критикам Саадат Хасан сочиняет «Вверх, вниз и посередине» – творение, в котором он высмеивает ханжество похотливых представителей среднего класса. За это произведение он вновь попадает под суд. Судья, рассматривавший дело, признался, что является большим поклонником таланта Манто, однако, несмотря на это, приговорил его к штрафу в размере двадцати пяти рупий.

Жизнь Саадата Хасана в интеллигентской среде новой страны не была комфортной. Ассоциация прогрессивных писателей Индии на съезде в мае 1948 года признала Манто реакционным писателем и объявила ему бойкот. Аналогично в 1949 году поступила и Ассоциация прогрессивных писателей Пакистана. Разумеется, это не могло уничтожить годами складывавшиеся дружеские связи в писательском кругу, однако серьезно подпортило репутацию Саадата Хасана. Живя в Лахоре, Манто восполнял потребность в интеллектуальном общении, посещая заседания молодежного Кружка ценителей искусства, члены которого выступали за свободу творчества и недопустимость чрезмерного государственного вмешательства в культуру.

За прожитые в Пакистане семь лет Манто создал немалое количество рассказов, составивших пятнадцать сборников, выпустил четыре книги очерков и эссе.

Еще с юности у Саадата Хасана было пристрастие к курению и алкоголю. Постепенно это переросло в нешуточную зависимость. Дозы спиртного и никотина увеличивались, это подрывало слабое здоровье писателя. Он ничего не мог поделать с пагубными привычками. Во время особенно острых кризисов он даже продавал свои произведения за бутылку. В 1951 году Манто соглашается с доводами родных, что проблема полностью вышла из-под контроля, его помещают в лечебницу для душевнобольных. Шестинедельный курс противоалкогольной терапии оказался эффективным. Восемь месяцев Манто не притрагивался к спиртному, это благотворно сказалось и на здоровье, и на творческих возможностях, но наступил день, когда Манто, решив, что лишняя стопка не помешает, снова сорвался. У него начался длительный запой. Родственники пытались поместить его в больницу насильно, но врачи были не вправе делать это против воли пациента, а Манто категорически не соглашался лечиться.

Саадат Хаасан ушел из жизни 18 января 1955 года в возрасте сорока двух лет. Смерть наступила в результате цирроза печени. Тело писателя захоронено на кладбище Мийани Сахаб в Лахоре. Эпитафию, высеченную на надгробии, составил сам Манто незадолго до своей кончины: «Это – надгробие могилы Саадата Хасана Манто, который и сейчас считает, что имя его было неповторимым словом на скрижалях мира».

В творчестве писателя можно выделить следующие основные периоды:

• университетский (1931–1936),

• первый бомбейский (1936–1941),

• делийский (1941–1942),

• второй бомбейский (1942–1948),

• пакистанский (1948–1955).

Творчество Саадата Хасана Манто вызывало бурный интерес еще при его жизни – в индийской и пакистанской прессе публиковалось множество критических заметок, обсуждалось содержание рассказов, стиль писателя, место Манто в литературе.

В произведениях Манто очевидны политические отголоски того времени. Тема антиколониальных выступлений затронута в таких рассказах, как «Новая конституция» и «Во имя свободы». Угнетение женщин и борьба за их права – в рассказах «Грубость», «Комната с ярким светом», «Лицензия». Национальным и религиозным противоречиям между индуистами и мусульманами посвящены «Теория двух наций», «Завещание Гурмукха Сингха», «Хинди – урду», «Рам Хилаван», «Сахаэ». С индо-пакистанским конфликтом читатель может ознакомиться в сочинениях «Собака Титвалы», «Кхол до» и «Последнее приветствие». Нередко произведения Манто носят автобиографический характер. В числе таковых – «Меня зовут Радха», «Бабу Гопи Натх», «Сирадж», «Мамад Бхай», «Пирун». Многие рассказы Манто посвящены жизни в Бомбее. Значительная часть произведений, вошедших в цикл «Бомбейские истории», также представлена в настоящем сборнике: «Хушия», «Десять рупий», «Дитя Хамида», «Радость поражения», «Конец царства», «Запах».

Большое внимание в творчестве Саадата Хасана уделено описанию судеб бывших людей, что роднит его с таким признанным классиком мировой литературы, как Максим Горький. Героями Горького нередко являются воры, убийцы, пьяницы, картежники, падшие женщины, банкроты – одним словом, люди социального дна, всевозможные антиобщественные элементы, склонные к распутному образу жизни и нарушению закона. И в рассказах Манто в качестве основных (а то и главных) персонажей можно нередко встретить скупщиков краденого, проституток, бандитов, сутенеров, бедняков и прочих ненужных людей, чье существование на первый взгляд лишь мешает нормальному общественному развитию. В качестве примера можно назвать девочку Сариту из рассказа «Десять рупий», которую мать с малых лет заставляет заниматься проституцией, убийцу, грабителя и насильника Ишара Сингха из «Холодного мяса», сутенера Джуху из «Сирадж».

При этом у обоих авторов подобные герои, при всех их безусловных грехах и пороках, нередко смотрятся более благородно, нежели добропорядочные члены общества. В произведении «Макар Чудра» безродная цыганка Радда гордо отвечает зажиточному магнату, готовому купить ее за любые деньги, что орлице не место в вороньем гнезде, и она выглядит несоизмеримо выше незадачливого поклонника, пытающегося добиться ее посредством своего богатства. В рассказе «Дитя Хамида» наемный убийца Дада Карим, помогающий успешному бизнесмену и уважаемому отцу семейства Хамиду умертвить его ребенка, рожденного от продажной женщины, смотрится в подобной жизненной ситуации более цельным, принципиальным, твердым и, как ни странно, порядочным человеком, нежели заказчик этого преступления, готовый любой ценой скрыть свой позор.

Некоторые произведения Саадата Манто близки по духу произведениям Ф. М. Достоевского. У обоих авторов бездна человеческого уродства, страданий и греха нередко служит мрачным фоном повествования, своей тяжестью как бы придавливая того или иного персонажа, постепенно доводя его до крайней степени отчаянья. В такой атмосфере одинокий рассказчик из произведения Федора Михайловича «Сон смешного человека» решает покончить жизнь самоубийством. Осознание того, как много женщин вовлечено в проституцию, понимание безальтернативности повергает в ужас главного героя рассказа Манто «Радость поражения». Оба классика рассказывают о падших женщинах, погрязших в грехе из-за чудовищного стечения обстоятельств, но сохранивших остатки природной чистоты и добросердечности. Примером этого в творчестве Достоевского служит Соня Мармеладова из романа «Преступление и наказание», которая ввиду крайней нищеты ее семейства вынуждена торговать своим телом, а у Саадата Хасана – бывшая проститутка Зинат из рассказа «Бабу Гопи Натх», искренне переживающая по поводу своего грязного прошлого.

Можно говорить о влиянии на творчество Саадата Хасана произведений И. С. Тургенева. Любопытно, что в одном из рассказов Манто («Гилгит Хан») – очевидная схожесть сюжета с тургеневским «Муму». В обоих случаях центральный персонаж – простой подневольный человек, страдающий физическим недугом (у Тургенева это глухонемой крепостной Герасим, у Манто – уродливый официант Гилгит Хан). В обоих случаях герои рассказов – трудолюбивые, исполнительные люди, прекрасно справляются со своими обязанностями. Оба испытывают привязанность к своим питомцам – собакам Муму и Тан-Тан. И обоим приходится сделать непростой моральный выбор, связанный с необходимостью предать смерти единственное, искренне любящее их живое существо. Отличие лишь в том, что герой Манто так и не смог довести начатое до конца, предпочел пожертвовать собой ради спасения близкого друга.

Некоторые рассказы Саадата Хасана пацифистское звучание роднит с произведениями Л. Н. Толстого. У обоих авторов – описание морально-нравственных проблем, духовного кризиса людей, вынужденных столкнуться с ужасами войны. Оба классика говорят, что хорошие люди могут быть с обеих противоборствующих сторон. Учтивый французский капитан Рамбаль в «Войне и мире» искренне признателен Пьеру Безухову за спасение. Он вполне порядочный человек – хотя и состоит на службе в неприятельской армии, пришедшей на чужую землю с враждебными целями. В рассказе «Собака Титвалы» индийские и пакистанские солдаты – обычные люди, лишь волею судеб оказавшиеся по разные стороны линии фронта.

Оба автора говорят о том, что ненависть подогревается предрассудками, из-за этого льются реки крови, в какой-то момент их уже невозможно остановить, как бы этого ни хотелось людям, втянутым в гущу событий. В «Войне и мире» князь Андрей говорит, что война – страшная необходимость, солдаты, убивая друг друга, нисколько не виноваты в этом. В рассказе «Сахаэ» мусульманин, живущий в Бомбее, делится с другом-индуистом пронзительной историей: знакомый индиец, умирая от ран, полученных в случайной стычке с грабителями, просил передать деньги работавшей на него мусульманке. Находясь под впечатлением от услышанного, друг-индуист признается, что ему будет сложно отказаться от мести мусульманам, которые убили его любимого дядю.

У Саадата Хасана, как и у Льва Николаевича, герои обретают духовное прозрение, понимая бессмысленность человеческих конфликтов перед лицом вечности. Андрей Болконский рассуждает о ничтожности мирской славы, разглядывая небо над Аустерлицем. У Манто Рам Сингх («Последнее приветствие»), получив смертельное ранение, в последние мгновения жизни делится с товарищами мыслью о ненужности войны, в которой им приходится участвовать, враждуя с теми, кого они всегда считали своими друзьями.

Стилистически рассказы Саадата Хасана Манто имеют много общего с произведениями Антона Павловича Чехова. Излюбленные стилистические приемы обоих авторов – неожиданные развязки, сочетание трагического и комического в одном рассказе, внимание к деталям, позволяющим лучше понять героев. Нетрудно увидеть схожесть произведений «Иду, господин» и «Спать хочется». Совсем еще маленькие дети, Касим и Варька, заваленные непосильной работой, страдают от хронического недосыпания, терпят унижения от неблагодарных господ. У детей примерно одинаковый круг повседневных обязанностей. В какой-то момент оба они доведены до того, что готовы пойти на крайние меры, лишь бы получить долгожданный отдых. Варька душит ребенка и радуется, что наконец-то сможет уснуть. Касим сознательно калечит себя, чтобы получить освобождение хотя бы от части своих обязанностей и испытывает чувство восторга, когда его замысел удается.

Несмотря на очевидную схожесть произведений Саадата Хасана Манто со многими шедеврами русской классической литературы, они практически не переводились на русский язык. До настоящего времени в России не было напечатано ни одного сборника его рассказов. И это при том, что пакистанский писатель давно обладает мировой славой, а его сочинения публикуются на многих языках мира. Насколько нам известно, до издания этой книги на русском языке было переведено всего восемь его произведений – еще в СССР, и разбросаны они по разным изданиям: «Новая конституция», «Кхол до», «Конец царства», «Крысенок Шаха Даулы», «Цивилизованное кладбище», «Музель», «Тоба-Тек-Сингх» и «Лицензия». Этот сборник рассказов знаменитого кашмирца познакомит с его творчеством широкий круг русскоязычных читателей. Это будет способствовать укреплению культурных связей между Пакистаном и Россией, лучшему пониманию человеческой природы, в тайны которой пытался проникнуть Саадат Хасан Манто.

P. S. Посвящается самой прекрасной женщине на Земле, чье имя, в силу ряда причин, не может быть упомянуто на страницах представленного вашему вниманию сборника рассказов.

к. ю. н. Струков К. В.

Запах

Бесконечные дождливые дни. За окном, омываемые водой, мерно покачиваются листья пипала. На тиковой пружинной кровати, которая теперь немного отодвинута от окна, девушка-маратхи прильнула к Рандхиру.

Листья, словно длинные серьги, громко звенят в мерцающей тьме. Девушка-маратхи прижимается к Рандхиру, будто пытаясь слиться с ним воедино.

Был почти вечер. Он весь день читал новости и объявления в английской газете, а сейчас вышел на балкон глотнуть свежего воздуха. Именно там он и увидел ее, скорее всего, простую работницу канатного завода, укрывшуюся под тамариндом. Громким кашлем он привлек внимание девушки и жестом пригласил подняться к нему.

На протяжении многих дней он ощущал одиночество. Из-за начала военных действий большая часть бомбейских девушек-христианок, которые еще совсем недавно были такими доступными, записалась в Женский вспомогательный корпус. Прочие устроились в танцевальные заведения, расположенные в окрестностях форта, куда разрешалось проходить только белокожим солдатам. В этом крылась подлинная причина затянувшейся печали Рандхира: с одной стороны, доступных христианских девушек становилось очень мало, с другой – Рандхир, считавший себя более утонченным, образованным, здоровым и красивым, нежели бледнолицые солдаты, обнаружил, что двери увеселительных мест закрыты для него по той лишь причине, что его кожа была недостаточно светлой.

До войны у Рандхира были сексуальные связи со многими христианскими девушками, коротавшими вечера недалеко от Nagpara и Taj Hotel. Он прекрасно понимал природу подобных отношений. Ему было известно гораздо лучше, чем этим презренным бледноликим дворнягам, что девушки стремятся заводить романы, отдавая дань моде, но выходят замуж неизменно за какого-нибудь придурка.

Зная об этом, он пригласил к себе девушку-маратхи только для того, чтобы отомстить Хейзел, своей соседке из квартиры этажом ниже. Каждое утро она надевала красивую униформу цвета хаки и выходила на улицу с таким видом, словно ожидая, что все прохожие тотчас же лягут к ее ногам. Рандхир не мог понять, почему его так непреодолимо тянет к девушкам-христианкам. Несомненно, они умели слегка обнажить те части своего тела, которые заслуживали особенного внимания; им было свойственно честно и без особых колебаний заявить, что у них наступили эти дни; они рассказывали пикантные истории о бывших любовниках, а услышав ритмичную музыку, эти прекрасные создания тут же начинали в такт ей подергивать прелестными ножками… Это было обворожительно, но ведь, с другой стороны, многие другие девушки также обладали этими достоинствами.

Рандхир не собирался переспать с девушкой-маратхи, когда приглашал ее подняться к себе. Увидев ее промокшую насквозь одежду, он подумал лишь о том, что бедняжка может подхватить пневмонию, именно поэтому и предложил ей раздеться.

По всей видимости, она поняла сказанное, ибо ее глаза вспыхнули яркими искорками. Рандхир молча вынул из шкафа белое дхоти и протянул ей. Она сняла джинсы, казавшиеся еще более грязными, чем были на самом деле, из-за того, что пропитались влагой. Девушка отложила их в сторону и поспешно обернула дхоти вокруг бедер, попыталась снять обтягивающую блузку, но ее концы были завязаны тугим узлом. Она долго развязывала его изломанными ногтями – намокнув, узел стал слишком плотным, – но, выбившись из сил, сдалась и сказала Рандхиру на маратхи примерно следующее:

– Как мне быть? Он не поддается…

Рандхир сел около нее и начал борьбу с непокорным куском ткани. Вскоре это утомительное занятие переполнило чашу его терпения. Он взял по одному концу узла в каждую руку и резко дернул в разные стороны. Узел разорвался.

Руки Рандхира стали изучать ее тело. Взору его предстали две пульсирующие груди. На мгновение ему показалось, что его руки, словно руки опытного мастера, вылепили из глины две красивые чаши на теле девушки-маратхи.

Ее груди были того же наполовину созревшего, притягательного и наполненного живительной влагой вида, который можно найти в посуде, только что созданной руками гончара. При этом они источали схожее тепло. От этих молодых, идеальных грудей исходил странный внутренний блеск, будто их темный бархат скрывал великолепное сияние, одновременно и существовавшее, и не бывшее. Они напоминали глиняные лампы, горящие в мутной воде.

Бесконечные дождливые дни. И развевающиеся за окном листья пипала. Промокшая насквозь одежда девушки-маратхи валялась, скомканная, на полу, а сама она прижалась к Рандхиру. Тепло ее обнаженного грязного тела вызывало у него такое же ощущение, как купание в суровую зиму в замутненном подогретом бассейне.

На протяжении всей ночи она тянулась к Рандхиру. Эти двое будто слились воедино. Между ними было сказано не более двух слов, но все, что действительно следовало сказать, было выражено их губами, дыханием и руками. Всю ночь руки Рандхира легко скользили по груди девушки-маратхи. Ее крошечные соски с черными кругами пробуждались от этих прикосновений, вызывая в теле такую страстную дрожь, что и тело самого Рандхира начинало дрожать.

Эта дрожь была ему хорошо известна. Он всегда принимал ее с неописуемым удовольствием. И раньше были безумные ночи, когда он прижимался к упругим грудям юных красавиц. Ему уже доводилось спать с девушками, у которых не было хорошего образования, они изливали ему свою душу – хотя этого никогда не стоит делать с посторонними людьми. У него были женщины, которые брали инициативу в свои руки, и ему практически ничего не приходилось делать, чтобы овладеть ими. Но эта девушка-маратхи, промокшая, стоявшая под тамариндом, поднявшаяся к нему в ответ на всего лишь один его жест, почему-то казалась совсем иной.

На протяжении всей ночи Рандхир с упоением вдыхал волшебный аромат ее тела. Он был одновременно притягательным и отталкивающим, исходил отовсюду – от волос, груди, спины, подмышек. Он становился частью каждого вдоха Рандхира. Всю ночь он думал о том, что эта девушка-маратхи, несмотря на все прочие достоинства, никогда бы не показалась ему такой близкой и родной без этого чудесного запаха, исходившего от ее обнаженного тела. Он проникал во все чертоги его разума, будоража мысли.

Именно этот запах слил воедино Рандхира и девушку-маратхи. Они познали друг друга. Достигли запредельной высоты, стали воплощением блаженства, которое, несмотря на скоротечность, кажется вечным в момент ощущения. Эти двое уподобились птице, взмывшей высоко в небо и застывшей над облаками.

Рандхиру казалось, он понимает природу этого запаха, но ему не удавалось ни с чем его сравнить. Чем-то он напоминал запах воды, разбрызганной по грязи. Но это было нечто совершенно иное: в нем не было искусственной приторности, как от лаванды и аттара, он был слишком реальным, таким, как интимные отношения между мужчиной и женщиной.

Рандхир ненавидел потеть. После купания обычно наносил туалетную воду под мышки и другие части тела или же использовал какое-нибудь иное средство, перебивающее запах плоти. Сейчас его удивляло, что он не чувствовал никакого отвращения, когда прильнул к волосатым подмышкам девушки, вместо этого испытал странное блаженство. Ее мягкие волосы под мышками стали влажными от пота. Их запах был загадкой. Рандхир чувствовал, что он ему известен, но не смог бы внятно его описать.

Бесконечные дождливые дни. Он выглянул в окно, увидел развевающиеся промокшие листья. Их стук и шум ветра, казалось, слились воедино. Стояла тьма, но свет мерцал в ней, словно блеск звезд, отраженный каплями дождя и проникающий во мрак ночи. Такие же дождливые дни, как в то время, когда в комнате Рандхира стояла единственная кровать из тикового дерева. Теперь появился еще и диван, а в углу – новенький туалетный столик. Это были такие же дождливые дни в то же самое время года, когда капли дождя несут в себе свет звезд. Но теперь воздух был пропитан ароматом хны.

Диван был пуст. На кровати, где Рандхир повернулся набок, наблюдая за тем, как капли дождя барабанят по листве, засыпала светлокожая женщина, слегка прикрыв руками верхнюю часть обнаженного тела. Ее шелковый шальвар-камиз, бюстгальтер и трусики лежали на диване. Все эти вещи, как и сама женщина, источали великолепный аромат хны. Маленькие блестки, словно пыль, скопились в ее волосах. Румяна, помада и белила на ее лице слились воедино, дабы произвести нужный эффект – сильный, но лишенный подлинной жизни. Ремешок бюстгальтера оставил небольшие борозды возле груди. Груди были молочного оттенка, разбавленного небольшой синевой. Подмышки выбриты так, что казалось, будто их слегка присыпали углем.

Увы, эта красота была не властна над Рандхиром. «Разве это не похоже на то, как если бы я открыл красивую коробку и вынул из нее дорогую книгу или фарфоровую посуду? У нее даже есть царапины, похожие на те, что имеются на богатых обложках и изделиях из фарфора», – думал Рандхир.

Подобные мысли, как правило, посещали его, когда он расстегивал узкие, плотно прилегающие бретели ее бюстгальтера, отпечаток от которых можно было с легкостью разглядеть на спине и груди. На талии также были борозды, но уже от туго затянутого корсета. Тяжелое ожерелье с острыми камнями оставляло на теле вмятины, подобно вонзившимся в древесину гвоздям.

Бесконечные дождливые дни. Капли воды падают на гладкие мягкие листья пипала, издавая звук, который Рандхир слышал в ту далекую, незабываемую ночь. Погода была по-своему прекрасна: внезапно подул приятный прохладный ветерок, к нему примешивался сильный аромат цветов хны.

Руки Рандхира, словно дуновение ветра, пробежали по груди бледной светлокожей женщины. Его пальцы всегда заставляли дрожать ее мягкое тело. Прижавшись к ней, он тут же услышал ее божественный стон. Но как же услышать стон, который он ощутил вместе с запахом той девушки-маратхи, – стон, который был непосредственнее крика младенца, жаждущего молока, стон, который растворился в вечности?

Рандхир продолжил смотреть поверх женщины на оконные решетки. За ними развевались листья пипала. Он стремился разглядеть что-то гораздо более далекое: взгляд был устремлен сквозь мутные облака, где виднелся странный тусклый свет, похожий на свет в груди девушки-маратхи, свет, смысл которого, подобно всем истинным тайнам бытия, был одновременно скрыт и очевиден.

В объятиях Рандхира лежала светлокожая красавица. Тело ее было мягким, как тесто, смешанное с молоком и маслом. От нее исходил опостылевший запах хны, он был неприятен Рандхиру, как может быть неприятен последний вздох в предвкушении смерти. Бесцветный. Безрадостный. Угнетающий.

Рандхир посмотрел на женщину, лежавшую у него на руке, взглядом, подобным тому, как смотрят на простоквашу с ее безжизненными белыми комочками, плавающими в бледной воде. Несомненная красота этой женщины была ему совершенно безразлична. Разум и тело мужчины все еще были поглощены запахом, исходившим от девушки-маратхи, – запахом, во много раз более тонким и приятным, чем у хны, запахом, который он не боялся вдыхать, который пронизывал все его естество.

Рандхир сделал последнюю попытку прикоснуться к бледному телу засыпавшей возле него женщины. Увы, он не ощутил блаженной дрожи. Новоиспеченная жена Рандхира, дочь главы магистрата, получившая степень бакалавра и считавшаяся первой красавицей курса, не могла заставить чаще биться его сердце. В убийственном запахе хны мужчина искал тот самый запах, который в бесконечные дождливые дни, когда из открытого окна доносился шелест листьев пипала, он вдыхал, находясь возле грязного тела девушки-маратхи.

Лицензия

Кучер Абу был очень популярен, а его экипаж слыл самым красивым в городе. Он возил только постоянных клиентов. Ежедневно парень зарабатывал на них от десяти до пятнадцати рупий, этого ему вполне хватало на нормальную жизнь. В отличие от других кучеров он не любил алкоголь, но питал слабость к модной одежде.

Всякий раз, когда его экипаж проезжал мимо, звенели колокольчики, а все взоры обращались на него: «Опять едет этот стиляга Абу. Вы только посмотрите, как он величаво сидит. А какой у него великолепный тюрбан, задранный набок!»

Когда Абу слышал подобные слова и замечал восхищение в глазах людей, он гордо вскидывал голову, а шаг его лошади Чунни ускорялся. Абу всегда держал поводья так, будто в них нет необходимости, будто Чунни не нуждалась в наставлениях хозяина и продолжала бы грациозный бег и без них. Временами казалось, что Абу и Чунни были одним целым, или скорее весь экипаж представлялся единым воплощением жизнеутверждающей силы – какое ее общее имя, если не Абу?

Пассажиры, которым Абу отказывал, нередко сердились на него. Некоторые искренне желали ему зла, извергая страшные проклятья: «Пусть Господь сокрушит высокомерие этого человека, а его карета вместе с лошадью утонет в какой-нибудь реке!»

В усах Абу неизменно играла легкая горделивая усмешка. Многие кучера завидовали ему. Блистательный вид Абу подталкивал их к вымогательству, плутовству, долгам – только лишь для того, чтобы украсить карету латунным обрамлением. Но никому не удалось превзойти уникальный стиль Абу и его элегантность. Ни одному не удалось переманить клиентов, признававших лишь тонгу Абу.

Однажды днем, когда Абу в тени дерева мирно лежал в своей карете и постепенно отходил ко сну, раздался голос. Приоткрыв глаза, парень увидел девушку. Мгновения хватило, чтобы ее цветущая молодость покорила сердце кучера. Она была еще совсем юной, шестнадцати или семнадцати лет – стройная, крепкая, с темной сияющей кожей. С ее ушей свисали серебряные серьги. Ее волосы были разделены изящным пробором, а на кончике заостренного носа имелось небольшое пятнышко, венчавшее всю эту неземную красоту. Она была облачена в длинную куртку и синюю юбку, тонкий матерчатый платок слегка покрывал голову.

– Сколько возьмешь, чтобы довезти до железнодорожной станции? – голос девушки звучал мелодично.

На губах Абу заиграла легкая улыбка:

– Для тебя бесплатно.

Смуглое лицо незнакомки залилось краской.

– Сколько стоит поездка до железнодорожной станции? – повторила она.

Абу задержал на ней свой игривый взгляд:

– Ну что я, такой удачливый, могу с тебя потребовать? Давай уже садись сзади.

Дрожащими руками девушка слегка прикрыла грудь:

– Что ты имеешь в виду?

Абу улыбнулся:

– Давай уже садись. Я согласен на любую плату, которую сочтешь справедливой.

Мгновение незнакомка колебалась, но потом встала на подножку и забралась внутрь.

– В таком случае скорее поехали.

Абу обернулся:

– Куда-то торопишься, счастливая?

– Ты… ты… – девушка собиралась что-то сказать, но остановилась на полуслове.

Карета поехала.

Красавица очевидно нервничала. А на губах Абу играла все та же озорная улыбка.

Ехали уже долго, и девушка не на шутку забеспокоилась:

– Разве мы не должны были уже доехать до станции?

Абу многозначительно ответил:

– Еще нет. Наши пути слились в один.

– Ты о чем?

– Ты не такая наивная, какой пытаешься казаться, правда? Наши пути действительно слились. – Это был момент, когда Абу понял что-то очень важное. – Клянусь жизнью, я твой вечный слуга. Я говорю сейчас истинную правду.

Девушка поправила платок. По ее глазам было ясно, что она уловила значение сказанных ей слов. Она благосклонно отнеслась к ним. Ее мучил вопрос: насколько постоянен Абу? Он умен и хорошо одет, но свойственно ли ему такое качество, как верность? Стоит ли ей забыть о своей станции, с которой ее поезд все равно уже уехал, ради него?

Внезапно голос Абу заставил ее вздрогнуть:

– О чем думаешь, счастливая?

Лошадь весело мчалась вперед. Дул прохладный ветер. Вдоль улицы проносились деревья с неподвижными ветвями. Не было слышно ни единого звука, лишь задорный звон колокольчиков.

Склонив голову, Абу мечтал о сладких поцелуях смуглой красавицы. Спустя некоторое время он привязал поводья к передней скамье и ловким прыжком приземлился на заднее сиденье около девушки. Она не проронила ни слова. Абу страстно схватил ее за руки:

– Доверься мне!

Девушка смогла пролепетать лишь:

– Пожалуйста, достаточно… – но Абу, напротив, прильнул к ней. Она сопротивлялась. Ее сердце билось сильно и быстро, будто хотело вырваться из груди и улететь в небо.

– Эта лошадь и карета для меня дороже жизни, – сказал Абу мягким, любящим голосом. – Но клянусь одиннадцатым имамом, что продам их и куплю тебе золотые браслеты. Я готов носить старую рваную одежду лишь для того, чтобы содержать тебя, как принцессу! Клянусь единым вездесущим Богом: ты первая настоящая любовь в моей жизни. Если ты не будешь моей, я перережу себе горло у тебя на глазах! – Внезапно он отодвинулся от девушки. – Не знаю, что на меня сегодня нашло. Поехали, я сейчас отвезу тебя на станцию.

– Нет, – мягко сказала красотка, – ты слишком настойчиво меня добивался.

Абу склонил голову.

– Приношу свои извинения. Я допустил ошибку.

– А ты сможешь ее исправить? – в ее голосе слышался вызов, как если бы кто-то сказал Абу: «Давай посмотрим, сможет ли твой экипаж ехать быстрее моего».

Он поднял голову. Его глаза прояснились.

– Счастливая… – с этими словами он положил ее руку на свою твердую грудь и дал торжественную клятву:

– Абу отдаст за тебя свою жизнь!

Девушка прильнула к ухажеру:

– Тогда возьми меня за руку.

Абу крепко взял ее руку в свою:

– Клянусь твоей молодостью, что отныне Абу твой вечный слуга.

На следующий день влюбленные сыграли свадьбу. Незнакомка оказалась дочерью сапожника из Гуджарата. Ее звали Инаят, или просто Нити. Она приехала в город с родственниками. Эти люди преданно дожидались ее на станции даже после того, как она не успела на поезд, повстречав Абу.

Молодые были очень счастливы. Кучер, конечно, не стал продавать лошадь и карету, чтобы купить жене золотые браслеты, однако все его сбережения ушли на то, чтобы приобрести для нее дорогие серьги и шелковые одеяния.

Его сердце испытало восторг, когда он увидел ее, раскачивающую бедрами, в новом облачении.

– Клянусь пятью, которые чисты телом, что в мире нет никого красивее тебя, – с этими словами он прижал супругу к своей груди. – Ты королева моего сердца.

Эти двое безмятежно предавались удовольствиям, доступным молодости. Они пели, смеялись, много гуляли, клялись друг другу в верности.

Таким манером прошел месяц – ровно до того рокового дня, когда полиция арестовала Абу. Против него возбудили уголовное дело по подозрению в растлении девушки. Нити всеми силами поддерживала мужа, упорно доказывая его невиновность. Но, несмотря на все ее усилия, Абу приговорили к двум годам тюрьмы. Когда суд вынес приговор, Нити бросилась к Абу в объятья:

– Я ни за что не вернусь к родителям, – сказала она, рыдая, – я буду сидеть дома и ждать твоего возвращения.

Абу нежно коснулся ее живота:

– Благословляю тебя. Я отдал лошадь с каретой Дине. Не забывай брать с него арендную плату.

Родители Нити настойчиво уговаривали ее вернуться, но она отвечала упорным отказом. В конце концов они смирились и отступили, предоставив ее собственной судьбе. Нити стала жить одна.

Каждый вечер Дина давал по пять рупий, чего вполне хватало на текущие расходы. У нее также имелись некоторые сбережения.

Раз в неделю Абу и Нити встречались в тюрьме. На этих свиданиях им постоянно не хватало времени. Большую часть накоплений несчастная тратила на посылки для Абу, чтобы хоть как-то поддержать мужа. На одной из встреч кучера, обратившего внимание на ее голые уши, охватило беспокойство:

– Где твои серьги, Нити?

Девушка утаила неприятную правду:

– Я их где-то потеряла.

– Тебе не нужно так много обо мне заботиться, – рассердился Абу, – как бы там ни было, со мной все нормально.

В ответ Нити не проронила ни слова. Отведенное для посещений время истекло.

Она ушла от него улыбающейся, но, вернувшись домой, бросилась на кровать и горько зарыдала. Она плакала часами напролет, потому что здоровье Абу стремительно ухудшалось. На их последней встрече ей с трудом удалось узнать его. Заключенный в кандалы кучер казался бледной тенью себя прежнего. Нити думала, что обрушившееся на него несчастье и их разлука привели к тому, что он стал чахнуть. Она не знала, что Абу болен туберкулезом и что в его семье эта болезнь носила наследственный характер. Отца парня, хотя он считался гораздо крепче сына, туберкулез быстро свел в могилу. Старший брат Абу слыл сильным молодым человеком, но и его болезнь заставила увянуть.

Сам Абу до последнего не догадывался о своем недуге, однако, столкнувшись с ним лицом к лицу, быстро смирился с неизбежностью. В тюремном лазарете он обратился к Нити с последним напутствием:

– Если б я только знал, что мне суждено умереть таким молодым, клянусь единым вездесущим Богом, не сделал бы тебя своей женой. Я поступил с тобой очень несправедливо. Прости меня. Моя лошадь и карета – главное мое достояние. Позаботься о них. Погладь Чунни по голове и скажи, что Абу шлет свою любовь.

Абу умер, оставив в мире Нити огромную пустоту. И дом опустел.

Но она не была женщиной, готовой сдаваться без боя. Ей удалось справиться с горем. Вечерами приходил Дина и утешал ее:

– Не печалься, бхабхи. Никто не идет впереди Бога. Абу был моим братом. Все, что могу для тебя сделать, с божьей помощью сделаю.

Сперва Нити не разгадала истинного значения его слов. Но приличествующее время траура истекло, и Дина недвусмысленно заявил, что ей бы следовало выйти за него замуж. Когда услышала это, первым порывом было тотчас выгнать его из дома, но она решила повести себя более деликатно:

– Дина, я не хочу делать это второй раз.

После такого разговора Дина начал задерживать арендную плату. Раньше он отдавал ей по пять рупий в день. Теперь же – иногда четыре, а иногда даже три. Говорил, что наступили трудные времена и дела идут не лучшим образом. Затем и вовсе не появлялся по два-три дня. Иногда жаловался, что ему нездоровится, ссылался на проблемы с экипажем. В какой-то момент он зашел слишком далеко, и Нити решила положить этому конец:

– Послушай, Дина, тебе больше не стоит так сильно беспокоиться. Просто верни мне карету с лошадью.

После долгих уговоров и пустой болтовни он все вернул. Нити отдала экипаж Мадже, который считался старым приятелем Абу. По истечении нескольких дней и он предложил ей руку и сердце. Она отвергла и его, и глаза Мадже тотчас изменились – казалось, из них исчезла душевная теплота. Испугавшись этого взгляда, Нити забрала у него лошадь с каретой, отдав их незнакомому кучеру. Тот перешел все мыслимые границы, заявившись поздней ночью совершенно пьяным, чтобы отдать ей деньги, прильнул к ней сразу, как только его впустили на порог. Она отделалась от него с большим трудом, а потом сразу уволила.

Десять дней экипаж простаивал в конюшне. Долги стремительно накапливались: корм, плата за аренду стойла – все требовало денег. Нити была в сильном замешательстве: что ей делать? Все пытались либо жениться на ней, либо изнасиловать ее, либо обмануть. Когда она выходила на улицу, ее встречали презрительными взглядами. Дошло до того, что однажды ночью сосед перелез через ограду и стал домогаться несчастной вдовы. Нити все больше сходила с ума, не зная, как поступить.

Однажды ее посетила мысль, показавшаяся решением всех проблем: а что, если она начнет сама управлять экипажем? Действительно, когда они с Абу ездили на прогулки, ей часто доводилось это делать. Ей были хорошо известны наиболее доходные маршруты. Но как быть в случае общественного порицания? На это ей в голову приходило множество здравых возражений: разве есть какая-то порочность в таком занятии? Разве во многих других профессиях женщины не зарабатывают на жизнь, занимаясь физическим трудом? Одни работают в шахтах, другие в офисах, тысячи делают это дома. Так или иначе, нужно где-то трудиться, чтобы иметь кусок хлеба к столу!

Несколько дней она все тщательно обдумывала – и наконец решилась. Она чувствовала, что ей по плечу справиться с этой работой. Испросив божьей помощи, однажды утром Нити пришла в конюшню. Когда начала запрягать лошадь в карету, кучера были несколько озадачены. Некоторые решили, что это шутка, и расхохотались. Старые представители профессии пытались ее отговорить: мол, так поступать неприлично. Но Нити не обращала на них внимания. Она вывела экипаж из загона, отполировала медную оснастку и, нежно сказав лошади слова Абу, выехала из конюшни. Кучера были ошеломлены ловкостью, с которой Нити вела карету.

По городу быстро разносился слух, что красивая женщина управляет экипажем. Об этом говорили буквально на каждом углу. Люди с нетерпением ожидали момента, когда она проедет по их улице.

Поначалу пассажиры-мужчины сторонились Нити, но вскоре освоились, и девушка начала получать отличный доход. Карете не приходилось простаивать ни на минуту: как только очередной пассажир выходил, на его месте тут же появлялся новый. Иногда клиенты даже затевали между собой ссоры, споря о том, кто первым остановил.

Ввиду того, что работы было слишком много, она решила установить определенный график: по утрам – с семи до двенадцати, в полдень – с двух до четырех. Это нововведение оказалось весьма полезным, поскольку позволяло ей достаточно отдыхать. Чунни тоже была счастлива. Однако Нити не могла не догадываться, что многие клиенты предпочитали ее экипаж только из-за того, что это давало им возможность побыть рядом с ней. Они велели ей бесцельно ездить и отпускали в спину грязные шуточки. Они обращались к ней с каким-то вопросом, только чтобы услышать звук ее голоса. Иногда ей казалось, будто люди тайно покупали ее.

Не ускользнуло от внимания и то, что другие кучера относились к ней враждебно. Однако она была непоколебима. Вера в собственные силы поддерживала ее.

Но вот однажды утром Нити вызвали повесткой в городскую администрацию и сказали, что у нее отзывается лицензия. Причина в том, что по закону женщины не имеют права управлять экипажем. Ошеломленная, Нити спросила напрямую:

– Сэр, почему женщинам не разрешено этим заниматься?

– Запрещено, – последовал сухой ответ. – Ваша лицензия аннулирована.

Нити не отступала:

– Сэр, вы можете забрать мою лошадь и карету, но дайте мне внятный ответ: почему женщинам запрещено водить экипаж? Женщины могут зарабатывать на жизнь, измельчая зерно на мельницах. Женщины могут зарабатывать на жизнь, нося в корзинах на голове тяжелый мусор. Женщины могут зарабатывать на жизнь, просеивая уголь в шахтах. Почему я не могу зарабатывать на жизнь, водя экипаж? Это единственное, что я умею. Карета с лошадью принадлежали моему покойному мужу – почему я не могу распоряжаться этим имуществом по его назначению? Как мне сводить концы с концами? Господин, пожалуйста, смилуйтесь. Почему вы отбираете у меня мой трудный, но честный заработок? Что мне теперь делать? Ответьте!

Увы, муниципальный служащий был непреклонен:

– Иди на базар и найди себе место там. Этим заработаешь намного больше.

Услышав такие слова, подлинная Нити – человек внутри нее – обратилась в прах.

– Да, сэр, – мягко ответила она, завершая разговор.

Вскоре женщина продала лошадь с каретой за такую цену, которую была в силах отстоять, и сразу после этого отправилась к могиле Абу. Какое-то время она молча стояла возле надгробия. Ее глаза были совершенно сухие, словно пустыня, лишенная влаги. Губы женщины приоткрылись, и она произнесла:

– Абу, твоя Нити умерла в стенах городской администрации…

После чего ушла.

На следующий день она подала нужное заявление. Практически сразу ей выдали лицензию, разрешавшую торговать своим телом.

Зеленые сандалии

Жена: Не думаю, что смогу тебя еще долго терпеть. Пожалуйста, разведись со мной.

Муж: Во имя Всевышнего, зачем ты опять начинаешь подобный разговор? Твоя проблема в том, что ты вспыхиваешь из-за любого пустяка и буквально теряешь над собой контроль.

Жена: А твои пороки все время идут с тобой рука об руку… ты ведь и сейчас подвыпивший?

Муж: Я частенько выпиваю, признаюсь. Но никогда не напиваюсь так сильно, как это периодически делаешь ты. В отличие от некоторых, мне всегда удается держать свои чувства в узде и никогда не нести чепухи.

Жена: Значит, я несу чепуху?

Муж: Я такого не говорил. Остановись хотя бы на миг и сама подумай, к чему все эти разговоры о разводе?

Жена: Я просто хочу развестись, и все. Женщина, чей муж не заботится о ней… чего ей еще желать, как не развода?

Муж: Проси о чем хочешь, но только не о разводе.

Жена: Как будто ты действительно можешь мне что-то дать.

Муж: Отлично, еще одно беспочвенное обвинение. Да многие женщины были бы счастливы оказаться на твоем месте. У тебя есть собственный дом…

Жена: Будь проклята такая удача.

Муж: Не будь такой неблагодарной. Что тебя так разозлило? Поверь, я очень люблю тебя, честное слово.

Жена: Да огородит меня Всевышний от такой любви!

Муж: Ладно, хватит паясничать. Девочки уже ушли в школу?

Жена: Какая тебе разница, отправились они в школу, в ад или куда-то еще? Я буду молиться, чтобы их не стало и они не смогли вернуться.

Муж: В один прекрасный день я калеными щипцами вырву твой поганый язык. Желать такие страшные вещи собственным дочерям… Тебе не стыдно?

Жена: Не смей так разговаривать со мной! Это тебе должно быть стыдно! Говоришь с собственной женой без малейшего уважения и почтительности, словно она какая-то уличная девка! Это все результат влияния сброда, с которым ты привык общаться!

Муж: В последнее время ты только и делаешь, что пытаешься все сваливать на меня. Какая только муха тебя укусила!

Жена: Какая муха меня укусила? Ты на себя посмотри, все время мне в затылок дышишь, еще и развод отказываешься дать!

Муж: Хочешь выйти замуж за кого-то другого, не так ли? Завела себе кого-то на стороне?

Жена: Тебе должно быть стыдно. За кого ты меня принимаешь?

Муж: Тогда зачем тебе так нужен развод? Что ты будешь делать, получив его?

Жена: Я сниму где-нибудь комнату и уеду отсюда куда подальше. А еще я буду усердно и много работать, чтобы прокормить себя с детьми.

Муж: Много работать, ха! Каждый день ты встаешь после девяти часов утра, а позавтракав, снова ложишься спать. Встав к середине дня и пообедав, ложишься спать еще часа на три. Много работать, ха! Не обманывай саму себя!

Жена: Вот значит как! То есть я все время сплю, а ты работаешь не покладая рук! Да буквально вчера в этом самом доме был один из твоих посыльных. Он рассказал, что дорогой господин Афсар практически все время дремлет за рабочим столом, опершись на руку.

Муж: Кто этот сукин сын?

Жена: Следи за своим языком!

Муж: Я в ярости, а когда злишься, трудно сдерживаться.

Жена: Я тоже в ярости… злюсь от одного твоего вида, но ни разу не позволила себе выругаться такими грязными словами. Никогда нельзя нарушать правил приличия. Постоянно общаясь со всякими неотесанными грубиянами, ты стал им уподобляться.

Муж: Назови хотя бы одного человека, от которого я набрался чего-то плохого.

Жена: Тот парень, который утверждает, что он преуспевающий торговец тканями… Ты хоть раз обращал внимание на его одежду? Такая убогая и грязная. Утверждает, что у него есть степень бакалавра, но его речь, его манеры, его привычки – все отвратительно.

Муж: Он маджзуб, поэтому не придает большого значения никому и ничему, кроме Творца!

Жена: Что за вздор ты несешь?

Муж: Ты все равно не поймешь. Я зря потрачу время, пытаясь объяснить тебе подобные вещи.

Жена: Неужели твое время так дорого, что не можешь потратить пары минут и объяснить какую-то незначительную мелочь?

Муж: Ну чего ты добиваешься?

Жена: Ничего особенного. Я уже сказала, что мне нужно. Дай развод, я избавлюсь от бесконечных склок. Они превратили мою жизнь в ад!

Муж: Прекрасно, можешь послать за мавлави. Если ты действительно хочешь, я не буду стоять у тебя на пути.

Жена: Где его найти?

Муж: Разве не тебе требуется развод? Если б это было нужно мне – тут через минуту были бы с десяток мавлави! Не жди, что я буду тебе помогать. Это твоя прихоть, решай все сама!

Жена: Ты не можешь оказать мне даже эту незначительную услугу?

Муж: Не могу.

Жена: Разве ты не говорил мне все эти годы, что твоя любовь ко мне безгранична?

Муж: Говорил, но ради того, чтобы мы могли быть вместе, а не разошлись.

Жена: И что мне делать?

Муж: Это решать тебе. Пошли за мавлави слугу. Попроси подготовить необходимые бумаги, я подпишу.

Жена: А как же махр?

Муж: Это меня не касается. Инициатором развода выступаешь ты, не я.

Жена: Вот это новость!

Муж: Твой брат работает адвокатом. Можешь спросить у него. По закону, если развод происходит по инициативе жены, она утрачивает право на махр от супруга.

Жена: Скажи, что развод по твоей инициативе.

Муж: Зачем? Я не хочу разводиться, я люблю тебя.

Жена: Избавь меня от этой лжи. Она давно мне опротивела. Если бы ты действительно любил меня, не вел бы себя так низко по отношению ко мне.

Муж: Когда я хоть раз позволил себе какую-нибудь низость по отношению к тебе?

Жена: Как будто ты не знаешь. Буквально вчера или позавчера вытер свою обувь о мое новенькое сари!

Муж: Клянусь Всевышним, это был не я!

Жена: Видимо, это сделали призраки.

Муж: Я знаю, у твоих дочерей есть подобная привычка, я даже как-то ругал их за это.

Жена: Они не настолько невоспитанные.

Муж: В самом деле? Именно настолько! А знаешь почему? Ты не удосужилась привить им хорошие манеры. Спроси, когда вернутся из школы, вытирали они туфли о твое сари?

Жена: Мне не нужно их ни о чем спрашивать.

Муж: Что пришло тебе сегодня в голову? Если б я знал, мог бы с этим что-то сделать.

Жена: Ты знаешь, что мне нужно. Я много раз говорила тебе об этом. Мне нужно, чтобы ты дал развод и чтобы формально он состоялся по твоей инициативе. Какой смысл жить с мужем, которому нет дела до жены!

Муж: Я всегда о тебе забочусь.

Жена: Тебе известно, что завтра Курбан-байрам?

Муж: Разумеется. Вчера я купил девочкам новые туфли, а неделю назад дал тебе шестьдесят рупий, чтобы купить им платья.

Жена: Ты говоришь об этом так, словно оказал милость сразу мне, моему отцу и отцу моего отца.

Муж: Нет, я не пытался даже намекнуть на это. Просто скажи, что тебя беспокоит на самом деле.

Жена: Ладно. Если ты действительно хочешь знать, шестидесяти рупий оказалось слишком мало. Одна только ткань для трех девочек обошлась в эти деньги. К тому же портной брал по семь рупий за каждое платье. Все еще продолжаешь думать, что оказал жене и дочерям большую услугу? Едва ли это так.

Муж: Значит, ты покрыла нехватку из своего собственного кармана?

Жена: Если бы я этого не сделала, кто бы сшил им платья?

Муж: Сию же минуту возмещу эту разницу. Наконец-то я понял, что тебя на самом деле расстроило.

Жена: Завтра будет Ид.

Муж: Да, конечно, я знаю. Уже заказал двух цыплят… а ты… уже начала готовиться?

Жена: А разве у меня есть для этого все необходимое? Я хотела надеть завтра зеленое сари, к которому заказала пару зеленых сандалий. Я много раз просила тебя узнать в китайской обувной лавке, готовы ли они, но где тебе! Разве тебя беспокоят желания твоей супруги!

Муж: Хвала Всевышнему! Наконец-то все прояснилось. Так все эти бесконечные препирательства – из-за зеленых сандалий? Я принес их из лавки еще два дня назад. Пакет у тебя в шкафу. Сидишь без дела целыми днями – и даже не удосужилась его открыть!

Тоба-Тек-Сингх

Спустя примерно пару лет после раздела 1947 года правительствам Индии и Пакистана пришло в голову осуществить обмен умалишенными – подобно тому, как обмениваются преступниками. Иными словами, мусульмане, пациенты сумасшедших домов в Индии, подлежали депортации в Пакистан, а индийцев и сикхов из психиатрических лечебниц Пакистана должны были отправить в Индию.

Трудно сказать, насколько необходимо было такое решение. Тем не менее после всестороннего обсуждения на нескольких научных конференциях оно получило поддержку, необходимую для его осуществления. Завершив все формальности, назначили день обмена. Мусульмане, у которых в Индии были близкие родственники, могли остаться, прочие подлежали принудительной отправке через границу. В Пакистане дело обстояло несколько проще. Практически все индийцы и сикхи давно покинули территорию этой страны. Однако тех немногих, которые еще жили в Пакистане, должны были передать индийским властям.

Не могу ничего сказать про Индию, но здесь, в Лахоре, известие о скорой депортации распространилось среди пациентов местной психиатрической лечебницы и вызвало настоящий переполох, послужив причиной для нескольких примечательных историй.

Сумасшедший мусульманин, являвшийся постоянным читателем издававшейся на урду ежедневной газеты Zamindar, на вопрос собрата по несчастью, что же такое Пакистан, немного подумав, ответил:

– Как ты можешь этого не знать? Место в Индии, известное производством бритв, которыми режут горло.

Товарищ, видимо, удовлетворился ответом и больше не стал задавать вопросов.

А один спросил у своего друга:

– Сардарджи, почему нас депортируют в Индию? Мы ведь даже не знаем их языка.

– Я прекрасно понимаю их язык, – самодовольно ухмыльнулся сардарджи, – но лишь при быстрой речи. Хорошо, что эти чертовы индийцы тараторят с дьявольской скоростью!

Совершая утреннее омовение, некий сумасшедший мусульманин закричал: «Пакистан Зиндабад!» – с таким неистовым рвением, что поскользнулся, упал на пол и потерял сознание.

Не все пациенты желтого дома действительно были умалишенными. Дабы избежать виселицы, многие убийцы через своих родственников подкупали нужных чиновников и признавались невменяемыми, после чего смертный приговор заменяли принудительным лечением. Разумеется, у таких душевнобольных было вполне реальное представление о происходящем в мире. Они знали, что Британской Индии больше не существует, почему образовался Пакистан. Однако новость о предстоящей депортации застала врасплох. Газеты об этом почти ничего не писали, а служащие психиатрической лечебницы были по большей части малограмотными и не могли ничего толком рассказать пациентам. С реальными больными дело обстояло намного хуже. Доподлинно было известно, что некий великий человек, именовавшийся Мухаммедом Али Джинной, добился создания для мусульман отдельной страны, которую нарекли Пакистаном.

Из-за нехватки объективной информации эти несчастные люди пребывали в состоянии глубокой растерянности, гадая, где именно располагается их лечебница – в Индии или в Пакистане? Если они сейчас в Индии, где тогда начинается территория Пакистана? Если они сейчас в Пакистане, почему еще совсем недавно были в Индии? Как могло случиться, что, будучи в Индии и никуда не перемещаясь, они вдруг очутились в Пакистане?

Один умалишенный оказался настолько сбит с толку, что у него случилось окончательное помутнение рассудка. Как-то раз, подметая улицу и думая об упомянутой проблеме, он внезапно отбросил метлу в сторону, забрался на дерево и около двух часов держал перед случайными прохожими вдохновенную речь, посвященную тонкостям индо-пакистанских отношений. В ответ на уговоры санитаров спуститься он вскарабкался еще выше и сделал такое заявление:

– Я не хочу жить ни в Индии, ни в Пакистане. Я построю свой собственный дом прямо здесь, на этом дереве.

Лишь совершенно замерзнув, он все же спустился и со слезами на глазах принялся обнимать знакомых сикхов и индийцев. Мысль, что в скором времени им придется уехать в Индию, оставив его тут одного, разрывала сердце этого человека.

Поднявшаяся шумиха окончательно свела с ума бывшего радиоинженера с дипломом магистра, тихого, замкнутого мусульманина, любившего подолгу гулять в одиночестве. Сняв одежду, он совершенно голый принялся бегать по улице.

Тучный мусульманин из Чинота, бывший некогда активным деятелем Мусульманской лиги и мывшийся по пятнадцать или шестнадцать раз в день, внезапно отказался от водных процедур. Поскольку его звали Мохаммедом Али, он заявил, что является не кем иным, как Мухаммедом Али Джинной. Следуя его примеру, один сикх объявил себя Мастером Тара Сингхом, лидером сикхов. Их столкновение вполне могло привести к кровопролитию. Но прежде чем они смогли предпринять какие-либо реальные действия, главный врач признал обоих сумасшедших особо буйными пациентами и их принудительно поместили в изолированные одиночные палаты.

Среди душевнобольных был индийский адвокат из Лахора, тронувшийся умом в силу безответной любви. Он испытал настоящий шок, узнав, что Амритсар, где жила его возлюбленная, стал частью Индии. Из уст этого человека сыпались постоянные ругательства в отношении всех индийских и мусульманских политиков, пришедших к соглашению разделить Индию на две части, сделав, таким образом, его любовь индианкой, а его – пакистанцем. Когда переговоры об обмене подошли к концу, несколько сумасшедших постарались взбодрить своего товарища, сказав, что теперь он сможет отправиться в Индию, в тот самый чудесный город Амритсар, где живет дама его сердца. Однако внезапно выяснилось, что молодой юрист не очень-то и хочет уезжать из Лахора, не будучи уверенным в том, что сможет наладить успешную адвокатскую практику в Амритсаре.

В палате для европейцев располагались два англичанина с индийскими корнями. Когда им сообщили, что Великобритания признала независимость Индии, они принялись часами обсуждать проблемы, с которыми им предстояло столкнуться. Упразднят ли отделение для европейцев? Сохранят ли завтраки? Будут ли им давать вместо нормального хлеба презренные индийские чапати?

В лечебнице также имелся один сикх, которого поместили сюда около пятнадцати лет тому назад. Он мог часами бормотать всякую бессмыслицу в духе: «Наверху гур гур пристройка бай дхаяна мунг дал лалтаин». Санитары утверждали, что за все эти годы он ни разу не сомкнул глаз ночью и никогда не ложился в постель. Даже днем, когда сон все же одолевал его, этот пациент предпочитал спать стоя, прислонившись спиной к стенке. От постоянного стояния его ступни распухли, а икры посинели, однако, несмотря на испытываемую агонию, он наотрез отказывался прилечь хоть на минуту.

Сикх самым внимательным образом слушал все разговоры об обмене умалишенными между Индией и Пакистаном, а когда кто-то спрашивал его мнение по этому вопросу, он с серьезным видом отвечал: «Упер гур гур аннекс бай дхаяна мунг дал правительства Пакистана».

Вскоре он начал именовать пакистанское правительство Тоба-Тек-Сингх – в честь своего родного города. Затем принялся постоянно спрашивать, где сейчас находится Тоба-Тек-Сингх. Однако никто не мог дать исчерпывающего ответа. Некоторые пытались ему помочь, но с первых же слов начинали путаться. Княжество Сиалкот, всегда считавшееся индийской территорией, каким-то образом вошло в состав Пакистана. В подобной обстановке казалось, что даже располагавшийся в Пакистане Лахор вполне может перейти под власть Индии. Да что там Лахор. Кто знает, может, завтра вся Индия вдруг станет Пакистаном? И вообще, разве можно было с уверенностью утверждать даже то, что оба этих государства не исчезнут завтра с лица Земли? Все было крайне запутанно.

Сикх был принципиальным противником бритья и стрижки, мылся тоже довольно редко. Из-за этого он имел весьма устрашающий вид. Однако на деле этот несчастный был совершенно безобиден. За пятнадцать лет, проведенных в лечебнице, он ни разу ни с кем не поссорился.

Старые служащие больницы помнили, что когда-то пациент их учреждения был состоятельным человеком, которому принадлежал крупный земельный надел в Тоба-Тек-Сингхе. Затем он внезапно сошел с ума. Родные привезли его в желтый дом закованным в цепи и оставили там. Раз в месяц кто-то из них обязательно приходил его навестить. Так продолжалось на протяжении многих лет, вплоть до начала индо-мусульманских волнений, после которых визиты родственников прекратились.

Его звали Башан Сингх, но все почему-то обращались к нему не иначе, как Тоба-Тек-Сингх.

Он никогда не знал, какой сегодня день, месяц и сколько лет ему довелось провести в лечебнице. Тем не менее этот человек каким-то сверхъестественным чутьем угадывал, когда к нему должны были прийти посетители, о чем всегда заблаговременно извещал санитаров. В подобные дни он долго принимал ванну, тщательно расчесывал волосы, обильно нанося на них гель, и неизменно надевал чистую одежду. Если близкие люди спрашивали его о чем-то, он хранил молчание или выкрикивал какую-нибудь бессмыслицу вроде: «Наверху гур гур аннекс бай дхаяна мунг дал лалтаин».

У Тоба-Тек-Сингха была дочь. За пятнадцать лет она успела стать взрослой девушкой, милой и привлекательной. Тоба-Тек-Сингх не узнавал ее. Еще будучи ребенком, она горько плакала, глядя на обезумевшего отца, и, даже повзрослев, не могла сдержать слез при встрече с ним.

Не получив ответа на свой, казалось бы, простой вопрос – где находится Тоба-Тек-Сингх? – больной стал нервничать. И без того тревожное состояние, вызванное отсутствием посетителей, заметно усилилось на фоне этой проблемы. Он очень скучал по своей семье, по подаркам, которые ему приносили, по участию, с которым родственники вели с ним беседы. Он был непоколебимо уверен, что уж они бы точно смогли ему поведать, находится Тоба-Тек-Сингх в Индии или в Пакистане – ведь сикху казалось, что близкие навещали его, приезжая именно из Тоба-Тек-Сингха, родимого края, где у него была своя собственная земля…

Один умалишенный считал себя богом, и Башан Сингх решил обратиться к нему с мучившим его вопросом. Внимательно выслушав собрата по несчастью, этот человек в свойственной ему манере одарил визитера раскатами громкого смеха:

– Его нет ни в Индии, ни в Пакистане. Его вообще сейчас не существует ни в каком месте, ибо я до сих пор не принял окончательного решения, где ему лучше находиться.

Башан умолял человека, называвшего себя богом, сделать необходимые распоряжения и решить этот вопрос. Увы, бог был сильно занят иными делами. В конечном счете терпение Башана Сингха подошло к концу, и он разразился бранью:

– Наверху гур гур пристройка мунг дал гуруджи да Хальса и гуруджи ки фатеходжо болей со нихал сат шри акал! – На деле это означало: «Ты не отвечаешь на мои молитвы, потому что являешься мусульманским богом. Если бы ты был сикхским божеством, наверняка бы помог мне!»

За несколько дней до того, как должен был состояться обмен, его пришел навестить один мусульманин из Тоба-Тек-Сингха, с которым они некогда были хорошими друзьями. Ранее он никогда не посещал лечебницу, в которой содержался старый товарищ. Увидев посетителя, Башан Сингх не признал в нем своего давнишнего приятеля и попытался скрыться, но санитар преградил ему дорогу:

– Этот человек пришел именно к тебе. Его зовут Фазал Дином, он твой друг.

Башан Сингх украдкой взглянул на Фазал Дина, после чего принялся без остановки что-то бормотать себе под нос. Фазал Дин примирительно положил ему руку на плечо.

– Я давно собирался тебя навестить, – произнес он, – но все как-то не хватало времени. Твоя семья здорова и благополучно переехала в Индию. Я помогал им всем, чем только мог. Твоя дочь, Руп Каур…

– Дочь Руп Каур, – машинально повторил Башан Сингх, что-то смутно припоминая.

– Да, она здорова, ей ничто не угрожает, твоя дочь уехала вместе со всеми, – сказал Фазал Дин, немного поколебавшись.

Бишан Сингх хранил молчание, и Фазал Дин продолжил свою речь:

– Твоя семья хотела, чтобы я удостоверился, что с тобой все в порядке. Вскоре ты отправишься в Индию. Передай, пожалуйста, от меня нижайший поклон брату Балабир Сингху, брату Вадхаве Сингху и сестрице Амрит Каур. Сообщи брату Балабир Сингху, что у Фазал Дина все хорошо. Две бурые буйволицы, что он оставил, живы и здоровы. Они родили по теленку, к несчастью, один из них помер… Скажи, что я скучаю и часто думаю о них, скажи, если я могу им хоть чем-то помочь, достаточно написать мне об этом, я тут же сделаю все, что в моих силах… Вот, я тут принес тебе немного слив.

Башан Сингх молча взял подарок и передал его санитару:

– Где Тоба-Тек-Сингх? – спросил он.

– Как это где? Там же, где и всегда.

– В Индии или в Пакистане?

– Вроде бы в Индии… нет, нет, на самом деле в Пакистане.

Не сказав больше ни единого слова своему старому товарищу, Башан Сингх быстро ушел, что-то недовольно бормоча себе под нос: «Вер гур гур пристройка бухта дхьяна мунг дал в Пакистане и в Индии дур фиттей маун».

Наконец все приготовления подошли к концу. С обеих сторон произошел обмен списками умалишенных, подлежавших депортации, после чего было назначено точное время для обмена уже самими пациентами.

Холодным зимним вечером сопровождаемые полицейским конвоем грузовики с сумасшедшими индийцами и сикхами выехали с территории психиатрической лечебницы Лахора, направившись в сторону границы. Дабы устранить любые формальные препятствия, на границе присутствовали высокопоставленные чиновники. Стороны встретились на контрольно-пропускном пункте Вагах, подписали документы, и передача началась.

Как оказалось, вытаскивать сумасшедших из грузовиков и передавать через таможню – дело весьма утомительное. Одни наотрез отказывались покидать машины, другие разбегались, третьи буйствовали, срывая с себя одежду. Они ругались, пели, дрались друг с другом. Несколько человек принялись плакать. Кругом царил настоящий хаос. Сумасшедшие женщины, которые также подлежали обмену, вели себя еще более шумно, чем мужчины. Как назло, в это время холода ударили с такой силой, что многие клацали зубами.

Казалось, большая часть умалишенных выступала категорически против всей этой затеи. Им было совершенно непонятно, почему их хотят насильно увезти в какое-то далекое место. Началось скандирование лозунгов «Пакистан Зиндабад!» и «Пакистан Мурдабад!» Лишь своевременное вмешательство должностных лиц предотвратило серьезные столкновения между сумасшедшими мусульманами, индуистами и сикхами, славшими благословения и проклятья в адрес Пакистана.

Наконец дошла очередь до Башана Сингха. Чиновник громко произнес его имя, чтобы отметить в реестре, но он не торопился с ответом:

– Где Тоба-Тек-Сингх? В Индии или в Пакистане?

– В Пакистане, конечно, – рассмеялся офицер.

Услышав это, Башан Сингх развернулся и побежал в сторону своих товарищей. Пакистанские пограничники устремились вслед за ним и попытались вернуть, но Башан Сингх не дал им этого сделать.

– Это Тоба-Тек-Сингх, – объявил он, – над гур гур пристройкой бе дыхана мунг дал Тоба-Тек-Сингх и Пакистан.

Вновь и вновь ему терпеливо объясняли, что жители Тоба-Тек-Сингха уже находятся в Индии, а те, кто еще не уехал, скоро там окажутся. Но эти увещевания не привели ни к какому результату. На своих опухших ногах он стоял на земле с такой твердостью, что казалось, будто в мире нет силы, способной сдвинуть его с места.

Вскоре сотрудники таможенной службы, у которых и без того было много дел, оставили его в покое. Так он простоял на протяжении всей ночи.

С первыми лучами рассвета Башан Сингх издал ужасающий крик. Когда все бросились к нему, человек, вот уже пятнадцать лет твердо стоявший на своих ногах, рухнул, словно подкошенный. С одной стороны за колючей проволокой находились сумасшедшие из Индии, а с другой стороны, за такой же колючей проволокой, находились сумасшедшие из Пакистана. Между ними на клочке земли, у которого не было имени, лежал Тоба-Тек-Сингх.

Кхол до

В два часа ночи от перрона вокзала Амритсара отошел специальный поезд. Спустя восемь часов он прибыл в Моголпур. За это время несколько пассажиров были убиты в пути, многие были ранены, кое-кто выпал из вагона или считался без вести пропавшим.

Десять утра. Лежа на холодном полу лагеря для беженцев, старый Сираджуддин открыл глаза. Его взору предстало волнующееся людское море, состоявшее из беженцев всех возрастов. От созерцания этой картины на душе стало еще тяжелее, чем было. Повернувшись на спину, он рассеянно уставился на пасмурное небо. Мужчина выглядел совершенно равнодушным к царившему вокруг него хаосу. Со стороны это смотрелось так, словно он был глубоко погружен в собственные мысли. В действительности все обстояло иначе: от пережитых потрясений в нем словно разом выключились все эмоции.

Луч солнца, внезапно выглянувший из-за туч, нечаянно коснулся глаз старого Сираджуддина. Яркий свет пронзил каждую клетку его существа, и он полностью пробудился. Ужасные образы один за другим вновь всплывали в его памяти. Грабежи. Огонь. Паническое бегство. Железнодорожная станция. Свист пуль. Мрак ночи. И, конечно, Сакина. Вскочив на ноги, Сираджуддин, словно безумный, принялся лихорадочно носиться по лагерю.

Три часа бродил он по безбрежному людскому морю, громко выкрикивая ее имя. Увы, мужчине так и не удалось найти свою единственную юную дочь. Вокруг все так же царил хаос. Каждый пытался кого-то отыскать: сына, мать, супругу. Вконец выбившись из сил, Сираджуддин присел на землю. Он попытался вспомнить, где и когда последний раз видел дочь, однако его мыслям мешали воспоминания о матери Сакины, о ее изуродованном теле с вывалившимися наружу кишками. Напрасно Сираджуддин жмурился и судорожно потирал виски. Это не помогало.

Да, мать Сакины мертва. Ее кончину он видел собственными глазами. Но что случилось с Сакиной? Последними словами умирающей на его руках супруги были: «Оставь меня. Забирай дочь и беги как можно дальше отсюда».

Казалось, Сакина все время находилась рядом с ним. Они бежали босиком. Потом дупатта Сакины упала на землю. Он остановился, чтобы поднять. В этот миг Сакина закричала: «Папа, да брось ты его!» Тем не менее он все равно зачем-то поднял шарф. Вспомнил об этом – и взгляд тотчас устремился на пальто. Сунув руку в выпуклый карман, он достал тонкую ткань: это была дупатта дочери! Где сама Сакина?

Сираджуддин изо всех сил пытался вспомнить еще хоть что-то, но безрезультатно. Вместе ли они добрались до железнодорожной станции? Села она вместе с ним в поезд? Она могла выпасть из вагона, потеряв сознание, когда поезд пытались остановить бандиты.

В голове Сираджуддина было множество вопросов, но ни на один не было ответа. Он сильно нуждался в человеческом участии. Увы, окружавшие его люди нуждались в нем не меньше. Сираджуддину хотелось плакать, но глаза, отказываясь повиноваться, были сухими.

Спустя шесть дней он взял себя в руки. Вслед за этим и удача наконец-то улыбнулась ему. Он наткнулся на тех, кто был готов оказать помощь – восемь молодых людей, вооруженных винтовками и имевших собственный грузовик. Пожалев его, они обещали помочь в поисках Сакины. Окрыленный неожиданным везением, Сираджуддин принялся с энтузиазмом описывать дочь: «Она очень красива, пошла в мать, а не в меня. Ей около семнадцати. Большие глаза, черные волосы, родимое пятно на правой щеке. Она моя единственная наследница, у меня больше никого нет. Пожалуйста, найдите ее. Всевышний вознаградит вас за доброту».

Молодые ребята с жаром заверили старого Сираджуддина, что его дочь, если только она до сих пор жива, уже через пару дней будет вместе с ним.

С риском для жизни эти отважные, решительные люди принялись за дело. Они отправились прямиком в Амритсар, где спасли жизни многим мужчинам, женщинам и детям, вывезя их в безопасные районы.

Миновало десять дней, однако Сакина так и не отыскалась.

На одиннадцатый день по уже хорошо изученному маршруту они вновь прибыли на своем грузовике в Амритсар. Внезапно на улице показалась девушка. Услышав рев мотора, она испугалась и попыталась скрыться. Парни бросились за ней. Спустя несколько минут им удалось догнать ее. Это была истинная красавица с очаровательной родинкой на правой щеке. Одного из них посетила догадка: «Ты Сакина?»

Лицо хранившей молчание девушки побледнело. Все принялись успокаивать красотку. Постепенно страх испарился, и она призналась, что действительно является дочерью Сираджуддина.

Юноши очень старались расположить к себе Сакину: посадили в грузовик, накормили, напоили молоком. Один снял с себя куртку и отдал девушке: дупатты не было, и грудь Сакины была практически полностью обнажена. Несмотря на пережитые потрясения, дочь Сираджуддина выглядела очень соблазнительно.

Прошло еще несколько дней. Бедный отец так и не получил никаких вестей о Сакине. Часами он бродил по территории лагеря, расспрашивая случайных людей о своей дочери, но так и не смог ничего узнать. До поздней ночи он страстно молился о том, чтобы Бог помог добровольцам, обещавшим найти Сакину.

Однажды Сираджуддин увидел в лагере грузовик с теми самыми молодыми ребятами. Они сидели в кузове. Сираджуддин устремился к ним. Машина сдвинулась с места в тот самый миг, когда он уже практически дошел до нее:

– Сынки, вы смогли что-нибудь узнать о моей Сакине?

– Узнаем, узнаем, – заверили они хором, крича из быстро уезжавшего грузовика.

Сираджуддин в очередной раз вознес молитву, умоляя Творца об успехе их миссии. На сердце у него сразу чуть полегчало.

Ближе к вечеру недалеко от того места, где расположился Сираджуддин, в лагере начались волнения. Четверо мужчин кого-то несли на носилках. Сираджуддин смог узнать, что возле железнодорожных путей обнаружили лежавшую без сознания молодую девушку. Ее отнесли в лазарет. Услышав это, он спешно направился за теми людьми.

У входа в лазарет Сираджуддин на мгновение остановился возле фонарного столба. Затем медленно, неуверенными шагами вошел внутрь. В темной комнате не было никого, кроме носилок с неподвижно лежавшим на них телом. Вне себя от страха Сираджуддин приблизился к ним. Внезапно в палате загорелся свет. На бледном лице покойницы Сираджуддин увидел знакомую родинку.

– Сакина! – в ужасе вскрикнул он.

Включивший свет доктор был несколько озадачен появлением постороннего человека.

– Что случилось? – строго спросил он.

Сираджуддин смог выдавить из себя лишь несколько слов:

– Доктор, я… господин, я… я ее отец.

Врач принялся осматривать лежавшее на носилках тело. Проверив пульс, повернулся к безутешному отцу:

– Открой дверь!

При этих словах тело Сакины пошевелилось. Мертвенно-бледные руки девушки дернулись и машинально развязали шнурок на поясе, затем, не приходя до конца в сознание, она раздвинула ноги. Сираджуддин буквально обезумел от счастья:

– Она жива! Моя дочь жива!

Со лба промокшего насквозь доктора градом струились крупные капли пота…

Хинди – урду

Дискуссия о том, в каких случаях уместно использовать хинди, а в каких урду, имеет долгую историю. Мавлави Абдул Хак-сахиб, доктор Тара Сингх и Махатма Ганди провели доскональное исследование этого вопроса. Тем не менее для меня до сих пор остается непонятным сам факт наличия этой проблемы. Почему индуисты так страстно насаждают хинди, а мусульмане так яростно отстаивают свое право говорить именно на урду? Ведь каждый человек будет выражать свои мысли именно на том языке, который ему наиболее удобен. Никакие усилия не способны привести к исчезновению языка, на котором люди хотят разговаривать. Рассуждая над этой проблематикой, я написал свой рассказ.

Мунши Нараин Паршад: Икбал-сахиб, ты будешь пить содовую?

Мирза Мухаммад Икбал: Да.

Мунши: Почему ты никогда не пьешь лимонад?

Икбал: На это нет особых причин. Мне просто нравится содовая. У меня дома все предпочитают ее.

Мунши: Иными словами, ты ненавидишь лимоны.

Икбал: Вовсе нет. Разве есть причины, чтобы их ненавидеть, достопочтенный Мунши Нараин Паршад? Просто у меня дома все привыкли пить именно содовую, и я тоже привык к ней. В сущности, у лимонада вкус, может быть, даже лучше, чем у газированной воды.

Мунши: Именно поэтому я и удивлен, что ты предпочитаешь сладкому что-то совершенно безвкусное. К тому же лимонад не просто сладкий, у него еще и приятный вкус. Тебе так не кажется?

Икбал: Ты абсолютно прав, но все же…

Мунши: Все же что?

Икбал: Ничего. Я лишь хотел еще раз сказать, что привык к содовой.

Мунши: Опять по новому кругу все то же самое. Я что, предлагаю тебе яд? Обе бутылки сделаны на одном и том же заводе, одна и та же машина заливает в них воду. Если убрать сладость и вкус лимона, что остается?

Икбал: Просто газированная вода, содовая.

Мунши: Так какой вред может быть от лимона?

Икбал: Никакого вреда нет.

Мунши: Так пей же тогда лимонад!

Икбал: А что будешь пить ты?

Мунши: Я пошлю слугу за другой бутылкой.

Икбал: Зачем тебе посылать кого-то за другой бутылкой, если можно пить содовую? Или ты считаешь, что от нее может быть какой-то вред?

Мунши: Н… никакого вреда нет.

Икбал: Ну, так и пей тогда содовую.

Мунши: Что же тогда останется тебе?

Икбал: Я пошлю слугу за другой бутылкой.

Мунши: Почему ты пошлешь его за другой бутылкой содовой, разве лимонад вреден?

Икбал: Н… н… никакого реального вреда он причинить не способен.

Мунши: Верно, совершенно никакого.

Икбал: Просто содовая довольно приятна на вкус.

Мунши: Но я полагаю, что лимонад… тоже довольно приятен на вкус.

Икбал: Вполне возможно, но старшие беспрестанно рассказывали мне о том, как хороша на вкус именно содовая.

Мунши: А мне старшие беспрестанно твердили, как хорош на вкус именно лимонад.

Икбал: Какое же твое собственное мнение по этому вопросу?

Мунши: А какое твое?

Икбал: Мое мнение… хм… мое мнение состоит в следующем… постой, а почему ты не хочешь поделиться со мной своим мнением?

Мунши: Мое мнение… хм… мое мнение заключается в том, что… позволь, почему это я должен озвучить его первым?

Икбал: Не думаю, что так мы сможем добиться истины в нашем споре. Послушай, давай я закрою крышкой свою бутылку, а ты свою. Тогда мы сможем неторопливо обсудить вопрос сначала.

Мунши: Боюсь, мы не можем этого сделать. Бутылки уже открыты. Нам остается только опорожнить их. Лучше давай скорее принимать решение, пока все пузырьки не улетучились. Эти напитки не приносят никакого удовольствия после того, как все пузырьки выветрятся.

Икбал: Согласен. Как минимум мы солидарны в том, что между содовой и лимонадом нет особой разницы.

Мунши: Разве я говорил что-то подобное? При детальном рассмотрении прослеживается много отличий. Они не похожи – подобно тому, как ночь отличается ото дня. Лимонад сладок, ароматен, терпок – как минимум три преимущества перед содовой. У нее только громкое шипение, которое настолько сильно, что буквально бьет тебе в нос. При сравнении совершенно очевидно, что лимонад обладает более изысканным вкусом. Одна бутылка – и ты на несколько часов чувствуешь себя посвежевшим. Как правило, содовую предпочитают люди, имеющие проблемы со здоровьем. К тому же ты и сам признаешь бесспорные вкусовые качества лимонада.

Икбал: Несмотря на то что я действительно признаю их, я не считаю, что лимонад лучше содовой. Наличие сладкого вкуса совершенно не означает, что это еще и полезно. Взять хотя бы арак. Этот алкогольный напиток довольно приятен, но его пагубное воздействие на организм абсолютно бесспорно. Присутствие сладковатого терпкого вкуса не говорит о полезности обладающего подобными свойствами питья. Любой врач подтвердит, что лимонная кислота способна нанести непоправимый вред желудочно-кишечному тракту. Содовая же, напротив, способствует пищеварению.

Мунши: Послушай, мы ведь можем решить эту проблему, просто смешав их.

Икбал: Я не возражаю.

Мунши: Наполни этот стакан наполовину содовой.

Икбал: Почему бы сперва тебе не наполнить наполовину стакан своим лимонадом? А уже после этого я налью содовую.

Мунши: Тогда в этом не будет никакого смысла. Ведь я хочу разбавить содовую лимонадом!

Икбал: А я, в свою очередь, хочу разбавить лимонад содовой!

Цивилизованное кладбище

Как долго еще будут петь дифирамбы западной культуре? Чего она только не дала нам, презренным язычникам-индусам! Именно через нее наши легкомысленные женщины научились выставлять напоказ наиболее соблазнительные части тела. Она научила их носить блузки без рукавов. Отобрав порошок мисси, эта культура заменила его на пудру, губную помаду, румяна и другие подобные вещи, призванные подчеркнуть красоту, возбуждать желание у мужчин. В былые времена монче использовалось лишь для того, чтобы привести в порядок усы или выдернуть волосы из носа, однако западная культура научила наших женщин выщипывать им брови. Как не восхвалять культуру, благодаря которой любая женщина может получить разрешение властей на торговлю своим телом? Согласно законам, цивилизованные мужчины и женщины вправе заключать гражданские браки – иными словами, жениться и разводиться, когда захотят, получив максимум удовольствия и минимум обязательств.

Теперь у нас множество ночных клубов на западный манер. В них вы можете кружиться в танце, прижав к себе какую-нибудь ветреную особу – да сколько душе угодно. Легально работает множество игорных заведений, где вы можете с легкостью спустить все свои сбережения самым что ни на есть цивилизованным способом. Существует закон, по которому вас могут в любой момент задержать сотрудники полиции для выяснения личности. Практически на любом углу можно найти бар, в котором можете напиться, чтобы хоть на какое-то время забыть о своих проблемах.

Вне всяких сомнений, западная культура сделала нашу страну цивилизованной. Можно без проблем увидеть девушку, разгуливающую по базару в джинсах. Иные и вовсе появляются на улицах, практически не имея на себе никакой одежды, но никто не может им ничего сказать по этому поводу.

Наша страна стала до такой степени современной, что некоторые представители прогрессивной общественности всерьез обсуждают создание первого нудистского клуба.

Те, кто требует навсегда изгнать англичан из Индии, все чаще воспринимаются не иначе, как безумцы. В самом деле, если британцы навсегда будут выдворены из нашей страны, как можно будет узаконить открытие нудистского клуба? Кто будет приглядывать за многочисленными борделями и игорными заведениями? Разве их уход не приведет к тому, что мы больше не сможем танцевать часами напролет, заключая в объятья знойных красоток? Кто будет поддерживать пламя национально-религиозной розни? Не опустеют ли кварталы наших улиц из-за отсутствия игорных домов?

Если их не станет, как будут существовать Мусульманская лига и Хинду Махасабха? Кто сможет сшить нам одежду, которая производится на фабриках Манчестера из нашего хлопка? Как мы сможем прожить без чудесных английских бисквитов, которыми так любим лакомиться?

В самом деле, Индия никогда не знала такого прогресса, как в период владычества англичан.

Если бы вдруг наша страна обрела свободу, мы бы никогда не смогли управлять ею так же мудро, как наши теперешние хозяева. За время своего правления они создали целую индустрию развлечений: кинематограф, азартные игры, ночные клубы. Да что там, они позаботились даже о наших могилах. На простых кладбищах покойников хоронят так, словно из умерших невозможно извлечь никакой практической выгоды. На цивилизованных кладбищах так делать не принято. У меня была возможность убедиться в этом на практике, когда я хоронил в Бомбее свою мать. Прожив большую часть жизни в относительно небольших городах, я был крайне удивлен, что в мегаполисах в отношении похорон местные власти установили так много ограничений и запретов.

…Помню как сейчас. Безжизненное тело мамы лежало в соседней комнате. Я был поглощен тягостными мыслями. Мой хороший друг, давно живший в Бомбее, пытался отвлечь меня, давая всяческие советы:

– Послушай, тебе стоит как можно скорее заняться вопросами погребения.

– Может быть, ты поможешь мне с этим? – спросил я. – Здесь мне ничего не известно о таких вещах, а ты, как-никак, городской житель со стажем.

– Конечно, я помогу, – сказал он, – однако сперва тебе следует сообщить о смерти твоей матери.

– Куда об этом нужно сообщить?

– В муниципалитет. Он находится в паре кварталов отсюда. Погребение можно осуществить на законном основании только после получения свидетельства о смерти.

Мы подали заявление в местную администрацию. Вскоре пришел какой-то чиновник, начавший практически с порога задавать всевозможные вопросы: какие болезни имелись у покойной? долго ли она болела? у какого врача проходила лечение?

Дело в том, что мама скончалась в мое отсутствие от инфаркта. Это случилось внезапно. Когда мы узнали об этом, во враче уже не было никакой необходимости. Я сообщил обо всем служащему муниципалитета, однако мои объяснения не удовлетворили его:

– Вам придется получить врачебную справку о том, что смерть наступила вследствие разрыва сердца.

Эта новость разозлила меня, поскольку получить подобную справку не было ровным счетом никакой возможности. С языка сорвалось несколько довольно резких выражений в адрес всей этой треклятой бюрократической системы. Тогда товарищ отвел чиновника в сторону и начал с ним о чем-то шептаться. Затем он вернулся и вынул из кармана моего пиджака две рупии, которые быстро передал своему собеседнику:

– Понимаете, мой друг совсем недавно приехал сюда из небольшого города, он еще не разбирается в местных порядках, поэтому его можно извинить, допустив некоторые поблажки.

Муниципальный служащий, получив деньги, сделался намного сговорчивее:

– Возможно, нам и в самом деле удастся что-нибудь придумать. Дайте мне несколько пузырьков из-под лекарств, которые принимала покойная, а также несколько старых рецептов. Тогда у меня будут на руках хоть какие-то доказательства наличия болезни, приведшей к ее смерти.

Он еще долго говорил о чем-то в том же духе. Мне даже стало казаться, будто я сам убил свою мать, а этот человек вызвался помочь замести следы. Мне захотелось разбить о его глупую голову все имевшиеся в доме пустые бутылки, а затем пинками выгнать этого бюрократа на улицу. Однако я в какой-то степени был порождением той же самой культуры, что и он, а поэтому сдержался. Да что там сдержался… Я достал из шкафа несколько пустых пузырьков, в которых хранились лекарства матери, и передал ему. Взятка позволила нам практически беспрепятственно получить свидетельство о смерти, что давало возможность провести погребение на легальном основании.

Возле высоких чугунных ворот кладбища была небольшая будка, напоминавшая кассу кинотеатра. Из маленького окошка выглядывал человек, заведовавший похоронами. Когда он уже собирался нам что-то сказать, мой товарищ протянул ему тот самый листок, полученный в муниципалитете и подтверждавший факт смерти. Эта бумажка полностью удовлетворила служащего городского кладбища, ибо, как уже упоминалось выше, похороны без этого документа были строжайше запрещены.

Трудно описать, насколько красивым оказалось это кладбище! На его территории было множество деревьев, раскинувших величественные кроны над дорогими могилами, защищая их своей тенью от солнечных лучей. Возле захоронений состоятельных людей благоухали розы, жасмин и маттиола. Служащий поведал мне, что это лучшее место на всем кладбище, здесь хоронят лишь самых достойных представителей высшего класса. Стоимость могил доходит тут до трехсот рупий. Он также сообщил, что за умеренную плату у нас есть возможность приобрести в этом прекрасном тенистом месте великолепный участок, очаровательнее которого нам с другом не найти во всем Бомбее. Регулярный уход за могилой обойдется в дополнительные шесть рупий ежегодной платы, что полностью избавит нас от лишних хлопот.

Могилы тех, кто не в состоянии внести триста рупий, сравнивают с землей и уничтожают по истечении четырех лет с момента погребения, после чего на этом месте хоронят новых покойников. Дешевые могилы, в отличие от элитных, находились не под величественными кронами деревьев, а прекрасный запах цветов не доносился до них. Во время захоронения в эти могилы вместе с землей засыпали специальную смесь, чтобы останки покойного быстрее разлагались.

Поскольку могил очень много и все они расположены компактными рядами, для удобства родственников умерших им в обязательном порядке присваиваются порядковые номера. Такой номер стоит четыре анны. Примерно так же поступают в администрации кинотеатров: на входных билетах проставляют номера, чтобы избежать толкотни, а каждый посетитель мог своевременно занять место согласно купленному билету. После захоронения покойного служащий кладбища прибивает к надгробию специальный номер, выведенный на металлической дощечке. Этот номер висит до тех пор, пока место захоронения не будет отведено другому усопшему. Зато как же просто и удобно отыскать нужную могилу, когда вам известен ее номер! Представляю, как это выглядело бы в блокноте, наряду с прочей полезной информацией:

Размер ботинок – 4;

Размер носков – 9;

Номер телефона – 4–44–57;

Номер полиса социального страхования – 225689;

Номер могилы матери – 4817.

Если и дальше так пойдет, не исключено, что номер вашей могилы будет вручаться уже при рождении.

У входа на кладбище вы обязательно заметите мечеть из красного кирпича. На ее стене размещена большая табличка с надписью: Важная информация, содержащая следующие сведения:

Заказы могил оформляются строго посредством обращения к смотрителю кладбища. Стоимость большой могилы – две рупии и четыре анны, из которых рупия с четвертью идет на оплату услуг могильщика, а рупия поступает в пользу кладбища. Стоимость маленькой могилы – одна рупия и четыре анны, из которых одна рупия идет на оплату услуг могильщика, а четыре анны поступают в пользу кладбища. Если деньги не будут уплачены, могильный холм подлежит уничтожению. Запрещено находиться на кладбище дольше положенного времени. Если вы пришли в составе похоронной процессии, по окончании погребальной церемонии вам надлежит незамедлительно покинуть кладбище. Если тело усопшего будет доставлено на кладбище без предварительного совершения обряда омовения, его надлежит провести непосредственно на кладбище, стоимость данной услуги – четыре анны в пользу кладбища. При совершении обряда омовения в ночное время взимается дополнительная плата в размере двух анн. На кладбище категорически запрещено шуметь. Нарушители порядка подлежат передаче в полицейский участок для привлечения к административной ответственности. Родственники покойного вправе обратиться к смотрителю кладбища за услугой по уходу за могилой, стоимость данной услуги – четыре анны ежемесячно. При отсутствии своевременной оплаты услуги не подлежат оказанию.

Администрация кладбища

Это объявление очень походило на вывески кинотеатров: там тоже есть предупреждение о том, что нарушителей передают в полицейский участок и привлекают к административной ответственности. Не исключено, что со временем это объявление будет пересмотрено и в него внесут новые положения: «При уничтожении могилы в результате землетрясения или боевых действий деньги не возвращаются. Желающим возвести оборонительные укрытия над могилами надлежит уплатить двести пятьдесят рупий. Размещение в могиле системы вентиляции допускается при условии своевременной ежемесячной оплаты израсходованной электроэнергии».

На кладбище также есть доска объявлений с расценками на различные обрядовые действия:

Совершение молитвы над могилой – 6 анн.

Приведение в порядок тела усопшего: взрослого человека – 1 рупия 4 анны, ребенка – 14 анн.

Стоимость дров для подогрева воды с целью омовения – 4 анны.

Стоимость доставки подогретой воды – 3 анны.

Стоимость барга: для взрослого человека – 2,5 анны, для ребенка – 1,4 анны.

Вероятно, вам доводилось видеть нечто подобное в парикмахерских:

Мужская стрижка – 8 анн.

Стрижка мальчиков – 4 анны.

Женская стрижка – 1 рупия.

Стрижка девочек – 8 анн.

Бритье – 2 анны.

Стрижка и бритье – 9 анн.

Мытье головы – 2 анны.

Стрижка, бритье и мытье головы – 10 анн.

При стрижке и одновременном бритье услуги обходятся вам дешевле, чем по отдельности, примерно на 1–2 анны. Вполне возможно, что администрация кладбища когда-нибудь тоже придумает систему скидок для своих клиентов. И тогда мы сможем видеть такие объявления: «При заказе двух больших могил третья маленькая будет вырыта бесплатно!» Или: «При одновременном заказе двух могил – год ухода за ними бесплатно!» А может быть и такое: «При заказе похоронной процессии – золотой номер для могилы бесплатно!»

Когда наши кладбища станут еще более современными, могилы можно будет заказывать заранее. На практике это будет означать, что мы сможем позаботиться о себе и своих близких еще за несколько лет до смерти, приобретя какое-нибудь великолепное местечко на фешенебельном городском кладбище, дабы избавиться от лишних хлопот во время похорон. Думаю, и сам процесс похорон тоже станет более современным. В газетах начнут давать соответствующую рекламу и будут печататься объявления в духе: «Г-да Аси, Мауси и сыновья. Ритуальные услуги на любой вкус».

Никто уже не станет удивляться подобным объявлениям от администрации кладбищ: «Спешите занять место на самом модном кладбище города, где покойникам так же удобно в их могилах, как вам в ваших постелях! Вам не нужно ни о чем беспокоиться. Просто заполните соответствующую заявку в одной из похоронных контор Бомбея, после чего мы возьмем на себя все хлопоты, связанные с захоронением останков ваших близких. Оплата после выполнения заказа».

Предположим, вы очень занятой человек. Внезапно ваш слуга умирает. Вы сожалеете о случившемся, однако время не ждет, на сегодня у вас уже запланирован деловой ужин с партнерами по бизнесу, от которого зависит ваше будущее. Вы направляете заявку в одну из похоронных контор, вам присылают гроб, распорядителя похоронной церемонии и толпу плакальщиц, готовых читать цитаты из Корана и оплакивать усопшего на протяжении всей дороги от вашего дома до кладбища. По прибытии на кладбище над телом покойника будет совершена подобающая для такого случая молитва (ее стоимость также подлежит включению в общий счет), слуга будет помещен в заблаговременно подготовленную могилу стоимостью в две рупии и четыре анны.

Вы будете пить и веселиться со своими деловыми партнерами. А здесь, возможно, с неменьшим весельем и задором преданный вам человек будет отправлен в его последний путь. Более того, за дополнительную плату сотрудники кладбища обязательно посадят великолепные цветы вокруг могилы.

…Спустя некоторое время после похорон матери мне вновь довелось побывать на этом кладбище. У входа появилась новенькая табличка со следующим объявлением: «С 8 июня 1942 года вследствие инфляции цены на могилы повышаются. Стоимость большой могилы – на 1 рупию 4 анны, стоимость маленькой могилы – на 14 анн».

Крысенок Шаха Даулы

Салиме шел двадцать первый год, когда она вышла замуж. И хотя с тех пор прошло уже пять лет, у нее до сих пор не было ребенка. Ее мать и свекровь очень переживали по этому поводу. Особенно мать, поскольку беспокоилась, что Наджиб женится снова. Они обращались ко многим врачам, но никто не мог помочь.

Салима жила в тревожном ожидании, что, впрочем, совсем не удивительно. Не так много женщин, которые бы не хотели завести детей после замужества. Она все время советовалась с матерью и действовала в соответствии с ее советами. Увы, это не помогало.

Однажды к ней пришла подруга. Женщина считалась бесплодной, поэтому Салима удивилась, увидев на ее руках маленького мальчика.

– Фатима, – спросила она, стараясь скрыть волнение, – как тебе удалось родить малыша?

Фатима была на пять лет старше Салимы. Улыбнувшись, она поведала свою историю.

– По милосердию Шаха Даулы! Мудрые женщины сказали: если я хочу ребенка, следует посетить святые места в Гуджарате, связанные с ним, и попросить его о помощи. Нужно войти в его храм и произнести молитву: «О святой отец, яви свое милосердие, сделай так, чтобы у меня были дети, и тогда мой первенец будет посвящен служению тебе!»

Подруга добавила, что у младенца, который появится на свет после такой молитвы, обязательно будет маленькая голова. Салиму огорчило, что за возможность иметь детей нужно заплатить такую высокую цену. В самом деле. Какая мать способна добровольно отказаться от родного ребенка? Женщине казалось, только чудовище может бросить своего первенца на произвол судьбы, даже если у него маленькая голова, сплющенный нос или косые глаза.

Салиме очень хотелось иметь детей, поэтому она решила пойти против своих принципов, следуя примеру старшей подруги. К тому же она была родом из Гуджарата, где находились святые места, связанные с Шахом Даулой, а местные жители всегда испытывали глубокое уважение к этому великому человеку. Боясь отказа, женщина решила не посвящать мужа в свои планы, обманув, что хочется съездить в город вместе с Фатимой к их общим подругам. Муж не приставал с расспросами, лишь попросил Салиму не задерживаться в гостях слишком долго. Вскоре обе женщины отправились в дорогу.

Храм Шаха Даулы выглядел довольно современно: красивая постройка, живописное место – все это производило благостное впечатление. От первого знакомства с недоразвитыми детьми, которые именовались крысятами Шаха Даулы, женщину бросило в дрожь. Среди них выделялась молоденькая девушка. Она паясничала так забавно, что смогла бы рассмешить даже самого угрюмого человека в мире. При виде ее Салима тоже не смогла удержаться от улыбки. Но вскоре ее глаза наполнились слезами: «Какая печальная судьба ожидает эту девушку, – подумала она, – служители Шаха Даулы продадут ее какому-нибудь проходимцу, который станет возить ее по разным деревням, выставляя на потеху толпы, словно мартышку. Печально, что ей предстоит стать источником заработка для хозяина-негодяя, жалкой побирушкой, выпрашивающей милостыню».

У кривлявшейся перед ними девушки была очень маленькая голова. Но Салима считала, что человек с маленьким разумом может иметь большую душу. Отсутствие умения нормально мыслить вовсе не означает, что в девушке нет ничего человеческого. У этой крысы Шаха Даулы было красивое, хорошо сложенное во всех смыслах тело. Лишь ее поведение выдавало в ней умственно отсталую. Наблюдая за тем, как она ходит и смеется, подобно заводной кукле, Салима поняла, что кто-то из служителей храма специально повредил ум этой несчастной и сделал из нее уродку.

Все же, несмотря на сомнения, женщина решилась: произнеся молитву в храме Шаха Даулы, она поклялась отдать своего первенца ему в услужение в обмен на исцеление от бесплодия.

После похода по святым местам Салима с утроенным рвением продолжила посещать врачей. И спустя два месяца у нее обнаружились признаки беременности. Женщина была вне себя от счастья. Во время родов произошло лунное затмение, и ребенок родился с маленькой, но очень привлекательной родинкой на правой щеке.

Вскоре ее пришла навестить Фатима. Она сказала, что мальчика необходимо отдать в святилище Шаха Даулы. Салима и сама понимала это, но медлила, всячески откладывая непростое решение. Женщине казалось, что у нее пытаются отнять часть ее собственного сердца. К тому же у сына была вполне нормальная головка, в то время как у ребенка, рожденного по милости Шаха Даулы, голова должна быть неестественно маленькой. Выслушав все аргументы подруги, Фатима еще сильнее принялась настаивать на своем:

– Твои доводы ничего не стоят. Этот ребенок принадлежит Шаху Дауле. У тебя нет на него никаких прав. Если ты отступишься от своей клятвы, помни, на твою голову обрушится страшная кара, которую ты никогда не забудешь.

Делать было нечего. Салима вновь отправилась в Гуджарат. Трясущимися от волнения руками она отдала последователям Шаха Даулы свой нежный цветок, своего возлюбленного первенца с черной родинкой на правой щеке.

Домой женщина вернулась с заплаканными глазами. Охватившее ее горе было столь велико, что вскоре она заболела тяжелым душевным недугом. На протяжении года Салима находилась между жизнью и смертью. Она не могла забыть своего ребенка с красивой черной родинкой, которую так часто покрывала поцелуями.

Несчастную стали мучить кошмарные сны. В них Шах Даула превращался в гигантскую крысу и впивался своими острыми, как бритвы, зубами в ее плоть. Женщина кричала и умоляла мужа прийти на помощь.

– Смотри, он терзает мое тело, сделай хоть что-нибудь! – рыдала она.

Много раз воспаленный разум Салимы рисовал одну и ту же картину: ее сын в образе крысенка вбегает в маленькую нору. Каждый раз, схватившись за хвост, она пыталась вытащить его оттуда, но другие крысята тянули его обратно и неизменно оказывались сильнее.

Порой ее посещали видения в образе девушки, которую она запомнила в храме Шаха Даулы, смешной калеки, находившейся в расцвете юности, и тогда Салима громко хохотала. Но потом настроение резко менялось, и она начинала безудержно рыдать. Давно не знавший покоя муж делал все, что было в его силах, дабы хоть как-то облегчить душевную боль своей несчастной супруги.

Повсюду Салиме мерещились крысы: в постели, на кухне, в ванной, на диване, даже внутри нее. Иногда ей казалось, что она сама крыса, живущая в святилище Шаха Даулы. Состояние женщины было действительно плачевным. Ее мир рушился буквально на глазах.

Однако постепенно лихорадка спала, и Салима стала приходить в норму. Наджиб мог наконец вздохнуть с облегчением. Ему была хорошо известна подлинная причина душевного недуга супруги, однако сам он был слишком религиозным человеком, чтобы переживать из-за потери родного сына, появившегося на свет при столь мистических обстоятельствах. Все, что было сделано, представлялось ему совершенно правильным. Ему даже казалось, что родившееся дитя было зачато не от него, а от Шаха Даулы. Когда лихорадка Салимы, сопровождавшаяся хаосом в ее разуме и душе, окончательно улетучилась, Наджиб решил поделиться с женой своими мыслями:

– Моя дорогая, ты должна забыть о сыне. Он был предназначен для подношения святому.

– Я никогда его не забуду, – дрожащим голосом ответила Салима, – всю оставшуюся жизнь я буду проклинать себя за то, что совершила этот кощунственный поступок – отдала первенца жрецам. Они никогда не смогут заменить ему мать.

Окрепнув, Салима отправилась в Гуджарат. Там она провела несколько дней, пытаясь узнать о судьбе сына. К сожалению, все ее усилия оказались тщетны. Вернувшись домой, она дала мужу обещание, что постарается навсегда забыть об этом ребенке, но продолжала о нем думать. Образ родинки на правой щеке оставил неизгладимый след в сердце несчастной женщины.

Примерно через год у Салимы появилась на свет дочь. Лицо новорожденной чем-то напоминало ее первенца, только без родинки на правой щеке. Салима назвала ее Маджибой (в память о сыне, которого собиралась назвать Маджибом).

Когда ребенку шел второй месяц, Салима усадила его к себе на колени и, взяв уголек, нарисовала на правой щеке девочки большое красивое пятнышко. Вспомнив о прошлом, она расплакалась. Когда слезы упали на щеки дочери, Салима вытерла их кончиком дупатты и попробовала рассмеяться, пытаясь забыть о своем горе.

После дочери у Салимы родилось еще двое сыновей. Ее муж был очень счастлив, совершенно позабыв о первом ребенке, принесенном в жертву Шаху Дауле. Но Салима продолжала хранить память о нем. Оказавшись как-то раз в Гуджарате на свадьбе у друга семьи, она вновь отправилась в храм и пыталась найти хоть какие-то сведения о первенце. Убедив себя в том, что Маджиб умер, женщина провела в его честь траурную церемонию. Соседи еще долго находились в замешательстве, теряясь в догадках: о ком могли справляться столь пышные похоронные обряды в доме Салимы, все близкие которой пребывали в добром здравии? Некоторые даже пробовали выведать это у нее самой, однако женщина хранила гробовое молчание, так и не открыв никому правды.

После траурной церемонии на душе у Салимы стало гораздо легче. В воображении она нарисовала для своего первенца красивую могилу, окончательно закрыв эту печальную страницу своей жизни и смирившись с тем, что невозможно исправить.

Все трое детей Салимы начали ходить в школу. Каждое утро она их будила, готовила завтрак, одевала и отводила на занятия. Когда они уходили, женщина на мгновение задумывалась о Маджибе и о той траурной церемонии, которая была проведена в его честь. Вне всяких сомнений, ей было гораздо легче, чем раньше. И все же порой она предавалась унынию, тоскуя при мысли о той самой родинке на правой щеке.

Как-то раз все трое детей прибежали к ней с одной общей просьбой:

– Мамочка, мы хотим посмотреть представление. Уличный фокусник готов провести его, если заплатить немного денег.

– Хорошо, можете позвать фокусника сюда, – сказала Салима, которая сама любила уличные спектакли. – Только пусть выступает во дворе, в дом никого вести не надо.

Дети куда-то убежали, но вскоре вернулись с мужчиной, который провел для них коротенькое представление у ворот дома. Маджиба пошла к маме, чтобы попросить ее дать этому человеку обещанную плату. Салима взяла из сумочки четыре анны и вышла на улицу. У ворот увидела крысенка Шаха Даулы. Он так забавно дергал головой, что Салима невольно улыбнулась. Вокруг крысенка столпились дети, они громко смеялись над его выходками. От этого стоял неимоверный шум. Салима уже собиралась вручить честно заработанные деньги, как вдруг резко отдернула руку, словно ее пронзила молния: на правой щеке мальчугана виднелась черная родинка. Оцепенев, Салима буквально впилась в него взглядом. Внезапно Маджиба, стоявшая возле матери, испуганно спросила:

– Эта крыса, мамочка… почему она так похожа на меня? Я что, тоже когда-нибудь такой стану?

Ничего не ответив, Салима схватила мальчика за руку и быстро вошла в дом. Она заперла дверь, поцеловала ребенка и вознесла хвалу Всевышнему. Вне всяких сомнений, это был ее Маджиб. Как же забавно он кривлялся! Даже несмотря на его жалкий вид, и Салима не могла сдержаться от смеха. Дрожащим от волнения голосом она произнесла:

– Сын мой, я твоя мама.

При этих словах крысенок громко захихикал. Его голос был подобен писку. Вытерев нос рукавом своей рубахи, он протянул ладонь:

– Пайса!

Глаза женщины мгновенно наполнились слезами. Вынув из сумочки сто рупий, она вместе с кошельком побежала на улицу к человеку, организовавшему детское представление, чтобы выкупить у него Маджиба. Тот наотрез отказался, заявив, что не желает расставаться с источником своего заработка за такую незначительную сумму. Салима не отступала. Она смогла уговорить продать ей сына за пятьсот рупий. Отдав деньги, женщина поспешила вернуться домой, но Маджиба там уже не было. Дочь сказала, что он убежал через заднюю дверь. Салима взвыла, призывая сына не оставлять ее одну. Увы, напрасно. Маджиб исчез навсегда.

Новая конституция

Среди собратьев-извозчиков, работавших у центрального вокзала Лахора, Мангу слыл решительным и умным человеком. Конечно, он никогда не посещал школу и в строго академическом смысле был неучем. Однако нехватка теоретических знаний с лихвой компенсировалась большим практическим опытом, которым, по всей видимости, обладал Мангу. В любой ситуации, по любому вопросу от него можно было с уверенностью ожидать исчерпывающих разъяснений. Его товарищи, кто интересовался политикой, прозвали его в шутку Учителем.

Репутацию сведущего человека он заработал довольно просто. Всю информацию Мангу черпал из разговоров своих пассажиров, а затем делился наиболее интересным из услышанного с друзьями. Как-то раз он случайно узнал от двух муниципальных служащих, что в Испании вот-вот должна разразиться гражданская война. Тем же вечером в манере, свойственной скорее прирожденному политическому лидеру, нежели простому обывателю, он подошел к своему товарищу Раме Чоудри, хлопнул его по плечу и сообщил последние новости:

– Помяни мое слово, в Испании на днях должна начаться война!

– Где находится эта самая Испания? – недоуменно спросил его Чоудри.

– За границей, где же еще ей быть! – воскликнул Мангу.

Как же вырос авторитет Учителя, когда все узнали о начале гражданской войны в Испании! Усевшись в кружок у располагавшегося возле конюшни шатра, извозчики курили кальян и наперебой восхваляли прозорливость Мангу, а сам он в это время ехал в своей одноколке по ослепительной Мал-роуд, обсуждая с очередным пассажиром столкновения между индуистами и мусульманами.

Когда Мангу вернулся тем же вечером к станции Адда, сперва казался сильно взволнованным, но сумел взять себя в руки. Расположившись среди друзей, он долго хранил молчание, неторопливо потягивая кальян и слушая их разговоры. При первом же упоминании прошедших погромов Мангу снял с себя тюрбан и заговорщическим тоном обратился к присутствующим:

– Воистину, вся эта поножовщина – дело рук одного-единственного человека. Слыхал я как-то раз от стариков, что император Акбар проявил неуважение к одному могущественному брахману и тот проклял его страну, произнеся следующие ужасные слова: «За нанесенное мне оскорбление да будет твой любимый Индостан вечно раздираем мятежами и беспорядками!» Заметьте, постоянные распри между индуистами и мусульманами берут начало со времен владычества именно этого правителя.

Глубоко вздохнув, Мангу сделал очередную затяжку кальяна и продолжил свою речь:

– Все эти многочисленные конгрессмены пытаются сделать Индию свободной, а я вам вот что скажу: они и за тысячу лет ничего не добьются. Самое большое, что им под силу – заставить англичан убраться восвояси. Но на их место обязательно придет кто-нибудь другой. Быть может, немцы или русские, в целом не важно. Важно лишь то, что Индия так и не станет свободной. Кстати, совсем забыл: тот великий брахман также сказал, что Индией вечно будут править чужеземцы. То, что наша Родина находится сейчас под пятой у иностранцев, тоже часть проклятья императора Акбара.

Отметим, что Учитель питал сильнейшую неприязнь к британцам. На это было довольно много причин.

Они насаждали в Индии свои порядки и чинили произвол. Каких обид ему только не доводилось терпеть от английских военных! Эти спесивые нахалы обращались с ним как с безродным псом. В довершение ко всему Мангу ненавидел их за цвет кожи. Увидев бледное лицо англичанина, быстро красневшее от солнечных лучей, он сразу же хотел затеять какую-нибудь перепалку, что, впрочем, не мог себе позволить: закон был на стороне чужеземцев. Мангу любил повторять, что их физиономии напоминают разлагающиеся трупы. Если ему доводилось терпеть какие-нибудь обиды и притеснения со стороны британских военных, на весь оставшийся день у него портилось настроение. В таких случаях Мангу обязательно нужно было отвести душу. Кое-как дотянув до вечера и пристроив свой экипаж в конюшне, он располагался под шатром в кругу друзей, курил кальян и ругал англичан на чем свет стоит.

– Пришли в гости – и остались хозяевами! – воинственно сдвинув чалму набок, сетовал Мангу. – Вы только гляньте на этих чертовых потомков обезьяньего племени! Ведут себя так, словно мы их рабы!

Но и этого Учителю бывало мало. Частенько, когда кучера уже расходились по домам, он старался задержать кого-нибудь из приятелей, чтобы окончательно излить, что лежало на сердце:

– Смотреть на них и то противно! Рожи хуже, чем у прокаженных! Честное слово, просто какие-то ходячие мертвецы. Начнут лаяться на своем языке – любого дворового пса перебрешут! Так бы и дал иной раз в морду, да руки марать неохота… Помяни мое слово, нам нужны справедливые законы, требуется установить новый порядок, при котором сможем навсегда огородить себя от притеснений. Клянусь жизнью, лишь после этого мы сможем расправить плечи и вздохнуть полной грудью!

Как-то раз Мангу вез двух коммерсантов. Они ехали из городского суда, где рассматривалось какое-то дело о взыскании просроченной задолженности. Из их разговора кучер понял, что в Индии готовится принятие новой конституции.

– Слышал, что с первого апреля вступит в силу соответствующий закон, – сказал один. – Неужели после этого в Индии действительно все изменится?

– Все не все, но перемены нас ждут серьезные. Мы у порога новой эпохи, страна наконец обретет свободу!

– А с долгами как поступят? Все аннулируют?

– Это вопрос спорный. Надо будет потолковать завтра с кем-нибудь из юристов. Нужно четкое понимание того, что действительно ждет нас в ближайшем будущем.

Сердце Мангу наполнилось радостью.

Как правило, он осыпал свою лошадь проклятьями и ежеминутно хлестал бедное животное кнутом, однако на сей раз Мангу то и дело оглядывался на пассажиров, лихо подкручивал усы, после чего, слегка похлопывая коня поводьями, приговаривал ласковое:

– Веселей, веселей, родненький!

Получив щедрую плату, Мангу решил заехать в кондитерскую лавку Дину, своего старого приятеля. Заказав большую порцию ласси, он залпом осушил стакан, удовлетворенно рыгнул, пожевал во рту кончик усов и тут же испытал блаженство.

– Эх, свезло так свезло!

Вернувшись вечером на конный двор, к своему великому разочарованию, Учитель не застал там ни одного закадычного приятеля. В самом деле, принес такую замечательную, можно даже сказать, великую новость – а тут, как назло, ни души!

Зажав под мышкой кнут, он добрые полчаса расхаживал возле железнодорожной станции, изнывая от нетерпения. Голова была переполнена яркими образами, один прекраснее другого. Известие о скором принятии новой конституции словно перенесло его в совершенно иной мир – мир, в котором его страну ждет светлое будущее, где не будет места иноземным оккупантам. Как теперь сложится это, а как – то?.. Внезапно он вспомнил фразу одного из клиентов: «А с долгами как поступят? Все аннулируют?» Усмехнувшись, Мангу слегка пожурил незадачливого коммерсанта, вступив с ним в заочную полемику: «Уж можешь быть уверен! Новая конституция, несомненно, станет чем-то вроде крутого кипятка для мерзких паразитов, столько лет безнаказанно сосущих кровь честных работяг!»

Хрупкое чувство беспредельного счастья окончательно укоренилось в сердце Мангу:

– Черт побери! Да эти белые крысы (так он обычно называл англичан) теперь и нос побоятся высунуть из своих нор! Приходит наше время!

Вскоре на конном дворе появился Натху. Он нес под мышкой свой тюрбан и выглядел очень уставшим. Не успел опомниться, как Мангу налетел на него и энергично пожал руку:

– Ну, держись! Сейчас я поведаю такое, что от радости на твоей лысой голове вновь появятся волосы!

Захлебываясь от восторга, Учитель принялся сбивчиво рассказывать приятелю о грядущих политических изменениях:

– Вот увидишь, скоро придет наше время! Светлое будущее наконец-то наступит! Закон будет принят уже первого апреля. Вместе с новой конституцией в обществе произойдут великие изменения! Слово даю, все будет именно так, как я тебе сейчас описал! Эх, сдается мне, что тут не обошлось без русского следа.

Надо отметить, Мангу испытывал благоговейное уважение к Советскому Союзу. Он много слышал об этой удивительной стране, сбросившей с себя оковы самодержавия и стоявшей на пороге идеального коммунистического общества. Мангу верил, что события в одной части света способны эхом прокатиться по всему миру, запустив цепную реакцию. Вот почему он связывал предстоящие в Индии изменения с русской свободой.

Учитель считал, что движение краснорубашечников в Пешаваре, русская революция и принятие новой конституции – звенья одной цепи. Всякий раз, когда Мангу слышал, как кого-то судили по обвинению в государственной измене или как была уничтожена какая-нибудь подпольная террористическая организация, он трактовал все это как неизбежные жертвы ради установления нового порядка.

Как-то раз Мангу вез двух адвокатов. Они резко критиковали новую конституцию. Учитель слушал их молча, затаив дыхание.

– Я до сих пор не могу понять, зачем второй раздел конституции решили изложить именно в таком виде. Он касается федеративного устройства Индии. Федерации, подобной этой, не существовало нигде в мире. С политической точки зрения такое территориальное деление совершенно неприемлемо. Мы получим весьма странное надгосударственное образование, создание которого приведет к расколу в обществе.

Из разговора, сопровождавшегося иностранными словечками, Мангу сделал вывод, что эти люди просто не хотят свободы для своей Родины. «Жалкие ничтожества», – пробормотал он себе под нос с презрением.

Спустя трое суток Мангу подвозил студентов государственного колледжа. Они жаждали перемен, гадая насчет того, что им несет ветер свободы:

– Новая конституция вселяет в меня надежду! Если господин N изберется в парламент, я смогу построить успешную карьеру на государственной службе.

– Грядут великие изменения! Поднимется настоящая шумиха, и произойдет глобальное перераспределение полномочий. В этой кутерьме не исключено, что и нам удастся что-нибудь заполучить.

– Разумеется! Почему бы и нет!

– Должно появиться много новых рабочих мест, в том числе и довольно тепленьких. Наконец-то выпускникам учебных заведений будет куда идти!

Разговор студентов сильно взволновал Мангу. Новая конституция представилась даже еще более ярким и многообещающим событием, чем ему казалось раньше. В сознании Учителя она стала ассоциироваться с великолепной латунной фурнитурой, которую он купил много лет назад для своей тонги в лавке Чоудари Худа Букса. Тогда эта фигурка еще не поблекла и ослепительно сияла на солнце, подобно золоту. Мангу искренне надеялся, что сияние новой конституции озарит жизнь всех добрых людей.

К первому апреля из разговоров своих пассажиров Учитель ознакомился с доводами и за, и против новой конституции. Однако ни один аргумент против не смог очернить светлый образ основополагающего документа страны, который прочно укоренился в сердце Мангу.

Март подошел к концу. До рассвета нового дня, первого апреля, оставалось еще несколько тихих ночных часов. Погода стояла необычайно прохладная, дул пронизывающий весенний ветер. Встав засветло, Учитель сразу же отправился в конюшню, снарядил тонгу и выехал на работу. Он чувствовал себя особенно счастливым, ибо судьба подарила ему возможность стать одним из первых свидетелей великих изменений.

Окутанный холодным утренним туманом, он ездил по большим и малым улицам города. К его неописуемому удивлению, все выглядело таким же серым, как небо над головой. До боли знакомые вещи не заиграли новыми красками. Будто назло, все вокруг смотрелось подчеркнуто буднично. Единственное, что действительно выделялось, это султана на голове его лошади. Не пожалев четырнадцати с половиной анн, Мангу специально купил это эпатажное украшение накануне вечером у ростовщика Чоудари Худа Бахиша, чтобы подчеркнуть значимость долгожданного события.

Цокот лошадиных подков по мокрой мостовой, улица, освещенная двумя рядами электрических фонарей, прозрачные витрины ресторанов, звон колокольчиков на тонге, люди, идущие в сторону рынка… Разве во всем этом есть хоть что-то новое? Конечно же, нет! Однако Мангу старался не терять надежды. «Видимо, еще слишком рано, – рассуждал Учитель, – большинство торговых лавок еще даже не открылось. Да к тому же все правительственные учреждения начинают работу не раньше девяти часов утра. Разве можно ожидать каких-то изменений до их официального провозглашения? Да и как чиновники могут воплотить изменения в жизнь, если они еще даже не пришли на службу?»

В тот момент, когда часы на центральной площади пробили ровно девять утра, Учитель находился перед государственным колледжем. Как же ему хотелось увидеть нечто свежее и возвышенное хотя бы в рядах молодежи! Но нет. Студенты, потянувшиеся на занятия, казались Мангу невыспавшимися, изрядно потрепанными и ко всему безразличными.

Он развернул тонгу налево, в сторону Анаркали. Добрая половина магазинов была уже открыта. Народу на улицах заметно прибавилось. Возле кондитерской Дину, как всегда, толпилась уйма покупателей. Украшения на витрине ювелирной лавки, как и во все прочие дни, сверкали таким притягательным блеском, что буквально нельзя было оторвать взгляда. На проводах линии электропередачи привычно сидели голуби, время от времени затевая разборки. Хорошо знакомая и давно потерявшая интерес картина. Где же новая конституция? Где обещанные изменения? Мангу изо всех сил стремился увидеть их так же ясно, как свою лошадь.

Учитель был из тех, кому постоянно не хватает терпения. Во время беременности жены он буквально не находил себе места. Прекрасно понимая, что дитя не может появиться на свет в один миг, словно по мановению волшебной палочки, Мангу страстно желал хоть одним глазом взглянуть на будущего наследника раньше положенного срока. Именно из-за этого невыносимого томления он частенько прижимался ухом к животу беременной жены, тщетно пытаясь добыть хоть какие-нибудь сведения о младенце. В какой-то момент, измученный ожиданием, он начал беспричинно срываться на супругу:

– Что с тобой не так? Целыми днями лежишь в постели, словно покойница! Почему бы не встать и не пройтись, чтобы набраться сил? Если будешь все время лежать, словно бревно, не сможешь нормально родить!

Отличаясь природной живостью, Учитель хотел моментально видеть результаты своих усилий. Зная эту особенность мужа, его жена Гангади любила вспоминать поговорку: «Нельзя напиться, не вырыв колодца!»

Легко представить, с каким нетерпением Мангу ожидал дня, когда новая конституция вступит в силу. Первого апреля он вышел на улицу примерно с таким же патриотическим настроем, как во время демонстрации в честь Ганди и Джавахарлала Неру.

Степень значимости политического события Учитель определял по своей личной методике – исходя из числа демонстрантов и цветов, вплетенных в гирлянду государственного деятеля, возглавлявшего процессию. Если на шее лидера красовалась гирлянда из желтых цветков календулы и его сопровождала огромная толпа людей, Мангу сразу понимал: перед ним большой человек, а организованное им мероприятие носит серьезный характер. Если же демонстрация сопровождалась массовыми драками и арестами, в глазах Учителя ее значимость возрастала еще сильнее.

Ударив лошадь хлыстом, он повернул в сторону центрального рынка. Возле автосалона нашел клиента, просившего отвезти его к казармам. Договорившись о цене, Учитель отправился в путь. Беспрестанно подгоняя лошадь, Мангу погрузился в собственные мысли: «Это даже хорошо, что подвернулся такой заказ. Быть может, удастся что-нибудь выведать о новой конституции».

Высадив пассажира в указанном месте, Учитель достал из кармана портсигар, вынул сигарету, размял ее пальцами и закурил, расположившись на заднем сиденье тонги. В тех случаях, когда Мангу не пытался найти клиента или хотел как можно лучше рассмотреть, что происходит на улице, он всегда пересаживался на заднее сиденье повозки, отпуская вожжи, и его лошадь переходила с рыси на шаг.

Лениво и медленно ехала тонга, и так же медленно текли мысли Мангу. В голове рождались самые разные догадки и предположения. Он вспомнил, что ему предстояло продлить лицензию в городской администрации, и стал рассуждать о том, как новая конституция может затронуть это важное дело. Мангу был сильно погружен в свои мысли и не сразу услышал, как кто-то его окликнул.

Обернувшись, он увидел высокого человека, стоявшего возле фонарного столба на другом конце улицы. Учитель, как мы помним, питал сильнейшую неприязнь к англичанам. Мангу понял, что потенциальным клиентом является высокий белолицый европеец, и душа его воспылала ненавистью.

Первым его побуждением было проехать мимо, оставив англичанина торчать у столба. Но в последний миг кучер все же передумал: «Глупо разбрасываться деньгами. Украшение для лошади обошлось мне в четырнадцать с половиной анн, надо попробовать компенсировать расходы за счет этого болвана».

Он аккуратно развернул тонгу, взмахнул хлыстом и в мгновение ока очутился возле фонарного столба. Оставаясь сидеть на пассажирском месте, учитель небрежно обратился к англичанину:

– Куда тебя отвезти, бахадур-сахиб?[1]

Эти слова он произнес с нескрываемым презрением. При этом тонкая морщина на лице кучера, идущая от носа к краю подбородка, задрожала и углубилась, как будто кто-то провел острым ножом по размякшему куску дерева. Все его лицо скривилось в ухмылке, в груди Мангу бушевало настоящее пламя, готовое в любой момент испепелить ненавистного европейца, казавшегося высоким и непоколебимым, словно гора.

Гора, стоявшая у фонарного столба спиной к ветру, прикурила сигарету, развернулась и двинулась по направлению к тонге. В тот самый миг, когда здоровяк уже собирался поставить ногу на подножку и забраться внутрь, его глаза встретились с глазами кучера. Словно две пули, выпущенные одновременно целившимися друг в друга врагами, они на мгновение вспыхнули, после чего их блеск унесся в небо огненным смерчем.

Учитель, медленно освободив левую руку от намотанных на нее поводьев, с вызовом смотрел на исполина. Англичанин, пытавшийся выглядеть совершенно невозмутимым, принялся демонстративно стряхивать какую-то микроскопическую пыль со своих брюк. Вполне возможно, что другая важная цель этого маневра состояла в том, чтобы иметь возможность защитить одну из наиболее уязвимых частей тела при нападении.

– Мы едем или ты просто ищешь неприятностей? – наконец спросил англичанин.

«Ба, да это же тот самый выродок!» – подумал Мангу. Около года назад ему довелось везти этого человека по центру города. Тогда изрядно набравшийся англичанин придрался к какой-то мелочи и на всю улицу обругал кучера. Будучи хорошим бойцом, Мангу вполне мог проучить обидчика, однако он предпочел сдержаться, памятуя, что виновными в подобных происшествиях практически всегда объявляли местных.

– Куда едем? – вопрос прозвучал резко, как удар хлыста.

– В Хираманди.

– Это будет стоить пять рупий, – сказал Мангу, и его лицо скривилось в презрительной усмешке.

– Пять рупий! Да ты в своем уме?

– Да, пять рупий, – упрямо подтвердил кучер, сжимая жилистые кулаки. – Согласен или так и будешь даром сотрясать воздух?

Англичанин, также вспомнивший их встречу, обратил внимание на широкие плечи и мускулистые руки Мангу. По всем признакам этот поджарый кучер выглядел довольно грозным противником. Но иностранец решил пойти на риск. Обладая внушительной комплекцией и общественным положением, он подумал, что, как и в прошлый раз, сможет устроить этому безродному псу заслуженную трепку. Внезапный душевный порыв заставил его приблизиться вплотную к тонге. Постучав элегантной тросточкой по плечу Мангу, он жестом потребовал освободить пассажирское место.

Медленно встав, кучер одарил обидчика взглядом, в котором читалась совершенно безграничная искренняя ненависть. В следующий миг его кулак просвистел, словно выпущенная из лука стрела, попав англичанину точно в подбородок. Ловко выскочив из тонги, Мангу подлетел к упавшему на землю иностранцу и принялся нещадно избивать его.

Ошарашенный англичанин пытался защищаться, несмотря на тяжесть и точность града ударов. Он быстро понял, что против охваченного яростью кучера у него нет никаких шансов. Неистовый, практически безумный взгляд Мангу вселил ужас в сердце европейца. Извиваясь в пыли, он ушел в глухую оборону и принялся звать на помощь. Его крики буквально открыли в Учителе второе дыхание. Усевшись поверх неприятеля, он принялся избивать его с еще большим ожесточением: «Такая дерзость и в такую дату! Я проучу тебя! Теперь наше время!»

Вскоре дерущихся обступила толпа зевак. Откуда-то возникли рослые фигуры двух полицейских, которым с большим трудом удалось оттащить Мангу от полуживого англичанина. Окинув людей пылающим взором, Учитель обратился к народу, ища у него поддержки:

– Друзья, дни, когда иностранцы правили нами, уходят в безвозвратное прошлое! Бей англичан! Теперь у нас есть новая конституция, а вместе с ней – новый порядок!

Несчастный англичанин, чье лицо превратилось в сплошное кровавое месиво, испугавшись линчевания, затравленно озирался на Мангу и собравшихся вокруг индийцев. Его опасения были напрасны: Учитель не смог никого воодушевить.

Полицейские забрали кучера в участок. На протяжении всей дороги он продолжал истошно кричать, пропагандируя свои безумные идеи:

– Да здравствует новая конституция! Да здравствует новый порядок!..

Внезапно крамольная мысль, подобно вспышке молнии, посетила Учителя: «Новая конституция, новый порядок… О небеса, что за вздор! Мангу, оглянись вокруг, все везде по-старому!» Прошептав это, кучер погрузился в тягостные раздумья.

Вскоре присмиревшего тонгавала посадили под замок.

Последнее приветствие

Битва за Кашмир не была похожа ни на один другой вооруженный конфликт. Непрекращающиеся боевые действия смутили дух субедара Руба Наваза, частично лишив его возможности рассуждать здраво. Ему казалось, что он стал подобен винтовке с заклинившим затвором.

Навазу довелось участвовать во многих сражениях Второй мировой войны. На фронте он приобрел знания о том, как убить и при этом не быть убитым. Все высшие и нижние офицерские чины, которым доводилось иметь с ним дело, восхищались им, уважая за ум, смелость и героизм. Командиры нередко поручали ему самые опасные задания, и он всякий раз с блеском оправдывал их ожидания.

Но эта война… она явно отличалась от всех прочих. Как и всякий раз до этого, он с головой погрузился в мясорубку, преследуя со свойственным ему пылом и рвением лишь одну возможную цель – любой ценой уничтожить врага. Однако, столкнувшись с неприятелем в реальном бою, он увидел, что в его рядах есть множество знакомых лиц. Во вражеских войсках были товарищи и даже закадычные друзья этого человека. Когда-то они плечом к плечу сражались против общего врага в составе союзнических сил. Теперь же судьба развела их по разные стороны баррикады, а для того, чтобы выжить, надо убить первым.

Иногда все это казалось каким-то сном: объявление Второй мировой войны, мобилизация, военные курсы, предполагающие изнурительные физические тренировки и стрельбу по мишеням, отправка на фронт, переброска с одного театра боевых действий на другой, бесконечные вооруженные столкновения с неприятелем, как итог – долгожданное завершение войны. Сразу вслед за этим – провозглашение независимости Пакистана и Кашмирский конфликт. Так много невероятных вещей, есть от чего сойти с ума. Как знать, быть может, все с самого начала задумано так, чтобы хорошенько запутать людей и завладеть их умами? Иначе почему эти события были столь стремительными и ошеломляющими?

Субедар Руб Наваз понимал лишь одно: им нужно захватить весь Кашмир. Почему это необходимо сделать? Так нужно для благополучия страны. Но когда, целясь в неприятеля, он видел знакомые лица, нередко колебался, задавая себе один и тот же вопрос: почему они на самом деле вынуждены убивать друг друга?

В таких случаях Руб Наваз убеждал себя, что сражается не за деньги, клочок земли или медали, а за свою родину. Но разве родина обязательно должна быть частью страны, гражданином которой ты являешься? Всю жизнь он прожил на земле, которая вошла в состав Пакистана. Из-за территориальных споров ему теперь приходилось сражаться против вчерашних соседей, которые еще совсем недавно были его соотечественниками и воспринимались не как враги, а как близкие друзья.

Внезапно, словно по чьей-то злой воле, эта милая сердцу земля стала дня него враждебной и незнакомой. Ему дали винтовку и отдали приказ: иди сражайся за Кашмир, где у тебя больше нет ни семьи, ни дома, иди и сражайся против тех, с кем ты прожил всю свою жизнь!

Мысли Руба Наваза часто обращались к солдатам-мусульманам, которые были вынуждены оставить свои дома и имущество, чтобы прийти сюда. Они лишились всего, что у них было. И что взамен они обрели здесь? Ничего, кроме ружей одинакового веса, калибра и марки.

Если раньше они все вместе сражались с общим врагом во имя высоких идеалов, а также ради денег и славы, теперь судьба разделила их на два противоборствующих лагеря. Это были уже не солдаты Вооруженных сил Британской Индии, а солдаты Вооруженных сил Индии и Вооруженных сил Пакистана. Мысль о том, что в Индии все еще есть солдаты-мусульмане, приводила его в замешательство, а когда он думал о Кашмире, его разум смущался еще больше. Казалось, он попросту утрачивал способность рассуждать логически.

Быть может, пакистанцы сражаются за Кашмир из-за проживающих там мусульман? Но почему они тогда не ведут войн ради мусульман Хайдарабада или, например, Джунагадха? И если этот конфликт действительно носит религиозный характер, почему прочие мусульманские страны в нем не участвуют?

После долгих и напряженных размышлений Руб Наваз пришел к выводу, что эти вопросы слишком сложны для разума обычного солдата, которому нужно быть немного простоватым, если он действительно хочет считаться хорошим солдатом. Есть вещи, над которыми лучше не думать. Терзаясь сомнениями и вспоминая эту простую истину, он нередко усмехался над тем, как причудливо устроен человек.

Битва за контроль над дорогой, ведущей из Музаффарабада в Киран, тянулась на протяжении нескольких последних дней. Это была странная битва. Частенько ночью с соседних холмов поднимался не грохот пуль, а шквал проклятий, причем одно хуже другого.

Однажды вечером, когда субедар Руб Наваз готовил свой взвод к внезапному нападению, из окопа напротив их позиции раздалась отборная солдатская ругань. Он был буквально ошеломлен. В непосредственной близости к их лагерю отчетливо слышались хриплые разговоры и хихиканье солдат неприятеля. «Свиные задницы, да что тут вообще происходит?» – пробормотал Руб Наваз себе под нос.

Один из его подчиненных выругался и обратился к командиру:

– Субедар-сахиб, похоже, эти ублюдки просто издеваются над нами.

Услышав, что оскорбления адресованы непосредственно им, Руб Наваз хотел тотчас же кинуться со своими солдатами в атаку, но затем решил сдержаться, разумно предположив, что это провокация и неприятель нарочно пытается добиться от него именно такой реакции. Он решил хранить молчание. Но его люди не могли оставить подобную наглость без ответа. Вскоре, потеряв терпение, они начали отвечать на ядовитые оскорбления врага своими, не менее отвратительными ругательствами. Руб Наваз пытался сдержать пыл своих людей, но вскоре обстановка накалилась настолько, что это стало уже невозможно.

Местность была холмистая, поросшая деревьями. Враг, невидимый ночью, был зачастую также невидим и в дневное время. Его гнусная брань поднималась из предгорий, разбивалась о скалы и растворялась в воздухе. В конечном счете терпение изменило Рубу Навазу, он все же отдал приказ к атаке.

Холмистая местность, которую им нужно было преодолеть, сразу не понравилась командиру. Верхняя часть склона была обильно покрыта густой растительностью, нижняя часть была абсолютно пологой. Было сыро и скользко, из-за этого не удалось быстро вскарабкаться наверх.

Командиру, как и подчиненным, было очень обидно, что они не смогли захватить в плен ни одного вражеского солдата, чтобы как следует отыграться на бедолаге, осыпав его с ног до головы самыми отборными ругательствами, на которые они только были способны. С другой стороны, им удалось занять неприятельскую позицию. Руб Наваз незамедлительно доложил об этом вышестоящему офицеру по рации, получив устную благодарность за хорошую службу.

Затем он решил тщательно осмотреть местность. На каждом соседнем холме, как и на том, что они захватили, было небольшое озеро с кристально чистой водой. Несмотря на то что вода была ледяной, их подразделение решило искупаться. В тот миг, когда они еще не успели одеться, раздался звук оружейного выстрела.

Совершенно голые, все солдаты как по команде рухнули на землю. Спустя несколько секунд субедар Руб Наваз поднял бинокль и начал осматривать окрестности, но так и не смог обнаружить место, где скрывался враг. Раздался еще один выстрел. Субедар приметил струйку дыма, поднимающуюся с относительно невысокого холма сразу за подножием склона. Руб Наваз приказал солдатам открыть огонь по позиции неприятеля. Со склона посыпался огненный град, который в скором времени вернулся таким же продолжительным градом со стороны врага.

Субедар Руб Наваз продолжал внимательно смотреть в бинокль, изучая позицию противника. Вероятнее всего, они сбились в кучу за грудой крупных булыжников. По всем признакам это было довольно ненадежное укрытие, к тому же у неприятеля не было возможности безопасно отступить. Наваз был уверен, что враги не смогут долго прятаться, а как только они решатся на вылазку, сразу же окажутся на мушке у его солдат.

Шквальный огонь продолжался еще какое-то время. Руб Наваз отдал людям приказ не тратить понапрасну патроны, стреляя лишь при появлении неприятеля в поле зрения. В этот миг он заметил, что совершенно гол, и это смутило его: «Черт, без одежды человек похож на какое-то безмозглое животное!»

Время от времени со стороны противника или от них самих раздавались одинокие ружейные залпы. На эту глупую игру ушло около двух дней. Погода резко стала прохладной, температура снизилась настолько, что у солдат даже днем стучали зубы. Субедар Руб Наваз решил попробовать согреться, выпив кружку чая. Чайник кипел на костре, но даже во время отдыха, понимая, что атака может начаться в любой миг, солдаты старались ни на секунду не спускать глаз с места расположения врага. По периметру их позиции были выставлены дозоры, и, если кто-то отдыхал, другой смотрел в бинокль, пытаясь увидеть неприятеля.

Порывистый ветер, пронизывающий до самых костей, усилился. Дозорный сообщил командиру, что заметил вражеских солдат. Субедар Руб Наваз сам взял бинокль и принялся внимательно осматривать чужую позицию. Ему так и не удалось засечь кого-либо. Вдруг воздух пронзил чей-то окрик. Из-за сильного ветра никто не смог разобрать сказанного. Субедар Руб Наваз выстрелил в небо. Когда гул от выстрела стих, он снова услышал чей-то голос. Кто-то явно звал его по имени.

– Ну ты, свиная задница, чего тебе надо? – крикнул Руб Наваз.

– Эй, брат, зачем так обидно ругаешься? – прокричал ему в ответ враг. Судя по всему, он был очень близко.

Посмотрев на своих людей, Руб Наваз усмехнулся: «Брат…» Это обращение и удивило, и разозлило его.

– Здесь у вас нет братьев, поганые ублюдки!

– Руб Наваз! – раздался с другой стороны обиженный голос. Услышав его, субедар вздрогнул.

Голос врага продолжал рассекать скалы и эхом сотрясать горы:

– Руб Наваз!.. Руб Наваз!..

Спустя несколько минут Руб Наваз взял себя в руки. В голове на разный лад крутилась одна и та же мысль: кто это может быть? Однако вслух он зачем-то выкрикнул лишь очередное оскорбление:

– Свиная задница!

Субедар знал, что на этом участке фронта воюют солдаты из его бывшего полка, существовавшего до начала Кашмирского конфликта. Но кому из его знакомых может принадлежать этот голос? Многих однополчан он считал близкими друзьями, впрочем, ко многим из них он испытывал и личную неприязнь. Так кто же был этот человек, который звал его по имени и с такой обидой реагировал на оскорбления?

Он поднес бинокль к глазам и вновь принялся рассматривать вражескую позицию, но так и не смог ничего разглядеть из-за густой растительности. Тогда субедар сложил руки рупором и прокричал:

– Кто это? С тобой говорит Руб Наваз… Руб Наваз!

Спустя несколько мгновений раздался ответ:

– Это я… Рам Сингх!

Подпрыгнув, словно желая перемахнуть к неприятелю, Руб Наваз не мог сдержать восторга:

– Рам Сингх! Рам Сингх! Ах ты, свиная задница!

Голос неприятеля раздался еще до того, как эхо от слов свиная задница успели поглотить горы:

– Полегче ты, гончарная задница!

Этот ответ смутил Руба Наваза, но он решил не подавать виду. Окинув властным взором солдат, он усмехнулся:

– Что за вздор несет этот ублюдок! – Затем вновь обратился к врагу: – Oaye, Baba Tal ke karah parshad – Oaye, khinzeer ke jhatke!

Рам Сингх, услышав речь Руба Наваза, не смог сдержать смеха. Вслед за ним начал смеяться и Руб Наваз. Горное эхо еще долго переносило раскаты их заливистого хохота – в то время как их солдаты хранили гробовое молчание.

Когда смех наконец стих, Рам Сингх вновь обратился к Рубу Навазу:

– Послушай, дорогой, мы бы хотели выпить чаю!

– Так пейте, кто вам мешает.

– Как мы можем это сделать, если у вас все наши вещи?

– Где именно? – переспросил Руб Наваз.

– Вон там, ровно в том месте, на котором ваши пули способны изрешетить нас.

– Так чего же ты от меня хочешь, свиная задница? – вновь рассмеялся Руб Наваз.

– Позволь нам забрать их.

– Можете сходить, – произнес Руб Наваз, многозначительно посмотрев на своих людей.

– А ты точно не станешь по нам стрелять, гончарная задница? – переспросил Рам Сингх.

– Будь ты проклят, трусливый шакал, хватит уже этих бредней, – парировал раздраженный Руб Наваз.

– Поклянись, что не откроешь огонь, – крикнул в ответ смеющийся Рам Сингх.

– Чем же ты хочешь, чтобы я поклялся?

– Чем угодно, это не столь важно.

– К чему дурацкие клятвы? Достаточно моего слова. Если боишься, можешь прислать за своими вещами кого-то одного, – усмехнулся Руб Наваз.

На несколько мгновений повисла тишина. Затем кусты зашуршали, откуда ни возьмись, появился человек в военной форме. Солдаты Руба Наваза попытались в него прицелиться, но были тотчас же остановлены приказом командира.

Выхватив бинокль из рук подчиненного, Руб Наваз приставил его к глазам. Он увидел человека, осторожно ползущего вдоль груды камней. Несколько секунд он перемещался подобным образом, а потом резко встал, перешел на бег и скрылся в кустах.

Спустя несколько минут этот человек вновь появился. Он нес груду каких-то вещей. Подойдя к камням, остановился на мгновение, словно ожидая подвоха, потом спрятался за камнями. Как только он вновь исчез из поля зрения, Руб Наваз достал пистолет и, громко рассмеявшись, выстрелил в воздух. Еще до того, как эхо от выстрела утихло, он услыхал голос Рама Сингха:

– Большое тебе спасибо!

– Можешь не благодарить, – ответил Руб Наваз, а затем обратился к своим людям: – Предлагаю еще немного их попугать.

На несколько минут затянулась шутливая перестрелка, после которой воцарилась полная тишина. Руб Наваз снова посмотрел в бинокль и заметил облако дыма, поднимающееся со стороны неприятельской позиции.

– Рам Сингх, ты приготовил свой чай? – крикнул он.

– Еще нет, гончарная задница, – раздался веселый голос Рама Сингха. Дело в том, что Руб Наваз принадлежал к касте гончаров. Его сердце пылало гневом всякий раз, когда кто-то хотя бы смутно намекал на это обстоятельство. Но с Рамом Сигхом все обстояло иначе. Подобное обращение, звучащее из его уст, нисколько не обижало Руба Наваза, всю жизнь считавшего этого человека своим самым близким другом. Они были родом из одной деревни, появившись на свет с разницей всего в неделю, вместе учились, а затем плечом к плечу сражались на фронтах Второй мировой войны.

Несколько смутившись перед подчиненными, Руб Наваз повернулся к ним, чтобы дать разъяснения насчет подобной фамильярности:

– Свиная задница, этот упрямый ублюдок – мой односельчанин, у него всегда был язык без костей. – Затем он обратился к Раму Сингху: – Поумерь свой пыл, шелудивый пес.

Громкий смех его односельчанина сотряс воздух. Руб Наваз направил пистолет в сторону вражеской позиции и не целясь произвел выстрел. Внезапно он услышал крик. Быстро подняв бинокль, Руб Наваз увидел, как возле каменного укрытия, согнувшись, упал человек. Это был Рам Сингх.

– Рам Сингх, – вскричал Руб Наваз и поднялся на ноги, высунувшись из-за укрытия. В тот же миг со стороны вражеской позиции раздалось три или четыре выстрела, один из которых обжег ему руку. Субедар быстро упал ничком на землю.

Его люди открыли ответный огонь. Им не удалось достать неприятеля с такого расстояния, и Руб Наваз отдал приказ идти в атаку. Трое его солдат погибли практически сразу после того, как они выбежали из-за укрытия, но, несмотря на потери, отряд продолжил наступление и в скором времени смог захватить вражескую позицию.

Рам Сингх лежал в крови и громко стонал. Пуля попала ему в живот. Он увидел Руба Наваза, и в глазах его появился игривый блеск. Усмехнувшись, он обратился к нему:

– Чертов гончарный осел! Ты все же сделал это… зачем?

Руб Наваз чувствовал себя так, как будто это он был ранен в живот и теперь корчился в агонии. Со скорбным видом он встал на колени и осмотрел Рама Сингха:

– Свиная задница, кто просил тебя высовываться?

Рана была глубокой и очень тяжелой. Рам Сингх собрался с силами и немного привстал при помощи Руба Наваза, прислонившись спиной к камню.

– Я лишь хотел тебя поприветствовать, а ты сразу выстрелил, сукин сын.

– Я стрелял не целясь, ради шутки, я не хотел в тебя попасть, клянусь Богом, – сказал Руб Наваз сдавленным голосом, – я знал, что ты всегда был упрямым ослом, за каким чертом ты высунулся… мне очень жаль.

Рубу Навазу и его людям потребовалось несколько часов, чтобы захватить вражескую позицию. Несчастный командир неприятельского отряда потерял за это время, наверное, с ведро крови. Руб Наваз был поражен, что Рам Сингх вообще еще жив. Он не ожидал, что его односельчанин продержится так долго.

О том, чтобы нести товарища на носилках, не могло быть и речи. Включив рацию, Руб Наваз попросил у своего командира немедленно прислать им медика. Делая это, он понимал, что врач не успеет прибыть вовремя и жизнь Рама Сингха окончательно угаснет в любой миг. Выключив рацию, он улыбнулся, стараясь хоть как-то приободрить умиравшего друга:

– Помощь скоро будет. Не волнуйся.

– К чему мне теперь волноваться… Скажи, скольких моих людей вы убили?

– Лишь одного.

– А какие ваши потери? – спросил вконец ослабевший Рам Сингх.

– Шесть, – соврал Руб Наваз, многозначительно посмотрев на своих людей.

– Шесть… шесть, – прошептал Рам Сингх. – Дух моих людей смутился, когда они увидели меня раненым. Я отдал им приказ сражаться до конца, рискуя собственными жизнями, чтобы все это не было напрасным… шесть, да. Руб Наваз… ты помнишь старые деньки, не так ли?

Рам Сингх предался воспоминаниям, пересказывая истории из их детства в родной деревне, а затем – истории об их школьных годах и службе в армии. В какой-то момент он вспомнил что-то смешное, потому что громко расхохотался, отчего его тело свела мучительная судорога.

– Слушай, гончарная задница, ты ведь помнишь ту мадам?

– Которую из?

– Ту, что была итальянкой. Мы звали ее… как же ее звали? Настоящая сердцеедка…

– Да-да, помню… мадам Мани-Финито, нет денег – нет удовольствия… И как тебе только удавалось время от времени раскрутить эту алчную дочь Муссолини на скидку?!

Рам Сингх громко рассмеялся, отчего начал кашлять кровью. Повязка, наскоро сделанная Рубом Навазом, соскользнула. Субедар вновь закрепил ее и посмотрел на друга:

– Пожалуйста, не говори, тебе нужно сохранить как можно больше сил.

Вскоре Рама Сингха бросило в жар, отчего его рассудок помутился. Силы его быстро улетучивались, но он болтал без умолку, останавливаясь время от времени, словно пытаясь понять, сколько жизни еще теплится в его сердце. Внезапно умирающий словно впился глазами в Руба Наваза:

– Брат, скажи мне честно, вам действительно так сильно нужен Кашмир?

– Да, он действительно так сильно нужен нам, – серьезно ответил Руб Наваз.

– Нет, я не верю тебе. Тебе просто запудрили мозги пропагандой.

– Клянусь Богом, это тебя ввели в заблуждение ваши политики, – безапелляционно заявил Руб Наваз.

– Нет, брат, не нужно клятв, может быть, ты и прав, – воскликнул Рам Сингх, схватив односельчанина за руку. По его виду можно было понять, что он остался при своем мнении.

Майор Аслам прибыл с несколькими солдатами лишь к закату. Медика с ним не оказалось. Паря между полубессознательным состоянием и предсмертными муками, Рам Сингх что-то бормотал, голос был слабым и прерывистым, нельзя было разобрать, что он говорит.

Майор Аслам также был их однополчанином и хорошо знал Рама Сингха. Он попросил Руба Наваза рассказать ему подробности происшедшего, а затем окликнул умирающего:

– Рам Сингх! Рам Сингх! Это я, майор Аслам!

Лежащий на земле Рам Сингх приоткрыл глаза и отдал воинское приветствие майору. Несколько секунд он молча смотрел на Аслама, а затем его рука безжизненно упала на бок. Мужчина вновь начал бессвязно бормотать:

– О Рам Сингх, ты и вы все – просто жалкие кретины. Как так случилось, что мы всё позабыли, эта война… война…

Он не смог закончить. Глаза его, медленно закрываясь, с недоумением посмотрели на Руба Наваза, а затем навсегда потухли.

Слезы свечи

Поставленная в грязный угол у стены с облупленной штукатуркой горящая восковая свеча лила слезы на протяжении всей ночи.

Падая на влажный пол, воск рассыпался по нему красивыми молочными шариками. Маленькая Лайя плакала, выпрашивая жемчужное ожерелье. Ее мать сделала украшение, нанизав восковые слезинки свечи на тонкую нитку. Надев эту нитку на шею, Лайя стала восторженно прыгать, хлопая в ладоши.

Ночь мягко окутывала все живое. В грязном углу дома была зажжена очередная свеча. Ее свет, вспыхнув, словно внезапно пробудившись ото сна, озарил комнату. Но спустя какое-то время, словно привыкнув к окружавшей его убогой обстановке, огонь свечи казался уже не таким ярким, он выглядел слегка потускневшим и пугливо озирающимся по сторонам.

Маленькая Лайя, заснув на кровати, спорила во сне со своим вымышленным другом Бинду, пытаясь доказать, что ее любимая кукла не может выйти за него замуж, так как у него отталкивающая внешность.

Мать Лайи стояла у окна и с тоской смотрела на грязную улицу перед их домом. Фонарь через дорогу выглядел словно старый сторож – закутанный в теплую одежду, он стоял на посту в холодную декабрьскую ночь. Чуть поодаль, за железной оградой закрывшегося на ночь ресторана, подобно своенравным детям, затеявшим какую-то игру, вспыхивали и гасли огоньки затухавшего костра. Во мраке раздался бой городских часов, они извещали о наступлении полночи; последний удар, словно затянувшийся на мгновение, растворился в тишине, возвещая о всеобщем покое. Сладкая тишина ночи звенела в ушах матери Лайи – и в тот самый миг ее мозг уловил тревожный звук, нараставший вдалеке и нарушавший эту идиллию.

Словно порыв холодного воздуха, до ее ушей донесся звон колокольчиков. Женщина напряглась, чтобы как можно лучше расслышать этот звук.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Переводится как «богатырь». – Прим. ред.

Вернуться