Тэсс Уилкинсон-Райан
Махинаторы и жертвы
Победи страх и верни контроль над своей жизнью

Посвящается моим родителям, Джейн Райан и Рену Уилкинсону

© Tess Wilkinson-Ryan, 2023

© Никитина И.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

Введение

Нередко после визита к родителям или после проведенного вместе отпуска я слышала на прощание от мамы: «Смотри, пробуй монету на зуб – а то подсунут деревянную фальшивку!»[1] Эти слова можно принять за шутку, которую она услышала когда-то от своего отца, и все же они звучат как родительское наставление: «Пожалуйста, будь осторожнее. Прошу тебя, не дай себя обмануть!»

В повседневной речи встречается немало слов и выражений для обозначения жертвы обмана. Их называют лохами («без лоха и жизнь плоха»), дураками (которых не терпят), лопухами, простофилями, фраерами, простаками, пешками в чужой игре, неудачниками. Как говорится, если кто-то обманул тебя раз, он – подлец, а если дважды, ты – дурак. Художественная литература изобилует сюжетами о жертвах обмана: легенда о троянском коне, история о мальчике, который кричал «Волк!», сказка о новом платье короля и даже история о Гензеле и Гретель. Не будьте легковерны, не то вам продадут прошлогодний снег. Не берите конфету у незнакомца. Никуда с ним не ходите; всем известно, чего он от вас хочет. Не будьте слишком доверчивыми – кто-то непременно этим воспользуется. Страх оказаться в дураках – это не только очевидный факт, но и руководство к действию: не позволяйте себя одурачить.

Что, собственно, не так с этим чувством страха оказаться в дураках? Почему оно так больно ранит и так долго не проходит? Большинство людей содрогаются при мысли о вероятности попасть в такую ситуацию, испытывая одновременно ужас и брезгливость. Однако, несмотря на знакомый и понятный всем нам опыт, о котором мы рассказываем другим, подкрепляя примерами из литературы и переживая внутри себя вновь и вновь, мы мало задумываемся о закономерности этого явления.

На самом деле существует много книг и статей, в которых рассказывается о том, как не стать жертвой мошенников. Эта книга о другом. Нас интересуют скорее не культурные мотивации, а психологические механизмы, лежащие в основе того, что называют кидаловом, и того, кто становится его жертвой и получает прозвище лоха или лузера – обвинение, имеющее принципиальное значение для самооценки человека и его социального статуса. Наша задача не столько установить факт «развода», сколько пересмотреть значение этого слова. Большинство из нас руководствуются двумя императивами: как быть успешным и как быть хорошим. Страх оказаться в дураках не только мешает достичь этих целей, но и нашептывает нам, что они попросту несовместимы. Книга, которую вы держите в руках, усиливает этот шепот, чтобы он звучал как можно громче и отчетливее и мы сами могли принять решение, когда прислушиваться, а когда нет, что взять на вооружение, а на что закрыть глаза.

В самом начале пандемии мы с семьей время от времени делали вылазки на машине под разными предлогами, лишь бы не сидеть дома. Все мы тогда были растеряны, раздражались по пустякам, дети не снимали наушников, сидя на заднем сиденье во время таких не слишком увлекательных путешествий. Как-то раз мы даже посетили – я не шучу – огромную пустую автомобильную стоянку. Когда пасмурным весенним днем мы возвращались домой по Брод-стрит, мой сын, которому вот-вот должно было исполниться тринадцать лет, вдруг произнес у меня за спиной: «Больше всего на свете я боюсь попасться в ловушку Доктора Фила[2]». (Допускаю, что он познакомился с этой передачей, поскольку стал проводить гораздо больше времени за просмотром видео в интернете. Однако я думаю и искренне надеюсь, что у него хватит нравственного воображения, чтобы понять, что это не то, чего он на самом деле больше всего боится; тем не менее я поняла, что он хочет сказать.) Его восьмилетняя сестра, которая вдруг начала проявлять неожиданную склонность к размышлениям, задумчиво глядя на ехавшие за окном машины, произнесла: «А я больше всего на свете боюсь кого-нибудь сильно обидеть». Вот, пожалуйста. Получается, оба они открыли природу двух видов вигильности[3]: как не стать мошенником или его жертвой.

Лох

Лох – это человек, которого легко обмануть, простофиля, пешка, жертва мошенничества в договорной игре или мишень для афериста. В средневековом жаргоне существовал специальный термин – «дать остыть», то есть дать одураченному успокоиться, охладить его пыл, чтобы он от огорчения не испортил игру. Осознавать, что вас облапошили, – мучительно. Мы готовы сгореть от стыда при мысли, что оказались в дураках, что нас развели на раз-два и все об этом знают. Лох отличается от прочих жертв обмана тем, что более других склонен себя ненавидеть.

Чтобы лучше представить ощущения того, кто стал жертвой мошенничества, можно провести небольшой мысленный эксперимент. Представьте, что вы получили уведомление от банка, в котором сообщается о подозрительном снятии двадцати с половиной долларов с вашего счета час назад. Оказывается, что эта операция связана с веб-сайтом EZGamezzzz.com, о котором вы никогда не слышали и уж тем более не предоставляли ему информацию о вашей кредитной карте. Специалист клиентской службы банка сообщает вам, что это, вероятно, подставная компания, под прикрытием которой работают хакеры – они пробуют случайные комбинации цифр, и иногда им везет. Банк обещает отменить эту транзакцию и сохранить ваши деньги. Отлично!

А теперь представим несколько иную ситуацию. Час назад вы сами предоставили информацию о вашей кредитной карте и сами перевели двадцать с половиной долларов, но только не на счет EZGamezzzz.com. У входа в продуктовый магазин стоит вежливый молодой человек, представляющий международный детский фонд, и просит прохожих пожертвовать двадцать с половиной долларов на кампанию «Покончим с детской бедностью к 2050 году». Обычно вы не реагируете на подобные акции, но фото на плакатах на этот раз привлекают ваше внимание, да и сам молодой человек кажется вам приятным, ну и разумеется, вы всей душой за то, чтобы покончить с детской бедностью. Когда вам приходит оповещение от банка о подозрительной операции, вас это настораживает. Эти подозрения подтверждаются, когда вы получаете рассылку от LISTSERV и узнаете о том, что благотворительная кампания у супермаркета – дело рук мошенников. Вы думали, что помогаете бороться с детской бедностью, а на самом деле стали жертвой аферистов. Вы вкратце рассказываете эту историю банковскому служащему, и специалист клиентской службы снова идет вам навстречу и обещает, что эта транзакция будет отменена. Вам и на этот раз удается сохранить деньги.

В обоих случаях материальный ущерб ограничивается парой минут, потраченных на телефонный разговор с банком, и небольшой нервотрепкой. На вашем банковском счете случившееся не отразится, причем не важно, стали вы случайной жертвой мошенников или в числе многих пострадали от организованной аферы. Однако большинство людей по-разному воспримут эти два сценария. Атака хакеров – небольшая беда, досадная, но все-таки не причина для стыда и самобичевания. А вот осознание того, что вы позволили себя обмануть, вызывает куда более болезненные ощущения, и, хотя деньги быстро вернутся на ваш банковский счет, следы полученного урока не исчезнут еще долго. Его последствия отразятся на вашем внутреннем «я», с которым вы будете неустанно вести диалог («О чем я только думал?», «Почему я повел себя как последний идиот?»), и на отношении к вам окружающих – ведь в их глазах вы предстанете как человек, которого легко облапошить. В глазах общества дураки вызывают мало сочувствия и много насмешек. Есть что-то разрушительное в этом ощущении и даже в ожидании оказаться в дураках.

Вполне разумно, что мы хотим уберечь себя от негативных эмоций. По этой причине мы всегда запираем входную дверь и не оставляем сбережения на крыльце дома: то, что мы ценим, должно быть под защитой. В привычном нам культурном дискурсе любая история, в которой кто-то попадает впросак, будь то случай с поддельными деревянными монетами, хакерская атака EZGamezzzz.com или ловушка Доктора Фила, – это возможность учиться на своих ошибках. Обжегшись на молоке, дуем на воду. Однако речь не о том, чего нам стоит чрезмерная осторожность. Какой урок можно извлечь, столкнувшись с мошенником, и каковы будут пагубные последствия, когда вы в следующий раз захотите проявить щедрость и отзывчивость?

Будучи профессором в области договорного права и имея степень магистра психологии, я не удивляюсь тому, что людей сильно беспокоит проблема обмана и предательства. Одна из сторон в споре по договорам, как правило, представлена людьми, которые стали жертвами обмана или по меньшей мере чувствуют себя таковыми, когда сделка срывается.

Однако интерес к попавшим впросак возник у меня в связи с другим аспектом моей профессиональной деятельности. В 2005 году я окончила юридический факультет, но решила, что не буду сдавать квалификационный экзамен и заниматься юридической практикой. Еще в годы учебы на юридическом факультете я стала задумываться о том, насколько формально люди относятся к своим законным правам и обязанностям. Поэтому вместо того, чтобы начать работать по специальности, я предпочла остаться в университете еще на три года и защитилась на степень доктора философии по экспериментальной психологии. Больше всего меня интересовали те решения, которые заставляли людей соблюдать закон – но при этом противоречили их нравственным убеждениям. Каким образом решаются такие проблемы и как чувствует себя человек, приняв такое решение?

Одна из наиболее часто обсуждаемых тем во время учебы на юридическом факультете касалась того, что нарушившие договор не считаются правонарушителями. Рассмотрение философских, правовых и экономических аспектов договора редко выявляет нарушения с этической точки зрения. Подобный бесстрастный взгляд на вещи вполне типичен для выпускников юридических факультетов, однако я не знаю ни одного неюриста, который бы относился к заключаемым им договорам столь же безучастно. Для большинства людей нарушить договор – значит нарушить обещание, а это вопрос этики. Различие в толковании нарушения договора с точки зрения права и этики, на которое я обратила внимание, стало предметом моего исследования, а постепенно и основой моей научной карьеры, которая началась с вопроса: «Как вы относитесь к нарушению договора?»[4]

Я стала рассылать придуманные тексты договоров в различные базы опросов, онлайн-интервьюерам и студентам юридических факультетов, а иногда сама проводила опрос среди студентов и преподавателей университета. Опрашиваемым обычно предлагался вымышленный сюжет, в котором персонаж по имени Боб должен по условиям договора отполировать полы или выполнить другую работу аналогичного характера и ему предстоит решить, может ли он нарушить этот договор, если получит более выгодное предложение от другого заказчика. Вопрос звучал так: если Боб нарушит договор до получения денег, какую сумму вправе взыскать с него суд в пользу заказчика в качестве компенсации за нарушение договора?

Начнем с того, что многие полагали, будто Боб должен заплатить приличную сумму. Иногда в строке для ответа стояло целое число с огромным количеством нулей после, то есть Бобу предстояло заплатить просто космические деньги за невыполнение договора по полировке полов в каком-то многоквартирном доме. В итоге опрашиваемые требовали не только денежной компенсации для потерпевшего, но и справедливого наказания для нарушителя; они оценивали денежные убытки намного выше, чем предусматривает судебная практика[5].

Порой я получала весьма развернутые отклики. В конце каждой анкеты было место для дополнительных комментариев и вопросов, так как комментарии и вопросы интересовали меня больше всего. Я специально оставляла свободное место, чтобы люди могли пожаловаться на проблемы с интернет-соединением или уточнить содержание некоторых вопросов. Вместо этого значительная часть респондентов писала полные гнева комментарии, выражая возмущение по поводу самой идеи нарушения договора. В этих пространных рассуждениях встречалось следующее: «Вот что сегодня губит Америку. Прежде уговор был дороже денег, а теперь люди перестали уважать друг друга» или «Боб ПРЕДАЕТ своих клиентов». Обилие прописных букв невольно обращало на себя внимание.

Нарушение договора было воспринято как мошенничество, а мошенник должен платить за свои махинации. В анкету я включила унылый параграф о том, что вся ситуация с полировкой полов была, разумеется, вымышленной, и тем острее я почувствовала силу обрушившейся на меня волны негодования. Вместе с тем я с волнением обнаружила, что мне удалось нащупать кое-что интересное.

Впрочем, как это часто бывает в научных исследованиях, подойдя к чему-то важному, вдруг понимаешь, что это не ново. Психология всеми презираемой жертвы обмана – излюбленная тема многих, среди которых значительное место занимает Ирвинг Гофман, один из наиболее известных исследователей социального поведения ХХ века. Гофман выстроил целую теорию на основе простой идеи: люди плохо относятся к разрушению межличностных связей – и, когда они понимают, что имеют дело с мошенником, это действует на них разрушительно.

Гофмана вряд ли можно назвать признанным авторитетом в психологии, поскольку он прежде всего социолог, и его теория возникла главным образом благодаря интересу к театру. Истоки его «драматургической модели социальной жизни»[6] берут начало в детстве, когда он много общался с актерами любительского театра в Манитобе, Канада. На протяжении всей академической карьеры Гофмана занимала мысль о том, на что готовы пойти люди, чтобы не попасть в неловкое положение и не испортить сцену спектакля, перепутав реплику. При этом он отмечал, как стремление сгладить социальную динамику делает людей легкой добычей. Их легко уговорить, и они предпочитают вежливо кивнуть в знак согласия вместо того, чтобы лишний раз переспросить; и вот они уже делают пожертвования в пользу фиктивного благотворительного фонда или вкладываются в сомнительный таймшер[7]. В 1952 году, еще обучаясь в магистратуре, он опубликовал небольшую работу о жертвах обмана с хлестким названием «Как привести жертву в чувство. Некоторые аспекты адаптации к неудаче» (On Cooling the Mark out; Some Aspects of Adaptation to Failure)[8].

Автор использует аллегорию, рассказывая историю о последствиях злоупотребления доверием, в которой действуют три условных персонажа: махинатор, жертва и тот, кто дает жертве остыть, то есть приводит ее в чувство. Махинатор выбирает жертву, сделка расстраивается – что же дальше? «В случае преступного обмана, – так начинается эта статья, – жертва понимает, что ей необходимо адаптироваться к новым условиям, в которых источники социальной гарантии и статуса, ранее воспринимавшиеся как нечто само собой разумеющееся, теперь утрачены»[9]. Суть противоречия, которое видит Гофман, заключается в следующем: люди не любят попадать в неловкие ситуации, оказаться в дураках – стыдно, но в то же время люди по своей природе постоянно оказываются в подобных ситуациях. Надо научиться приспосабливаться, но как?

Попробовать прийти в чувство. Гофман, очевидно не без удовольствия, описывает, как махинатор «остается с жертвой после того, как его партнеры уходят, и берет на себя функцию успокоителя, давая обманутому возможность прийти в чувство»[10]. Жертве предлагается другая, щадящая версия случившегося, в которой все факты интерпретируются в более выгодном для нее свете и все выглядит не так безнадежно. «Прийти в чувство – означает адаптироваться к ситуации, которая прежде казалась невозможной»[11].

Задача успокоителя – смягчить удар по самолюбию жертвы, уговорить смириться с неблагоприятным исходом и не поднимать лишнего шума. Он может даже предложить утешительный приз в виде бонусной скидки или премиального купона на следующую покупку, чтобы притупить остроту неприятных ощущений. Утешив жертву таким образом, ее можно легко уговорить продолжить игру. Конфликт исчерпан, система работает безотказно.

Когда Гофман говорит о необходимости дать жертве остыть и прийти в чувство, он имеет в виду циничную схему манипуляций, и это вполне понятно. Однако я, как психолог, вижу в этом нечто большее. Само понятие не является уничижительным и даже может не быть связанным с межличностными отношениями. Лично я иногда предпочитаю принять несправедливость без особых сожалений. Например, моя двоюродная сестра не возвращает деньги, которые я ей одолжила; вместо того чтобы чувствовать, что меня обманули, я скорее буду гордиться, что смогла ей помочь. Иногда мне необходимо выговориться, чтобы не чувствовать себя одураченной, а иногда приведение в чувство означает, что я отказываюсь от той роли, которая совершенно бесполезна или в рамках которой я не смогла отстоять свои глубинные цели.

Почему я должна чувствовать себя жертвой обмана?

Понятие «жертва обмана» нельзя отнести к естественным категориям, оно сформировано обстоятельствами и легко трансформируется. Можно ли назвать меня простофилей или раззявой, если я позволяю другому водителю втиснуться прямо передо мной в последнюю секунду? Можно ли считать меня рохлей, если я даю милостыню уличному попрошайке? А как меня назвать, если я решусь вложить деньги в рискованное предприятие и все пойдет не по плану? Да, быть может, для кого-то я типичная неудачница, но вместе с тем меня можно назвать беспечным автолюбителем, отзывчивым благотворителем или инвестором с высокой рискоустойчивостью – возможно, именно такая неоднозначность дает возможность слегка отдышаться и остыть.

Заурядные ситуации такого рода возникают постоянно, и, поскольку я когда-то объявила себя экспертом по жертвам обмана, ко мне очень часто обращаются с рассказами о мелких житейских неприятностях. Моя сестра Айви, которая слушает мои истории о жертвах обмана вот уже пятнадцать лет, как-то позвонила мне, чтобы поведать о том, как она сама в буквальном смысле приводила себя в чувство. Она живет в штате Вермонт, и вот однажды вместе с мужем и друзьями они отправились на велосипедную прогулку. Сестра переоценила свои силы: для онколога она была в отличной форме, однако все остальные участники заезда, похоже, были готовы принять участие в соревновании по триатлону. Они заехали в небольшой городок и остановились у магазина, чтобы купить что-нибудь перекусить. Айви умирала от жажды, и у нее кружилась голова.

«Заходим мы в магазин, – рассказывает она, – и это не просто обычный мини-маркет, куда там! Это же мажорный Вермонт; сама понимаешь: на полках комбуча домашнего приготовления. А мне нужен всего лишь обычный изотоник Gatorade, и оказывается, что он здесь стоит шесть долларов».

Моя сестра была вне себя. Конечно, туристы, приезжающие в Вермонт, может, и не прочь заплатить шесть долларов, вероятно, жители Нью-Йорка с удовольствием купят его за шесть долларов и еще получат за это белую овальную наклейку со значком Вермонта на машину. Но ей-то лучше знать! (Пользуясь правом старшей сестры, я должна заметить, что она, вообще-то, не коренная жительница Вермонта. Не вполне понимаю, каковы ее претензии к старому доброму Вермонту, кроме разве что ее места рождения: она родилась и выросла в штате Мэн. Мы-то с ней точно представляем целевую аудиторию вермонтского магазина. Мы обе любим комбучу.)

«Так или иначе, – продолжала она, – в тот момент я бы и сотню долларов заплатила. Я вспомнила тебя и сказала что-то вроде: “Что же я делаю???”» Слегка остыв и придя в чувство, она купила напиток и отправилась домой.

Статус

Порой ловушки, в которые попадают легковерные люди, оказываются куда серьезнее, чем покупка изотоника или развод на 20 долларов. Гофман понял, что оказаться в дураках в действительности означает «утратить источники социальной гарантии и статуса»[12]. Столкнувшись с необходимостью открыто считаться с понятиями статуса и иерархии, американцы нередко испытывают трудности, поскольку это мелко, недостойно и противоречит нашим представлениям о равноправии. Однако тот, кто дал себя одурачить, стал пешкой в чужой игре – все эти простофили, раззявы, неудачники традиционно воспринимаются как люди низкого социального статуса, а угроза статусу сродни угрозе жизни. Стать жертвой обмана – довольно серьезное обвинение: вы оказались на ступеньку ниже, и, что еще хуже, вы сами в этом виноваты. Независимо от того, жертвой какой аферы вы стали, тщательно спланированной или случайной, осознавать это отвратительно, и вы растерянно оглядываетесь, недоумевая: «Неужели это я оказался в дураках?»

Нарастающий страх остаться в дураках порой может оказаться мощным толчком к масштабным социально-политическим процессам. Обвинения или оскорбления в адрес неудачника бывают довольно откровенными и резкими, при этом риск быть облапошенным не всегда очевиден, это скрытая угроза, удар будет нанесен исподтишка, а не в открытом бою. Махинации, которые больше всего пугают обывателей и на которые они чаще всего попадаются, ставят статус простофили под удар и подрывают существующий в обществе баланс.

В главах настоящей книги мы не будем ограничиваться рассмотрением взаимоотношений мошенника и его жертвы; мы затронем вопросы социальной значимости и моральной ответственности. Рассуждения о жертвах обмана выполняют определенную функцию – поставить под угрозу существующую социальную иерархию. Кроме того, эта риторика обладает силой воздействия: так или иначе люди стремятся сохранить выстроенную иерархию, всячески избегая угроз. Триггер страха стать жертвой обмана срабатывает быстро, и, как только он запущен, его невозможно игнорировать, он имеет значительные последствия, которые отражаются на когнитивных процессах и социальном взаимодействии.

Страх оказаться в дураках диктует нам, кому можно доверять, а от кого следует держаться подальше. Он заставляет нас всегда помнить о социальной иерархии и контролирует распределение социальных ролей и полномочий. Если рассматривать его как фобию, он по своей природе мало чем отличается от других видов страха. Реакция «бей или беги» может проявляться по-разному. Например, при встрече с медведем я, скорее всего, побегу, однако, в сущности, тот же набор инстинктов определяет реакцию людей, когда они подвергаются риску попасть в руки мошенников. Реакция «бей» (или «дай сдачи») всем понятна, ее можно наблюдать повсюду, от экономических игр до ситуаций с домашним насилием и вооруженных конфликтов. Чувствуя угрозу, потенциальная жертва пытается ответить тем же, чтобы не допустить посягательств на общественный порядок.

Недоумение и возмущение вызывает обратная реакция, когда напуганная жертва мошенника стремится убежать или избежать удара. Это выглядит не так эффектно, но, если я сильно напугана и поэтому не могу довериться или слишком скептически настроена и не готова принять вызов, важно понимать, что любой наш выбор будет иметь серьезные последствия. Отказ вступить в поединок может означать упущенную возможность, нежелание взаимодействовать или неготовность проявить великодушие и сострадание в интересах общества. Эта трусливая тактика отступления влияет на социальную и политическую сферы, будь то здравоохранение, социальное обеспечение или миграционная политика.

Постоянно повторяющиеся здесь термины, которыми принято оперировать в психологии, – мошенник и его жертва, статус, значимость и полномочия, ответственность, избегание – невольно ассоциируются с известными политическими дебатами и заставляют вспомнить культурный нарратив. Посмотрите внимательно на наше общество, и вы повсюду встретите поучительные сюжеты о дураках. В стереотипе жертвы словно в объективе сходятся все составляющие социального понимания пола, в котором желание доминировать и слабость, доверчивость и смекалка распределены неравномерно между мужчинами и женщинами. Этот стереотип также порождает расовые предубеждения, укрепляет социальную иерархию и диктует нам, кому верить, кого бояться, а кого презирать. Наглость и изобретательность мошенников влияет на то, как мы воспринимаем социальный прогресс: обеспечиваем ли мы единые правила игры для всех или проявляем фаворитизм в отношении определенных социальных групп? В свою очередь, растущий страх перед угрозой стать жертвой обмана, исходящей от маргинализированных групп населения, приводит к тому, что те, кто имеет низкий социальный статус, то и дело становятся объектами подозрений и слежки, о чем говорят скрупулезные проверки на получение налоговых каникул, штрафы чернокожим автомобилистам и постоянное видеонаблюдение за складскими рабочими.

И наоборот – что совершенно противоестественно, – некоторые мошеннические схемы отторжения не вызывают, во всяком случае в нашей экономической системе. Мы смотрим сквозь пальцы на многие аферы, ведь все понимают, что в этом мире не обойтись без нечестных сделок. Стоит ли удивляться тому, что, когда такая сделка служит упрочению существующего порядка вещей, мы воспринимаем ее совершенно иначе. Когда для вступления в студенческое братство приходится пройти унизительное и опасное испытание – это дань традиции. Когда основатель Amazon Джефф Безос зарабатывает миллиарды на пандемии, его называют гением. Когда банки придумывают хитрые комиссии за овердрафт – это дело обычное. Противоестественно то, что из страха оказаться в дураках нам вдруг становится неудобно называть эксплуататорские системы своими именами. Если меритократия тоже обман, то кто тогда я?

Цель

Стоит ли делиться с окружающими? Стоит ли доверять?

Стоит ли идти на риск? Если задать вопрос о том, какими нравственными установками руководствуются люди в сложных ситуациях, затрагивающих экономические, нравственные и социальные проблемы, они чаще всего будут говорить о целостности. Какой выбор сделать, чтобы сохранить целостность? Это трудная задача, так как целостность складывается из многих составляющих и требует немалых ресурсов. Стоит ли участвовать в благотворительной кампании по борьбе с детской бедностью? Стоит ли одалживать деньги двоюродной сестре? Если есть четкие нравственные ориентиры и семейные обязательства, обстоятельства при этом сложны, а последствия предсказуемы, мы, скорее всего, не получим однозначного ответа. Большинство моральных дилемм отнюдь не исключают вероятность ошибки.

Как правило, нам не составляет труда определить, кто верховодит и кто кого собирается провести. Как и большинство людей, я с первого взгляда могу понять, как будут формироваться социальные роли в любой аудитории (благодаря сорокалетнему опыту работы в области связей с общественностью мне не составляет труда догадаться, кто с первого раза запомнит мое имя или займет для меня место, я легко вычислю, кто нуждается в моем внимании, а кто собирается завладеть им без особых усилий). Как психолог я могу заменить более трудные вопросы более легкими, интуитивно отдавая предпочтение тем, что скорее укрепят мой статус, нежели будут соответствовать моим моральным ценностям. Если у меня просят взаймы, я колеблюсь: не хочу, чтобы кто-то подумал, что меня легко провести. Если у меня просят прощения, я прощаю неохотно: я не хочу, чтобы кто-то воспользовался моей добротой.

Впрочем, все может быть по-другому. Если центральное место в системе ценностей занимают золотое правило нравственности[13], психологическая уязвимость, нравственный долг, то встреча лицом к лицу с жертвой обмана однозначно способствует укреплению морали. Признавая фактор страха, можно не преувеличивать его роль; это лишь одна из переменных, а не скрытый триггер обреченности и деградации. Мы понимаем, что это сила, направленная против социального прогресса, а значит, можем ослабить ее. Перспектива взаимодействия со страхом стать жертвой обмана открывает широкие возможности для реализации моральной ответственности.

Открытое признание скрытых страхов – доказавшая свою эффективность практика, которая используется в когнитивно-поведенческой терапии, техниках медитации осознанности[14] и даже в экономическом анализе рентабельности. Страх оказаться жертвой обмана имеет аморфную и неясно выраженную природу, он проникает в наши мысли, но не заявляет о себе открыто. Поэтому, когда мы имеем дело со сложными проблемами, трудно найти решение, опираясь на доводы рассудка и логические связи. Иногда проступает более четкий образ, и тогда из какофонии социальных фактов складывается нечто, имеющее определенное социальное звучание. В нем распознается не просто дезорганизующий страх или зарождающееся чувство стыда: на горизонте маячит схема обмана. Что делать, когда она приобретает конкретные очертания, решать нам.

Книга начинается с определения мошеннической схемы или схемы обмана и попыток понять причины устойчивости этой модели с точки зрения психологии. Страх стать жертвой обмана исследуется сквозь призму разных научных дисциплин – психологии, социологии, экономики и даже философии – с целью выявить набор предсказуемых паттернов поведения, которые объясняют не только реакции отдельного человека, но и конфликты и предрассудки на социальном уровне. В конце книги мы рассуждаем о том, как остыть и прийти в себя и что мы от этого приобретаем.

Зимой, во время второго года пандемии, моя дочь училась в пятом классе и участвовала в играх для девочек девяти и десяти лет, организованных местной баскетбольной лигой. В играх этого сезона было что-то особенное, от чего все – и дети, и их родственники, и тренеры – испытывали эйфорию. Соревнования проходили не в лучших для баскетбола условиях: девочки играли в масках, стягивая их на подбородок только для того, чтобы глотнуть воды в перерывах. Впрочем, это не беспокоило ни их, ни родителей – они так давно никуда не выбирались вместе, что это событие воспринималось как нечто абсолютно новое, невиданное ранее. Мы сидели на трибунах в масках или респираторах, с запотевшими очками, от этого слегка кружилась голова, но мы испытывали почти физическое удовольствие. На играх плей-офф с нами был наш сын, и, похоже, он ощущал то же самое. Когда его младшая сестра забила штрафной бросок, он вскочил с места, победно вскинув вверх руки, и рассмеялся до слез.

Половина девочек были новичками в баскетболе. Мы наблюдали, как им приходится осваивать правила по ходу игры. Судьи, к счастью, были не слишком строги, иначе, если бы они обращали внимание на каждую пробежку или двойное ведение, у них были бы все основания прекратить игру, впрочем, время от времени они все-таки делали персональные замечания. В первых играх нарушительницы пытались извиняться перед тренером или судьей. Допускаемые ошибки не были грубыми, и суть их не всегда было легко объяснить, хотя тренеры и пытались. Случайное нарушение правил само по себе не является нечестной игрой. Предполагается, что ты можешь нарушить правило, но ты же можешь попытаться этого не делать?

Тренер нашей команды старался помочь игрокам увидеть и другую сторону медали. Обычно дети расстраиваются, когда игра, как им кажется, ведется нечестно. На скамейках раздается гул возмущенных голосов, жалующихся на то, что судьи не засчитали фол, когда кто-то толкнул другого игрока или двое опекают одного (это запрещено в играх этой возрастной группы). Один из уроков, преподнесенных тренером, который, как я поняла, стал нормой в молодежном спорте, заключался в следующем: «Следить за тем, нарушаются ли правила, – это моя забота; ваше дело – играть, вот этим и занимайтесь». Моей дочери это понравилось. Она приняла этот совет всерьез, что освободило ее от многих проблем. Правильно ли они ведут себя? Честно ли это? Играют ли они по правилам? Да какое тебе дело! Когда мы возвращались домой после игры, в которой ей пришлось обороняться против самого высокого игрока в лиге, моя дочь сказала: «Знаешь, чего мои противники точно не ждут от меня? Что я на самом деле ничего против них не имею. К тому же эта девочка подписалась на меня в Tiktok». Ее команда только что проиграла плей-офф со счетом 15: 16.

Все дело в том, что можно чувствовать себя обманутым, но это вовсе не обязательно. Вопрос не в том, что рисков не существует, а в том, какой именно заслуживает внимания. Не стоит относиться к перспективе оказаться в дураках как к смертельной угрозе. Может быть, и я надеюсь на это, способность понять модель поведения жертвы обмана – это способность решить, на какие риски стоит идти, какие отношения важны, когда стоит делиться с другими, а когда отказать, – другими словами, как сохранить себя в мире, где все друг друга обманывают.

Глава 1
Страх

Люк, мой дедушка по материнской линии, любил повторять, что он родился «аж в 1908 году». Почти сто лет спустя, когда они с бабушкой все еще жили в своем небольшом доме в Конкорде, штат Нью-Гемпшир, дети стали донимать их своей заботой. Люку и Ивонне было хорошо за девяносто, когда их дети – шесть дочерей и сын – стали беспокоиться о здоровье и безопасности родителей, которым становилось все труднее передвигаться, а ум начинал утрачивать былую ясность. Люку больше проблем доставляло тело, нежели рассудок; а у Ивонны, подвижной и бодрой, были недавно диагностированы первые признаки деменции. Тем не менее они продолжали жить отдельно, а бабушка даже водила машину.

– Она – тело, а я – мозг, – мрачно шутил дедушка.

У бабушки были проблемы с памятью. Как-то, приехав их навестить, дети обнаружили в микроволновке полуоткрытую банку консервов из тунца: они были теплые и отвратительно пахли. Стирка стала чем-то неведомым и таинственным. А ведь было время, когда она даже перенесла гладильную доску в гостиную, чтобы гладить горы рубашек под слушания по делу Маккарти против армии США, которые транслировались в прямом эфире по телевидению. Сейчас же она может открыть дверь, одетая в несколько мужских свитеров поверх домашних брюк.

Как-то мои родители застали ее в полной беспомощности, потому что она забыла, как пользоваться телефоном, стоявшим на кухне, – единственной спасительной соломинкой в буквальном смысле этого слова. Мой отец сел рядом с ней и поднял трубку. «Алло, Ивонна, это тебя!» – бодрым голосом ответил он на гудок и передал ей трубку. Эта ролевая игра запустила мышечную память, и бабушка с облегчением поднесла трубку к уху.

Моя мама время от времени вывозила ее куда-нибудь, и как-то раз они заехали в магазин одежды L. L. Bean. Сев рядом с примерочными, они внимательно рассматривали друг друга.

– Мам, ты проголодалась? – спросила дочь.

– Я не голодная. Просто настороженная, – услышала она в ответ.

Люк и Ивонна не строили планов на будущее, хотя Люк и грозился, что они «поедут жить к сестре Хелен». Его сестра Хелен тогда только что отметила свой сто второй день рождения.

Мой дедушка не сдал очередной экзамен по вождению из-за проблем с позвоночником – он не смог повернуть шею, чтобы оценить ситуацию на перекрестке. В итоге ему пришлось пересесть с водительского кресла на пассажирское, откуда он выкрикивал команды бабушке, а она послушно и большей частью своевременно им следовала. Приняв во внимание неминуемые аварии на дороге, экстренно созванный семейный совет выбрал мою маму и тетю в качестве сопровождающих на консультацию к врачу, где дедушке и бабушке было сказано – надеюсь, в мягкой форме, – что их двухпилотная система вождения отныне небезопасна. После того как вопрос транспорта и доставки продуктов был решен, моя мама уехала, пообещав вскоре вернуться.

Такова была предыстория событий, развернувшихся неделю спустя, когда мама снова приехала в Конкорд и узнала, что ее родители подозревают ее в преступном сговоре с целью совершения мошенничества в отношении пожилых людей. Подойдя к дому, она обнаружила, что дверь была против обыкновения заперта, а в окне заметила сердитые лица своих родителей. Она попросила впустить ее внутрь. Люк из-за двери прокричал, что они все знают и весь город тоже в курсе. «Об этом написано в газетах, Джейн!»

Ей пришлось разбираться, в каком именно преступном сговоре ее подозревают, однако в конце концов она восстановила всю картину. Мою маму и ее сестру обвиняли в том, что они соблазнили местного доктора – лечащего врача бабушки. В итоге доктор вступил в сговор со своими соблазнительницами и добровольно подделал медицинские документы, вот так бабушку незаконным путем лишили права водить машину.

Я думаю, любой доктор был бы счастлив закрутить роман с моей мамой и тетей, однако ни та ни другая не годились на роль соблазнительниц – обе сестры, психотерапевты по профессии, были давно и прочно замужем и имели взрослых детей. К тому же в сюжете было много нестыковок, например, упоминание о каких-то «газетах» – вряд ли в Конкорде нашлась бы газета, готовая освещать это дело, однако все умозаключения стариков объединяло одно – они были пронизаны подозрениями. Если дочери консультировались с врачом – это тайный сговор, если им нельзя больше водить машину – это гнусная интрига. Во всей этой вымышленной истории было больше эмоций, чем реальных фактов.

В это время они стали подозрительно относиться к водителям доставки, которые привозили им продукты. Они подозревали работников службы медпомощи на дому в том, что те что-то крадут на кухне. Они были чрезвычайно бдительны: в каждой медсестре им виделась закоренелая мошенница, а в проявлениях дочерней заботы – сомнительная афера. Это была патологическая паранойя – классический случай ранней стадии деменции (хотя у деда не было болезни Альцгеймера, его обычный скепсис отлично дополнял этот психоз на двоих).

Большинство из нас никогда не столкнется с клинической паранойей, и тем не менее мы все жутко боимся, что когда-нибудь и мы скажем что-то вроде «я не голодная, просто настороженная». Нам всем знакомо состояние, когда вдруг внезапно охватывает страх, который заставляет насторожиться – а что, если нас хотят развести.

Боязнь оказаться в дураках – это не только образное выражение, но и реальное ощущение, которое переживал каждый из нас. Казалось бы, страх – это паранойя, он иррационален и может быть признаком психического расстройства, как в случае с моими дедушкой и бабушкой. Однако нам знакома и другая сторона, вполне рациональная – в основе инстинкта самосохранения у моих стариков простые ценности: предусмотрительность и расчетливость. За свою долгую жизнь они научились бояться «деревянных монет», ловушек для дураков и твердо уяснили, что ответственность за проверку качества приобретаемого товара лежит на покупателе. Пока это не переросло в паранойю, их бдительность была вполне разумной и обоснованной. Следует остерегаться людей, которые хотят вас обмануть.

Две крайности – паранойя, с одной стороны, и предусмотрительность – с другой – создают четкую дихотомию, однако картина по-прежнему остается неполной, поскольку настоящие проблемы жертв обмана находятся где-то посередине. Можно ли считать меня лопухом или простофилей, если я доверяю незнакомцам? Что, если я вложу деньги в сомнительный стартап моего приятеля или начну декларировать все полученные мною чаевые? В большинстве случаев страх быть облапошенным нельзя считать однозначно рациональным или иррациональным. Наша повседневная жизнь полна случайных возможностей и ловушек для дураков. Предупреждающие знаки отсутствуют.

Систематическое изучение этого потаенного страха стало самостоятельной областью психологических исследований совсем недавно. Специалисты в области экспериментальной психологии Рой Баумайстер, Кэтлин Вос и Джейсон Чин в 2007 году ввели в обращение термин «сугрофобия»[15], то есть страх быть облапошенным. Соединив два латинских корня, один из которых означает «опростоволоситься», а другой «страх», они в шутку придумали слово для описания чувства, которое знакомо всем нам не понаслышке: страх попасться тому, кто держит фигу в кармане. В статье «Как чувствует себя жертва обмана. Эмоциональный, мотивационный и когнитивный аспекты состояния» (Feeling Duped: Emotional, Motivational, and Cognitive Aspects of Being Exploited by Others) они предлагают комплексную теорию психологии жертвы: поскольку подобный страх представляет собой уникальный человеческий опыт, его психологические триггеры и последствия можно спрогнозировать заранее. Что запускает механизм этого страха? Невольное соучастие в играх других, риск предательства, дурное предчувствие, что, подписав документы, вы можете остаться ни с чем.

Легкая добыча

Первые эксперименты в области социальной психологии[16] дают представление о том, как возникает сугрофобия. Сэм Гертнер, тогда еще студент Городского университета Нью-Йорка, в своих экспериментах, целью которых было взбудоражить человека, разбудить его бдительность, использовал два триггера стресса – автомагистраль и телефонную линию.

Шел 1971 год, и Гертнер выбрал в качестве объекта для своего эксперимента жителей Бруклина, которым звонил незнакомец. Звонивший, явно обрадовавшись тому, что на его звонок ответили, кричал в трубку: «Алло, автомастерская Ральфа? Говорит Джордж Уильямс. Послушайте, я застрял на трассе, не могли бы вы подъехать ко мне и посмотреть, что с моей машиной?» Никто из тех, кому звонил этот незнакомец, не был владельцем автомастерской, поэтому каждый отвечал что-то вроде: «Простите, вы ошиблись номером». Однако по сценарию Гертнера незнакомец продолжал:

Послушайте, я страшно извиняюсь, что потревожил вас, но поймите, я правда застрял на автомагистрали, и это последняя монета. Бумажные деньги есть, а мелочь, чтобы позвонить, закончилась. Я действительно не могу выбраться отсюда. Ума не приложу, что мне делать. Не могли бы вы сделать мне одолжение и позвонить в автомастерскую и сказать, что я здесь. Я дам вам номер, меня там знают[17].

Десять центов за звонок по телефону-автомату, телефонные номера из справочника, никаких мобильников – сейчас трудно такое представить. (Свой первый автомобиль – подержанный «субару» – я купила, когда оканчивала школу; тогда телефон в машине можно было увидеть только в кино, но никак не в реальной жизни, во всяком случае, не в штате Мэн. Даже мне, новичку на старой машине и без какого-либо запасного плана, несмотря на неусыпный материнский контроль, разрешалось ездить ночью по проселочным дорогам. Сегодня эта идея кажется столь шокирующей, что заставляет сомневаться в собственной памяти.)

Однако тогда, в 1971 году, случай с Джорджем Уильямсом был обычным делом, хотя, по правде сказать, все это была выдумка: звали героя совсем не так, а по продиктованному им номеру не было никакой автомастерской Ральфа. На самом деле трубку брала оператор, которая вносила информацию о звонившем в базу данных, ставшую основой для исследования Сэма Гертнера, занимавшегося изучением психологии помогающего поведения.

Спустя тридцать лет в провинциальном городке Северной Каролины другая группа исследователей предложила ничего не подозревающим жителям иную ситуацию. На этот раз суть заключалась не в просьбе, а скорее в заманчивом предложении. На фудкорте торгового центра был установлен плакат с надписью «Деньги даром! В наличии купюры в один доллар!»[18]. Задача ассистентов состояла в том, чтобы подсчитать, сколько человек подойдет к их стойке, а сколько пройдет мимо. (Баумайстер, Вос и Чин в своей работе о сугрофобии приводили это исследование в качестве классического примера дилеммы лоха (англ. sucker dilemma).)

На первый взгляд может показаться, что в двух исследованиях рассматриваются разные аспекты человеческой психологии. В ситуации с автомастерской Ральфа рассматривается довольно сложная теория расовой и политической идеологии с целью выявить, насколько готовность помочь меняется в зависимости от расовой принадлежности того, кто звонил, а также от возраста и политической ориентации тех, кому был адресован звонок, то есть объекта исследования[19]. «Деньги даром!» – один из серии экспериментов, направленных на изучение психологии притягательности всего бесплатного[20]. В обоих случаях исследователи опирались на интуитивную догадку о том, что испытуемые будут колебаться: поддаться искушению или устоять – и поэтому их выбором легко манипулировать. Даже если вы не знаете, о чем эти исследования, нетрудно поставить себя на место участника и представить себе процесс принятия решения. После вопроса «Надо ли мне это делать?» закономерно возникает следующий: «А вдруг это ловушка?»

Что касается меня, я могу представить ход моих рассуждений при принятии решения. Каким бы оно было, если бы Джордж Уильямс позвонил мне? Хотелось бы верить, что я сначала бы оценила эффективность затрат. Каковы мои цели и на что я готова пойти ради их достижения? В этом случае, если исходить из принципов морали, расчет окажется довольно простым. Я полагаю, что, помогая другим, мы тем самым вознаграждаем себя. Отзывчивость и взаимопомощь входят в мою систему ценностей. При этом я ценю свое время, хотя, может быть, и не так сильно. Я столько минут потратила впустую сегодня, как, собственно, и в другие дни, поэтому хочется надеяться, что я бы нашла свободную минуту, чтобы дозвониться до автомастерской Ральфа, если бы меня об этом попросили. Впрочем, даже сейчас, когда я пишу это, я до конца не уверена – думаю, многие меня поймут. Примерно в 25–30 % случаев бруклинцы вешали трубку или отказывались звонить в автомастерскую Ральфа, хотя речь шла всего лишь о звонке на местный номер длительностью 20 секунд.

А как насчет денег даром? В сущности, я всегда руководствуюсь правилом, что больше денег лучше, чем меньше. Я не пройду мимо оброненного кем-то доллара и не откажусь от бесплатных пробников стоимостью в один доллар, которые предлагают в магазинах, значит, я, скорее всего, не упущу выгодное предложение, например товар по акции. Однако, как и большинство покупателей торгового центра в этот день, я пройду мимо плаката «Деньги даром!». Действительно, более 90 % покупателей проигнорировали эту рекламу[21]. Впоследствии организаторы эксперимента увеличили сумму до 50 долларов, но даже тогда менее 25 % посетителей проявили интерес к этому предложению[22].

Любой, кто годами пользуется каким-либо сервисом, подписавшись на бесплатный пробный период, имеет все основания подозревать, что все, что предлагается бесплатно, на самом деле таковым не является. В детстве мы с сестрой подписались на предложение в газете, по которому можно было получить за один цент двенадцать дисков от студии звукозаписи Columbia House Music Club. Все, что требовалось сделать, – дать согласие на то, чтобы они ежемесячно в течение года присылали новый альбом по своему выбору – диски, конечно, можно было вернуть, но для этого надо было заполнить бланк возврата, вложить его в конверт и отправить по почте не позже двух недель после получения. Вот так мы и выучили наизусть тексты всех песен дебютного альбома группы Right Said Fred. Если бы я увидела тот рекламный плакат, который предлагал всем желающим деньги даром, я бы не хотела оказаться среди обманутых, которые вежливо дают себя обработать и послушно сообщают адрес своей электронной почты или подписываются на рассылки. Впрочем, как оказалось, там не было никакой мошеннической схемы. Доллары действительно раздавались всем желающим, кто из любопытства подходил к рекламной стойке.

С одной стороны, обе ситуации – и просьба позвонить в автомастерскую Ральфа, и раздача денег – кажутся нам хорошо знакомыми. Кто из нас не игнорировал просьбу о помощи, если она казалась подозрительной, или не отказывался от предложения, сочтя его неправдоподобно заманчивым? С другой стороны, не вполне понятно, насколько страх оказаться одураченными помог участникам эксперимента. В обоих случаях их затраты были минимальными: если легкие деньги оказывались мошеннической схемой, можно было просто уйти, если автомастерская Ральфа не существовала, то звонок был попросту никому не нужен.

Реальные издержки в данном случае измеряются не в деньгах, не во времени и не в затраченных усилиях. Цена участия в мошеннической схеме – пусть даже кратковременного – имеет психологическую природу: придется признаться себе, что вы оказались в дураках. Многие из нас сочтут нужным позвонить в автомастерскую на всякий случай – а вдруг удастся помочь, многие не отказались бы от предложения денег, если это законно. Но мы сомневаемся, потому что боимся. Мы боимся рисковать, потому что в случае неудачи мы будем чувствовать себя одураченными, а это неприятное чувство, которого мы стремимся избегать.

В работе о сугрофобии, написанной пятнадцать лет назад, Баумайстер, Вос и Чин обозначили очень важное свойство психологии: эта наука знает немало об ощущении, которое испытывает жертва обмана. Существуют глубокие исследования о составляющих этого ощущения: предательстве, сожалении, стыде и социальных эмоциях в том числе. Однако мы почти никогда не говорим о страхе оказаться в дураках как о логически связной модели, которая управляет нашими решениями и поведением. Действительно, когнитивная и эмоциональная жизнь потенциальной жертвы обмана (то есть любого из нас!) очень сложна, но ее можно и нужно проанализировать критически, чтобы ответить на главные вопросы. Почему я не решаюсь проявить щедрость, спешу повесить трубку, когда меня просят о помощи, упускаю возможности, которые кажутся подозрительно заманчивыми? Что именно нас так страшит?

По определению сугрофобия, как любая другая фобия, означает, что страх быть одураченным имеет не столько рациональную основу, сколько представляет собой индивидуальные подсознательные страхи, которые есть у каждого. Я, например, боюсь змей, клещей и людей, которые срывают на мне свою злость. Я воспринимаю любую встречу с ними, даже воображаемую, как негативный опыт, независимо от того, имеет ли она отрицательные последствия для моего здоровья, кошелька или социальной жизни. Я действительно страшно боюсь змей. Теоретически в основе этой фобии страх укуса змеи, из чего можно предположить, что змеи, у которых удалены ядовитые клыки, или змеи в клетках мне не страшны. Могу уверить вас, что это не так; сама мысль о том, что рядом со мной змея в клетке, вызывает у меня животный ужас. Страх оказаться одураченным мало чем отличается. Перспектива оказаться в дураках пугает настолько, что мы стараемся избегать малых рисков и неприятных встреч, даже если умом понимаем, что бояться нечего. Обойти стороной террариум в зоопарке – не проблема, но все становится гораздо серьезнее, когда мы из страха лишаем себя возможностей, общения и ценных для нас переживаний.

Страх оказаться в дураках приводит к двум аверсивным состояниям[23]: сожалению и отчуждению. Случайно или по причине культурной обусловленности или эволюционной адаптации болезненное осознание собственной вины (сожаление) и болезненная изоляция от общества (отчуждение) каждое само по себе может породить гипертрофированное страдание, избежать которого очень трудно.

Мучительные воспоминания

События моей жизни собраны в своего рода видеоролик, который я прокручиваю в голове главным образом около трех часов утра. Правда, вместо ярких эффектных моментов в нем присутствуют лишь сожаления. Есть много лишних, ненужных воспоминаний, которые следовало бы отсеять, но мой мозг, словно поисковик, с неумолимой точностью находит любое сожаление по дате и теме. Свалять дурака – разумеется, не единственный триггер сожаления, хотя, к несчастью, один из многих. Вместе с тем он поражает своей надежностью. Один из самых мучительных моментов в ситуации, когда тебя облапошили, заключается в том, что в голове остается видеозапись того, как ты легкомысленно принимаешь свое падение, и это видео может воспроизводиться снова и снова. Игры для лохов – это фабрики по производству сожалений. Нельзя стать жертвой обмана, не согласившись на участие в нем, а дорога в ад самобичевания вымощена беспечным соучастием.

В начале книги я сравнивала реакции, которые возникают, когда становишься случайной мишенью хакерской атаки и когда своими руками отдаешь деньги в фиктивный благотворительный фонд. В обоих случаях ненадолго возникает неприятное ощущение, но оно быстро проходит. Правда, во втором случае труднее отпустить ситуацию: чувство стыда и неловкости заставляет вновь и вновь прокручивать в голове все случившееся. Если я получаю предупреждение от банка о хакерской атаке, у меня нет повода для сожалений. Я могу испытывать раздражение, досадовать на то, что хакер выбрал именно меня, или на то, что он вообще занимается этим делом, но в целом меня больше занимает поведение хакера. Мне не в чем себя упрекнуть. Сожаления возникают, когда мы сами делаем выбор, а в данном случае мы имеем дело только с преступными намерениями хакеров.

В случае с фиктивным благотворительным фондом меня больше занимает собственное неразумное поведение. Вина этих мошенников не меньше, чем хакеров, но факт того, что все это произошло не без моего участия, в корне меняет дело. Если я оказалась соучастницей, то я буду бесконечно анализировать именно свое поведение, а не их. Когда у вас вытаскивают кошелек или взламывают машину, вы тоже испытываете сожаление; вы ругаете себя за то, что не там припарковались или плохо застегнули сумку, но эти сожаления совсем другого порядка, они не столь конкретизированы, и к ним не примешивается чувство стыда за себя. Когда вы соглашаетесь на участие в мошеннической схеме, вы как будто клеите себе на спину табличку «Пни меня». В этом и состоит суть сожалений одураченного.

Какую пользу человек или все человечество может извлечь из этого негативного ощущения? Самый простой ответ заключается в том, что на негативных ощущениях, таких как сожаление, можно учиться. Как мать двоих детей я нередко бываю благодарна тому, что опыт сожаления дается так тяжело. Сожаление – лучший учитель для ребенка, который в очередной раз тянет руку к горячей плите или снова из любопытства дергает кошку за хвост. Мошеннические схемы тоже преподносят нам хороший урок. В отличие от других прямых угроз – огня, хищников – понимание того, что вас подстерегает ловушка, приходит с опытом. Природа мошеннических схем такова, что они не очевидны. Научившись распознавать их, мы извлекаем из этого пользу. Люди сожалеют об исходе ситуации, на который могли бы повлиять; всегда хочется научиться избегать неблагоприятных последствий, если их можно избежать. В то же время страх перед вещами, которые нельзя контролировать, отнюдь не продуктивный учитель, ведь он не побуждает к действию и лишен разумных границ. Имея дело с финансовой пирамидой, можно попробовать просчитать потенциальные потери, однако подобная затея совершенно лишена смысла в случае стихийного снижения рыночного спроса, потому что из первого примера можно извлечь урок, а из второго нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В английском языке существует идиома Don’t take any wooden nickels, которая буквально означает «Не ведись на деревянные монетки», т. е. не позволяй себя одурачить. – Прим. пер.

Вернуться

2

Фил Макгроу, также известный как Доктор Фил, – американский психолог, ведущий телевизионной программы «Dr. Phil», в которой он делится советами и дает рекомендации обычным людям, которые приходят на программу и рассказывают о своих проблемах. Шоу доктора Фила неоднократно становилось предметом критики из-за манипуляций или неэтичного обращения с гостями. – Прим. пер.

Вернуться

3

Вигильность – термин, которым в психологии обозначается преднамеренная или бессознательная осторожность, настороженность. – Прим. пер.

Вернуться

4

О нарушении нравственных норм см.: Ben-Shahar Omri. Fault in American Contract Law. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. См. также: Shavell Steven. Why Breach of Contract May Not Be Immoral Given the Incompleteness of Contracts. Р. 257–270; Richard Posner. Let Us Never Blame a Contract Breaker. P. 3–19.

Вернуться

5

Wilkinson-Ryan Tess and Baron Jonathan. Moral Judgment and Moral Heuristics in Breach of Contract // Journal of Empirical Legal Studies. 2009. 6. № 2. P. 405–423. https://doi. org/10.1111/j.1740–1461.2009.01148.x

Вернуться

6

Shalin Dmitri N. Interfacing Biography, Theory and History: The Case of Erving Goﬀman // Symbolic Interaction. 2013. 37. № 1. 2–40. https://doi.org/10.1002/symb.82

Вернуться

7

Таймшер – форма коллективной собственности на, как правило, курортную недвижимость, время пользования которой ограничено определенными промежутками времени между несколькими владельцами. – Прим. пер.

Вернуться

8

Goﬀman Erving. On Cooling the Mark Out // Psychiatry. 1952. 15. № 4. P. 451–463. https://doi.org/10.1080/00332747.1952.1 1022896

Вернуться

9

Ibid. P. 451.

Вернуться

10

Ibid. P. 452.

Вернуться

11

Ibid. P. 456.

Вернуться

12

Ibid. P. 451.

Вернуться

13

Золотое правило нравственности – этическое правило, согласно которому человеку следует поступать по отношению к другим так же, как он хотел бы, чтобы поступали по отношению к нему. – Прим. пер.

Вернуться

14

Медитация осознанности – практики, ориентированные на концентрацию внимания на текущем моменте, на телесных ощущениях и мыслях. – Прим. пер.

Вернуться

15

Vohs Kathleen D., Baumeister Roy F., and Chin Jason. Feeling Duped: Emotional, Motivational, and Cognitive Aspects of Being Exploited by Others // Review of General Psychology. 2007. 11. № 2. P. 127–141. https://doi.org/10.1037/1089–2680.11.2.127

Вернуться

16

О ранних экспериментах в социальной психологии см.: Gaertner Samuel and Bickman Leonard. Eﬀects of Race on the Elicitation of Helping Behavior: The Wrong Number Technique // Journal of Personality and Social Psychology. 1971. 20. № 2. P. 218–222. https://doi.org/10.1037/h0031681

Вернуться

17

Ibid. P. 219, 220.

Вернуться

18

Слова Дэна Ариэли приводятся по источнику: Vohs, Baumeister, and Chin. Op. cit. Авторы статьи ссылаются на личную беседу с Дэном Ариэли от 20.04.2006.

Вернуться

19

Такая зависимость существует. В эксперименте Гертнера роль Джорджа Уильямса исполняли разные люди, и ему было известно из пробных испытаний, что участники эксперимента легко определяют расовую принадлежность по голосу звонившего. Чернокожим чаще отказывали или вешали трубку, среди представителей более старшей возрастной группы и более консервативно настроенных преимуществом пользовались белые. – Прим. авт.

Вернуться

20

Ariely Dan. Predictably Irrational: The Hidden Forces That Shape Our Decisions. N. Y.: Harper Perennial, 2010.

Вернуться

21

Слова Дэна Ариэли приводятся по источнику: Vohs, Baumeister, and Chin. Op. cit.

Вернуться

22

Ibid. P. 133.

Вернуться

23

Аверсивное состояние – поведение человека в условиях воздействия вызывающих отвращение стимулов. – Прим. пер.

Вернуться