Мейв Бинчи
Эхо чужих желаний

Дорогому Гордону с любовью

© Е. Ю. Фокина, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Пролог

О несчастье все узнали, казалось, без слов. Соседи выскочили из домов и побежали по главной улице в сторону моря. Ропот нарастал. Люди бессознательно выискивали глазами родных и близких. В воде, лицом вниз, лежало неподвижное тело. Никто не мог сказать наверняка, мужчина это или женщина.

«Может, матрос с корабля», – прозвучало в толпе.

Однако все понимали, что это не бедолага, смытый за борт волной. Не случайная смерть незнакомца. Вызовом полиции и парой заупокойных молитв тут не отделаешься. Погиб кто-то местный, из Каслбея.

Жители поселка молча стояли на вершине утеса, наблюдая за теми, кто уже добрался до кромки воды. Внизу бродил мальчик, который первым увидел, как волны прибили страшную находку к берегу. С ним были мужчины: покупатели из лавок неподалеку и парни, сбежавшие вниз по тропе. Несколько человек вышли из дома врача, спустились на пляж и склонились над трупом, на случай – просто на случай – если в черной докторской сумке найдется что-то, способное воскрешать мертвых.

К толпе присоединился отец О’Двайер в развевавшейся на ветру сутане, и ропот слился в единый гул. Жители Каслбея возносили десятикратную молитву на четках за упокой души, покинувшей тело, которое лежало на пляже лицом вниз.

Часть I
1950–1952

Место это называлось пещерой Бригитты[1] или пещерой Эха. Если громко выкрикнуть вопрос, угадав направление, то вместо эха возвращался ответ. Летом здесь было полно девушек – из тех, кто приезжал в Каслбей на каникулы. Девушкам хотелось знать, встретят ли они этим летом парня и обратит ли на них внимание Джерри Дойл. Клэр же считала, что доверять секреты пещере – чистой воды безумие. Особенно с учетом того, что ее сестра Крисси и стайка ей подобных любили подслушивать, а потом визжали от смеха, разглашая на каждом углу чужие сердечные тайны. Клэр сказала, что даже на пороге отчаяния никогда ни о чем не спросит у Эха, потому что вопрос перестанет быть секретом. Но и она все-таки решила кое-что выяснить – насчет награды по истории. Это совсем другое дело.

На дворе стояла зима, а зимой в Каслбее почти никого нет, кроме своих. К тому же вопрос не касался любви. Клэр было приятно возвращаться из школы домой по дороге, ведущей к обрыву, – не нужно разговаривать с каждым встречным, шагай да смотри себе на море. Если спуститься по извилистой тропке, пестревшей предупреждениями об опасности, заглянуть в пещеру, прокричать пару фраз, прогуляться по пляжу и подняться обратно по ступеням, то окажешься дома в то же время, как если бы шла по улице, болтая со всеми подряд. Зимой в поселке не было работы, поэтому хозяева лавок зазывали прохожих к себе, чтобы угостить печеньем или передать кому-нибудь весточку. Путь по пляжу мимо пещеры Бригитты длился ровно столько же.

На тропе было сухо, так что отмеченные знаком опасности места не представляли угрозы. Клэр легко соскользнула со скалы на плотный и твердый после недавнего прилива песок. Чернеющий вход в пещеру навевал страх, но Клэр расправила плечи – летом он выглядел точно так же, а люди все равно ходили сюда толпами. Она перекинула школьную сумку за спину, чтобы освободить руки, и, как только привыкла к темноте, без труда разглядела небольшой выступ, на который требовалось встать.

Клэр набрала побольше воздуха и спросила:

– Я получу награду?

– Аду-аду-аду, – откликнулось эхо.

– Это значит «да», – пояснил кто-то рядом.

Клэр подпрыгнула от испуга – и узнала его. Дэвид Пауэр.

– Нельзя слушать чужие вопросы, это все равно что подслушивать исповедь, – сердито сказала она.

– Я думал, ты меня видела, – простодушно признался Дэвид. – Я не прятался.

– Как я могла тебя видеть? Я вошла со стороны света, а ты притаился, – негодовала Клэр.

– Это не частная территория, я не обязан кричать, что здесь кто-то есть, – громко возразил Дэвид.

– Есть-есть-есть, – сообщила пещера.

Дети рассмеялись.

Он и правда был милым – этот Дэвид Пауэр. Ему было пятнадцать – совсем как ее брату Неду. Она вспомнила, как Нед рассказывал кому-то, что попал с Дэвидом в одну ясельную группу, явно гордясь наличием общего прошлого с сыном врача.

Дэвид всегда появлялся на людях в костюме и галстуке, даже когда возвращался из школы домой, а не только когда ходил по воскресеньям на мессу. Он был высокого роста, с веснушками на носу. Его взъерошенные волосы смешно торчали в разные стороны, а одна крупная прядь обычно падала на лоб. Он обаятельно улыбался и выглядел так, будто рад был бы с вами поболтать, если бы не дела. Иногда он надевал щегольской, с нагрудным значком, форменный блейзер, который ему очень шел. В ответ на комплименты Дэвид морщил нос и говорил, что блейзер кажется нарядным только тем, кто ежедневно не видит сто восемьдесят точно таких же пиджаков в школе. Он проучился в школе-пансионе больше года, но теперь ее закрыли из-за скарлатины. Только дочери Диллона, владельца гостиницы, ходили туда и, конечно, Уэсты и Грины из протестантов – потому что другой школы для них не было.

– Я не думала, что пещера ответит, и спросила ради смеха, – объяснила Клэр.

– Да, я тоже как-то спросил кое о чем в шутку, – признался Дэвид.

– О чем же?

– Забыл.

– Так нечестно. Ты слышал мой вопрос.

– Нет, я слышал только «аду-аду-аду», – выкрикнул Дэвид.

Эхо подхватило обрывок слова и повторило несколько раз. Клэр успокоилась.

– Мне пора домой, делать уроки. У тебя, наверное, уже пару недель нет никаких домашних заданий, – с завистью предположила она.

– Есть. Мисс О’Хара занимается со мной каждый день. Она придет… о, совсем скоро.

Дети вышли на мокрый твердый песок.

– Уроки один на один с мисс О’Харой – это же здорово?

– Так и есть, она очень хорошо умеет объяснять – для женщины, я имею в виду.

– У нас тут преподают только женщины и монахини, – уточнила Клэр.

– Я забыл, – с сочувствием сказал Дэвид. – И все же она потрясающая. С ней легко общаться – как с незаурядной личностью.

Клэр согласилась. Они вместе направились к лестнице, чтобы покинуть пляж. Дэвид мог бы вскарабкаться по тропинке с предостерегающими надписями, ведь она упиралась почти прямиком в его сад. Но мальчик заявил, что хочет купить леденцов в магазине Клэр.

Они говорили между собой о вещах, о которых другой прежде не слышал. Дэвид описал, как дезинфицировали больничный изолятор, после того как два ученика подхватили скарлатину, а Клэр думала, что речь идет о большой лечебнице на холме, куда попадали больные туберкулезом. Она не знала, что изолятор – это комната в школе. Клэр в свою очередь рассказала длинную и запутанную историю о том, как матушка Иммакулата попросила какую-то девочку оставить тетради в одном месте, а та все перепутала и случайно зашла туда, где жили монахини. Дэвид не уловил сути, потому что не знал, что никто никогда перед лицом любой угрозы не пойдет на половину монастыря, где обитают сестры. Все эти сведения не представляли для обоих особой важности, поэтому дети не утомляли друг друга. Жизнь в Каслбее обычно требовала от людей прикладывать немало усилий, так что разнообразие было приятным.

Когда они зашли в магазин, за прилавком никого не было. Клэр повесила пальто, отыскала банку с гвоздичными леденцами и отсчитала шесть штук в обмен на пенни. Прежде чем закрыть банку, она любезно предложила Дэвиду бесплатную конфету и взяла одну себе. Дэвид смотрел на девочку с завистью. Возможность забраться в лавке на стул, достать с полки сладости и угостить покупателя казалась ему настоящим подарком судьбы.

По дороге домой Дэвид вздыхал. Он хотел бы жить при магазине, как Клэр О’Брайен, с братьями и сестрами, чтобы ему разрешали выходить во двор и наливать в бидон молоко, когда доят коров, или собирать на продажу пучки морских водорослей для горячих ванн. Было скучно возвращаться к матери, которая постоянно твердила, что пора бы ему понимать, что к чему. Эта фраза раздражала Дэвида больше всего – особенно потому, что могла означать все, что угодно, и всякий раз – что-то новое. Однако сегодня вечером должна прийти мисс О’Хара, а заниматься с ней гораздо интереснее, чем в школе, как он неосторожно признался матери. Дэвид думал, что мать обрадуется, но та сказала, что мисс О’Хара хороша для сельской начальной школы, но не идет ни в какое сравнение с иезуитами, предоставляющими образование совершенно иного уровня.

Клэр тоже вздыхала. Она думала, что, должно быть, здорово вернуться в такой дом, как у Дэвида Пауэра, где стоят книжные шкафы, а в гостиной всегда горит камин, даже когда возле него никто не сидит. Вернуться туда, где не голосит радио и никто не шумит. Туда, где ты можешь часами делать домашнее задание и никто не войдет и не потребует подвинуться. Клэр запомнила интерьер, когда однажды ходила к доктору Пауэру накладывать швы. Она поранила ногу о ржавую деталь какого-то механизма. Чтобы отвлечь девочку, доктор попросил ее пересчитать тома энциклопедии на полке. Та поразилась, увидев столько книг для одной семьи, и забыла о швах, а доктор Пауэр потом сказал ее матери, что Клэр храбрая, как лев. Домой возвращались пешком, и Клэр опиралась на материнскую руку. Они остановились у церкви вознести молитву святой Анне за то, что в рану не попала инфекция. Мать благодарно склонилась перед гротом, а Клэр позволила себе помечтать о том, как прекрасно иметь большой тихий особняк, полный книг, а не сидеть друг у друга на голове из-за недостатка места – и вечно ничего не успевать из-за нехватки времени. Она опять подумала об этом сегодня вечером, когда Дэвид Пауэр уходил по улице в свое жилище – туда, где ковер был разостлан до самого окна, а не обрывался на расстоянии нескольких половиц, как это обычно бывает. Туда, где в камине горел огонь, а вокруг царили мир и покой. Мать Дэвида хлопотала на кухне, доктор Пауэр лечил людей, а мисс О’Хара приходила на дом и давала частные уроки, не отвлекаясь на других учеников. Что могло быть лучше? На миг Клэр пожалела, что не родилась сестрой Дэвида, но тут же почувствовала укол совести. Ведь это означало, что она готова отречься от мамы, папы, Томми, Неда, Бена и Джимми. Ах да, еще от Крисси. Но это уже не важно, от Крисси она была не прочь отречься в любой момент.

Затишье в магазине оказалось недолгим. Папа что-то красил на заднем дворе. Он вошел, держа руки перед собой, попросил достать бутылку уайт-спирита и открыть растворитель сию минуту. Зимой в Каслбее было до ужаса много малярных работ. Морской воздух срывал со стен краску, и дом выглядел обшарпанным, если его то и дело не подкрашивать. Следом вошла мама. Она ходила на почту и узнала ужасные новости: Крисси с друзьями забралась на крышу лавки мисс О’Флаэрти и просунула внутрь длинный пучок мокрых водорослей, чтобы напугать хозяйку. Несчастную женщину едва не довели до сердечного приступа. Мисс О’Флаэрти могла – боже нас всех сохрани – рухнуть замертво на полу собственной лавки, и тогда бы Крисси О’Брайен и ее замечательные друзья несли на душе грех убийства до самого Судного дня и даже после. Красную от злости Крисси притащили домой, поочередно держа за плечо, косу и ухо. Клэр подумала, что нагнать жути на противную мисс О’Флаэрти – идея хорошая. Женщина продавала тетради и прочие школьные принадлежности, но при этом ненавидела детвору. Крисси на редкость не повезло попасться маме на глаза. Клэр сочувственно улыбнулась сестре, но не встретила с ее стороны понимания.

– Хватит притворяться, что ты лучше всех! – закричала Крисси. – Гляньте, как она злорадствует. Примерная девочка Клэр! Глупая зануда Клэр!

За свою выходку Крисси получила подзатыльник и разозлилась еще больше.

– Да она же в восторге оттого, что кому-то влетело, – не унималась сестра. – Она сияет от счастья, когда унижают других.

– Ты сегодня без чая, Крисси О’Брайен, и это еще не все, – гневно сказала мама, и ее тонкий голосок сорвался на визг: – Марш в свою комнату, слышишь? Сейчас же!

Прогнав дерзкую Крисси с глаз долой, мама смочила тряпку в уайт-спирите, стерла большие пятна краски с рук мужа и вдруг заметила пальто Клэр, висящее на крючке.

– Это не магазин подержанных вещей, – сказала она. – Возьми пальто и повесь туда, где ему положено быть.

Несправедливость глубоко задела Клэр.

– Мы всегда оставляем там. Именно там ему и положено быть.

– Ты ее слышал? – Агнес умоляюще посмотрела на мужа и, не дожидаясь ответа, направилась к лестнице вслед за Крисси.

– Можешь не мучить маму и убрать одежду? – откликнулся папа. – Подари хоть минуту покоя, неужели я о многом прошу?

Клэр сняла пальто с крючка. Она не могла подняться в их общую с Крисси спальню – не хотела вступать в очередную перепалку и поэтому осталась бездельничать в лавке.

Папа выглядел усталым. Спорить с ним, опровергая ошибочное утверждение, что Клэр мучила маму, было бессмысленно. Он горбился и походил скорее на деда, чем на отца, серый с головы до пят. Его лицо, волосы и кардиган словно припорошило пеплом, только на руках белела краска. Клэр заметила, что со времени ее первого причастия три года назад папа ссутулился еще больше. Тогда он казался очень высоким, теперь нет. Лицо его обросло щетиной, клочья волос торчали даже из ушей и носа. У папы всегда был слегка изможденный вид, как будто ему вечно недоставало времени, места или денег. И действительно, обычно ничего из этого не хватало. Семья О’Брайен жила на доходы от короткого и непредсказуемого летнего сезона, который могли погубить дожди, популярность нового курорта и завышенные цены на аренду домов вдоль побережья. Зимой, когда заработка не было вовсе, требовалось как-то удержаться на плаву.

Лавка имела странную форму с закутками, куда следовало бы установить стеллажи или же отгородить их стеной, но до этого никак не доходили руки. Потолок был низким. Когда внутри встречались даже трое покупателей, заведение казалось переполненным. Товар на полках был расставлен без всякой системы, но О’Брайены знали, где что лежит. Они ничего не меняли из опасения, что не найдут нужных продуктов, хотя существовало много более логичных способов хранить запасы маленькой лавки. В результате магазинчик выглядел тесным и несуразным. Посетители не могли видеть жилые комнаты, расположенные за дверью, но там все было точно так же. На кухне стояла плита, над ней сушилось выстиранное белье; почти все пространство занимал стол. В углу рядом с неприметной раковиной было так неопрятно и темно, что посуду приходилось мыть почти вслепую. Свет давала одна-единственная лампа, с желтым треснутым абажуром, в центре комнаты.

Том О’Брайен поднес газету ближе к лампе и собрался почитать.

Агнес спустилась по лестнице с видом человека, который только что успешно справился с неприятным заданием.

– Эта девушка закончит жизнь на виселице, – заявила она.

Худенькая и миниатюрная, мама когда-то много улыбалась, но холодный ветер Каслбея стер улыбку с ее лица. Даже находясь в доме, она как будто ощущала эти ледяные порывы, щурилась и сжимала губы в тонкую прямую линию. В магазине она надевала желтый рабочий халат, чтобы, по ее словам, сберечь одежду, но на самом деле беречь было почти нечего. Четыре наряда на выход для посещения мессы и одни и те же поношенные кофты, платья и юбки на все остальные случаи жизни. К изнанке жакета Агнес прикалывала иконку и снимала ее перед стиркой. Однажды она забыла отколоть красный атласный мешочек, где хранила изображение святой Терезы, – и вся иконка окрасилась в розовый цвет вместе с голубым жакетом. Волосы Агнес О’Брайен собирала в пучок, продевая их сквозь мягкий круглый валик, похожий на пончик. Дети никогда не видели, как она это делает, но однажды Клэр заметила на столе тот самый «пончик» и насторожилась, поскольку не знала, что это.

Темные глаза матери сердито уставились на Клэр.

– Ты собираешься выполнять свои обязанности в этой семье? Тебя не слишком затруднит просьба убрать пальто, пока я не сожгла его в печи вместе с пуговицами?

Клэр знала, что никто никогда так не поступит. Она напрасно понадеялась, что мать забыла о пальто, пока ходила наверх. Из-за него Агнес была готова ломать копья.

– Я сказал ей, Агнес, боже мой, я сказал ей, но нынешние дети… – оправдываясь, признал свое поражение Том.

Клэр засунула школьное пальто в переполненный шкаф под лестницей и достала несколько картофелин из большого мешка на полу. Каждый вечер они с Крисси заваривали чай и готовили картошку, но сегодня сестра наказана, и Клэр придется все делать самой. Младшие дети Бен и Джим читали на кухне комикс. Скоро с учебы у Братьев[2] придут старшие Томми и Нед, но от них толку мало. Мальчики не помогали ни готовить, ни мыть посуду. Все знали об этом.

Вечером после чая у Клэр было много дел. Она хотела погладить желтые ленты к завтрашнему дню, чтобы выглядеть нарядной на случай, если действительно получит награду за сочинение по истории. Нужно было почистить туфли – для этого она специально принесла их домой – и в очередной раз попытаться вывести два пятна со школьного платья. Матушка Иммакулата вполне могла сделать ей замечание о необходимости быть опрятной, чтобы не опорочить доброе имя школы. Клэр должна быть уверена, что никого не подведет. Мисс О’Хара призналась, что за все годы работы учителем никогда не получала большего удовольствия, чем когда прочла сочинение Клэр, которое вдохнуло в нее новые силы. Именно так мисс О’Хара и выразилась – слово в слово. Она бы ни за что не остановила девочку в коридоре и не сказала бы этого, если бы Клэр не выиграла приз.

Только представьте – Клэр обошла пятнадцать человек. Всех этих зазнаек вроде Берни Конуэй и Анны Мерфи. Отныне они будут смотреть на нее иначе. И домашние тоже изменят свое мнение о Клэр. Ей не терпелось поделиться радостью уже сегодня, но она решила подождать. Под вечер домашние напоминали пронырливых хорьков, к тому же новость могла навредить Крисси, которая была старше на два с половиной года. Поведай Клэр о награждении – сестра убила бы ее на месте.

Клэр взяла наверх большой бутерброд с сыром, немного холодного поджаренного бекона и чашку какао. Крисси сидела на кровати и разглядывала себя в зеркало. Она носила две толстые косы. Их густые кончики, скрепленные резинками, не свисали, как у остальных девочек, а, казалось, пытались вырваться. Крисси сама обрезала себе челку – и так ужасно, что пришлось идти в парикмахерскую исправлять промах. На ночь она втирала в челку средство для прочистки труб, чтобы вились локоны.

Сестра была полнее Клэр и могла похвастаться настоящим бюстом, который не скрывало даже школьное платье.

Крисси очень заботил ее нос. Клэр не понимала почему, но сестра постоянно его рассматривала. Даже сейчас, игнорируя позор наказания, отсутствие еды и ярость матери из-за истории с мисс О’Флаэрти, Крисси выискивала, что еще выдавить на носу. Ее круглое лицо всегда казалось удивленным, но радости в глазах не было и не появилось, даже когда Клэр неожиданно принесла ужин.

– Я это не хочу, – фыркнула Крисси.

– Ну так не ешь, – ответила Клэр тем же тоном.

Она спустилась по лестнице и попыталась найти уголок, чтобы выучить стихотворение на завтра и решить четыре задачи по арифметике. Клэр часто спрашивала себя, как так вышло, что из шести детей школьного возраста в этой семье она была единственной, кому приходилось делать домашнее задание.

Когда Клэр гладила желтые ленты, пришел Джерри Дойл.

– Где Крисси? – шепотом спросил он.

– Наверху. Она чуть не угробила мисс О’Флаэрти, напугав ее морскими водорослями. Не спрашивай. Все разозлятся, если ты упомянешь это имя.

– Послушай, не могла бы ты сказать ей… – Он замолчал, передумав. – Нет, ты слишком мала.

– Я не слишком мала, – обиделась Клэр, уязвленная несправедливым замечанием. – Но это не важно. Я все равно не стану передавать Крисси твои слезливые послания. Она только разозлится на меня, и ты будешь зол на меня, а мама надерет мне уши. Лучше держи свои слова при себе.

Клэр энергично схватилась за утюг. Эти блестящие ленты засияют, когда она завяжет их пышным бантом. Она не хотела вникать в дела сестры, а то беды не оберешься. Надо вести себя тихо и смирно и подготовиться к завтрашнему дню, чтобы полюбоваться изумлением в глазах матушки Иммакулаты и ужасом на лицах Берни Конуэй и Анны Мерфи.

– Ты совершенно права, – добродушно рассмеялся Джерри Дойл, – предоставь грязную работу другим.

Слова «грязная работа» пробились сквозь шум на кухне и долетели до Агнес О’Брайен. Хозяйка дома вывалила на пол содержимое нижнего ящика комода в поисках гибкого кабеля. Том заявил, что она, должно быть, выбросила провода, а он собирался повесить фонарь у задней двери. Уверенная, что где-то видела моток, Агнес была полна решимости немедленно доказать это. Томми и Нед просматривали в газете объявления о работе. Они делали это каждую неделю, отмечая что-то коротким фиолетовым карандашом. Бен и Джимми играли. Новая игра начиналась тихо каждые несколько минут, переходила в драку и заканчивалась слезами и ревом. Том чинил радиоприемник, который потрескивал на фоне всей этой суеты.

– Что за грязная работа? – уточнила Агнес.

Отличный парень этот Джерри Дойл, но за ним нужен глаз да глаз. Он всегда оказывался в чем-то замешан.

– Я сказал Клэр, что не гожусь для помощи по дому и для того, что требует аккуратности. Я хорош только для грязной работы.

Он улыбнулся, и женщина, склонившаяся на коленях над грудой жестянок, коробок, бумажных пакетов, шерстяных клубков, ржавых противней и вилок для тостов, улыбнулась в ответ.

Клэр посмотрела на него удивленно. Ее поразило умение парня лгать быстро, ловко и к тому же без особой надобности.

Джерри сообщил, что сходил на консультацию по трудоустройству и что, по слухам, в Каслбей должен приехать англичанин из крупного рекрутингового агентства, чтобы провести в отеле собеседование с желающими найти работу.

– Разве это не для людей с квалификацией и опытом? – спросил Нед, не поверив, что кто-то отправится в Каслбей за ним или ему подобными.

– Подумай головой, Нед. У кого здесь есть квалификация и опыт? Если сюда приедет человек и расскажет тебе все, что нужно знать, ты не стопчешь ботинки и сэкономишь на письмах, которые иначе придется рассылать повсюду.

– Тебе легко говорить, – занервничал старший Томми. – Тебе не нужно никуда уезжать, чтобы найти работу. У тебя есть свое дело.

– Как и у вас, – указал на магазин Джерри.

Но это означало не одно и то же. Отец Джерри был фотографом. Зимой он выживал за счет съемки на танцах и различных мероприятиях. Летом трижды в день прогуливался вдоль пляжа, щелкая семейные портреты, а вечером отправлялся в клуб, где кипело веселье и шли нарасхват снимки романтических пар. Лучшими клиентами были девушки. Они любили привозить из отпуска сувениры, чтобы показать коллегам, и вздыхали по танцам, оставшимся в прошлом. Мать и сестра Джерри проявляли пленку и печатали фотографии – в этом заключалась их посильная помощь. Отец ожидал, что единственный сын подхватит его дело. Джерри, с тех пор как подрос, ходил за ним по пятам, изучая человеческую психологию, а также принцип работы и устройство камеры.

Не будь назойливым, поучал отец, будь вежлив и немного отстранен. Щелкай камерой понарошку, когда люди не смотрят или не готовы к съемке, а затем, если они проявят интерес и начнут позировать, снимай по-настоящему. Первые кадры – всегда лишь для того, чтобы привлечь внимание. Мягко напоминай, что покупать ничего не нужно, образцы будут готовы через двадцать четыре часа. После съемки двигайся дальше и не трать время на болтовню. Улыбайся приятно, но не слащаво. Не проси никого позировать, а когда девичья компания требует сделать шесть или семь фотографий, помни, что они купят самое большее одну, поэтому просто притворяйся, что продолжаешь снимать, не трать понапрасну пленку.

Красивая, с длинными темными локонами, сестра Джерри Фиона все лето, когда не трудилась в проявочной, продавала фотографии в деревянной будке на пляже. Отец говорил, что Каслбей настолько мал, что ты никогда не сможешь свести концы с концами, пытаясь развивать свое дело, расширяться и нанимать работников. Пусть предприятие будет небольшим и семейным, и тогда Джерард Энтони Дойл получит неплохое наследство.

Но Джерри не походил на мальчика, которого ожидало обеспеченное будущее. Он изучал газету вместе с братьями О’Брайен с таким рвением, словно ему предстояло плыть с ними на одном корабле в трудовую эмиграцию.

Откуда он знал, сможет ли здесь прожить? Отец всегда говорил, что если в Каслбей на лето приедет какая-нибудь пижонская фирма, то они разорятся. Что сулит ему будущее? В моду может войти цветная фотография. Или объявятся более совершенные, новейшие фотоаппараты. Отец часто повторял, что ходит по краю обрыва. А у владельцев лавки О’Брайен была, по крайней мере, уверенность в том, что спрос на хлеб, масло и молоко никогда не иссякнет. Люди будут покупать продукты, даже ожидая конца света. Пока в Каслбей едут туристы, семья О’Брайен будет до последнего дня торговать мороженым, конфетами и апельсинами.

В описании Джерри будущее выглядело гораздо более захватывающим, чем в реальности. Он предлагал Томми и Неду отправиться на заработки в Англию, чтобы потом – как только англичане задумаются, чем заняться летом и куда поехать на каникулы, – вернуться в Каслбей за прилавок, помочь семье в магазине и заодно провести отличный отпуск. На танцах Томми и Нед будут нарасхват, потому что у всех, кто поработал в Англии, дела идут хорошо. Томми возразил, что поездка домой в горячую пору, когда лавка открыта с восьми утра до полуночи и ты пашешь как вол, имеет мало общего с прекрасным отпуском. Джерри в ответ только рассмеялся и заявил, что это будет их вкладом в семейное дело, потому что летом работа есть для всех. Пусть в остальное время года покупателей нет и приходится бороться за клиентов, но летом вся семья должна быть в сборе, чтобы каждый из них успел хоть немного поспать, а лавка торговала бесперебойно. Так жили во всех прибрежных городках и поселках. Джерри умел убеждать. Томми и Нед узрели мир в розовом свете. Джерри был, разумеется, прав: не лучше ли подождать парня со списком вакансий, вместо того чтобы просматривать объявления, которые ни о чем им не говорили и ничего не обещали?

Клэр поставила утюг у плиты. Она складывала одеяло и прожженную простыню, размышляя, куда их положить, если все содержимое комода вывалили на пол. Джерри Дойл сидел на столе, болтая ногами, и Клэр вдруг показалось, что он дает братьям дурной совет. Томми и Нед не были разбитными и уверенными в себе, как Джерри. Они были из тех, кто со всеми соглашался.

– Этот англичанин в отеле предложит работу, которая тебе по плечу, или место, где придется вкалывать из последних сил?

Все удивились, что Клэр открыла рот.

Отец поднял голову от корпуса радиоприемника и сказал:

– Клэр, девочка моя, это одно и то же. Если ты усердно работаешь, то справишься. Иначе у тебя ничего не выйдет.

– Им нужны обученные, вот что я имею в виду, – пояснила она. – К нам как-то приходили из ордена, чтобы забрать девочек и сделать их послушницами в обмен на аттестат зрелости и обучение ремеслу.

– Послушницами! – взревел от презрения Нед. – Такими ты мечтаешь нас видеть – в рясе и чепце?

– Нет, я не это хотела сказать… – начала Клэр.

– Вряд ли преподобная матушка взяла бы нас к себе, – съязвил Томми.

– Сестра Томас, твой голос выбивается из церковного хора, надо что-то с этим делать, – протянул Нед жеманным тоном.

– О, я сделаю все, что в моих силах, сестра Эдвард. Думаешь, твои подкованные сапоги никого не смущают?

– Чья бы корова мычала, сестра Томас, а как же твои волосатые ноги?

Бенни и Джимми заинтересовались беседой.

– И хватит гонять по монастырю в футбол, – подхватил Бен.

– Монашки играют в футбол! – восторженно завопил Джимми.

Даже мама, которая стояла на коленях, торжествующе сжимая в руках найденный кабель, рассмеялась. Папа тоже улыбнулся.

Помощь для Клэр подоспела откуда не ждали.

– Очень смешно, ха-ха, – сказал Джерри Дойл. – Матушка Эдвард и матушка Томас остры на язык, но Клэр права. Зачем идти на стройплощадку, не обучившись на каменщика или плотника? Рекрутера и правда стоит спрашивать не о зарплате, а о том, что за работу он предлагает.

Клэр вспыхнула от удовольствия. Все вокруг согласно закивали.

– Я чуть не забыл, зачем пришел, – спохватился Джерри. – Отец просил поглядеть на поселок с разных точек. Он подумывает о том, чтобы делать открытки с видами Каслбея, ищет удачный ракурс. С вашего верхнего этажа хороший обзор. Вы не возражаете, если я сбегаю туда и посмотрю?

– Ночью? – удивился отец Клэр.

– Контуры зданий лучше видны в темноте, – заверил Джерри, ставя ногу на ступеньку.

– Ладно, иди, парень.

Все вернулись к своим занятиям, и никто, кроме Клэр, не догадался, что Джерри Дойл, пятнадцати с половиной лет, поднялся по лестнице, чтобы повидаться с тринадцатилетней Крисси О’Брайен.

Когда Дэвид пришел домой, Нелли стояла на коленях у камина с мехами для разведения огня.

– Разожгу на время твоих занятий, – сказала она.

Лицо горничной покраснело от напряжения, а волосы выбились из-под чепца, доставлявшего ей неудобство. Он вечно как-то не так сидел, поэтому казалось, что голова сплошь утыкана шпильками. Нелли была старой – конечно, не такой старой, как мама, – что-то около тридцати. Толстая и жизнерадостная Нелли всегда находилась рядом. У нее была куча женатых братьев и пожилой отец. Пока Дэвид был мал, она любила говаривать, что прекрасно устроилась в чистом, комфортабельном, набитом едой доме Пауэров. Дэвид прежде переживал, что Нелли одиноко на кухне, когда домашние уходят в комнаты, но в ответ ее круглое лицо только расплывалось в улыбке. Горничная уверяла, что чувствует себя так же хорошо, как замужем за полицейским, или даже лучше. Заработок принадлежит только ей, она располагает всем самым превосходным и свободна по четвергам, а еще каждое второе воскресенье.

Дэвид попытался помочь Нелли, но та, покряхтывая, встала и сказала, что все в порядке, а учительница уже у калитки.

Колеса красного велосипеда Анджелы О’Хары действительно шуршали по гравийной дорожке. Мисс О’Хара была высокой, стройной и всегда подпоясывала пальто, как будто оно держалось только за счет кушака. Другие люди обходились пуговицами, но они, конечно, не разъезжали столько на велосипеде. На рыжевато-каштановые волосы мисс О’Хара повязывала ленту или шнурок, но так свободно, что с таким же успехом могла этого не делать. У нее были большие зеленоватые глаза, и она откидывала голову назад, когда смеялась.

Мисс О’Хара отличалась от остальных взрослых. Она осведомилась, всем ли вернули плату за обучение, когда школу закрыли из-за скарлатины. Дэвид не знал и пообещал уточнить, но мисс О’Хара ответила, что это не важно и лучше не спрашивать, потому что можно предположить, будто она хочет больше денег, а это не так. Дэвид забыл, что мисс О’Харе платили за его обучение. Ему даже в голову такое не приходило, он вроде как думал, что мисс О’Хара занимается с ним из интереса. Ей это показалось забавным. Она заверила Дэвида, что вполне могла бы работать ради интереса, но, как гласит Евангелие, трудящийся достоин награды за труды свои. К тому же как насчет мудреного ордена священников, обучавших Дэвида? Они-то, разумеется, свое получали. Дэвид возразил, что в его понимании большая часть денег шла на оплату еды и места в пансионе. Он и представить себе не мог, что уроки сколько-нибудь стоят.

Учительница приходила на час каждый вечер, после того как по окончании занятий в школе навещала мать. Миссис О’Хару скрутил артрит, и Дэвид думал, что старая женщина стала похожа на корявое дерево, изображенное в детской книжке, которую он когда-то читал. Книгу, наверное, педантично убрала мама до нужной поры. У мисс О’Хары были две замужние сестры, жившие в Англии, и брат – священник на Дальнем Востоке. Она сообщила Дэвиду, что единственная из них никогда не путешествовала. Дэвид полюбопытствовал, что бы случилось, если бы она уехала, а ее мать тем временем стала бы одинокой калекой.

– Я бы вернулась, – не задумываясь, ответила мисс О’Хара.

Поскольку у сестер были свои семьи, а брат служил священником, забота о матери в любом случае легла на ее плечи.

Дом мисс О’Хары стоял чуть в стороне от дороги, ведущей к полю для гольфа. Учительница повсюду разъезжала на большом красном велосипеде с корзинкой над передним колесом, где всегда лежали тетради. Когда шел дождь, мисс О’Хара накрывала их непромокаемой клеенкой. Зимой она наматывала на шею длинный шарф. При сильном ветре распущенные волосы развевались у нее за спиной, вытягиваясь в прямую линию. Мать Дэвида как-то заявила, что мисс О’Хара похожа на ведьму, которая мчится по Клифф-роуд и вот-вот взмоет ввысь над морем. Но отец не позволял плохо отзываться о мисс О’Харе. По его мнению, никто не знал, как много она делала для больной матери дни и ночи напролет. Когда бедняжка Анджела уезжала куда-нибудь в отпуск на две недели в году, для миссис О’Хары приходилось нанимать трех сиделок, но даже все вместе они не справлялись. Мать Дэвида недолюбливала Анджелу О’Хару, возможно, потому, что та недостаточно ею восхищалась и равнодушно относилась к ее поездкам в Дублин. Никто не говорил ничего подобного вслух, но Дэвид это чувствовал.

Стол с учебниками стоял у камина, и Нелли обычно приносила чайник и коврижку или кусок яблочного пирога.

Мисс О’Хара гораздо охотнее болтала с Нелли, чем с матерью Дэвида. Она спрашивала о старом отце Нелли, который жил в деревне, о ссоре с братьями и о том, нет ли вестей от сестры из Канады. Они с Нелли хихикали над тем, что опять ляпнула экономка преподобного отца О’Двайера мисс Маккормак. Все называли ее Сержант Маккормак, потому что она пыталась прибрать к рукам не только отца О’Двайера с местной церковью, но и весь Каслбей.

Войдя в дом, мисс О’Хара сразу потянулась к камину. Ее руки, сжимавшие на ветру велосипедный руль, замерзли.

– Боже, Нелли, разве это не грех – разводить такой большой огонь только для нас с Дэвидом? Мы могли бы заниматься и на кухне рядом с плитой.

– О нет, так вообще не пойдет! – ужаснулась Нелли.

– Ты не против, Дэвид? – начала мисс О’Хара… и вдруг осеклась. – Нет, не обращайте на меня внимания, я всегда хочу изменить мир, в этом моя проблема. Нам повезло, что здесь такой великолепный камин, давайте же пользоваться им по максимуму. Нелли, не подскажешь, что строят рядом с отелем Диллона? Похоже на аэродром.

– Я слышала, там будет солнечная терраса, – с важным видом сообщила горничная. – Может быть, летом у них появятся стулья и карточные столы, а еще там будут подавать чай.

– Им понадобятся пледы и грелки, если летом вернется прошлогодний холод. Ну-ка, студент, доставай учебник географии, мы сделаем из тебя всемирно известного эксперта по пассатам. В твоей школе все позеленеют от зависти, когда ты вернешься в свой храм науки. Мы покажем им, что такое настоящий ученый, каких мы растим в Каслбее.

Пэдди Пауэр был высок и коренаст. Его лицо изрядно потрепала непогода, главным образом резкий ветер, который дул с моря, когда доктор навещал больных, шагая по переулкам, где не проехала бы его большая подержанная машина. Копна лохматых волос росла во все стороны, напоминая корону, – прежде каштановая, потом крапчатая, а теперь преимущественно седая. Из-за своего телосложения и прически мистер Пауэр порой казался суровым тому, кто не успел узнать его получше. У него была приятная манера вести разговор, обмениваясь с собеседником добродушными шутками, пока он не понимал, что стряслось. Он говорил, чтобы расслабить пациента, а сам тем временем без напряжения и тревоги находил песчинку в его глазу, занозу в руке, осколок стекла в подошве или болезненный участок внизу живота.

Этот дородный мужчина с трудом мог подыскать себе одежду нужного размера и никогда не заботился о ней. Жизнь слишком коротка, считал он, чтобы тратить время у портного, неся всякий вздор о линиях, крое и лацканах. Однако, несмотря на грузную комплекцию и небрежное отношение к собственной внешности, Пэдди Пауэр был полон здоровья и сил. Он легко спускался из своего сада по тропинке к морю, плавал шесть месяцев в году и раз в неделю играл в гольф. Но сегодня был долгий день, и Пэдди Пауэр устал. Он проехал семнадцать миль, чтобы навестить молодую женщину, которой предстояло умереть к Рождеству, при этом она радостно щебетала о том, как ей, несомненно, станет лучше, лишь только наступит хорошая погода. Ее пятеро детей шумно и беззаботно играли у ног доктора, а бледный молодой муж безучастно сидел, глядя пустыми глазами в камин. Потом Пэдди Пауэру пришлось провести неприятную беседу с одним из братьев Диллонов из отеля и объяснить ему, чем грозит повреждение печени. Он старался тщательно подбирать слова, но все равно столкнулся с глухой стеной непонимания и обиды. Под конец Дик Диллон посоветовал доктору не лезть не в свое чертово дело, ибо трепать языком он горазд, но полграфства знает, что три года назад на скачках доктор напился до поросячьего визга, поэтому не стоит бросать камни в чужой огород. Затем Пэдди Пауэр столкнулся с двумя тяжелыми случаями гриппа у стариков. Поразив заведомо слабые легкие, грипп предсказуемо в скором времени грозил обернуться пневмонией.

Когда люди нахваливали морской воздух и свежий, бодрящий бриз, Пэдди Пауэр мрачно думал: «Им бы зайти сюда зимой в приемную врача, болтали бы меньше».

Дома Молли сказала ему, что Дэвид легко и быстро справляется с уроками и каждое утро два часа занимается самостоятельно.

– Анджела – замечательный учитель. Жаль, что она так и не получила признания, – ответил Пэдди, устало снимая ботинки и надевая тапочки.

– Так и не получила признания? Разве она не старший школьный преподаватель с большой зарплатой и дипломом? Неплохо для дочери Динни О’Хары, – фыркнула Молли.

– Ты упускаешь главное. Это умная девочка, но она застряла здесь, в Каслбее, и обучает детей, которых ждет место официанта или продавца. А дом, где она живет? Я имею в виду, что даже Малые сестры бедняков[3] не сделали для паствы столько, сколько Анджела для своей матери.

– Да знаю я, знаю.

Молли хотелось поскорее покончить с неприятной темой.

– И все же когда-нибудь за ней может приехать принц на белом коне, – сказал доктор, улыбаясь при этой мысли.

– Не старовата ли она для принца? – возразила Молли.

– Ей всего двадцать восемь, на год больше, чем было тебе, когда мы поженились.

Молли терпеть не могла, когда муж говорил на подобные темы в присутствии Нелли. Молли росла не в Каслбее, она приехала из большого города и училась в дублинской школе. Ей не нравилось, когда кто-то ее поучал и тем более напоминал о возрасте.

Она взглянула в зеркало – немолода, но все еще хороша собой.

В Дублине Молли подружилась с закупщиком из магазина, и теперь у нее не было проблем с обновлением гардероба. Она предпочитала добротные шерстяные костюмы – достаточно свободные, чтобы под пиджак надеть теплый жилет и даже тонкий свитер. В Каслбее приходилось носить много одежды. Пэдди годами дарил жене красивые броши, чтобы она выглядела нарядно. Кто бы ни пришел к ним в дом, Молли Пауэр всегда была одета с иголочки и готова к приему гостей. Каждые три месяца она делала в городе химическую завивку. Ее волосы были аккуратно уложены, и она не пренебрегала легким макияжем.

Молли осмотрела свое лицо. Она боялась, что местный климат выдубит и иссечет морщинами ее кожу. Это случилось со многими женщинами, но они, вероятно, даже не пользовались кремом.

Она улыбнулась себе и, повернув голову, залюбовалась недавним приобретением – красивыми клипсами в тон зеленой броши на серо-зеленом шерстяном костюме-двойке.

Пэдди увидел, что жена улыбается, подошел и встал у нее за спиной, положив руки ей на плечи.

– Насчет себя ты права, ты великолепна, – признал он.

– Я об этом вовсе не думала, – возмутилась Молли.

– А следовало бы, – возразил муж. – Шикарная штучка – даже не скажешь, что жена и мать.

На мгновение Молли задумалась о своем материнстве. Она сомневалась, что у нее получится. Столько неоправдавшихся надежд. За неделями восторга следовали выкидыши на третьем месяце. Трижды. Два младенца родились мертвыми. А потом, когда она не смела поверить своему счастью, на свет появился Дэвид – идеальный ребенок, именно такой, какого она хотела. В точности.

Анджела считала Дэвида замечательным мальчиком. Он был похож на иллюстрацию из книги «Просто Уильям»[4]: волосы дыбом, шнурки на ботинках развязались, а галстук съехал набок. Когда Дэвид работал, он не следил за своим внешним видом.

Разве не чудесно учить только одаренных детей, не делая вечных пауз, чтобы отстающие могли догнать? Анджела посмотрела на Дэвида, торжествующе протянувшего ей составленную им карту ветров.

– Чему вы улыбаетесь? – подозрительно спросил он.

– Не знаю. Возможно, я схожу с ума. Я заметила, что улыбаюсь всякий раз, когда у ребенка что-то получается правильно, это так поразительно.

Дэвид рассмеялся:

– В школе все безнадежны?

– Нет, не все, некоторые очень умны. Но какой в этом смысл? Что с ними станет потом?

– Разве это не поможет им сдать экзамены?

– Да-да, так и будет.

Мисс О’Хара выпрямила спину, как делают взрослые, когда не собираются продолжать разговор. Дэвид огорчился.

Анджела возвращалась от доктора Пауэра домой на велосипеде. Встречный ветер хлестал по лицу, а морская соль щипала глаза. Любая зимняя поездка казалась путешествием на Южный полюс, и Анджела в миллионный раз задавалась вопросом, не лучше ли перевезти мать в город. Разумеется, сырой ветер, проникавший сквозь каждую щель коттеджа, матери вреден. Разумеется, от житья в месте, которое три четверти года больше подходит для тюленей и чаек, мало пользы. Однако не нужно себе лгать: она бы переехала в город ради себя самой, ради того, чтобы у нее была хоть какая-то жизнь. Не стоит притворяться, что дело в больных костях матери. Хотя какая жизнь ждала ее в городе? Она бы устроилась в школу, имея на руках немощную старуху, если бы вообще нашла работу. Учительница, не замужем, под тридцать. Восторгаться нечем. «Хватит мечтать, Анджела, смотри на дорогу и крути педали, осталось несколько минут, худшее позади, ты уже проехала мимо расщелины в скале, откуда задувает жестокий ветер».

Впереди показался свет, лившийся из окна.

Люди называли ее дом коттеджем, потому что он только выглядел маленьким, а на самом деле был двухэтажным. Стены были покрыты побелкой, к ним примыкал аккуратный маленький садик с подстриженной живой изгородью и короткой дорожкой, ведущей к двери.

Анджела задавалась вопросом, как семья помещалась внутри, покуда был жив отец, а она, сестры и брат были детьми. Наверное, они страдали от тесноты. Ее родители спали наверху в одной комнате, три девочки – в другой, а Шон, единственный мальчик, – в третьей. Комната внизу, которую она теперь превратила в спальню для матери, раньше служила чем-то вроде гостиной. Тогда в доме не было ни книг, ни сверкающих медных украшений, ни вазочек с маленькими букетами вереска или дрока, как сейчас. Правда, в те годы их коттедж был приютом для пьяницы, несчастной усталой матери и четверых детей, полных решимости убраться оттуда как можно скорее. Могло ли найтись время на такую роскошь, как книги и цветы?

Мать сидела на стуле со встроенным судном для инвалидов, куда Анджела усадила ее перед тем, как отправиться к Пауэрам. Старушка уронила трость, а другое кресло стояло слишком далеко – матери было не на что опереться, и она не могла встать. Она не жаловалась и выглядела виноватой. Анджела опорожнила судно, налила в него дезинфицирующее средство «Деттол», принесла таз с мыльной водой и полотенце, помогла матери умыться и припудриться. Затем она накинула на маленькую склоненную голову матери фланелевую ночную рубашку, согретую на каминной решетке, и помогла старушке добраться до кровати в комнате рядом с кухней. Она протянула матери четки, стакан с водой и поставила часы так, чтобы больная могла их видеть. Анджела не поцеловала мать – поцелуи в семье были не приняты, – а вместо этого похлопала ее по сложенным рукам.

Придя на кухню, мисс О’Хара достала сочинения, которые предстояло завтра вернуть. Имя победителя не вызывало сомнений и было очевидно с самого начала, но Анджела собиралась оставить небольшой отзыв о каждой работе. Дети написали эссе в свободное время, чтобы побороться за обещанный ею приз. Она хотела подбодрить учеников зримым доказательством того, что прочитала все опусы, даже безграмотные.

Анджела заварила чай в чайнике и устроилась поудобнее, слушая, как на улице завывает ветер. Очень скоро в десяти футах от нее раздался тихий храп матери.

Клэр О’Брайен пришла в школу пораньше. Ее шея была идеально вымыта, Клэр чуть не стерла с нее кожу. Пятно на школьном платье почти сошло под натиском щетки для ногтей. Сменные туфли блестели – Клэр начистила даже подошвы, а желтые банты смотрелись очень красиво. Клэр то и дело оборачивалась, любуясь их отражением в школьном окне. Она выглядела такой же нарядной, как все остальные, такой же ладной, как дочери фермеров-толстосумов. Этим девочкам покупали новую форму, когда они вырастали из старой, вместо того чтобы все время расшивать ее и надставлять подол, с чем приходилось мириться Клэр и Крисси.

Она думала, что день никогда не начнется. Ей не терпелось встать и выйти вперед на глазах у всей школы под удивленные ахи, потому что она так юна. На несколько лет младше некоторых.

Крисси, конечно, будет в ярости, но это не имело значения. Крисси приходит в ярость из-за всего, она переживет.

Клэр пошла в конец коридора, чтобы просмотреть доску объявлений. На ней не появилось ничего нового. Вероятно, информацию о награде по истории вывесят ближе к полудню. Пока здесь можно было ознакомиться с расписанием занятий, списком праздников и каникул на год, подробностями образовательного тура в Дублин, а также с его стоимостью, лишавшей Клэр шанса на участие. Еще там висело письмо от преподобного отца О’Хары, брата мисс О’Хары, который был миссионером. Он благодарил школу за фольгу и сбор марок и сообщал, что гордится девушками родного поселка, сделавшими так много, чтобы помочь великому делу распространения слова нашего Господа среди бедных людей, никогда о Нем не слышавших.

Увы, Клэр не могла вспомнить преподобного отца О’Хару, но все утверждали, что он замечательный, очень высокий, выше мисс О’Хары, и удивительно красивый. Мать Клэр говорила, что видеть отца О’Хару, когда он возвращался в Каслбей, чтобы отслужить в церкви мессу, было истинным удовольствием. По мнению Агнес О’Брайен, брат мисс О’Хары также был замечательным сыном. Он писал своей матери из миссий, и она часто показывала его письма знакомым, пока еще могла ходить и выбираться из дома.

По словам отца О’Хары, работа в миссии была на редкость интересным занятием. Клэр хотелось, чтобы он присылал по письму каждую неделю. Интересно, что сообщает брату в ответ мисс О’Хара? Расскажет ли она ему о награде по истории?

Учительница как раз сейчас въезжала в школьные ворота на велосипеде.

Лицо матушки Иммакулаты напоминало кончик острого пера.

– Можно вас на пару слов, мисс О’Хара, всего на пару слов? Конечно, если у вас найдется время.

Однажды, пообещала себе Анджела, она ответит матушке Иммакулате, что свободного времени у нее нет – она слишком занята, помогая старшеклассницам на винокурне и готовя из третьеклассниц белых рабынь на продажу. Но это произойдет не сегодня. Пока ей нужна эта работа.

Она поставила велосипед под навес и захватила стопку сочинений, завернутых в парусину для защиты от непогоды.

– Конечно, матушка, – натянуто улыбнулась мисс О’Хара.

Иммакулата не проронила ни слова, пока они не вошли в ее кабинет. Она закрыла дверь и села за свой стол. На единственном свободном стуле громоздились книги, поэтому учительнице пришлось стоять.

Мисс О’Хара решила дать отпор. Если монахиня вздумала обращаться с ней как с непослушным ребенком из-за какой-то пока неизвестной мелочи, заставляя стоять и волноваться, Анджела может выпрямиться так высоко, что у матушки Иммакулаты сведет шею при взгляде вверх. Анджела незаметно приподнялась на цыпочки и вытянула шею, как жираф. Это сработало. Монахине тоже пришлось встать.

– Мисс О’Хара, что еще за денежная награда на конкурсе сочинений? Объясните, как это пришло вам в голову и когда вы обсуждали это со мной?

– Я дала задание написать эссе и вручу приз за лучшее из них, – улыбнулась Анджела, изображая простушку.

– Когда вы обсуждали это со мной?

Худое, заостренное лицо дрогнуло от явного неуважения и тревоги, вызванной неприятным открытием.

– Матушка, но ведь необходимости обсуждать с вами все, что мы делаем на уроке, разумеется, нет? Что бы мы успели, советуясь с вами по поводу заданий на дом и по подобным вопросам?

– Я не это имела в виду. Я хочу сказать, что мне нужно объяснение. С каких пор мы платим детям за учебу?

Анджела внезапно почувствовала усталость. Это будет длиться вечно. Любой энтузиазм и вовлеченность тут же подавлялись. За все приходилось бороться – даже за привилегированное право приложить руку к собственной скудной зарплате, чтобы отдать ее часть в качестве соблазнительного приза, заставив даже тупиц полистать учебник истории.

Это было похоже на медленный, затянувшийся танец. Следовало исполнить ряд затейливых па, изобразив замешательство. Анджела посетовала, что ей ужасно жаль, она-то думала, что матушка Иммакулата будет в восторге, и это, конечно, было ложью. Анджела хорошо знала, что монахиня пресекла бы затею на корню, проведай она о конкурсе раньше. Затем последовала демонстрация притворной беспомощности: что же теперь делать, она исправила все сочинения, смотрите, вот они, а дети ждут результатов сегодня. В финале прозвучала фальшивая мольба к матушке Иммакулате проявить любезность и самой вручить награду. У Анджелы все готово, лежит в конверте. Двадцать один шиллинг – целая гинея. И дополнительный приз для другой девочки, которая тоже блестяще справилась, – книга в подарочной обертке. А под конец – нарочитая благодарность и лицемерное обещание, что подобное больше не повторится.

Любезность матушки Иммакулаты оказалась отвратительней ее враждебности.

– И кто же победил в этом опрометчиво устроенном соревновании? – осведомилась она.

– Берни Конуэй, – призналась Анджела. – Ее эссе, несомненно, самое лучшее. Но, знаете, юная Клэр О’Брайен написала потрясающую работу. Бедная девочка – она, должно быть, полностью выложилась ради сочинения. Я бы хотела вручить гинею ей, но подумала, что дети начнут к ней цепляться, она слишком мала. И поэтому я купила ей книгу. Не могли бы вы сказать ей теплые слова о том, что она…

Матушка Иммакулата не могла согласиться на такое. Клэр О’Брайен из маленькой лавки вниз по улице? Разве она не была одной из самых младших, кто поступил в школу? Ну уж нет, это никуда не годилось. Поставить ее в один ряд с Берни Конуэй из почтового отделения? Наградить младшую сестру Крисси О’Брайен? Ни за что.

– Клэр совсем не похожа на Крисси, она совершенно другая, – запричитала Анджела.

Но она проиграла.

Дети гуськом вошли в школьный зал, чтобы помолиться и спеть псалом. Матушка Иммакулата взяла с собой конверт с гинеей и открыткой, в которой говорилось, что Бернадетт Мэри Конуэй удостоена награды за лучшее сочинение по истории. Аккуратно упакованный экземпляр «Золотой сокровищницы»[5] Палгрэйва для Клэр О’Брайен за превосходное эссе остался лежать на столе. Анджела забрала его, напомнив себе, что верить, будто можешь выиграть все, не более чем ребячество.

Матушка Иммакулата зачитывала объявления после молитвы. Клэр думала, что долгожданные слова никогда не слетят с тонких губ монахини. Сначала та сообщила, что девочек будут учить отвечать на молитвы отца О’Двайера во время мессы. Не служить мессу, разумеется, это позволено только мальчикам, а отвечать на реплики священника. Этому следует уделить особое внимание, чтобы ответы звучали красиво. Затем матушка посетовала, что девочкам, в чьи обязанности входило присматривать за школьными алтарями, явно не хватало усердия, чтобы налить в вазы свежую воду. Какая судьба ждала ребенка, не способного даже приготовить чистую вазу для Пресвятой Богородицы? Это ведь так просто сделать для Матери Божией. Потом речь зашла об уличной обуви, которую носили в классе вопреки правилам. Наконец матушка Иммакулата заговорила о конкурсе сочинений, и ее голос слегка изменился. Клэр показалось, что монахиня очень не хотела вручать награду.

– Сегодня утром я узнала, что у нас, оказывается, проводился некий конкурс по истории. Я, конечно, рада любым проявлениям трудолюбия и поэтому с огромным удовольствием вручаю награду от имени школы.

Матушка Иммакулата сделала паузу и пробежала взглядом по рядам девочек, стоявших перед ней. Клэр нервно поправила на себе платье. Следует помнить, что нужно идти медленно и не бежать, иначе можно упасть на ступеньках, ведущих на сцену, где стояли монахини и учительницы-мирянки. Главное – сохранять спокойствие, поблагодарить мисс О’Хару, а также не забыть сказать спасибо матушке Иммакулате.

– Что ж, не буду больше держать вас в напряжении…

Матушке Иммакулате удалось растянуть вступление еще на несколько секунд.

– Награда присуждается Бернадетт Мэри Конуэй. Поздравляю, Бернадетт. Подойди сюда, дитя, и получи приз.

Клэр велела себе улыбаться. Нельзя позволить себе измениться в лице. Нужно думать только об этом, и ни о чем другом, и все будет в порядке. Она отчаянно сосредоточилась на улыбке, от которой приподнимались веки. Если бы в глазах заблестели слезы, никто бы не заметил.

Улыбка не сходила с лица Клэр, пока эта дурочка Берни Конуэй снова и снова подносила ладонь ко рту, а потом положила ее на грудь. Подругам пришлось подтолкнуть Берни локтем, чтобы она сдвинулась с места. Когда Берни ахнула и сказала, что это не может быть правдой, Клэр стиснула зубы и продолжала улыбаться. Она заметила, что мисс О’Хара огляделась по сторонам и теперь не сводит с нее глаз. Клэр старательно улыбнулась в ответ. Очень старательно. Мисс О’Хара не должна узнать, как сильно Клэр ее ненавидит. Это, наверное, самая подлая и отвратительная учительница в мире – хуже матушки Иммакулаты, – раз она сказала Клэр, что та выиграла конкурс, солгала, что ее сочинение – лучшее из всего, что она прочла за годы преподавания. Клэр улыбалась до тех пор, пока детям не разрешили покинуть зал и разойтись по классам. Тогда она стерла улыбку с лица – в улыбке больше не было смысла. Она почувствовала, как с головы упала одна лента, но в бантах тоже больше не было смысла.

На ланч девочки принесли в класс бутерброды. Они ели очень аккуратно, чтобы не накрошить на пол и не привлечь мышей. Клэр приготовила толстые сэндвичи для себя и Крисси, поскольку старшая сестра по-прежнему находилась в опале. Но аппетита не было. Клэр развернула бумагу, посмотрела на еду и снова завернула. Джози Диллон, сидевшая рядом с ней, с завистью уставилась на сверток.

– Ты уверена? – уточнила Джози, когда Клэр молча протянула ей сэндвичи.

– Да, – ответила Клэр.

Шел дождь, и девочки не могли выйти во двор. Во время ланча в классе было невыносимо: окна закрыты, повсюду запах еды. Монахини и учительницы переходили из кабинета в кабинет, следя за тем, чтобы девочки не шумели. Уровень шума резко падал, как только на пороге появлялась фигура, облеченная властью, а затем медленно поднимался до крещендо, когда фигура двигалась дальше.

Джози была младшей в семье Диллон. Их остальные дети учились в школе-пансионе, но Джози не потрудились отправить туда, потому что умом она не блистала. Крупная, рыхлая девочка с недовольным лицом, на котором появлялось оживление, только когда кто-то предлагал ей еду.

– Они замечательные, – сказала Джози с набитым ртом. – Ты рехнулась, если сама есть не хочешь.

Клэр слабо улыбнулась.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – забеспокоилась Джози. – Ты как будто позеленела.

– Нет, я в порядке, в порядке, – сказала Клэр скорее себе, чем Джози Диллон, которая разворачивала второй сэндвич, с удовольствием его разглядывая.

Мисс О’Хара вошла в класс, и шум стих. Учительница отдала несколько распоряжений: «Поднимите хлебные корки, откройте окно, чтобы немного проветрить, пусть на улице холодно и сыро, откройте окно, сколько раз повторять, что книги нужно убирать на время еды». И вдруг:

– Клэр, не могла бы ты выйти со мной на минутку?

Но Клэр не собиралась ни выходить из класса, ни разговаривать с мисс О’Харой. Она ненавидела учительницу, ведь та выставила ее дурой, вселив надежду и заверив в победе.

Однако мисс О’Хара настаивала:

– Клэр. Пожалуйста.

Девочка неохотно вышла в коридор, полный детей, которые сновали туда-сюда, в уборную и обратно, готовясь к дневным занятиям. Звонок мог прозвенеть в любой момент.

Мисс О’Хара положила свои книги на подоконник, прямо на алтарь Святейшего Сердца. Почти на всех подоконниках стояли алтари, и каждый класс отвечал за один из них.

– Я приготовила для тебя еще один приз, потому что ты написала превосходное сочинение. Если бы в конкурсе участвовали только девочки твоего возраста, ты бы наверняка выиграла без особого труда. В любом случае это тебе, – сказала мисс О’Хара и протянула Клэр небольшой сверток.

Анджела улыбалась и с нетерпением ждала, когда девочка развернет бумагу. Но Клэр было не подкупить тайным призом.

– Большое спасибо, мисс О’Хара, – произнесла она, не делая попытки развязать бечевку.

– Не хочешь взглянуть?

– Я открою потом.

Для Клэр такой ответ почти граничил с грубостью, на большее она не могла отважиться.

На случай если она все же зашла слишком далеко, Клэр добавила:

– Большое вам спасибо.

– Клэр, хватит дуться. Открой подарок, – настойчиво сказала мисс О’Хара.

– Я не дуюсь.

– Разумеется, дуешься, и это ужасная привычка. Прекрати сию же минуту и разверни подарок, который я из лучших побуждений купила тебе на свои деньги, – приказала учительница.

Клэр почувствовала себя неблагодарной. Что бы там ни было, ей следовало проявить вежливость.

Внутри она обнаружила сборник стихов в мягкой кожаной обложке с позолоченным орнаментом в виде причудливых цветов. Книга называлась «Золотая сокровищница» и была просто прекрасна.

Маленькое большеглазое личико понемногу оживилось.

– Теперь открой и посмотри, что я написала, – велела Анджела, все еще исполнявшая роль строгого учителя.

Клэр прочла надпись вслух:

– «Это первая книга для твоей библиотеки. Однажды, когда у тебя будет большое собрание книг, ты вспомнишь о ней, покажешь кому-то и пояснишь, что это твоя первая книга, которую ты выиграла в десять лет».

– У меня будет библиотека? – взволнованно спросила Клэр.

– Появится, если захочешь. Ты можешь получить все, что захочешь.

– Это правда?

Клэр решила, что мисс О’Хара шутит.

– Нет, не совсем, – ответила Анджела, и в ее голосе послышались металлические нотки. – Я просила Иммакулату вручить тебе приз перед всей школой, но она отказалась. Боится, что возгордишься или начнешь задаваться. Я многого хочу, но не могу получить. Дело не в этом, а в том, что нужно добиваться своего. Если не попытаться, точно ничего не получишь.

– Она прекрасна, – сказала Клэр и погладила книгу.

– Это замечательный сборник, гораздо лучше, чем тот, который вы изучаете в классе.

Клэр почувствовала себя очень взрослой: мисс О’Хара произнесла имя Иммакулаты, не назвав ее «матушкой». Мисс О’Хара заявила, что школьная хрестоматия не очень хороша!

– Я бы все равно купила книгу, если бы выиграла гинею, – великодушно заявила Клэр.

– Не сомневаюсь. А эта ломака Берни Конуэй, наверное, купит сумочку или кучу лент для волос. Что случилось с теми милыми желтыми бантами, которые были у тебя утром?

– Я убрала их в сумку. Они оказались не к месту.

– Что ж, может быть, они окажутся к месту чуть позже.

– Конечно, мисс О’Хара. Спасибо за прекрасную книгу. Правда! Огромное спасибо.

Анджела поняла, что чувствует девочка, и внезапно сказала:

– Знаешь, Клэр, ты добьешься всего, чего захочешь, если не будешь сдаваться и говорить, что все безнадежно. Тебе необязательно становиться такой, как остальные.

– Я бы очень хотела… ну… преуспеть, – призналась девочка.

Слова, которые долго томились внутри из опасения вызвать насмешку, наконец вырвались наружу.

– …Но ведь это очень трудно?

– Конечно трудно, поэтому и стоит попытаться. Будь это легко, смог бы кто угодно. В трудности сама суть.

– Все равно что быть святой, – просияла Клэр.

– Да, но это другой путь. Сначала получи образование. Лучше быть взрослой святой, чем святым ребенком.

Прозвенел звонок, на мгновение оглушив их.

– Да уж, я бы предпочла не становиться святым ребенком. Они все пострадали за веру?

– Почти все, – ответила мисс О’Хара, едва не задев статую Святейшего Сердца Иисуса Христа, собирая книги к уроку.

Крисси и ее отчаянные подруги Пегги и Кэт решили навестить мисс О’Флаэрти, чтобы извиниться. Джерри Дойл, очевидно, объяснил Крисси накануне вечером, что это наилучший выход. В конце концов, мисс О’Флаэрти знала, что это были они, родители их поймали и наказали, так почему бы не попробовать получить прощение? Мисс О’Флаэрти придется их простить, иначе ее посчитают старой злой кошелкой, затаившей обиду. Крисси не соглашалась, но Джерри умел убеждать. Что они теряют? Никто не требовал от них искреннего раскаяния. Притворного сожаления было вполне достаточно, чтобы разрядить обстановку и готовить вечеринку в пещере, а иначе они так и будут сидеть под домашним арестом.

«Сделай это поскорее и постарайся как следует, – таков был совет Джерри. – Взрослым нравятся те, кто встал на праведный путь. Не стесняйся, наплети с три короба».

Клэр удивилась, увидев троицу на пороге лавки мисс О’Флаэрти. Она думала, что сестра с подругами тут же умчатся прочь, но те самоуверенно шагнули вперед. Клэр притворилась, что разглядывает засиженную мухами витрину, которая не менялась, сколько она себя помнила. Ей хотелось узнать, что происходит внутри магазина.

То, что она услышала, ее поразило. Крисси плакалась, что не могла уснуть прошлой ночью из-за своего проступка. Пег, понурив голову, сетовала, что выходка казалась ей шуткой, но теперь она поняла, что пугать людей совсем не смешно. Кэт предлагала мисс О’Флаэрти выполнять для нее мелкие поручения, чтобы загладить вину.

Дородная мисс О’Флаэрти, с прической, похожей на птичье гнездо, смутилась. Визит троицы ее ошеломил, и она понятия не имела, как поступить.

– Такие дела, – подытожила Крисси, пытаясь покончить с этим. – Мы все очень сожалеем.

– Дома нас, конечно, наказали по полной программе, – добавила Кэт. – Но это вам ничем не поможет, мисс О’Флаэрти.

– Может быть, если к вам заглянут наши матери, вы скажете, что мы…

Мисс О’Флаэрти достала банку с печеньем. Довольно об этом. Все, что нужно, сказано и сделано. У трех безобидных проказливых девчушек хватило приличия и такта прийти и повиниться в своем грехе. Им даровано безоговорочное прощение. Мисс О’Флаэрти сообщит об этом их матерям.

Подруги выскочили из лавки, свободные как ветер. Клэр испытала к ним отвращение. Мисс О’Флаэрти была ужасна и заслужила свою участь, испугавшись морских водорослей. Почему они извинились только сейчас? В этом крылась какая-то тайна. Крисси не пожелала ничего разъяснять сестре, чье появление ее раздосадовало.

– Простите, Пег и Кэт, но моя сестра-зануда, кажется, ходит за нами по пятам.

– Я не слежу за вами, а возвращаюсь из школы домой, – сказала Клэр. – Сегодня слишком ветрено, чтобы идти вдоль обрыва.

– Ха, – откликнулась Кэт.

– Так мы тебе и поверили, – съязвила Пег.

– Тебе повезло, что у тебя нет младшей сестры, – сказала Крисси. – Младшие похожи на нож, который вонзили в спину.

– Почему это? Бен и Джимми не похожи на ножи, – возразила Клэр.

– Они нормальные, – ответила Крисси. – Не таскаются за тобой следом, скуля и хныча.

Подруги сочувственно закивали.

Клэр замешкалась и заглянула за штору. В этом окне она тоже знала все наизусть. Зеленый кардиган вечно висел на манекене в окружении коробок с выцветшими от летнего солнца носовыми платками, выставленными напоказ. Клэр подождала, пока сестра с подругами не завернули за угол. Затем она медленно пошла по улице к большой расщелине в скалах, откуда ступеньки спускались к пляжу, обратно домой, в магазин О’Брайена. По всеобщему мнению, он должен был стать маленькой золотой жилой, поскольку находился на дороге у моря. Это был последний магазин по пути на пляж, поэтому люди покупали там апельсины и сладости. И это был первый магазин, куда по пути назад забегали, высунув язык, отдыхающие, чтобы купить мороженое или газированные напитки. Это была ближайшая лавка, куда отправляли детей с пляжа, чтобы подкрепиться в солнечный день. Том О’Брайен должен был сколотить небольшое состояние, говаривали жители Каслбея, кивая друг другу. Клэр недоумевала, почему люди так думают. Лето для семейства О’Брайен длилось столько же, как и для всех остальных. Одиннадцать недель. А зима в открытой ветрам лавке была длиннее и холоднее, чем в остальных домах по Черч-стрит, лучше защищенных от непогоды.

Молли Пауэр пожаловалась мужу, что Дэвиду одиноко, потому что у него нет приятелей, и, возможно, следует позволить ему позвать друга в гости. Доктор полагал, что в поселке полно ребят, с которыми Дэвид играл до того, как отправился в школу-пансион. Но Молли возразила, что это не то же самое. Разве нельзя позвонить Джеймсу Нолану в Дублин и пригласить его на несколько дней? Родители могли посадить мальчика на поезд, а они бы его встретили. Дэвид пришел в восторг от мысли, что Нолан останется. Нолан, судя по голосу в телефонной трубке, тоже очень обрадовался. Он признался, что мечтает уехать из дома, потому что не подозревал, насколько безумны его родственники. Должно быть, они стали еще хуже с тех пор, как он поступил в школу-пансион, а он не замечал. Дэвид предупредил Нолана, что после ярких огней Дублина в Каслбее ему покажется очень тихо. Нолан заявил, что огни Дублина не такие уж яркие, а мать не разрешает ему пойти в кино, чтобы не подцепить блох. Ему просто не терпится поскорее добраться до моря.

– А мой класс увеличится на сто процентов? – уточнила Анджела О’Хара, когда услышала, что Нолан приезжает погостить.

Дэвид об этом не подумал. Он не знал. Подобные вопросы не приходили ему на ум.

– Не важно, – отмахнулась Анджела. – Решим это с твоими родителями. Но у нас был план работы на те двадцать дней, пока твоя школа закрыта. Если приедет мистер Нолан, план сократится на шесть дней. Что ты собираешься делать? Отказаться от намеченного или попробовать выполнить работу?

Дэвид смутился, и мисс О’Хара пришла ему на помощь:

– Думаю, ты бы предпочел, чтобы Нолан не видел, как тебя учит женщина. Школьная учительница, приходящая на дом, напоминает гувернантку.

– О боже, вовсе нет, – искренне огорчился Дэвид. – Честно говоря, я даже боюсь признаться родителям, сколько всего узнал за время занятий с вами. Иначе они отправят меня не в школу, а в здешний монастырь.

Сочетание обаяния и стеснительности, свойственное Дэвиду, выглядело очень привлекательно. Черты грубоватого, доброго отца оттенял лоск, который, должно быть, достался мальчику от матери.

– Я могла бы каждый день давать вам с мистером Ноланом задания. Скажем, на полтора-два часа. Я проверю выполненную работу, не заходя сюда, и мы избежим неловкой ситуации.

На лице Дэвида отразилось облегчение.

– Мистер Нолан так же плох в латыни, как и ты? – поинтересовалась Анджела.

– Вроде в этом он посильнее меня. Латынь ему тоже понадобится, он хочет заниматься юриспруденцией.

– Его отец – барристер?[6]

– Солиситор[7], – ответил Дэвид.

– В таком случае дело обещает быть приятным и легким, – сказала Анджела с горьким смешком.

Дэвид был озадачен, но мисс О’Хара сменила тему. Юный Пауэр не был виноват в том, как устроена система. Эта система подразумевала, что Дэвид Пауэр станет врачом, как его отец, Джеймс Нолан из Дублина – солиситором, как его отец, а Клэр О’Брайен будет крайне трудно стать кем-либо вообще. Анджела расправила плечи: трудно, но все же возможно. Разве Клэр не видела перед собой в классе лучший пример подобного исключения? Анджела, младшая дочь Динни О’Хары, пьяницы и бездельника, который шлялся по Каслбею в поисках любой подачки. Она получила приглашение в колледж, и ее оценки были выше, чем у других студентов. Семье удалось выкроить деньги, чтобы отправить брата Анджелы в миссию, а ее племянницы и племянники жили в комфортабельных домах в Англии. Когда семья шла за гробом отца пять лет назад, никто в Каслбее не испытывал к ним жалости. Если Анджела добилась своего, имея отца-пьяницу и мать-калеку, то сможет и Клэр, если очень постарается, а девочка пока старалась изо всех сил.

– Что ж, студент, – обратилась Анджела к Дэвиду, – продолжим занятия в школе, пока знатный господин из Дублина не застукал нас за любимыми книгами.

– Вы великолепны, мисс О’Хара, – восхитился Дэвид. – Жаль, что вы не мужчина, а то могли бы стать священником и учить нас в школе, как полагается.

Молли Пауэр усердствовала в стремлении обеспечить юному другу Дэвида достойный прием. Она давала Нелли бесконечные указания, требуя подать завтрак в комнаты на подносах и достать лучшее столовое серебро, пока Дэвид не попросил позволения просто спуститься в гостиную и поесть как обычно. Прежде чем заняться своими делами, им предстояло выполнить домашнее задание от мисс О’Хары. Зато какой длинный день ждал их впереди! Нолан радовался близости пляжа.

«Почти как частный доступ к морю», – с завистью сказал он.

Требовалось всего-навсего перелезть через изгородь в конце сада и спуститься по тропинке на песчаный берег к пещерам. Путь пестрел надписями с предупреждением об опасности. Нолан обследовал пещеру Эха и другие, поменьше. В высоких резиновых сапогах он скользил и карабкался по прибрежным камням, обнажившимся после отлива, собирал необычные ракушки. Он дошагал до конца Клифф-роуд, чтобы проверить, дует ли ветер из Пыхающей дыры. Он прогулялся по полю для гольфа и надумал вместе с Дэвидом брать уроки игры следующим летом. Он не мог поверить, что им разрешили пойти вечером в кино. В Дублине его пускали только на утренние сеансы – до тех пор, пока мать не узнала про блох.

В Каслбее Нолан приглянулся всем. Во-первых, он был красив: невысокий, с острыми чертами лица и волосами, которые не торчали под разными углами, как у Дэвида, а волной ниспадали на лоб. Казалось, ничто не ускользало от его пронзительного взгляда. Он одевался со вкусом и расхаживал, подняв воротник и засунув руки глубоко в карманы. Нолан часто шутил насчет своего низкого роста, утверждая, что страдает комплексом маленького человека, как Наполеон и Гитлер.

Во-вторых, он был вежлив с миссис Пауэр и жадно выпытывал у мистера Пауэра медицинские сведения. Он похвалил стряпню Нелли и заявил, что, по его мнению, Каслбей – самое красивое место в Ирландии. В мгновение ока Нолан стал в доме Пауэров почетным гостем. Он понравился даже Анджеле О’Харе. Нолан добросовестно выполнил задание, испещрив листы мелкими аккуратными буквами, и Анджела немедленно прислала ему записку:

Будьте добры, пишите не таким вычурным почерком, чтобы его можно было разобрать. Я не понимаю, правильно ли вы подставили окончания, склоняя существительные. Я не позволю, чтобы мою работу сводили на нет.

– Она, должно быть, яркая личность. Почему бы не встретиться с ней? – спросил Нолан.

Дэвид не был уверен, что это хорошая идея. Он знал, что занятия с мисс О’Харой его компрометируют.

– Она стесняется, – солгал Дэвид и почувствовал себя еще хуже.

На следующий день они увидели стремительную, как дервиш, женскую фигуру, летевшую на красном велосипеде. Велосипед совершил крутой вираж, и из корзины в Дэвида полетел конверт с бумагами.

– Вот ты где, студент! Лови! Теперь мне не придется мчать против ветра по пути к вам.

Дэвид ловко поймал конверт.

– Вот тот, кто ничего не знает о форме множественного числа для среднего рода, – весело крикнула Анджела. – Прилагательные тоже надо ставить в форму множественного числа, дружок. Нет смысла просто бросаться ими, надеясь, что они сами себя просклоняют.

– А вы не могли бы прийти и позаниматься с нами дома? – кокетливо предложил Нолан.

– Ох, у меня слишком много дел, да мы и заочно неплохо справляемся.

Ее волосы развевались на ветру, как у героини фильма, разъезжающей в кабриолете. На ней было серое пальто и серо-белый шарф.

– Роскошно выглядит, – выдохнул Нолан.

– Мисс О’Хара? – недоверчиво переспросил Дэвид. – Она же стара как мир.

Они смеялись над тем, сколько лет будет мисс О’Харе, когда Нолану исполнится двадцать пять – возраст, в котором он рассчитывал жениться, – и тут им повстречался Джерри Дойл. В резиновых сапогах и рыбацком свитере он почему-то гораздо лучше вписывался в окружающий пейзаж, чем Дэвид и Нолан. Джерри был, пожалуй, единственным, кто спрашивал у Дэвида, на что похожа школа-пансион, чем там кормят и какие машины у родителей одноклассников.

– Думаю, если в вашей школе чума, ее могут спалить дотла, – предположил Джерри.

Он подозревал, что дела обстоят гораздо серьезнее, чем им говорили. Там наверняка, кроме скарлатины, бушуют чума и моровая язва. Иначе зачем закрывать такое крупное учебное заведение? Джерри посоветовал парням после возвращения в школу остерегаться микробов, которые могли сохраниться в стоячей воде или на шторах.

Дэвид сделал мысленную заметку поговорить об этом с отцом.

– Хотите прийти на ночную вечеринку? Разве у вас их не устраивали постоянно – до чумы и всего остального?

– Я был на одной, и нас поймали, – печально признался Дэвид.

– Я был на ней и еще на одной. На второй никого не поймали, – отчитался Нолан.

– Ну, тогда приходите завтра вечером в Тюленью пещеру, начало в одиннадцать тридцать. Захватите сосисок и бутылку апельсинового сока или даже пива.

– Можно? – просиял Нолан.

– Почему нет? Это же Каслбей, а не захолустье вроде Дублина, – по-молодецки откликнулся Дэвид, а Джерри Дойл сообщил, что на вечеринке будут девушки и консервированная фасоль с сосисками…

Джерри Дойл велел Крисси не упоминать о вечеринке в пещере при Томми и Неде. Он ничего не имел против братьев Крисси, просто Томми и Нед были из тех, кто мог случайно проговориться. По словам Джерри, он не позвал на вечеринку даже собственную сестру, потому что она бы тоже проболталась. Крисси, Пегги и Кэт были рады, что Фиона не придет. На их вкус, сестра Джерри выглядела чересчур привлекательно. Конечно, ей было четырнадцать, что автоматически повышало ее статус, но они и без этого чувствовали, что отходят на задний план, когда Фиона оказывалась рядом. И разумеется, Крисси не собиралась оповещать о вечеринке Томми и Неда. Братья были слишком ненадежны – они бы несколько дней засыпали ее вопросами, и в итоге их бы разоблачили, положив конец планам на пикник. Джерри сказал, что народу наберется около дюжины или около того и нет смысла трезвонить о вечеринке на каждом углу. Участники встречались в пещере в половине двенадцатого. Каждому следовало пробираться своим путем, группами по двое-трое максимум, чтобы не привлекать внимания.

Ворочаясь в кровати, Клэр увидела, как в другом конце комнаты ноги Крисси опускаются на пол. К удивлению Клэр, старшая сестра была полностью одета. Она двигалась очень тихо, шаря по полу в поисках туфель. Лампада Святейшего Сердца высветила фигуру Крисси, которая брала из лавки большую вязанку сосисок и кусок бекона! Девчонка украдкой заворачивала их в белую бумагу, бросая нервные взгляды на постель сестры.

Клэр сразу сообразила, что Крисси замыслила побег. С одной стороны, это было здорово. У Клэр появится отдельная спальня, и никто больше не будет мучить ее сутки напролет. В доме поубавится ссор. Но с другой стороны, хорошего мало. Мама и папа расстроятся, утром в дом придут сотрудники гвардии, а с приливом отец О’Двайер и соседи отправятся вдоль обрыва на поиски тела, как это было всегда, когда кто-то пропадал в Каслбее. За Крисси вознесут молитвы, а мама будет заливаться слезами, гадая, где же дочка и как у нее дела.

«Нет, – неохотно вздохнула Клэр. – Лучше ей помешать. Этот побег принесет больше хлопот, чем пользы».

Услышав вздох, Крисси подозрительно уставилась на нее.

– Ты что, убегаешь из дома? – небрежно спросила Клэр.

– О господи боже, ну что за горе – иметь такую глупую сестру. Я иду в туалет, дура ты набитая.

Однако в голосе Крисси слышался страх.

– А почему ты одета и берешь сосиски с беконом, если просто идешь в туалет? – мирно поинтересовалась Клэр.

Крисси, признав поражение, опустилась на кровать.

– Как же мне хочется навалять тебе! Вечно ты шпионишь за мной. Ты родилась ябедой – это у тебя на лбу написано. Только и знаешь, как ходить за людьми по пятам и превращать их жизнь в кошмар. Ты ненавидишь меня и поэтому портишь все, что я делаю.

– Вообще-то, это не так, – возразила Клэр. – Если бы я ненавидела тебя по-настоящему, я бы позволила тебе сбежать.

Крисси молчала.

– Но мама сильно расстроится, и папа тоже. Начнут плакать и все такое. Я не шпионю. Просто решила спросить, куда ты собралась, на случай если они подумают, что ты мертва или типа того.

– Никуда я не сбегаю. Я иду гулять, – заявила Крисси.

Клэр села на своей маленькой железной кровати и переспросила:

– Гулять?

– Тише. Да. А на прогулке мы хотим перекусить.

Приподнявшись, Клэр выглянула в окно за статуей Святейшего Сердца и маленькой красной лампадой. Снаружи повис кромешный мрак. Каслбей замер.

– А Пегги и Кэт тоже пойдут?

– Тише. Да.

– Это что, пикник?

– Да, но ты на него не идешь. Я не дам тебе испортить все, что я делаю. Ты не загубишь мне пикник.

– Раз это всего лишь вечеринка, то нестрашно, – сказала Клэр и снова уютно устроилась под одеялом. – Я просто не хотела, чтобы все переполошились, если ты сбежишь. Вот и все.

На полке кухонного камина стояли маленькие красные дорожные часы. Дэвид взял их с собой в постель. Нолан заверил его, что он без проблем проснется сам в гостевой комнате, но Дэвид не хотел рисковать. Часы лежали у него под подушкой с выключенным будильником и все равно помогли очнуться, когда он провалился в глубокий сон. Несколько мгновений Дэвид не мог сообразить, что происходит, а потом вспомнил. Бутылка сидра и сосиски были аккуратно упакованы в его спортивную сумку. Нолан купил четыре бутылки стаута и две упаковки печенья с зефиром, сказав, что оно великолепно, если поджарить его на огне. Джерри Дойл предупредил, что в дальней части Тюленьей пещеры разведут костер, который наверняка разгорится, они уже опробовали это. Глубокая пещера идеально подходила для пикника.

Единственной загвоздкой был пес по кличке Бонс. Отец Дэвида утверждал, что Бонс с радостью оближет руки любому грабителю или убийце, но пес лаял на весь дом, когда входил или выходил кто-то свой. Бонс был скорее обузой, чем сторожевым псом. Парни решили взять его с собой. Нолан предпочел бы накачать собаку снотворным, вырубив на несколько часов. Однако Дэвид жил в доме, где даже аспирин лежал под замком, и был слишком строго воспитан, чтобы помыслить о чем-то подобном.

Дэвид пробрался в гостевую комнату, где крепко спал Нолан, который, правда, с готовностью проснулся.

– Я лежал и думал с закрытыми глазами, – заявил он.

– Конечно, а еще храпел, – усмехнулся Дэвид.

Они шикнули друг на друга и прокрались вниз по лестнице. Бонс подпрыгнул от восторга, а Дэвид обхватил рукой челюсть пса и почесал его за ухом. Обычно это приводило Бонса в состояние полного блаженства. Тем временем Нолан осторожно открыл дверь. Угроза миновала. Бонс помчался к задней стене сада впереди ребят, ничуть не удивляясь поздней прогулке. Дэвид и Нолан, спрятав фонарики в карманах, то и дело спотыкались. Они не могли зажечь свет, пока не перелезли через забор. Мать Дэвида наверняка пошла бы в уборную, выглянула в окно и перебудила бы всех соседей.

На тропинке, увешанной знаками с предупреждением об опасности, Дэвид и Нолан воспользовались фонариками. Они скорее скользили и съезжали, чем шагали. Недавно прошел дождь, и извилистую тропу покрывал толстый слой грязи.

– Просто фантастика, – заметил Нолан, и Дэвид почувствовал, как его распирает от гордости.

Когда они вернутся в школу, Нолан расскажет всем о потрясающих днях, проведенных в доме Пауэра, и остальные посмотрят на Дэвида с уважением. Сам Дэвид обычно не спешил упоминать о Каслбее, который казался захолустьем в сравнении с замечательными местами, откуда были родом его одноклассники. Но, увидев родной поселок глазами Нолана, Дэвид понял, что Каслбей обладает особым шармом, чего он прежде не замечал.

На пляже Бонс носился кругами как безумный до кромки воды и обратно, возбужденно лая. Здесь, внизу, он мог лаять сколько угодно – шум прибоя и свист ветра заглушали любые звуки. Пес никак бы не потревожил сон четы Пауэр.

Тюленья пещера выглядела темной и таинственной. Дэвид был очень рад, что пришел не один. У дальней стены горел большой костер. Джерри не ошибся – там находился сухой участок, со свода не капала слизь. Они приступили к готовке. Ломтики бекона болтались на длинных палочках и шпажках в опасной близости от огня. Вокруг костра собралось не меньше дюжины человек. Девушки хихикали, подталкивали друг друга локтями и громко смеялись. Это были Пег и Кэт – Дэвид ожидал их увидеть. И Крисси О’Брайен из лавки. Он огляделся в поисках Клэр, но, вероятно, для пикника она была слишком мала. Дэвид заметил, что Крисси разительно отличалась от младшей сестры: визгливо смеялась и сбивала еду с чужих шпажек. Клэр была спокойней и гораздо деликатней.

Дэвид никогда раньше не пробовал стаут, который пили остальные. Его чуть не стошнило. Вкус оказался совсем не таким, как он ожидал. Дэвид мужественно прикончил одну бутылку и принялся за другую. Нолану, похоже, стаут понравился, и Дэвид не хотел выглядеть неженкой. Однако Джерри Дойл его раскусил.

– Можешь выпить игристого сидра, если хочешь, он приятней на вкус, – предложил Джерри.

Дэвид отхлебнул. Приятель не обманул: сладкий шипучий сидр и правда был неплох. Маленькая фигура Джерри нетерпеливо сгорбилась возле костра. Его повадки бывалого внушали уважение.

– Хорошая штука, – одобрительно признал Дэвид, поднеся стакан к свету.

Позже, когда парни принялись лапать девиц, а Дэвид ничего не добился, Джерри снова пришел на помощь: «С этой девчонкой пробовать бесполезно, она только смеется, вон та посговорчивей». Джерри подмигнул с видом опытного искусителя, и Дэвид неуверенно ответил ему. Джерри Дойл был хорошим другом, который всегда мог подсказать нужное направление.

На следующий день Каслбей поразил таинственный недуг, но никто никого не выдал, и ночная вечеринка осталась в тайне. Крисси О’Брайен вернулась домой вся в грязи, со сбитыми в кровь ногами – она упала, поднимаясь с пляжа по лестнице. В спальне ее дважды стошнило в ночной горшок. Клэр ворчливо понадеялась, что гулянки будут не каждую ночь. Крисси больше занимала мысль, что делать завтра и как объяснить порванное, перепачканное пальто, поэтому она не ответила Клэр. В конце концов Крисси решила выйти из дома пораньше, пока никто не увидел, в каком она состоянии, снова упасть и сказаться больной, чтобы не ходить в школу. План сработал. Никто не заметил, что грязь на пальто почти высохла и ссадины на ногах затянулись. Подруге Крисси, Пегги, удалось добраться до школы и продержаться весь день, но Кэт стало плохо в классе, и ее пришлось отправить домой.

В доме Пауэра никто не мог объяснить ожог, словно по волшебству появившийся на губах Джеймса Нолана. Мальчик обжегся, когда ел сосиску прямо со шпажки, на которой ее жарили. Однако родителям Дэвида друзья сообщили, что ожог неожиданно возник ночью без видимых причин. Молли Пауэр беспокоилась, что скажут родители Нолана, когда их сын вернется, и без конца причитала по этому поводу, когда отвлекалась от тревоги за белого как мел Дэвида, который то и дело бегал в уборную. Третий сюрприз подкинул Бонс. Очевидно, он выбрался ночью из дома и спал в гараже с жареной сосиской в лапах. По мнению доктора Пауэра, время обычно показывало, что лучше не ломать понапрасну голову и не пытаться слишком усердно разгадать все загадки. Порой следует поберечь рассудок и оставить все как есть.

Отец Джерри Дойла за завтраком сообщил, что ночью слышал жуткий кошачий концерт, и спросил, не знает ли Джерри, что это было. Мистеру Дойлу показалось, что на их пороге рыдала целая толпа то ли женщин, то ли девочек. Джерри посмотрел на отца через стол и ответил, что вроде бы ночью по улицам с воем и лаем носился очумелый пес доктора Пауэра. Может быть, в этом все дело?

– Может быть, – с сомнением предположил отец и принюхался.

– Пахнет, как в пабе у Крейга, – доложил он жене и направился в комнату, которая считалась его кабинетом: в гостиную рядом с большой спальней.

Мать Джерри разозлилась и в гневе загромыхала посудой, оставшейся после завтрака.

– Ради всего святого, Джерри, почисти перед школой зубы и съешь апельсин или еще что-нибудь, – сказала Фиона.

Она была не только доброй, но и практичной.

Джерри с благодарностью посмотрел на сестру и ухмыльнулся:

– Я знал, что останется запашок.

– Запашок? – изумилась Фиона. – От тебя разит. Хорошо повеселился?

– Был кое-где.

– Можешь как-нибудь взять меня…

– Нет, – прозвучал твердый ответ.

– Но я старше тех, кто там был.

– Дело не в этом. Ты не такая. Никто никогда не посмеет сказать, что путался с тобой. Ты – все, что у меня есть, я должен заботиться о тебе.

Джерри говорил серьезно. Фиона растерялась.

– У тебя есть мы… как и у всех нас… – неуверенно возразила она.

– Что у нас есть? У нас есть папа, который живет в собственном мире. Когда папа говорил о чем-нибудь, кроме работы?

– Он только что упомянул паб Крейга, – рассмеялась Фиона.

– Точно.

Джерри рассеянно достал из кармана и развернул упаковку мятной жвачки.

– Что не так? – спросила сестра, озабоченно глядя на него большими темными глазами.

– Не знаю. Папа такой зануда, боится рисковать. Как мы сможем выбиться в люди, если будем робкими, как он? А мама? Только честно!

– Думаю, ей немного лучше, – тихо сказала Фиона.

Раньше они маму не обсуждали.

– Вовсе нет. Ты говоришь так, потому что она пошла в сад и развесила белье. По-твоему, это успех? Она не выходит из дома уже шесть месяцев. Шесть месяцев. Скажи мне, нормально это или нет?

– Но что мы можем сделать? Они не хотят звать доктора Пауэра.

– Это он виноват. Думает, что, если мы расскажем доктору Пауэру, возникнут проблемы.

В этот момент к детям снова вышел мистер Дойл, маленький и темноволосый, как Джерри, с такой же искрометной улыбкой и лицом лукавого эльфа.

– Интересно, кто-нибудь в этом доме собирается в школу или вы ее окончили, а мне не сказали?

– Я как раз ухожу. Папа, я, скорее всего, буду проходить мимо дома Дэвида Пауэра. Можно я попрошу его отца зайти и поговорить с…

– Если кому-то здесь понадобится помощь, он пойдет к доктору Пауэру, а если кто-то не сможет пойти сам, доктора Пауэра вызовут на дом, – строго отчеканил отец.

Вот и все. Джерри последовал совету сестры и пошел чистить зубы. По пути он встретил мать, которая кралась вдоль стены, встревоженная упоминанием о враче.

– Мэри, не волнуйся. Возвращайся на кухню, доктор не нужен, – успокоил жену мистер Дойл.

В тот вечер младший Дойл зашел в приемную.

– Что случилось, Джерри?

– Не знаю, доктор Пауэр.

– Вряд ли болезнь серьезная, если ты о ней забыл.

Старина-доктор был весел.

– Я не болен, – ответил Джерри.

– Ладно, ладно. Что-то стряслось с кем-то другим?

Взгляд у Пэдди Пауэра был острый.

Джерри колебался.

– Нет. Люди, наверное, должны сами заботиться о своем здоровье, так ведь?

– Зависит от обстоятельств. Если ты увидишь на дороге раненого, то вряд ли посоветуешь ему лучше заботиться о здоровье.

– Нет, речь не об этом.

– Не хочешь рассказать, о чем же?

Джерри принял решение:

– Нет-нет. Не сейчас. Я зашел узнать, не хотят ли Дэвид и Джеймс Нолан сходить куда-нибудь вечером? Немного развлечься.

Доктор Пауэр задумался:

– Полагаю, на данный момент они достаточно развлеклись. Этим двоим явно пришла пора не развлекаться, а поработать.

Джерри посмотрел доктору в глаза:

– То есть выйти они не могут? Вы это хотите сказать?

– В сообразительности ты никому не уступишь, Джерри. Ты знаешь, что я хочу сказать, даже если я этого не говорил.

– Верно. Передайте им, что я заходил и мне жаль, что их не выпустили.

– Нет, не буду, потому что это не сообщение. Скажи им это сам, если хочешь.

Величайшим талантом Джерри Дойла было умение вовремя остановиться.

– Вы суровый человек, доктор Пауэр, – ухмыльнулся он и вышел.

Пэдди Пауэр задумался, не собирался ли Джерри спросить о своем нервозном отце или о замкнутой матери, которая, предположительно, страдала фобией. Возможно, он и не заметил у них никаких отклонений. Забавный парень.

Анджеле вручили посылку – маленькую плоскую коробочку. Внутри был красивый головной платок от родителей Джеймса Нолана. «Большое вам спасибо за помощь с учебой. Школьникам в Каслбее, несомненно, очень повезло с таким одаренным учителем». Квадратный платок с красивым орнаментом оценила бы даже первоклассная модница. Анджела пришла в восторг. Она показала матери письмо и подарок, но день был неудачный, у старушки болели суставы.

– Почему бы им и не отблагодарить тебя? Лучше бы денег прислали. Разве почтальону не платят за доставку писем?

Анджела вздохнула.

Вечером она рассказала о подарке Дэвиду.

– Разве это не любезно с их стороны? – спросила она.

– У жителей Дублина вежливые манеры, – задумчиво произнес Дэвид. – Нам бы никогда не пришло в голову сделать вам подарок, а следовало бы.

– Не болтай глупостей, студент. Я рассказала тебе о подарке, чтобы ты знал, что твой друг оценил уроки.

– Он думает, вы очень красивая, – внезапно признался Дэвид.

– По мне, он тоже ничего, но немного маловат для меня. Сколько ему лет, около пятнадцати?

– Да, как раз пятнадцать.

– Ладно, это не важно. Передай другу, что я увижусь с ним, когда ему будет около двадцати пяти. Примерно тогда я войду в пору расцвета.

– Это его вполне устроит, – рассмеялся Дэвид.

Незадолго до открытия пансиона Дэвид снова встретил Джерри Дойла.

– Как ты? Участвовал в хороших попойках после вечеринки в пещере? – поинтересовался Джерри.

– Я, наверное, вступлю в пионеры[8]. Мне никогда не было так плохо. На следующий день меня стошнило одиннадцать раз, – честно признался Дэвид.

– Ну, по крайней мере, ты держался, пока не вернулся домой, – утешил Джерри. – Это не всем удалось. И все же было весело.

– В целом да. Нолан сказал, что у него никогда не было такой ночи.

– Он говорил, у тебя в спальне есть свой проигрыватель с радиоприемником. Это правда?

– Есть. Не радиола с дверцами, а проигрыватель пластинок. Работает от сети.

– Сколько такой стоит? – позавидовал Джерри.

– Если честно, не знаю. Это был подарок, но я могу спросить.

– Я бы хотел на него посмотреть.

Дэвид колебался всего секунду. Мать не запрещала ему пускать Джерри Дойла в дом, но он знал, что она не одобрит этой затеи.

– Пойдем покажу, – предложил Дэвид.

Любой другой парень в Каслбее, скорее всего, смутился бы, но только не Джерри Дойл. Он непринужденно шагал по Клифф-роуд вместе с Дэвидом, как будто всю жизнь ходил в гости к доктору.

Домики, мимо которых они проходили, казались мертвыми призраками. Трудно было представить, что летом эти дома полны семей: дети носятся туда-сюда с ведерками и совками, а родители раскладывают в палисадниках шезлонги.

– Нужно быть сумасшедшим, чтобы арендовать такое жилье на лето, – сказал Джерри, мотнув головой в сторону хаотичного ряда строений.

Дэвид был более снисходителен:

– Ну не знаю. А если живешь далеко от моря?

– Но если у тебя есть деньги, чтобы снять здесь дом на пару месяцев, почему не поехать за границу – в Испанию или еще дальше, в Грецию например?

Джерри не мог поверить, что кто-то готов заплатить хорошие деньги за дом в его родном Каслбее.

– А если у тебя семья с детьми и тебе не по карману вывезти всех за границу? – резонно возразил Дэвид.

– Так я не собираюсь заводить семью, в этом вся разница.

– Не сейчас, но позже.

– Никогда. А ты собираешься?

– Думаю, да, – ответил Дэвид.

– Ты не в своем уме, Дэвид Пауэр, – добродушно усмехнулся Джерри Дойл.

Миссис Пауэр была в холле и расставляла в вазе декоративные ветки, припорошенные искусственным снегом.

– Привет, – поздоровалась она с сыном, когда дверь открылась. – О! Привет, Джерри. Ты пришел показаться врачу?

Молли Пауэр выглядела озадаченной. Она кивнула в сторону приемной. Пациенты входили не через парадную дверь, а через боковое крыльцо.

– Нет, миссис Пауэр, я пришел посмотреть проигрыватель Дэвида, – уверенно заявил Джерри.

– Прошу прощения? – Миссис Пауэр была вежлива, но холодна как лед.

– Я хотел показать Джерри проигрыватель… Сколько, кстати, он стоил?

Дэвид вовсе не чувствовал храбрости, которая звучала в его голосе.

– Ах, Дэвид, дорогой, это был подарок, – улыбнулась мать, но смотрела она нерадостно. – Сколько стоит подарок, спрашивать не принято.

– Но, может быть, вы скажете Джерри? Он не прочь купить такой же.

– Думаю, цена слегка превышает возможности Джерри, – заявила миссис Пауэр тоном, который Дэвид ненавидел больше всего.

Джерри, казалось, ничего не заметил.

– Наверное, вы правы, – согласился он. – В любом случае я накоплю денег не раньше конца лета. Я зарабатываю себе на мелкие расходы, но, пока не приедут туристы, ничего стоящего не предвидится. И все же мне бы хотелось взглянуть на проигрыватель.

Джерри улыбнулся матери Дэвида в лицо, выражавшее крайнее неодобрение, взялся за перила и поставил ногу на первую ступеньку.

– Он наверху?

Дэвид последовал за гостем не оборачиваясь, чтобы не видеть лица матери, которое, как он знал, помрачнело.

За обедом миссис Пауэр подождала, пока Нелли выйдет из комнаты.

– Пэдди, ты бы не мог попросить Дэвида больше не приводить Джерри Дойла в наш дом?

Доктор Пауэр оторвался от газеты и кротко посмотрел на жену:

– Он рядом с тобой, Молли. Почему ты не можешь попросить его сама?

– Ты понимаешь почему.

– Вы поссорились? – Доктор перевел взгляд с жены на сына.

– Я ни с кем не ссорился, – ответил Дэвид.

– Вот видишь, – сказала Молли Пауэр.

– Что ж, похоже, ты ведешь себя с матерью слишком бесцеремонно. Не стоит, – произнес доктор Пауэр и снова уткнулся в газету.

– Пэдди. Пожалуйста. Объясни Дэвиду, что с Джерри Дойлом все в порядке, но ему не рады в нашем доме.

Мистер Пауэр устало отложил газету.

– В чем дело? – спросил он, глядя то на одного, то на другого.

Ответа не последовало.

– И что же натворил юный Дойл, чем вызвал такое недовольство?

Доктор снова перевел глаза с покрасневшей жены на мятежного сына.

– Ничего, – пожал плечами Дэвид. – Он поднялся наверх. Я показал ему проигрыватель. Джерри им восхитился и пошел домой.

– Молли?

– Дело не в этом. Ты не младенец, Дэвид, и прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Дэвид выглядел озадаченным.

– Твоя мама говорит, что прилагает много усилий, стараясь содержать дом в чистоте, и не хочет, чтобы по нему шастали все подряд. Это разумная просьба, не так ли?

Дэвид помолчал, размышляя над тем, принять объяснение или нет, и вскоре обнаружил в нем изъян.

– Конечно, прости, мамочка, я не понял, что дело в этом. Я решил, ты имеешь что-то против самого Джерри Дойла. Как мать Нолана, когда она думала, что у всех вокруг водятся блохи. Нет проблем, разумеется, я не буду приглашать никого в дом, не спросив твоего разрешения.

Молли смущенно улыбнулась. Она не была уверена, что выиграла схватку.

– Я сегодня попозже зайду к Джерри. Он обещал показать фотолабораторию. Помогу проявить снимки, которые его отец сделал на свадьбе.

Дэвид поочередно одарил родителей лучезарной улыбкой и налил себе стакан апельсинового сока.

Сестра Джерри Дойла была потрясающе красива. В комбинезоне, похожем на рабочий халат художника, Фиона выглядела как картинка. Она казалась застенчивой, отвечая лишь «да» и «нет», когда Дэвид о чем-то спрашивал, но вела себя вежливо и предупредительно. Предложила приготовить какао и сбегать к О’Брайену за четвертью фунта ломаного печенья.

– Почему ты не позвал ее в Тюленью пещеру? – поинтересовался Дэвид.

– В такие места нельзя брать сестру. Это нормально для Крисси, Кэт, Пегги и остальных. Они из тех девушек, кому такое подходит, но это не для Фионы.

Дэвид сообразил, что вышел за рамки, о которых не подозревал, и почувствовал себя неловко. Он видел, что с девушками на пикнике обращались не по-джентльменски. Компания веселилась и играла в бутылочку. Парни щедро угощали девчонок сидром и пивом, подбадривая что было сил. Потом девочки слегка поглупели, одна или две заплакали, Кэт стошнило, они плохо держались на ногах, падали. Но таковы правила вечеринок. Не хотелось признавать, что Фиона относится к другому сорту девушек – к тем, кого нельзя приводить на такие встречи, однако это было правдой. Когда сестра Джерри вернулась с подносом печенья и какао, Дэвид осознал, что ему бы тоже не понравилось, если бы она участвовала в чем-то подобном.

Он подумал, не попросить ли Фиону написать ему в школу письмо. У Нолана была девушка, присылавшая ему длинные письма. Но Дэвид понимал, что это сложно устроить. Если бы Фиона согласилась, ему бы пришлось объяснять нюансы системы. Письма сначала читал священник, и поэтому девочка вынужденно притворялась мальчиком. Элис, подруга Нолана, обычно подписывалась именем Энтони. Она держала в памяти, что нельзя упоминать о хоккейных матчах, и заменяла хоккей на регби. Письма были так тщательно зашифрованы и двусмысленны, что никто не мог толком понять, что они значат. И все же Нолан радовался им и гордо рассказывал одноклассникам, как хороша собой Элис. Было бы неплохо провернуть то же самое с Фионой. Но если Джерри не позволил ей участвовать в вечеринке, он почти наверняка воспротивится тому, чтобы сестра писала зашифрованные письма мальчику из школы-пансиона. Такое поведение сочли бы легкомысленным, а порочить репутацию Фионы Дойл было нельзя. Дэвид заметил, что относится к Джерри и Фионе как к сиротам, хотя они жили вместе с родителями. Это было странно.

– Предки не вмешиваются в твою жизнь? – с завистью спросил Дэвид.

– Они слишком много работают, – ответил Джерри. – Так было всегда. Это собачья жизнь, мама ненавидит эту работу. Но что еще остается?

– Чем бы она предпочла заниматься?

– Расставлять цветы на столике в прихожей в таком доме, как ваш, – рассмеялся Джерри. – Разве не это мечта каждой женщины?

Когда Дэвид вернулся тем вечером домой, крыша не рухнула, а небеса не засверкали молниями. Очевидно, родители поговорили между собой. Мать пришивала именные бирки к новым носкам и пижаме Дэвида. Казалось, миссис Пауэр позабыла о ссоре во время ланча.

– Наверное, снова погрузиться в учебу будет непросто, – предположила она.

Дэвид решил не уступать матери в любезности.

– Да, но я очень рад, что со мной занималась мисс О’Хара, очень рад. По словам Нолана, нам чертовски повезло заполучить такого учителя. Нолан рассказывал, что в Дублине учителя – те еще пройдохи. Они просят бешеные деньги и заставляют много зубрить, а еще от них несет выпивкой.

Отец Дэвида на другой стороне камина рассмеялся:

– Твой друг Джеймс несет полную чушь. Нельзя делать обобщений обо всех представителях профессии, как нельзя стричь под одну гребенку моих коллег или коллег его отца. Боже мой…

– Ты же знаешь, как ведет себя Нолан, – ответил Дэвид.

– Конечно знаю. Нолан очень смышленый молодой человек. Он нам понравился – и маме, и мне. Зови его в гости в любое время или кого угодно из твоих друзей. Дом большой, в нем достаточно места. Немного шума нам не повредит, его бывает даже приятно слышать.

«За обедом звучала другая песня, – подумал про себя Дэвид. – Тогда я нарушал в доме покой».

Он заверил родителей, что с удовольствием пригласил бы Нолана еще раз, и поблагодарил за разрешение приводить в дом гостей. Мать Нолана волновалась по любому поводу. Когда не беспокоилась о блохах, тревожилась, что обвалится потолок. Нолан сказал, что она принимала какое-то средство для укрепления нервов, но толку от этого было мало.

В последний вечер накануне возвращения в школу Дэвид сказал, что хотел бы сходить домой к мисс О’Харе, чтобы поблагодарить ее и, возможно, вручить небольшой подарок. Мать Дэвида заявила, что Анджела О’Хара сочтет это лишним, ведь ей платили достаточно. Но доктор Пауэр возразил, что Дэвид прав и почему бы не подарить мисс О’Харе какую-нибудь книгу. Учительница всегда, когда приходила, восхищалась их библиотекой.

– Тебе не обязательно идти в дом Динни О’Хары, – отрезала Молли Пауэр.

– Динни О’Хара уже пять лет лежит на церковном кладбище. Вряд ли он выйдет оттуда и испортит нам мальчика, – усмехнулся Пэдди Пауэр, и Дэвид увидел на лице матери поджатые губы и знакомое кислое выражение.

Нелли помогла Дэвиду завернуть в бумагу книгу об ирландских топонимах. Они сняли надорванную суперобложку. Твердая обложка смотрелась очень привлекательно.

Горничная с восхищением разглядывала мелкий шрифт.

– Подумать только! Неужто Анджела О’Хара может все это прочесть и понять? Вот что получается, если корпеть над книгами.

Они вместе учились в школе при монастыре, и Нелли помнила, как пришло известие о том, что Анджела получила стипендию в большом городе. Монахини так гордились тем, что одна из их девочек выиграла стипендию, что собственноручно сшили ей форму. Они снарядили юную Анджелу в среднюю школу, потому что знали: все, что попадет Динни О’Харе в руки, отправится прямиком за барную стойку, отец вряд ли поможет девочке.

– Она заслужила свой успех, – неожиданно заявила Нелли, аккуратно упаковывая сверток и туго перевязывая его бечевкой. – И никогда не хвасталась личными достижениями, высокими оценками и прочим. Ей такое даже в голову не приходило.

Дэвид сомневался, что у мисс О’Хары было много поводов для хвастовства. Она жила в Каслбее с престарелой матерью, преподавала в этом ужасном монастыре – и, должно быть, мечтала уехать отсюда как можно дальше. Иначе зачем она участвовала во всех этих конкурсах на стипендию? Дэвид не считал, что мисс О’Хара добилась огромного успеха, как утверждала Нелли. Хотя, конечно, в сравнении с участью Нелли судьба мисс О’Хары сложилась прекрасно. Ей не нужно было чистить плиту, драить полы, застилать кровати, готовить еду, мыть посуду, стирать одежду и выходить на холод, силясь не упасть под напором ветра. Нелли, наверное, казалось, что преподавание в школе – приятная и непыльная работенка.

За воротами Дэвид повернул налево и пошел по дороге к полю для гольфа. Идти пришлось дольше, чем он ожидал. Неудивительно, что мисс О’Хара всегда гоняла на велосипеде. В коттедже на первом этаже горел свет. Дэвид понадеялся, что дверь откроет не старая мать мисс О’Хары, сгорбившаяся над двумя палками.

Ему открыла Клэр О’Брайен – худенькая и подвижная, с большими карими глазами и светлыми волосами, собранными в пучок. У нее всегда был такой вид, словно она вот-вот задаст вопрос. Дэвид вспомнил, как встретил Клэр в пещере Эха. Она еще сказала, что брать частные уроки у мисс О’Хары отдельно от остального класса – это прямо рай на земле. Может быть, именно этим она сейчас и занималась.

Клэр ему как будто обрадовалась.

– Мисс О’Хара укладывает мать в постель. У миссис О’Хары сегодня ужасные боли, она не может ни сидеть, ни стоять. Мисс О’Хара обещала вернуться через несколько минут. Может быть, ты войдешь и присядешь?

Дэвида смутило присутствие Клэр. Он хотел произнести цветистую речь перед мисс О’Харой без зрителей. Но вряд ли он мог приказать девочке О’Брайен отправляться домой или предупредить ее, что его разговор с мисс О’Харой состоится наедине.

Гость оглядел кухню.

– Правда, похоже на пещеру Аладдина? – благоговейно прошептала Клэр.

Это была типичная для местного коттеджа кухня. Вместо очага здесь стояла маленькая плита. Должно быть, ее купили на зарплату Анджелы. При жизни Динни О’Хары плиты не было. Страдающей артритом старухе, получавшей каждую неделю вдовью пенсию, плита тоже была не по карману. Возможно, брат и сестры присылали Анджеле деньги из-за границы – этого Дэвид не знал. Мисс О’Хара держалась замкнуто, не рассказывала ничего о себе и своей семье, как это делали жители Каслбея. О ней хотелось узнать побольше.

Дэвид посмотрел на стены и бесконечные ряды полок. Все ниши от пола до потолка были увешаны полками, на которых виднелись украшения, книги, коробки из-под печенья, снова книги, корзинки для рукоделия и статуэтки. Клэр была права. Комната напоминала магазин игрушек с рождественской открытки. Каждый дюйм стен покрывали полки, каждый дюйм полок был заставлен предметами, в основном книгами.

– Она знает, где находится каждая вещь. Можешь поверить? – сказала Клэр.

В полумраке комнаты ее карие глаза казались еще больше.

На столе Дэвид разглядел писчую и промокательную бумагу, а также бутылочку чернил «Квинк». Учительница, должно быть, писала вместе с Клэр письмо, но прервалась, чтобы позаботиться о матери.

– Ты берешь уроки у мисс О’Хары? – спросил Дэвид, в голосе которого послышались нотки зависти.

Он предпочел бы учиться в этом забавном замкнутом пространстве, где каждый предмет обладал своей историей и занимал отведенное ему место. Эта комната лучше подходила для учебы, чем гостиная его матери, где экземпляры «Татлера», «Скетча», а также «Социальных и личных отношений» лежали рядом с «Домохозяйкой». Журналы приходили по почте из Англии ежемесячно. Обычно спустя пару месяцев они отправлялись в приемную доктора Пауэра. И конечно, в гостиной было полно энциклопедий и объемных томов в кожаных переплетах. Но их не читали, не трогали и не любили так, как здесь.

– Нет, – вздохнула Клэр. – Я бы очень этого хотела. Нет, не так. Я бы хотела этого больше всего на свете. Я стала бы гением, если бы мисс О’Хара лично учила меня.

Она вовсе не пыталась рассмешить Дэвида и говорила совершенно серьезно.

Дэвид сочувствовал ей. Должно быть, это ужасно – не иметь денег на образование. Ему-то всегда казалось, что подобные проблемы решаются сами собой.

– Наверное, ты бы могла взамен что-нибудь делать для нее? Ну, знаешь, выполнять мелкие поручения, передавать сообщения, готовить еду или еще что-нибудь.

– Я думала об этом, – печально ответила Клэр. – Но, по-моему, выйдет нечестно. Мисс О’Харе придется искать, чем бы меня занять. Это все равно что просить милостыню.

– Понимаю.

И он действительно понимал.

– Я пришла сегодня, потому что мисс О’Хара собирается мне помочь. Я должна написать в городской монастырь что-то вроде письма, чтобы они составили обо мне хорошее мнение, и спросить у них о стипендиях, на которые можно подать документы через два года.

Глаза Клэр просияли от одной мысли о стипендии.

– Много-много лет назад мисс О’Хара сама получила у них стипендию. Она говорит, что для этого нужно быть чертовски хитрой, как будто ты на войне.

В комнату вошла Анджела О’Хара со словами:

– Не выдавай всех наших секретов, Клэр. Может быть, мой студент вздумает переодеться и проникнет в монастырь раньше тебя.

Нолан отпустил бы сейчас остроумное замечание, но Дэвид не смог ничего придумать и просто рассмеялся.

– Похоже, я вам мешаю, вы составляете письмо, – замялся он.

– Все в порядке, Дэвид. Вообще-то, Клэр пишет письмо сама, а я пишу брату. Мне трудно понять, что его может заинтересовать. Мой распорядок дня обычно такой: встала, пошла в школу, не задушила Иммакулату… Маловато разнообразия.

– А что пишет ваш брат? Наверное, его дни тоже похожи один на другой, – предположил Дэвид.

Анджела достала конверт авиапочты, с которого аккуратно были срезаны марки для школы.

– Я как раз об этом подумала… Мама хранит все письма Шона, все до единого – только посмотрите на эти коробки. И он, кажется, действительно повторяет одно и то же снова и снова. Но его письма все равно приятно читать.

– Когда становишься старше, писать, наверное, уже не о чем, – вежливо поддакнула Клэр.

– Особенно если вы ведете разный образ жизни, – добавил Дэвид. – Вот почему у меня никогда не будет друга по переписке из Индии или еще откуда-нибудь. Как только ты опишешь ему свою жизнь, а он тебе – свою, на этом все и закончится.

– Что-то вроде этого, – согласилась Анджела.

Она взяла тонкий лист и прочитала:

– «Дорогие мама и Анджела! Большое спасибо за ваше письмо, оно пришло вчера. Сезон дождей в самом разгаре, что очень осложняет ситуацию. Но благодаря огромной и крепкой поддержке, которую мы получаем из дома, мы продолжаем трудиться во благо Господа. Я бы хотел, чтобы вы увидели японских малышей, они прекрасны. Я допускаю, что мало общался с детьми до того, как присоединился к миссии. Возможно, ирландские малыши еще прекраснее…»

Анджела прервала чтение и сказала, что брату, как известно, не довелось провести ни единого дня в монастыре, обучая ирландских малышей, иначе он бы изменил свое мнение.

– Напоминает письмо, которое он прислал в школу, – заметила Клэр.

– Напоминает любое его письмо, – уточнила Анджела, убирая лист в конверт. – Думаю, ему нечего сказать из того, что доступно нашему разумению. Иногда я сама задаю Шону вопросы. Например, сколько японских священников они рукоположили и что случилось с китайцами, которых они обратили в христианство, перед тем как покинуть Китай, вернулись они к старой религии или нет? Но он не отвечает на мои вопросы.

Она замолчала, погрузившись в раздумья. Дэвид кашлянул.

– Я пришел попрощаться и сказать спасибо, – сообщил он. – И еще подарить вам книгу в знак признательности.

Анджела села и молча потянулась за сигаретами. Когда она заговорила, ее голос звучал теплее, чем когда-либо слышали Клэр или Дэвид.

– Очень любезно с твоей стороны, – сказала она и принялась возиться с узлами упаковки.

– Это просто старая бечевка, ее можно разрезать, – услужливо подсказал Дэвид.

Клэр принесла нож. Мисс О’Хара чиркнула им по веревочке, и все трое склонились над книгой.

Время летело незаметно. Они читали, почему знакомые места назывались так, а не иначе, пришли в ярость, обнаружив, что Каслбей в книге не упомянут, и сделали вывод, что автор вообще не путешествовал, раз не включил в книгу такое прекрасное место. Из соседней комнаты доносились стоны, но мисс О’Хара велела не обращать внимания: мать просто пыталась удобнее устроиться на ночь, ее не мучила острая боль. Потом они выпили по чашке чая с содовым хлебом, и поздним вечером мисс О’Хара выпроводила детей за порог, чтобы никто не решил, будто их похитили.

Анджела приказала себе не предаваться сантиментам из-за подарка Дэвида. Разумеется, мальчик проявил чуткость, но он вырос в милом мирном доме в окружении удобств и комфорта, где легко было найти время для заботы о ближнем. К тому же отец Дэвида был одним из самых великодушных людей на земле. Сама природа заложила в мальчика его таланты и щедрость. Однако поведение Дэвида разительно отличалось от того, что Анджела привыкла ожидать от воспитанниц монастыря. Половина из них никогда не сдавала экзаменов. Окончив обучение, почти никто больше не открывал книгу, за исключением романа или журнала.

Конечно, речь шла не о Клэр. Девочка была той, кто поддерживал Анджелу на плаву. Анджела со вздохом представила, что преподает в классе, полном детей вроде Клэр О’Брайен или Дэвида Пауэра, если уж на то пошло. Жаль, что она не родилась мужчиной, как точно заметил Дэвид. Она бы стала священником и учила умных мальчиков в школе, где директор не испытывал шок, когда у него просили глобус.

Анджела задавалась вопросом, сожалел ли Шон о своем выборе обучать детей китайских и японских рабочих английскому пиджину. Понравилось бы ему проводить дни в увитом плющом колледже, подобном тому, куда ходили Дэвид и юный Нолан? Полюбил бы Шон вечера в кабинете или часовне, прогулки по монастырю за чтением требника или философские беседы в обеденном зале? Этот вопрос не имел смысла, поскольку ее брат никогда не проявлял интереса к жизни без миссионерской деятельности. Он следовал по пути, который привел его к служению, и не останавливался, чтобы подумать, скучает ли по нему кто-нибудь. Время от времени Анджела тосковала по брату. Узнать о жизни Шона по его письмам было невозможно, а в последнее время их содержание совсем перестало отличаться.

Анджела не могла даже намекнуть об этом матери. Исправно датированные конверты с письмами Шона хранились в коробке, как будто кто-то когда-нибудь собирался их проверить. С конвертов аккуратно срезали марки, чтобы отнести их в школу. Письма никогда не перечитывали, но миссис О’Хара помнила наизусть названия деревень, поселений и других мест в самых удаленных уголках мира. Она знала их лучше, чем окрестности Каслбея, потому что прошло много времени с тех пор, как она могла ходить. Анджела иногда спрашивала себя, о чем бы думала мать дни напролет, если бы у нее не было замечательного сына, священника-миссионера, занимавшего все ее мысли.

В школе Нолан поведал всем, что Пауэр не так-то прост. Он живет в замечательном месте. У него большой дом на краю обрыва с собственным спуском к морю, в доме есть горничная и лабрадор, и каждый житель поселка знает членов его семьи по имени и уважительно приветствует их. Дэвид подумал, что называть Бонса лабрадором – это перебор, но согласился, что в остальном все так и есть. Он оказался в центре всеобщего внимания из-за того, что пригласил Нолана на вечеринку, где можно было по-настоящему развлечься с девицей. Это породило множество вопросов, и Дэвиду захотелось узнать, какие подробности Нолан рассказывал о невинных забавах с поцелуями, в которые они играли при свете костра, пока не захмелели так, что утратили способность к любым развлечениям. Но ощущать себя героем было приятно, и Дэвид понимающе усмехался при упоминании о пикнике в пещере.

Дэвид также был рад услышать, как преподобный отец Келли назвал его образцовым учеником, который скрупулезно выполнил предложенный курс обучения, выданный всем в тот день, когда школа закрылась из-за скарлатины. Дэвид написал требуемые сочинения, выучил стихи, выписал ответы на вопросы по истории, проиллюстрировав их аккуратными картами и генеалогическими древами, прошел нужные разделы по математике и географии и полностью выполнил упражнения по ирландскому и латыни.

– Ты брал частные уроки? Что ж, тебе достался хороший учитель, – признал отец Келли, обычно крайне скупой на похвалу.

– По правде говоря, это была учительница, – сконфузился Дэвид.

Отец Келли нахмурился, сообразив, что поспешил с лестным отзывом.

– Полагаю, некоторые из них знают свое дело, – произнес он, стараясь быть справедливым, но энтузиазм его угас.

Дэвид рассказал Нолану, что у Джерри Дойла потрясающая сестра, настоящая красавица, но Джерри не взял ее с собой в пещеру в ту ночь.

Нолан отнесся к новости с таким же пониманием, как и ко всему остальному.

– Конечно, он не мог взять с собой сестру, – заявил он с уверенностью, словно это было ясно даже круглому дураку. – Я имею в виду, что я бы не пустил туда свою сестру. Мы бы не взяли Кэролайн на вечеринку, где парни бы… В общем, ей туда нельзя. Джерри Дойл совершенно прав. А она будет тебе писать?

– Я не просил.

– Верно, Пауэр, ты быстро схватываешь суть. Не веди себя как легкодоступный слабак. Пусть девчонки поломают голову. Я всегда так поступаю.

– Элис будет снова писать тебе?

– Нет, я думаю, что перешел на новый уровень.

Судя по голосу Нолана, на новый уровень перешла, скорее, Элис.

Нолан сообщил, что его мать стала спокойнее относиться к происходящему и согласилась отправиться следующим летом на море. Вся семья давно этого хотела, но мать постоянно твердила, что на побережье целая тьма крыс, жуков и морских змей. По ее словам, святой Патрик избавил Ирландию от сухопутных змей, но оказался не властен над огромными змеями – их называют угрями, поэтому пляжи по всей стране кишат ими. Однако теперь таблетки, которые принимала мать, заставили ее позабыть об опасностях. Семья заинтересовалась арендой одного из домиков, выстроившихся в ряд вдоль обрыва в Каслбее. Нолан вернулся окрыленный поездкой к Пауэру, поэтому родители собирались попытать счастья там. Дэвид был в восторге: лето будет полно приключений, если Нолан с семьей приедет в Каслбей.

Анджела велела Клэр написать письмо самой, не видя смысла вкладывать взрослые слова в голову десятилетней девочки, но пообещала проверить орфографию и стиль. Она раздобыла для Клэр нелинованный блокнот и лист с жирной линовкой, чтобы подкладывать его под страницу как шаблон. Клэр следовало спросить в монастыре, на каких предметах ей надлежит сосредоточиться для скрупулезной подготовки к открытому конкурсу на получение стипендии в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Клэр попыталась запомнить слова «сосредоточиться» и «скрупулезный», но Анджела запретила их использовать, посоветовав излагать мысли своими словами, чтобы звучать как живой человек, о котором со временем вспомнят.

Анджела надоумила Клэр упомянуть в письме монахиням, что ее родители были деловыми людьми. Клэр уточнила, правда ли это. Анджела ответила, что много лет назад выдала своего отца за крупного фермера, у которого из-за Cмуты[9] наступили трудные времена. В далеком тысяча девятьсот тридцать втором году это звучало достоверно. Правда о том, что она дочь местного пьяницы и горит желанием выбиться в люди, принесла бы Анджеле мало пользы.

– Как думаете, у меня есть хоть какой-то шанс получить стипендию? Я не хочу напрасно надеяться, как тогда… с этим…

– Сочинением по истории, – кивнула мисс О’Хара. – Нет, я думаю, у тебя есть шанс, хороший шанс, если будешь пахать как вол. Только никому не рассказывай. Почему-то так легче.

– Но Дэвид Пауэр знает.

По мнению мисс О’Хары, это не имело значения, Дэвид давно забыл о письме. Хотя Клэр не следовало упоминать о стипендии ни в школе, ни дома, чтобы не нервировать окружающих. Клэр согласилась, что дома и так происходит слишком много всего и нет нужды подливать масла в огонь разговорами о будущей стипендии.

Томми и Нед сходили на собеседование по приему на работу, им не терпелось отправиться в Англию. Они слышали, что после войны там развернулось масштабное строительство. Разрушенные объекты только и ждали, чтобы их возвели заново. В планах стояла прокладка дорог и обеспечение жильем тех, кто лишился домов в результате военных действий.

Человек, приходивший на пару часов в отель Диллона, записал их имена и адреса. Он почти ни о чем не спрашивал, но велел доложить сразу о себе, когда они прибудут на место. Нужно лишь дождаться хорошей погоды. По словам того мужчины, найти жилье не составит труда: в Килберне и Криклвуде теперь есть целые поселения ирландцев, которые будут рады приютить своих. Они примут парней как родных; обращаться к незнакомым англичанам нет никакой нужды. Человек представился бизнесменом, готовым помогать соотечественникам, потому что ему не нравилось смотреть, как из ирландцев делают дураков. Он обещал всячески поддерживать ребят, когда они приедут.

Отец Клэр поинтересовался, не может ли загадочный благодетель оказаться авантюристом. Почему он действует бескорыстно? Почему не берет плату за услуги, как любое рекрутинговое агентство? Тогда его поступки имели бы понятное объяснение. Мужчина в расстегнутой рубашке, который пришел в отель Диллона, раздал всем подряд бумажки со своим именем и заверил, что его можно найти в пятницу вечером в одном из двух пабов Килберна, выглядел, мягко говоря, подозрительно.

Но Томми и Нед не желали ничего слышать. Что им терять? Если через неделю выяснится, что им не выплачивают жалованье в полном объеме, они пойдут в любое из этих агентств, о которых говорит папа. Они же не привязаны к этому человеку. Таинственный малый не требовал ничего подписывать, сказав, что лишние сложности ни к чему. Следует радоваться удачному знакомству и шансу получить дружескую поддержку, вместо того чтобы поднимать шум по любому поводу.

Томми бросил школу. Он не сдавал экзамены и не получил никакого свидетельства об образовании. Спустя годы учебы у Братьев едва умел читать и писать. Клэр с тоской вспомнила Дэвида Пауэра и книгу, которую он подарил мисс О’Харе тем вечером. Томми отшвырнул бы такой подарок в сторону. Он не смог бы разобрать, что написано на этикетке товара, если бы его попросили. Он не читал газет и ни разу не открыл никакую книгу с тех пор, как покинул класс. Предполагалось, что Томми поможет отцу навести порядок в лавке, прежде чем отправится в Лондон на поиски счастья. Однако большую часть времени Томми просто слонялся без дела.

Отец Клэр перестраивал магазин, а это было трудно делать в присутствии покупателей, поэтому основные работы проводились вечером после закрытия. Разумеется, такое заведение, как лавка семьи О’Брайен, никогда не закрывалось в указанное время: если миссис Конуэй приходила за фунтом сахара или мисс О’Флаэрти хотелось печенья к вечернему чаю, им никто не отказывал.

Но после шести часов поток посетителей сокращался и звонок, возвещавший, что кто-то открыл дверь и стоит на пороге, впуская холодный морской ветер, звучал реже.

Прошлым летом лавка страдала от сутолоки, вызванной тем, что мороженым торговали наряду с прочим товаром. Витрину с мороженым решили передвинуть в другой угол, разместив высоко над ней полку с шоколадом и сладостями, а рядом выложить фрукты, чтобы обслуживать пляжников отдельно, предоставив арендаторам домов на Клифф-роуд возможность спокойно выбрать себе кусок ветчины и помидоры. В теории идея была блестящей, но осуществить ее, продолжая отслеживать перемещение товара по лавке, оказалось непросто. Каждый вечер здесь драили полки и наклеивали новую клеенку. Пол неизменно приводил хозяев магазина в отчаяние: требовалось заменить линолеум, но денег, конечно же, не хватало, поэтому возле двери, где износ сразу бросался в глаза, прибили новые куски. Полупустые коробки опустошали окончательно и предусмотрительно относили на склад. Летом коробки пользовались бешеным спросом, и многие поставщики распродавали все до единой. Разумно было всегда иметь стопку коробок наготове.

Это была достойная работа, но она отнимала время, отведенное на домашнее задание. Недавно мисс О’Хара нарисовала для учениц чистую карту Ирландии. Девочкам велели перечертить карту в рабочую тетрадь по истории, воспроизведя ее на каждой четвертой странице. Предполагалось, что, узнавая о битвах, заключенных договорах, военных походах и появлении новых колоний, они будут делать соответствующие пометы на собственных картах, запоминая, что и где произошло.

Клэр с головой ушла в изучение битвы при Кинсейле и как раз наносила на карту крошечные изображения испанских кораблей и наступавших с севера солдат Рыжего Хью[10], когда ее позвали. Может быть, притвориться, что не слышит? Это оказалось ошибкой.

Дверь распахнулась. На пороге стояла мать, которую трясло от негодования.

– Госпожа изволит валяться в постели, когда ее зовут?

– Я не валяюсь, а заполняю карту по истории, вот смотри.

– Я вдоволь насмотрелась на эту детскую чушь. Ты уже взрослая девочка, немедленно спускайся и помоги отцу. Мы тебя звали, звали, а от тебя ни слова.

– Это мое домашнее задание.

– Не говори ерунды, никому не задают на дом рисовать кораблики и человечков. Хватит валять дурака и немедленно спускайся! Поможешь отцу убрать грязь с верхних полок, перед тем как расставить там товар.

– А как потом доставать оттуда? Зачем туда вообще что-то ставить?

– Ты хочешь поспорить об этом здесь или спустишься, как тебе говорят?!

– Куда это ты собралась, Крисси? Сегодня вечером мы будем отдирать с окон старые объявления…

– Я не могу остаться, мам, я иду к Пегги… Она научит меня шить платье.

– Платье?

– Да, у Пегги есть выкройка. Пегги говорит, по ней легко обрезать ткань. Мы сможем сами шить себе одежду.

– Ну хорошо, только не опаздывай домой.

– Не опоздаю. Пока, мама.

– Клэр, что ты делаешь?

– Разбираюсь с пассатами. Мы должны узнать, откуда они дуют и почему флотилии сбиваются с…

– Ясно, принеси-ка миску горячей воды с мылом и пойдем со мной. Эти окна просто позорище, сквозь них ничего не разглядеть – ни изнутри, ни снаружи.

– Клэр, дочка, вижу, что занимаешься, но, может быть, ты поможешь матери со стиркой? Она у нас совсем исхудала.

– Со стиркой?

– Стиркой одежды. Я предложил матери присесть и выпить чашечку чая, а она ответила, что ей нужно перестирать кучу белья. Тебе тоже придется стирать, когда у тебя появится собственный дом. Не пора ли учиться делать это правильно? Будь хорошей девочкой.

– Как насчет Крисси, папа? Она бы помогла маме сегодня, а я – в следующий раз. Мне нужно выучить сюжет мифа. В нем полно сложных имен.

– Крисси ушла делать домашнее задание с Кэт.

– Э-э, – протянула Клэр.

– Ты можешь повторять эти имена про себя во время стирки, – посоветовал отец.

– Нет, книга намокнет. Я правда должна это делать, папа?

– Не должна. Но я думал, ты будешь рада помочь матери.

– А как же Томми или Нед? – напомнила Клэр без особой надежды.

– Что ж, если ты собираешься продолжать в том же духе…

Отец недовольно отвернулся. Предложить парням возиться со стиркой?! До чего же трудно с этой Клэр!

– Ну ладно!

Она захлопнула книгу с легендой о Ясоне и золотом руне, хотя успела запомнить только имена Ясона, его отца, двух злых сводных дядюшек и название корабля. Предстояло выучить еще огромный список действующих лиц; придется утром встать пораньше… снова.

– Клэр, иди сюда, научу тебя штопать.

– Спасибо, мамочка, но я не хочу учиться штопать.

– Но ты же хочешь научиться всему? Смотри, это очень просто. Видишь дырку? Нужно всего лишь сделать шов крест-накрест…

– Нет, мама, я не хочу учиться штопать. Ни за что.

– Почему? Когда у тебя появится собственный дом, тебе придется.

– Но если я выучусь сейчас, меня заставят штопать носки Томми, Неда, папы, Джима, Бена и, наверное, даже Крисси.

Агнес обняла худенькую фигурку и улыбнулась:

– До чего же ты забавная малышка!

– Нет, мама, я умная малышка. Я никогда не научусь штопать, никогда.

Миссис О’Брайен была раздосадована тем, что дочь не оценила ее заботу.

– Будь по-твоему. Можешь пойти и вымыть посуду, если не хочешь учиться.

– Но…

– Крисси нет дома, у нее сегодня дополнительное занятие.

– Ну конечно, – мрачно согласилась Клэр. – Кто бы сомневался!

– Ты не простыла, Клэр?

– Нет, просто закашлялась. Пыль в горло попала.

– Выпей воды.

– Спасибо.

– Клэр, не торчи весь день на кухне, вернись и помоги мне с коробками. Закрой рот шарфом или еще чем-нибудь, если тебе плохо от пыли.

– Мам, когда мы закончим с этим, можно я пойду делать…

– Домашнее задание, домашнее задание! Почему только ты в этой семье прикрываешься домашним заданием? Посмотри на остальных.

– Точно. Посмотри на них, мам.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего.

Клэр часто приходилось делать домашнюю работу в постели, другого места и времени в буквальном смысле не было. Это очень злило Крисси. Она громко ворчала, если Клэр включала ночью фонарик.

– Ты мешаешь мне спать и портишь себе глаза. Ты скоро ослепнешь и будешь ходить с белой палочкой, а нам придется водить тебя за руку, – с удовлетворением констатировала Крисси.

– Заткнись, я пытаюсь кое-что выучить. Я не смогу ничего запомнить, пока ты меня отвлекаешь.

Жесткий отпор сестры удивил Крисси.

– Я все расскажу родителям, если ты не прекратишь зубрить и включать фонарик по ночам. Хватит!

Ответа не последовало. Заткнув уши и закрыв глаза, Клэр бубнила себе под нос снова и снова: «Do Ghealadh mo chroi nuair chinn Loch Greinne»[11].

– Как горох об стену, – съязвила Крисси. – Ты столько раз повторила эту строчку и до сих пор ее не помнишь?

– Я не знаю, что значит Ghealadh. Трудно запомнить слова, когда не понимаешь их смысла.

– Прекрати! Ты все равно не знаешь, что значат остальные слова. Ирландскую поэзию не понять. Это набор звуков.

– Речь о том, что случилось с моим сердцем, когда я увидела озеро Лох-Грейни, но я не знаю, что именно. Что значит Ghealadh?

– Это значит: «Остановись». Мое сердце остановилось, когда я увидела Лох-Грейни, – ответила Крисси и рассмеялась собственной шутке.

– Разве ты не учила это в классе?

Крисси пожала плечами:

– Наверное, учила, но забыла. Зачем это помнить?

Клэр снова уткнулась в книгу.

– Я серьезно, – прошипела Крисси. – Я все расскажу, и тебе придется плохо. Я расскажу, что ты не давала мне спать своим кошачьим воем, притворяясь, что понимаешь эти дурацкие стихи. Подожди, ты увидишь. Ты еще пожалеешь.

– Нет, – отрезала Клэр. – Я не пожалею. Жалеть будешь ты. Родители спросят, почему ты не делаешь домашние задания и ничего не знаешь. А еще спросят, чем тогда вы занимаетесь с Кэт и Пегги. Вот поэтому ты ничего им не скажешь. А теперь заткнись и дай мне это выучить, чтобы я могла лечь спать.

Анджела ожидала в приемной. Кроме нее, здесь была только одна пациентка – старая миссис Диллон из отеля. Анджела предположила, что доктор мог бы осмотреть старушку на дому, но миссис Диллон шепнула, что ее визит к врачу – это тайна. Дома она сделала вид, что отправилась в церковь прочесть тридцатидневную молитву, а на самом деле пришла рассказать, что ее травит невестка. Анджела вздохнула. Бедный доктор Пауэр. Вероятно, ему приходится выслушивать не меньше, чем отцу О’Двайеру на исповеди.

Мисс О’Хара устроилась поудобнее со старым экземпляром «Татлера» и «Скетча» в руках и погрузилась в чтение о том, что происходило в Дублине. Похоже, ей предстояло долгое ожидание. Однако через несколько мгновений доктор Пауэр уже выпроваживал старую миссис Диллон за дверь, и старушка улыбалась от уха до уха.

– У вас еще осталось время, чтобы вознести тридцатидневную молитву и несколько раз исполнить «Радуйся, Мария» в мою честь, – крикнул доктор ей вслед.

– Вам молитвы точно не нужны. Вы самый настоящий святой, – откликнулась миссис Диллон.

– Она говорит правду, – сказала Анджела, вставая и подходя к доктору Пауэру.

– Нет. Я самый настоящий лжец, вот и все.

– Что вы ей сказали?

– Я сказал, что провел у них целую неделю, проверяя санитарное состояние комнат, и что у меня есть приборы, способные обнаружить яд за милю. Но в отеле Диллона ничего такого не нашлось. Я объяснил, что с наступлением холодов людям часто кажется, будто у еды изменился вкус. Потом я дал ей бутылочку сиропа шиповника, и она осталась крайне довольна собой.

Анджела рассмеялась: доктор выглядел как лихой выдумщик, которого уличили в мелкой лжи.

– А кто травит тебя, Анджела? Матушка Иммакулата из монастыря?

– Не исключено. Думаю, ее часто преследуют подобные мысли. Впрочем, яд тут ни при чем. У меня проблемы со сном.

– Ты спишь слишком много или слишком мало?

– Почти совсем не сплю.

– Как долго?

– Уже три недели.

– Тебя что-то тревожит? У тебя неприятности? Знаешь, в чем причина?

– Да, знаю.

– Этому можно помочь?

Анджела молча покачала головой. Доктор Пауэр подождал, но продолжения не последовало. Он со вздохом потянулся за рецептурными бланками.

– Нет нужды лежать без сна ночи напролет. Разумеется, лучше что-нибудь принять. Но, Анджела, послушай, незачем попусту себя изводить.

– Я знаю. Спасибо, доктор.

– Кстати, я далеко не всегда разглашаю секреты пациентов, как в случае со старой миссис Диллон. Если разговор пойдет тебе на пользу, я готов держать язык за зубами. Обычно я так и делаю.

– Вы не обязаны мне это объяснять, доктор Пауэр. Я же помню, как хорошо вы относились к моему отцу.

Тем не менее Анджела была непреклонна. Она поблагодарила доктора и сообщила, что отправится прямиком в аптеку, пока та не закрылась. Мисс О’Хара устало улыбнулась, и Пэдди заметил у нее под глазами темные круги от бессонницы. Насколько он знал, Анджела изводила себя не из-за мужчины. В их маленьком поселке об этом давно бы прознали. Еще менее вероятной представлялась версия о случайном сексуальном контакте и нежелательной беременности. Анджела О’Хара не лишилась бы сна из-за чего-то подобного. Когда выяснилось, что одна из воспитанниц монастыря забеременела, Анджела повела себя решительно и смело. Все вокруг витали в облаках, тогда как Анджела действовала практично и трезво. Именно она додумалась объяснить девочке, что происходит при родах. Именно Анджела предложила отправить дядю девочки в Англию, сопроводив напутствием из уст достаточно суровых людей никогда не возвращаться в Каслбей, если ему дорога его жизнь. Это случилось около четырех лет назад. Не могла же Анджела сама попасть в такую беду?

Доктор Пауэр вздохнул и прошел в гостиную. Молли читала у камина.

– Ничего не меняется и не становится лучше, – посетовал он.

Жена подняла на него удивленный взгляд. Обычно Пэдди был настроен оптимистично, видя надежду в любом проявлении жизни.

– Кто-нибудь умирает? – спросила Молли.

– Нет, ничего подобного. Правда жаль, что я не стал судовым врачом?

– Пэдди, не говори ерунды. Для судового врача ты слишком плохо танцуешь, а ничем другим они не занимаются. Судовые врачи не имеют никакого отношения к медицине.

Доктор Пауэр подумал, что Молли очень хорошо и молодо выглядит, когда проявляет жизнелюбие и подбадривает его. Когда же она была чем-то недовольна, ее лицо сразу обретало хмурый вид и обзаводилось двойным подбородком совсем как у ее матери – женщины, которая родилась неприятной и жила ради того, чтобы доставить окружающим как можно больше неприятностей. Так было вплоть до прошлого года, пока с ней не случился сердечный приступ в тот момент, когда она выражала недовольство по поводу слишком скромных подарков на ее семидесятилетие.

– Да уж, тут я действительно полный профан, – признал Пэдди и подошел к буфету, где стояли напитки.

Его рука на мгновение зависла над шерри, но взялась за бутылку ирландского виски. Что стряслось? Почему Анджела О’Хара не могла поведать ему о своих тревогах?

Анджела купила снотворное в аптеке и не стала поправлять мистера Мерфи, уверенного, что таблетки предназначались для ее матери.

– Этот артрит – истинное проклятие, от него нет лекарства. Когда-то давно никто не знал, что это такое. Теперь все знают, но вылечить не могут. Прогресс невелик, если вдуматься… Но она хотя бы поспит ночью, – сказал аптекарь.

– О да, – согласилась мисс О’Хара.

– Ты и сама неважно выглядишь, Анджела. Тебе тоже надо бы немного отдохнуть. Весь день торчать в школе среди детского гвалта – как ты это выносишь? Мы были на концерте Анны и Нэн и чуть не оглохли там от воплей. А у тебя к тому же бедная мама…

– Я сильна, как лошадь, мистер Мерфи, – заверила аптекаря Анджела и побрела на почту, с трудом переставляя ноги.

На пороге почтового отделения она поняла, что не вынесет общения с миссис Конуэй – бодрого искусственного голоса, расспросов о том, как дела у Берни, очередного упоминания о награде по истории. Самой Анджеле не удавалось добиться ответа ни на один свой вопрос, и сегодня у нее не было сил противостоять лобовой атаке миссис Конуэй. Когда-то она могла справиться с десятью миссис Конуэй еще до завтрака. Но это было до того, как она получила письмо.

Письмо пришло три недели назад, обклеенное красивыми марками, которые Анджела обычно срезала и клала в конверт на каминную полку. Они с матерью собирали марки для миссии; иностранные хранились в одном конверте, ирландские – в другом. Раз в году школа получала письмо с благодарностью за великие миссионерские усилия. Анджела всегда вешала письмо на стену, зная, что Иммакулату это почему-то раздражает, но повода придраться у нее нет. Анджела не заметила, что письмо отличается от других и что оно адресовано ей одной, без упоминания матери. Она не обратила внимания на крупный штемпель «конфиденциально» поверх конверта и вполне могла открыть письмо, сидя рядом с матерью.

Начиналось оно так: «Анджела, я прошу тебя прочесть это в одиночестве. Я хотел отправить письмо на адрес школы, но подумал, что так оно вызовет еще больше шума. Ты придумаешь, как объяснить штемпель на конверте. Ты что-нибудь придумаешь, Анджела. Пожалуйста».

Далее сообщалось о том, что брат покинул миссию три года назад, женился на японке и что теперь у отца Шона есть ребенок четырнадцати месяцев и второй на подходе.

Шон О’Хара с раннего детства говорил братьям, что собирается стать священником-миссионером. Братья были довольны: устремления Шона были гораздо предпочтительнее амбиций остальных учеников, которые мечтали лишь о том, чтобы водить дублинский поезд или владеть кондитерской. Время от времени братья пытались переманить Шона в свой орден, но он твердо заявлял, что не хочет учить маленьких католиков в Каслбее. Он хотел уехать, чтобы встретиться с дикарями и обратить их в христианство.

Шон вовсе не был святым, и никто из его школьных приятелей не видел в его призвании ни намека на благочестие. Они завидовали Шону, которому суждено было отправиться в разные экзотические места: Африку, Индию или Китай – точно никто не знал. Священник, преподававший географию, был очень благодарен юному Шону, так как мальчик постоянно писал в ордена, занятые миссионерской деятельностью, интересуясь подробностями их работы. В обмен на журналы и брошюры Шон организовал для них сбор серебряной фольги.

В возрасте около тринадцати лет ему даже удалось уговорить священника-миссионера приехать и прочесть в его школе лекцию. Священник посоветовал мальчику усердно учиться, и тогда, возможно, его примут в семинарию – образование в этой жизни могло пригодиться везде.

Хотя Шон был на три года старше Анджелы, он нашел в ее лице надежного друга и союзника. Она брала для брата книги в монастыре и каждый вечер помогала ему отыскать отца и найти соседа, готового отнести домой бесчувственное тело. Именно она настояла на том, чтобы превратить уголок кухни в подобие кабинета и закрепить на полке масляную лампу, чтобы кое-кто ее не унес. Их сестры Джеральдина и Мария строили планы, как покинуть родное гнездо. Джеральдина вела переписку с больницей в Уэльсе, где могла выучиться на медсестру, а у Марии была подруга, работавшая в хорошем лондонском магазине, настолько шикарном, что работа в нем мало походила на труд продавщицы. Одной исполнилось пятнадцать, другой – шестнадцать, они определились со своим будущим и упорхнули через несколько месяцев. Они очень редко приезжали домой. Время от времени писали, присылали фотографии никому не знакомых внуков, напоминавших маленьких англичан, и обещали когда-нибудь вернуться в Каслбей.

Джеральдина и Мария присутствовали на похоронах отца. Взрослые, отстраненные, в черных пальто и шляпах, они поражались тому, что все вокруг носят плащи и косынки. Свои наряды они позаимствовали специально для похорон. Сестры окинули тревожным взглядом мокрое холодное кладбище и жителей Каслбея, склонивших головы на ветру. После тринадцати лет, проведенных в другой стране, зрелище показалось им непривычным. Они с жалостью осмотрели маленький коттедж, который служил им домом более половины их жизни, и печально покивали. Анджела разозлилась. Сестры не знали, как усердно она трудилась во время болезни отца, пытаясь придать жилищу респектабельный вид. Она делала это, чтобы мать не растеряла чувство собственного достоинства и могла угощать соседей чаем, кексами и виски, не испытывая стыда за дом.

Разумеется, истинной отрадой на похоронах был приезд преподобного отца Шона. Ему полагалось вернуться позже весной, но Анджела написала брату и настоятелю ордена сдержанное письмо, объяснив, что до весны старик О’Хара не протянет из-за необратимого повреждения печени, – и орден отреагировал быстро и чутко. Конечно, молодому отцу О’Харе позволили завершить работу в миссии чуть раньше.

Брат вернулся. Вышел из автобуса под восторженный гул толпы. Дети помчались к коттеджу О’Хары с радостной вестью. Чтобы не испачкать длинное одеяние, Шон приподнял полы, как привык делать, шагая по болотам Дальнего Востока. Преподобный О’Хара приехал домой, чтобы соборовать отца и отслужить по нему заупокойную мессу.

У отца Шона нашлось что сказать каждому жителю Каслбея. Его глаза не туманились от жалости к людям. Он не смотрел с грустью на свой старый дом и согбенную мать, не пытался отмежеваться от жизни, которую вел старик О’Хара. «Он был несчастлив в этом мире, давайте помолимся о том, чтобы в ином мире он обрел счастье, к которому всегда стремился». По всеобщему убеждению, отец Шон произнес эти слова с милосердием и любовью. Годы, когда на долю отца выпали самые суровые тяготы, Шон провел вдали от дома, обучаясь в семинарии, проходя послушничество и, наконец, трудясь в миссии. Но это ничего не меняло. Жители Каслбея сочли, что, если Шон смог простить отцу пренебрежительное отношение и беды, которые претерпела семья О’Хара, это было на редкость великодушно с его стороны.

У миссис О’Хары меньше болели кости, когда отец Шон находился рядом. В самое последнее утро, перед тем как снова покинуть родных на пять лет, Шон отслужил небольшую мессу в приделе церкви только для матери и сестры. Он даже не позвал служку; Анджела зачитывала ответы на вопросы по латыни, заглядывая в молитвенник. Джеральдина и Мария вернулись в Англию к своим семьям, пообещав регулярно навещать домашних в Каслбее.

Когда месса закончилась, миссис О’Хара вложила в руки сына восемьдесят фунтов в качестве пожертвования миссии. Старушка копила и прятала деньги долгие годы в ожидании сына.

Шон уехал в тот же день. Слезы прощания были пролиты дома, и на автобусной остановке напротив почтового отделения Конуэя домашние держались стойко. Они махали вслед Шону О’Харе носовыми платками, а вдову переполняла гордость за прекрасного сына, чьи достоинства высоко оценили жители Каслбея.

Он исправно писал домой: благодарил за вырезки из местной газеты и за известие о том, что школьное собрание марок признано крупнейшим в графстве. Соболезновал Диллонам в связи с кончиной старого мистера Диллона и просил передать скорбящей семье святой образ со словами благословения, которые начертал лично. Шон все меньше сообщал о своей повседневной жизни, в основном отвечая на новости, поступавшие из дома раз в две недели, когда Анджела писала брату письмо вместо матери, поскольку артрит добрался и до рук пожилой женщины.

Не так давно Анджела изложила в очередном послании небольшую просьбу от своего имени: «Шон, ты очень добр, интересуешься нашими мелкими делами, но, пожалуйста, пиши побольше о себе. Раньше ты рассказывал нам о миссии, о братьях, живущих там, о школах, которые вы основали. Я помню историю о том, как приехал епископ, чтобы помазать всех миром, но из-за муссона туземцы попрятались в хижинах, и в тот год никто не был помазан. Нам хочется знать, чем ты живешь и чем занимаешься. Если бы ты служил здесь, вместе с отцом О’Двайером, мы бы и так о тебе все знали, но там все настолько по-другому, что нам трудно представить…»

Зачем она это написала? Если бы она сдержалась, то, возможно, никогда бы не получила письмо, которое прожгло дыру в ее сумке. В нем говорилось об отказе отца Шона от служения Господу. Это могло бесповоротно разрушить жизнь их престарелой матери.

По словам Шона, он устал обманывать, а письма из дома превратились для него и Сюи в пытку, потому что пытались воскресить далекое прошлое. Деньги, которые мать с Анджелой посылали на мессы, уходили на оплату жилья и еды. Шон преподавал английский язык в Токио, где никогда не было обители его ордена. По адресу, на который приходили письма из Каслбея, жил брат Сюи. Шон забирал у него всю почту.

В его новой семье знали английский и удивлялись, почему к имени Шона на конверте по-прежнему приписывают обращение «отец», а их дом считают обителью Господа.

Уход Шона потряс братьев, даже настоятель ордена пришел в ужас. Шона старались переубедить, уверяя, что, несмотря на беременность Сюи, отец О’Хара может вернуться в орден и заботиться о ребенке. Никто не понимал, что Шон любит Сюю, хочет создать с ней семью, а христианизация Дальнего Востока утратила для него всякий смысл задолго до того, как он встретил свою земную любовь. Шон осознал, что туземцы счастливы следовать собственным верованиям, а Господь, возможно, вовсе не желает обрести новую паству.

В будущем, когда все более-менее утрясется, Шон собирался направить в Рим прошение освободить его от сана и монашеских обетов. Такое случалось гораздо чаще, чем думали люди. Тогда он бы смог снова жениться на Сюе, обвенчавшись по католическому обряду, и окрестить детей.

Сюя сказала, что не возражает против обращения детей в католицизм.

Решение Шона выглядело окончательным и безоговорочным, и это пугало. Письмо не оставляло надежды на то, что связь с Сюей окажется интрижкой – постыдным проступком, о котором часто судачили шепотом, если священник уезжал за границу. Что-то вроде дурной привычки выпивать по две бутылки местного спиртного в день. Шон считал эту женщину своей женой. Братья Шона по ордену знали об этой связи, проявляли понимание и оказывали поддержку. Даже настоятель знал о Сюе. А Шон называл письма из дома невыносимыми, потому что они относились к жизни, которой больше не существовало.

«В пекло его, – в ярости думала Анджела. – Он, черт возьми, будет читать наши письма до тех пор, пока мы их отправляем. Я никогда не расскажу матери о японке по имени Сюя и внуке-полукровке, названном Денисом в честь деда».

Как могла бедная мамочка принять эту новость и свыкнуться с ней, если даже Анджела, которая была молода, образованна и придерживалась передовых взглядов, не могла смириться с выбором брата? А потом в голову лезли другие мысли: «Бедный, бедный Шон, его охватит отчаяние, когда он поймет, что у него всего одна жизнь и она пуста. Его сбила с пути и соблазнила какая-то японка без морали и веры. Для нее священник ничем не отличается от прочих мужчин, она понятия не имеет, какой грех совершил Шон и какое ужасное решение он принял». Порой Анджелу охватывало спокойствие. «Все не так уж плохо, мы ничего никому не скажем, мама не читает мои письма, я буду писать Шону обычные письма про его новую жизнь, а его попрошу писать нам про его прежнюю жизнь. И никто в результате не пострадает».

Однако ночью, проспав около часа и проснувшись от толчка, который, как она знала, означал, что уснуть до рассвета не получится, Анджела понимала, что обманывает себя. Многие уже пострадали. Упиваясь жалостью к себе, она вставала, дымила сигаретой и смотрела в окно. Она пострадала больше других. Все это время она боролась изо всех сил. Даже обучаясь в педагогическом колледже, когда у нее не было лишнего гроша и от долгой ходьбы ныли ноги, потому что денег не хватало ни на велосипед, ни на автобусный билет, она экономила, чтобы посылать деньги брату.

Когда отец был при смерти, Анджела вернулась в Каслбей и устроилась на год в местный монастырь на работу. Она решила, что обязана оказать поддержку матери. Должен же кто-то из детей находиться рядом со старушкой в предстоящие тяжелые месяцы. Анджеле очень не хотелось покидать большую веселую школу в Дублине, но мать настоятельница обещала сохранить за ней место в течение года – мисс О’Хара была слишком ценным кадром, чтобы ее потерять. Анджела гуляла по утесу вместе с Шоном, когда тот вернулся домой на похороны отца. Брат с сестрой разговаривали легко и непринужденно, как это было всегда, их связь нисколько не пострадала. Они остановились у ступеней и присели на поросший травой склон, глядя на море, над которым кружили и кричали чайки. Шон мягко заговорил об узах, долге и необходимости делать то, что подсказывает сердце. После беседы с братом Анджела поняла, что не вернется на работу в Дублин, а останется ухаживать за матерью. Она не чувствовала обиды – ни тогда, ни потом. Она не испытывала ненависти ни к Джеральдине – за то, что та не перевезла мужа-англичанина и детей в Каслбей, ни к Марии. Как они могли решиться на что-то подобное? А Шон был священником-миссионером, который уже посвятил свою жизнь добру. И разве парень будет помогать по хозяйству, даже если вернется домой?

Но по ночам, когда ее терзала бессонница, а сердце сжималось от постоянной тревоги и страха, Анджела не питала к брату особой любви. Как он посмел говорить с ней о долге? Как он посмел? В чем состоял его долг, могла бы она спросить. Первое искушение – и брат отказывается от сана, забывая о том, что знал с тех пор, как достиг нужного возраста, чтобы выучить катехизис: тот, кто однажды принял сан, остается священником навсегда. Он спал с японкой, и не один раз, у него вот-вот родится второй ребенок. Анджела никогда ни с кем не спала, и у нее было больше прав на личную жизнь, чем у служителя божьего. В своем письме Шон сообщал, что рассказал Сюе об Анджеле и та предположила, что Анджела достаточно сильна, чтобы понять брата.

«Большое тебе спасибо, Сюя, – думала Анджела по ночам. – Спасибо тебе, милая, отзывчивая сестра-японка. Сваливай все на Анджелу, как обычно. Ты ведешь себя в лучших традициях семьи О’Хара, даже не сомневайся».

Клэр получила письмо от монахини из средней школы, к нему прилагалась программа открытого конкурса на стипендию тысяча девятьсот пятидесятого года. Оно пришло вместе с обычным набором счетов, квитанций и рекламных объявлений от поставщиков, привозивших почту семье О’Брайен.

Агнес сидела у плиты и, наблюдая за движением ложки, раскладывала по тарелкам кашу. Старшие братья и Крисси расположились по одну сторону большого кухонного стола, покрытого рваной клеенкой; Клэр и младшие братья сидели спиной к двери. Зимой семья могла спокойно поесть только за завтраком. Никто не трезвонил в дверь лавки до того, как дети уходили в школу.

На теплой кухне могло быть уютно, если бы не груды хлама; при попытке встать из-за стола некуда было ступить. На обшарпанном диване валялись учебники и одежда. У стены громоздились сумки с товаром, которые не успели разобрать. С потолка угрожающе свисало белье, а комод был забит таким количеством вещей, положенных туда «на время», что не было видно посуды.

Том О’Брайен, как обычно, охал и вздыхал над коричневыми конвертами. На одних были прозрачные окна, а значит, внутри лежали счета, на других окон не было.

Внезапно отец вздрогнул:

– Клэр, здесь письмо для тебя.

Она никогда раньше не получала писем, и это событие вызвало переполох в семье.

– Думаю, у нее завелся какой-нибудь жуткий, уродливый, паршивый любовник, – предположила Крисси.

– Не говори так и не лезь не в свое дело, – сердито прикрикнула Агнес О’Брайен на непокорную старшую дочь.

– Ну и от кого же письмо? Почему ты ее не спросишь? Меня ты всегда спрашиваешь: где я была, с кем болтала. Почему нашу святую Клэр нельзя ни о чем спросить?

– Не смей так разговаривать с матерью! – рявкнул Том О’Брайен, и без того пребывавший в дурном настроении. – Ладно, Клэр. Скажи, от кого письмо, и положим конец этой тайне.

– Это список книг для экзаменов, – простодушно ответила Клэр, доставая исписанный лист, который приложила монахиня.

Само письмо осталось в конверте.

– Зачем тебе этот список? – усмехнулась Крисси.

– Чтобы не перепутать, что именно я буду изучать.

Крисси посмотрела на список.

– Мы прошли это в прошлом году, – уверенно заявила она.

– Хорошо. – Клэр сохраняла спокойствие. – Может, у тебя найдутся книги, которые пригодятся мне позже?

Она знала, что учебники Крисси давно порваны, исписаны каракулями или потеряны. Сестра явно не горела желанием обсуждать эту тему.

Агнес О’Брайен беспокоило нечто поважнее учебного списка. Она собиралась отправить обоих старших сыновей в Англию, где они будут жить в доме у незнакомой женщины и каждый день ходить на работу со взрослыми мужчинами самых разных наций. Будущее вселяло тревогу. Но что ждало детей здесь, в Каслбее? Будь у них несколько участков земли, все было бы иначе, но в этой маленькой лавке всем вместе не прожить.

После школы Клэр решила показать письмо мисс О’Харе. Она не хотела выставлять дружбу с учительницей напоказ, чтобы никто не заподозрил, что Клэр ходит у мисс О’Хары в любимчиках, получая дополнительную помощь и советы. По этой причине Клэр отправилась к мисс О’Харе домой. Анджела не возражала против визитов Клэр, и, конечно же, ей будет интересно взглянуть на письмо.

Дверь открыла миссис О’Хара – медленно и с трудом. Клэр так и подмывало сбежать, когда она услышала скрежет отодвигаемого стула, означавший, что старушка начала долгий, мучительный путь в сторону двери, – но так бы вышло еще хуже.

– Извините, что заставила вас подняться.

– Ерунда, – ответила пожилая женщина. – Я и так, похоже, скоро буду открывать дверь сама.

– Вы чувствуете себя лучше? – обрадовалась Клэр.

– Нет. Просто я могу остаться одна. Уж я-то способна распознать, куда ветер дует.

– Мисс О’Хара собирается уехать из дома?

Это было невероятно!

– Да, и судя по всему, из Каслбея.

– Она не может!

Несправедливость происходящего уязвила Клэр: мисс О’Хара должна была оставаться в Каслбее, пока Клэр не получит стипендию. Мисс О’Хара не могла уехать сейчас.

– Она выходит замуж? – спросила Клэр, питая неприязнь к одной только мысли о подобной возможности.

– Замуж? Кто захочет обрекать себя на долгую вереницу страданий? Разумеется, она не выходит замуж. Ей не сидится на месте – вот что с ней, неугомонной, происходит. Это ее собственные слова. Всю ночь напролет бродит по дому, рядом с ней даже глаз не сомкнуть. Спрашиваешь: «Что случилось?» Отвечает: «Не сидится». Что ж, ни у кого нет времени на стариков. Запомни это, Клэр.

В этот момент вернулась мисс О’Хара. Она выглядела очень усталой. На занятиях она в последнее время вела себя вспыльчиво, но не по отношению к Клэр, поэтому девочка не ожидала резких слов.

– Боже всемогущий! И так нет покоя ни в школе, ни на улице, а теперь еще и дома?

Клэр была потрясена.

– Дашь людям палец – отхватят руку. Что у нас сегодня, Клэр? Деление столбиком или Большой катехизис? Говори скорее, и покончим с этим.

Клэр положила письмо из далекого монастыря на кухонный стол.

– Я подумала, раз вы помогли мне с письмом, то захотите увидеть ответ, который мне прислали.

Лицо Клэр покраснело от возмущения.

– Спокойной ночи, миссис О’Хара! – крикнула она в дверях и ушла.

Она шагала по длинной дороге, ведущей к полю для гольфа. Летом все больше людей предлагали здесь туристам ночлег и завтрак. Клэр спустилась вниз, к началу Черч-стрит, и вошла прямиком в поселок. Она не заметила, что Крисси и Кэт сидят на каменной ограде, болтая ногами, и разговаривают с Джерри Дойлом и парой его приятелей. Она не обратила внимания на переполох в мясной лавке Двайера, откуда выскочил шальной пес доктора Пауэра с бараньей ногой в зубах.

Дома паковали чемоданы, хотя до отъезда братьев оставалось еще несколько дней. Поездки случались нечасто, поэтому к сбору вещей относились очень серьезно.

Отец Клэр нашел хороший кожаный ремешок, чтобы обвязать тот чемодан, замки на котором давно заржавели и не защелкивались. Второй чемодан решили несколько раз обмотать толстой веревкой.

На кухне маму почти не было видно за развешанным бельем. Оно сушилось на пяти подвижных перекладинах – длинных деревянных брусках, закрепленных над плитой с помощью громоздкой системы шкивов. Разбиралась в ней только мама. Всем остальным приходилось вставать на стул, чтобы снять высохшие вещи. Но сегодня разразилась катастрофа невиданных масштабов. Мама стояла на выключенной плите и чинила крепление перекладины, с которой, вероятно, упало белье, судя по ярости на лице Агнес и куче покрытой пеплом одежды, сваленной в углу.

Мама выглядела так, словно ничто на свете уже не может ее обрадовать. Так оно и было.

– Чем помочь? – поинтересовалась Клэр спустя мгновение, решив, что такой вопрос более уместен, чем разговоры о том, что случилось.

– Было бы прекрасно, если бы кто-нибудь мне помог, – воскликнула мама. – Было бы очень приятно, если бы хоть кто-то в этом доме помог хотя бы чем-то. Это было бы очень мило. И очень неожиданно.

– Хорошо, скажи, что ты хочешь, и я сделаю. Давай приготовлю ужин, – предложила Клэр.

– Не говори глупости. Ты не сможешь приготовить на восьмерых.

– Тогда что ты хочешь, чтобы я сделала?

В голосе Клэр прозвучали недовольные нотки. Зачем проявлять заботу о маме, если та в ответ только срывает на тебе раздражение? Клэр пожалела, что зашла на кухню, вместо того чтобы подняться наверх в спальню.

– Почему бы тебе не пойти и не уткнуться носом в книгу, разве ты не об этом мечтаешь? – крикнула мама.

И в этот миг висевшая под потолком одежда, с которой капала вода, рухнула Клэр на голову.

Наступила тишина. Агнес спрыгнула с плиты и принялась срывать с Клэр рубашки и простыни, швыряя их на пол как попало.

– С тобой все в порядке, тебя не ушибло?

Агнес едва не плакала от потрясения. Она разбрасывала одежду до тех пор, пока не увидела лицо Клэр. Девочка рассмеялась – скорее всего, от испуга. Агнес обнимала дочку снова и снова, не обращая внимания на груду мокрой одежды, разделявшую их. Обычно при первой мысли о необходимости отжимать мокрое белье мама приходила в ужас и принималась объяснять, чем страшен ревматизм. Но не сейчас.

– Бедняжка, с тобой все хорошо, ты цела? Это Господь наказал меня за то, что я злилась на тебя из-за ерунды.

Клэр растерялась и обрадовалась: происшествие вернуло маме хорошее настроение.

– Давай сниму с тебя эти мокрые тряпки… или нас обеих прихватит ревматизм. Я поставлю чайник, и мы с тобой выпьем по чашке чая с печеньем – только вдвоем. А потом уже бросим эту чертову кучу белья в корыто, все равно ее придется перестирывать заново, и попросим кого-нибудь из наших лодырей починить сушилку.

Мама давно не выглядела такой счастливой.

Тем временем Дэвид Пауэр попал в большую беду, а по его вине и вся школа. Отец Келли зачитал злосчастное письмо перед лицом собрания не один, а целых три раза как живой пример того, какими лживыми могут быть мальчики.

Письмо пришло от девушки по имени Анджела О’Хара, которая, по-видимому, проживала в родном поселке Пауэра. Теперь письмо, адресованное Дэвиду, школа знала почти наизусть.

Дорогой Дэвид, я не против выполнить твою просьбу и прислать тебе генеалогическое древо династии Тюдоров, указав, как каждый из этих монархов относился к Ирландии. Правда, в моем понимании ты бы мог попросить об этом любого священника из вашего огромного уродливого замка, где вас обучают за немалую плату, при этом твоим учителям даже не нужно застилать себе постель и готовить завтрак. Но я не собираюсь участвовать в глупых играх, подписываться именем Эндрю и сочинять подробности о выдуманных матчах по регби. Если твоя школа напоминает теплицу, где поощряется подобная чепуха, мне жаль тебя и тех, кто отвечает за твое воспитание.

Желаю тебе и твоему другу Джеймсу Нолану всяческих успехов.

С уважением,

Анджела О’Хара

Никто из членов ордена не мог припомнить более грубого письма. Только представьте: ученик обращается к постороннему за учебным пособием! Всем известно, что их школа лучшая в Ирландии и одна из лучших в Европе. Мало того, ученик описывает школу так, что окружающие отзываются о ней как об «огромном уродливом замке».

Ученик допускает и даже поощряет оскорбления в адрес помазанных служителей Господа. Он позволяет попрекать священников тем, что они не готовят себе завтрак, – как будто в этом состоит их предназначение! Что еще хуже – ученик призывает девочку лгать, просит ее притворяться мальчиком, подписываться вымышленным именем и выдумывать истории о спортивных матчах, чтобы обмануть невинных школьных опекунов, которые о нем заботятся. Не исключено, что подобное поведение – обычная практика, а учителя не знали о ней, пока это отвратительное письмо не предали огласке. Учащимся пообещали провести тщательное расследование и велели тем, кто что-нибудь об этом знает, заявить о себе.

Дэвид извинялся перед всеми, как только мог. Он не предполагал, что мисс О’Хара способна на такое, ведь прежде она вела себя восхитительно. Дэвид обратился за поддержкой к Нолану, и тот, положа руку на сердце, признал правоту приятеля.

– Наверное, она сошла с ума. Это единственное объяснение, – оправдывался Дэвид.

– Да, похоже на то, – согласился Нолан, знакомый с проявлениями безумия и крайне раздосадованный тем, что его имя упомянули в скандальном письме.

Снотворное действовало очень странно. Сначала тяжелели ноги, потом руки, голова не отрывалась от подушки – и вдруг наступало восемь утра. Только к полудню Анджела понимала, что проснулась окончательно, и потом весь день чувствовала себя прекрасно. Таблетки дарили ей по меньшей мере несколько часов, в течение которых она могла проверить упражнения и тесты, а также попытаться частично исправить вред, причиненный себе в первые недели после письма от Шона, когда почти не смыкала глаз.

Матушка Иммакулата сообщила, что Анджела стала опять похожа на себя прежнюю, вызвав у нее своими словами неописуемое раздражение. Сержант Маккормак, экономка священника, выразила удовлетворение по поводу того, что Анджела явно преодолела свой тяжелый характер. Миссис Конуэй поинтересовалась, что именно ищет Анджела, если то и дело заходит на почту и снова уходит, так ничего и купив. Мать обрадовалась, что Анджела перестала бродить ночью по дому, и с загадочным видом попросила сразу честно сообщить ей о новых планах на будущее, если такие появятся.

Однако вернуть доверие Клэр О’Брайен оказалось не так-то просто – по крайней мере, за те часы послеполуденной бодрости. Всего несколько месяцев тому назад белое личико Клэр обрамляли ярко-желтые ленты, а большие темные глаза сияли надеждой на победу в конкурсе на лучшее сочинение по истории. Ничего этого Анджела больше не видела. Клэр настороженно смотрела на нее глазами собаки, которую однажды ударили, и та не допустит, чтобы это повторилось.

Анджела попыталась все исправить.

– Держи письмо от сестры Консуэло. Ее ответ обнадеживает.

Клэр взяла конверт и поблагодарила.

– …Я повела себя резко в тот день, когда ты пришла ко мне домой. У меня было много забот.

– Да, мисс О’Хара.

– Извини, что я вспылила. Ты же знаешь, что разозлила меня вовсе не ты.

– Да, разумеется.

– Тогда заходи снова, и мы позанимаемся. Выбирай любой вечер, какой захочешь.

– Нет, спасибо, мисс О’Хара.

– Черт возьми, Клэр О’Брайен, что ты хочешь, чтобы я сделала? Встала перед тобой на колени?

Воцарилось молчание.

– Сейчас я кое-что скажу для твоего же блага. Ты одаренный ребенок. Я бы очень хотела, чтобы ты получила эту чертову стипендию. Я не против заниматься с тобой каждый вечер до полуночи, чтобы помочь тебе добиться этого. Разве я могу провести время с большей пользой? Но твоя привычка обижаться просто отвратительна. Да, это так. Я помню, ты вела себя точно так же, когда не выиграла конкурс по истории. Тех, кто дуется, Клэр, никто не любит, потому что это форма шантажа: я не получила того, что хочу, и не буду ни с кем разговаривать. Это, пожалуй, самый предосудительный порок из всех возможных. Мой тебе совет: избавься от этой привычки, если хочешь иметь друзей.

– У меня не так уж много друзей, – ответила Клэр.

– Подумай, возможно, причина как раз в этом.

– Как бы то ни было, – не сдавалась Клэр, – если вы уезжаете, зачем предлагать помощь?

– Я, оказывается, уезжаю? Впервые об этом слышу. Куда же я направляюсь?

– Ваша мать сказала…

– Моя мать не знает, утро сейчас или вечер.

– Она сказала, что вы по ночам бродите по дому и хотите уехать из Каслбея.

– О господи, так вот что она обо мне болтает!

– Значит, это неправда? – повеселела Клэр.

– Это неправда. Но если я не увижу перемен в твоем поведении, я с таким же успехом могу уехать, для тебя это ничего не изменит. Приходи сегодня вечером, и мы приступим к занятиям. Если честно, мне самой нужно немного отвлечься от разных мыслей.

– Скоро установится ясная погода, и долгие ночи останутся позади.

– Почему ты вспомнила об этом? – удивилась Анджела.

– Моя мама всегда так говорит, когда хочет подбодрить. По-моему, звучит очень мило.

– Да, так и есть.

Анджела решила не посылать брату телеграмму. Минуло пять недель с того дня, как пришло письмо, прежде чем она смогла ответить. Только мысль о том, что брат ждет весточки, провожая взглядом почтальона-японца, заставила ее взяться за ручку. Она начинала письмо дюжину раз, но оно выглядело неправдоподобным. Анджела не могла радостно поблагодарить брата за доверие, потому что предпочла бы ничего не знать. Она не могла выразить брату сочувствие, потому что не испытывала жалости. Она не хотела ни приветствовать невестку Сюю и племянника Дениса, ни восторгаться скорым появлением у Шона второго ребенка. В голове Анджелы по-змеиному извивались и ползали тревожные мысли. Случился бы у матери удар, узнай она эту новость? Не придется ли семье компенсировать часть денег, потраченных на обучение Шона, если он отказался от сана? Могут ли Шона отлучить от церкви за его проступок и станет ли отлучение достоянием общественности? Узнают ли об этом ирландские священники? Не прочтет ли об этом отец О’Двайер в каком-нибудь церковном бюллетене? Анджела знала, что должна быть добрее и относиться к брату как к одинокому и хрупкому человеческому существу – именно так называл себя Шон. Однако в следующем предложении он сообщал, что наконец познал совершенное счастье и впервые понял, зачем мужчина и женщина оказались на этой земле.

Несколько раз Анджела переступала порог почтового отделения миссис Конуэй, собираясь отправить брату телеграмму с уведомлением о том, что его письмо получено, и просьбой больше домой не писать. Но как отреагируют в поселке, когда узнают о содержании телеграммы? Дома и лавки вверх и вниз по Черч-стрит, по дороге к полю для гольфа и на Фар-Клифф-роуд по ту сторону бухты загудят от догадок и сплетен. Чтобы сохранить происшествие в тайне, телеграмму пришлось бы отправить из соседнего города. К тому же жесткий ответ мог толкнуть Шона на какой-нибудь действительно глупый поступок. Брат с безумной нежностью толковал в письме о том, что хочет вернуться в Каслбей, чтобы показать жене и детям свою родину. Преподобный Шон О’Хара показывает родину жене и детям! Он, должно быть, сошел с ума! Не просто рехнулся, а окончательно лишился рассудка!

Анджела пыталась представить, что бы она посоветовала, окажись на месте Шона кто-то другой. В Дублине Анджела дружила с Эмер, они вместе учились и рыскали по разным подходящим местам в поисках жениха. Предположим, что речь идет о брате подруги. Что сказала бы Анджела? Она, вероятно, убедила бы Эмер написать ни к чему не обязывающее, уклончивое письмо, чтобы все уладить. Прекрасно. Но когда пишешь о чем-то подобном родному брату, сложно сохранять беспристрастность. Нелепо ожидать, что у тебя получится остаться в стороне. И Анджела написала ответ от чистого сердца.

Она призналась, что шокирована тем, что брат отказался от сана. Шон должен понимать, что все ирландцы будут шокированы не меньше, пусть даже священники миссии отнеслись к собрату с пониманием и оказали ему поддержку. Если Шон не сомневается в том, что навсегда утратил веру, то она рада счастью, которое он обрел в отношениях с подругой-японкой, и тому, что рождение сына доставило им обоим столько отрады. Анджела просила Шона осознать, что в тысяча девятьсот пятидесятом году ни один житель Каслбея не смог бы легко и непринужденно смириться с мыслью о священнике, вступившем в брак.

Она писала ответ, сидя в темной комнате. За окном шел дождь, а мать тыкала в открытую дверцу духовки грубой старой кочергой, держа ее обеими руками. Было очевидно, что миссис О’Хара не должна узнать о грехопадении сына. Когда матери не станет, можно будет еще раз все обсудить. Но сейчас подобная весть разрушит жизнь старой женщины, а ведь никто не поспорит с тем, что, когда раздавали судьбы, матери досталась очень плохая. Анджела соглашалась с братом, что это тяжело, но все же просила проявить высшую доброту и писать письма, как будто он все еще состоит в ордене. Поскольку миссис Конуэй просматривала каждый конверт, проходивший через ее почтовое отделение, Анджела решила, что будет указывать адрес Шона, как раньше. Что бы чувствовал Шон, окажись на его месте Анджела? Она допускала, что брат надеялся получить более теплое и исчерпывающее письмо, но при этом подчеркивала, что ее ответ был честным и практичным и ничего лучшего она пока предложить не может.

Письмо пролежало на комоде два дня, прежде чем опустилось в почтовый ящик. Анджела запечатала конверт, и можно было не опасаться, что мать его вскроет. Старушка думала, что внутри обычное письмо и сложенные вчетверо фунтовые банкноты – на оплату мессы. Анджела почти надеялась, что письмо унесет ветер или что оно упадет и потеряется, поэтому его никогда не отправят.

Клэр О’Брайен, которая всегда пытливо оглядывалась по сторонам, заметила конверт.

– Можно я отнесу письмо отцу О’Харе на почту? – нетерпеливо спросила она. – Когда отправляешь письмо в Японию, чувствуешь себя кем-то очень важным.

– Хорошо, отнеси, – откликнулась мисс О’Хара странным голосом.

– Давайте посмотрим на глобус, чтобы узнать, сколько стран облетит письмо, прежде чем попадет к адресату, – предложила Клэр.

Ей нравилось доставать старый глобус, который скрипел, когда вращался.

– Давай, – сказала мисс О’Хара, но не сделала ни малейшего движения, чтобы передать девочке глобус, стоявший рядом.

– Можно мне? – смутилась Клэр.

– Что? Ах да. Давай посмотрим.

Анджела поставила глобус на стол, но не спешила его повернуть.

– Итак, письмо покинет Каслбей… – подсказала Клэр.

Мисс О’Хара встряхнулась.

– Это самая трудная часть его путешествия, – заметила она, приходя в себя. – Если оно вырвется из цепких рук миссис Конуэй и его не вскроют с помощью пара, значит худшее позади.

Клэр пришла в восторг оттого, что выслушала скандальные обвинения в адрес ужасной миссис Конуэй, ужасной матери воистину ужасной Берни Конуэй. Клэр выбрала для доставки письма в Японию западный маршрут через Атлантику в Новую Шотландию, где, как известно, приземлялись все ирландские самолеты. Она медленно перевезла письмо через все Соединенные Штаты, направляясь на Гавайи, а затем в Японию.

«Наверное, так его и доставят, – думала Клэр. – Чем меньше земли, тем меньше остановок».

Она поинтересовалась, может ли отправитель выбрать маршрут для письма? Мисс О’Хара покачала головой. Возможно, маршрут зависит от того, в какую сторону раньше вылетит самолет? Клэр посмотрела на мисс О’Хару, ожидая подтверждения своей гипотезы, и, к удивлению, заметила в глазах Анджелы слезы.

– Он скоро вернется домой? – сочувственно спросила девочка.

Клэр поняла, что бедная мисс О’Хара, должно быть, скучает по Шону и, возможно, при ней не следует без конца твердить о том, как далеко ее брат и как огромен мир вокруг. Вероятно, это было бестактно.

Крисси сказала, что Клэр ненормальная, потому что большой палец на ее ноге больше второго. Это обнаружилось, когда Крисси красила ногти на ногах и в спальне так сильно пахло лаком, что Клэр захотела открыть дверь.

– Нельзя этого сделать, – прошипела Крисси. – Все почувствуют запах.

– Но никто не увидит лак у тебя под носками. Какой в этом смысл? – недоумевала Клэр.

– Смысл в том, что я – взрослая, а не тупая дура, как ты, – объяснила Крисси.

Клэр пожала плечами. Разговаривать было бесполезно. Диалог всегда заканчивался утверждением, что Клэр – зануда, и это, казалось, служило первопричиной всего. Крисси насмехалась над младшей сестрой по любому поводу.

– У тебя ужасные волосы. Гладкие, как бумажный пакет.

– Я же не втираю в них средство для прочистки труб, как ты, – парировала Клэр.

– Вот видишь. Ты такая дура, что даже не можешь накрутить себе бигуди.

Тут же, без паузы, Крисси атаковала с другой стороны:

– У тебя даже нет подруг. Я вижу, как ты сидишь на игровой площадке, как ходишь в школу и обратно совсем одна. Даже у твоих гадких глупых одноклассниц есть хоть капля ума, они понимают, что с тобой дружить нельзя.

– У меня есть подруги! – крикнула Клэр.

– Кто? Назови хотя бы одну. К кому ты ходишь домой по вечерам? Ответь! Нет у тебя никого!

Клэр искренне желала, чтобы Кэт и Пегги приходили к Крисси не так часто. При них Клэр не могла войти в спальню, а внизу ее постоянно просили что-нибудь сделать.

– У меня много разных подруг. На уроке домоводства я дружу с Мариан, потому что мы занимаемся за одним столом, а еще я дружу с Джози Диллон, мы сидим с ней рядом в классе.

– Фу, Джози Диллон – толстая и противная.

– Она не виновата в этом.

– Ну конечно, она же вечно таскается с едой в своей толстой руке и что-то жует.

Сама Клэр считала Джози скучной – та, казалось, ничем не интересовалась, однако была безобидной, доброй и одинокой.

Ругая Джози, сестра корчила бесившие Клэр гримасы:

– Брр, Джози Диллон! Хотя с кем еще ты могла подружиться, кроме как с этой бледной жирной размазней.

– Она не размазня! А у твоей Кэт вообще в волосах гниды, об этом все в школе знают.

– Ну разве ты не мерзкая? – закричала Крисси. – Зачем говорить о людях такие гнусности? К тому же о Кэт, которая всегда хорошо к тебе относится.

– Она никогда не относилась ко мне хорошо. Все, что я от нее слышала, – это «Заткнись и проваливай!». Ты говоришь точно так же.

Крисси посмотрела на ноги Клэр:

– Выставь ступню вперед.

– Зачем? Не буду!

– Давай, всего на минутку.

– Ты намажешь мне ногти этой ужасной красной краской.

– Нет, я не стану переводить на тебя лак. Просто покажи ногу.

Клэр с подозрением свесила ступню с кровати, и Крисси осмотрела ее.

– Покажи другую, – велела старшая сестра, и младшая нервно выполнила просьбу.

Тогда Крисси заявила, что Клэр настоящий урод. Второй палец на ноге должен быть длиннее большого. Так было у Кэт и Пегги, так было у Крисси, у всех на пляже были такие ноги. Клэр пыталась возразить. Почему палец назвали большим, если он не самый большой?

– Ну-ну, – покачав головой, протянула Крисси.

Клэр испугалась.

– Я пойду спрошу у мамы, – сказала она, слезая с кровати, но Крисси толкнула сестру обратно.

– Ты не будешь ни о чем спрашивать. Мама захочет узнать, почему мы говорили о пальцах на ногах. Может быть, вздумает посмотреть на мои. Держи свои гадкие жалобы при себе и не показывайся на людях босиком.

Клэр снова заползла на свою кровать. Крисси посмотрела на сестру и решила проявить сочувствие. Обвинение в уродстве было хуже всего остального, что Крисси делала прежде.

– Послушай, никто ничего не заметит, а я тебя не выдам.

Но Клэр по-прежнему выглядела несчастной.

– …И Джози Диллон не так уж плоха. Уж лучше дружить с ней, чем совсем не иметь подруг.

– Мисс О’Хара, а у вас в школе была подруга? – поинтересовалась Клэр.

– Да, даже несколько. Почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно, что с ними случилось?

– Ну, Нелли Берк работает в доме доктора Пауэра. Мы дружили, когда я была примерно в твоем возрасте. Маргарет Руни уехала в Англию и вышла замуж, она живет рядом с моей сестрой. А Сисси О’Коннор стала монахиней, благослови ее Бог, и молится за всех нас в монастыре на севере.

– Они не вкалывали как проклятые вместе с вами?

– Нет, не вкалывали, они считали меня сумасшедшей.

Клэр успокоилась. Оказывается, она была не одинока в своем чудачестве.

– Но когда я попала в среднюю школу при большом монастыре, все изменилось, потому что там было много людей с общими интересами и свою работу не нужно было скрывать. А когда я училась в педагогическом колледже, у меня были замечательные подруги. В некотором смысле мы дружим до сих пор, но, разумеется, сейчас, когда я живу здесь, все уже не то. Большинство моих подруг по колледжу преподают в Дублине… Не волнуйся, у тебя будет достаточно времени, чтобы завести друзей.

Анджела старалась обнадежить Клэр. Похоже, девочку кто-то допекал. Вряд ли все вокруг испытают восторг, видя, как один из них выбился в люди. Клэр требовались ободрение и поддержка, но никому такая мысль даже в голову не приходила.

– Я правда волнуюсь. Не хочу быть ненормальной, – печально призналась Клэр.

– Что ж, надеюсь, ты не зазнайка, которая думает, что она какая-то особенная. Гордыня – это грех, насколько тебе известно.

– Полагаю, вы правы.

– Такие вещи следует знать, а не предполагать. Это написано черным по белому в катехизисе. Два великих греха, враждебных надежде, – гордыня и отчаяние. Не следует предаваться ни одному из них.

– А вас когда-нибудь тянуло к одному из них?

Характер Клэр представлял собой странную смесь. Иногда она вела себя довольно бесцеремонно и пытливо, словно равная учительнице, сидящей напротив. Но в то же время она могла быть в высшей степени уважительной и в монастыре не позволяла себе ни малейшего намека на близкие отношения с мисс О’Харой и вечерние встречи в ее коттедже.

– Если тянуло, то скорее к отчаянию, – ответила Анджела. – Иногда я думала, что у меня ничего не получится и вообще зачем все это нужно? Но я справилась, и вот я здесь – учу второго великого гения, который выйдет из Каслбея. Что ж, может быть, ты откроешь книги и на время оставишь разговоры о врагах надежды и о давних подругах?

Клэр хихикнула и достала особые тетради, купленные в магазине мисс О’Флаэрти. Они отличались по цвету от школьных, чтобы не перепутать. И Клэр, и Анджела знали, что никто в школе не обрадуется, узнав, что мисс О’Хара часами бесплатно обучает десятилетнего ребенка в частном порядке. Об этом никому не говорили. Мама Клэр думала, что дочь ходит на дополнительные уроки, потому что немного отстала. Чтобы получить в Каслбее достойное образование, приходилось хитрить.

Когда наступило лето, Дэвид от души пожалел, что семья Нолана решила снять дом на утесе. Сначала из Дублина полетели письма с пожеланием арендовать самый лучший дом и просьбами прислать список жилья. В Каслбее практиковали иной подход. На Клифф-роуд стояло двадцать зданий. Летом владельцы сдавали их – обычно сроком на месяц. Ближе к полю для гольфа были дома другого типа – может быть, поменьше, но идеальные для заядлых игроков в гольф. На другой стороне бухты громоздилось еще одно скопление домов. Некоторые из них принадлежали людям, жившим в двадцати милях отсюда и приезжавшим погостить на лето. Арендаторы знали дома и понимали, чего хотят. Растолковать это Ноланам оказалось очень трудно. Молли Пауэр устала от попыток.

Она остановила свой выбор на Крест-Вью и договорилась об аренде с сестрой миссис Конуэй, владелицей дома. Молли поведала о высокообразованной семье из Дублина с тремя детьми и горничной, между делом оскорбив семейство Конуэй предложением обновить облупившуюся краску на крыльце, пострадавшем от вечного ветра и брызг. Проглотив обиду, хозяева распорядились покрасить крыльцо. Они не желали, чтобы какая-то высоколобая семья из Дублина дурно отзывалась об их доме.

Дэвид выбился из сил, осматривая вместе с матерью дом в Крест-Вью и поневоле сталкиваясь с неразрешимыми вопросами о том, где будут спать родители Нолана – в этой комнате с окнами на улицу или в той. Кэролайн Нолан согласится делить комнату с подругой, которую пригласила? Комната наверху достаточно хороша для горничной, по мнению Дэвида? У дублинских горничных могут быть особые запросы.

Накануне приезда Ноланов миссис Пауэр договорилась о доставке продуктов на кухню в Крест-Вью в качестве приветствия. Дэвид наблюдал за матерью, пока она лихорадочно проверяла список.

– Не думаю, что она оценит твой добрый жест, – услужливо подсказал он. – Нолан говорит, его мать большую часть времени не в себе.

– Дэвид, прекрати, пожалуйста, эти глупости! – в ярости крикнула миссис Пауэр. – Я из кожи вон лезу, чтобы ты провел лето с друзьями и чтобы им было здесь комфортно. И вся твоя помощь – это оклеветать бедную женщину, которую ты никогда не встречал. Честное слово, это невыносимо.

– Я ее видел, когда она приезжала к Нолану на каникулах, – уточнил Дэвид.

– И?..

– Вроде в тот день она чувствовала себя лучше, – невозмутимо сообщил он.

«Лавка семьи О’Брайен выглядит хорошо», – подумал Дэвид.

Магазинчик обновил вывеску, а еще одну большую жестяную вывеску повесил рядом поставщик мороженого, так что лавка смотрелась более современно, чем в прошлом году. Наверное, за прилавком будет трудиться вся семья: взвешивать мороженое, отсчитывать леденцы, раскладывать апельсины по белым бумажным пакетам, давать сдачу, заворачивать в жиростойкую бумагу ломтики вареной ветчины и бекона. Томми и Неду будет чем заняться летом, чтобы заработать деньги на карманные расходы.

Однако ни того ни другого не было видно. Дэвид спросил о братьях у Крисси и узнал, что они уехали в Англию несколько месяцев назад. Зачем? Чтобы работать на стройке, разумеется. Новость заставила Дэвида вздрогнуть.

Крисси не знала, нравится братьям в Англии или нет. По пятницам они пишут домой. Пишут ли они каждую пятницу? Нет, зато присылают кое-что другое. Конечно. Он совсем забыл.

Миссис О’Брайен обслуживала другую семью покупателей, юная Клэр аккуратно накладывала мороженое, и за ее действиями внимательно следил клиент. Если в магазине покупатель за два пенса получит чуть меньше мороженого, случится настоящая катастрофа. Только у Крисси было время поболтать.

– Джеймс Нолан и его семья приезжают на лето в Крест-Вью.

– Тот парень, что обжег себе рот? – хихикнула Крисси.

– Он самый.

– Что ж, отлично, он как раз успеет на пикник, который Джерри устраивает на песчаных холмах рядом с полем для гольфа. Джерри все тебе расскажет, – заговорщицки шепнула Крисси.

Это была хорошая новость. Дэвид задавался вопросом, не окажется ли этот визит Нолана последним. Тайный пикник в дюнах выглядел заманчиво.

– У него есть сестры? Джерри жаловался, что девушек не хватает. А по-моему, вполне достаточно, – сказала Крисси.

– Да, сестра Кэролайн, и она приедет с подругой, но не думаю…

Дэвид внезапно замолчал. Признаться, что сестра Нолана не из тех девушек, кого можно пригласить на подобную вечеринку, показалось ему невежливым.

Молли давно не испытывала столь радостного волнения. Подумать только, известная дублинская семья приедет в Каслбей по слову мальчика, который гостил в ее доме. Молли чувствовала себя польщенной. Она надеялась, что юный Джеймс Нолан не приукрасил их стиль жизни.

Письма Шейлы Нолан были вежливыми и теплыми, но, к сожалению, свидетельствовали об убеждении, что Каслбей чем-то сродни Монте-Карло. Миссис Нолан писала, что с нетерпением ждет возможности каждый день ходить вместе с Молли в спа-салон. Спа-салон? Должно быть, Шейла имела в виду ванны с морскими водорослями, но они были старыми, обшарпанными и ржавыми, в них купались только священники и всякая эксцентричная публика. Молли вряд ли смогла бы преобразить их, покрыв слоем краски, как в случае с домом.

Но разве не здорово было бы пообщаться с жителями Дублина, посмеяться над заведением «У Роберта», в начале Графтон-стрит, поинтересоваться, работает ли по-прежнему милая мисс такая-то у Свитцера и обновил ли Томас Браун витрину? Жаль, что Молли мало кого могла познакомить с Ноланами. Диллоны из отеля были неоднозначной семейкой, а кого еще можно было позвать – даже в голову не приходило. Ноланы сочли бы их скучными и недалекими.

Доктор Пауэр посоветовал жене расслабиться, но мужчины ничего не смыслили в светской жизни. Пэдди сказал, что на протяжении многих лет наблюдал, как со всей страны в Каслбей приезжали на отдых сильные мира сего, что смотрелось забавно, но они как будто вовсе не стремились к привычному комфорту и стилю жизни. Здесь, посреди большой бухты и скал, пронизанных солнечным светом, было нечто, что восполняло все остальное. Пэдди был уверен, что с Ноланами произойдет то же самое.

Возможно, он был прав, но Молли хотелось, чтобы к ним порой заходили друзья на бокал шерри и чтобы у них был свой круг общения – компания, с которой приятно встретиться в отеле. Выходить куда-либо вместе с Пэдди было опасно, потому что все отпетые пьяницы и местные горемыки стремились тут же в подробностях поведать доктору о симптомах своих болезней. Еще Молли жалела, что у них нет оранжереи. Разве не чудесно было бы предложить Ноланам: «Приходите к нам в зимний сад на чашечку кофе, мы вечерами всегда там сидим». Почему она в прошлом не проявила настойчивость и не убедила Пэдди? Бампер Бирн, занимавшийся в Каслбее строительством, утверждал, что соорудить нечто подобное нетрудно. Но Молли хотела подыскать кого-то более изысканного и стильного, чем Бампер. В итоге осталась без оранжереи.

У Молли упало сердце, когда она вспомнила, как Шейла Нолан поинтересовалась, где делать покупки. Покупки? В Каслбее? Представьте себе даму из Дублина, которая привыкла ходить в «Смитс» возле сквера Стивенс-Грин, а теперь вынуждена толкаться в тесной лавке О’Брайена и ждать, пока вокруг смеются и резвятся дети. А эта грубоватая Крисси с кудряшками и худенькая, отрешенная Клэр, которая в минуты затишья тут же хваталась за книгу? В их лавке не было ничего для покупателей с взыскательным вкусом, абсолютно ничего.

Вспомнив без всякого удовольствия о лавке О’Брайена, Молли сообразила, что не включила в список продуктов ни муки, ни других ингредиентов для выпечки. Ноланы везли с собой горничную, которая могла захотеть испечь булочки или хлеб в первый же вечер, а они не знают, где и что приобрести. Молли следовало докупить пачку цельнозерновой муки, белой муки и соды. Она же понимает, что Ноланам нет нужды питаться магазинной едой, как другим людям, не привыкшим к хорошей жизни.

Лучше решить этот вопрос прямо сейчас. Завтра, когда приедут Ноланы, у нее будет столько всего на уме: нужно будет уложить волосы и сделать последние приготовления. Прогулка пошла бы ей на пользу, день был чудесный.

Она направилась вниз по Клифф-роуд, бросая быстрые взгляды по сторонам, словно видела Крест-Вью впервые. Будущий дом Ноланов, безусловно, казался на улице самым нарядным благодаря свежей покраске. Молли распорядилась, чтобы на лужайке постригли траву, поэтому дом выгодно отличался от других. Внизу на пляже уже царило заметное оживление, сезон начался. Пэдди, несомненно, прав: Ноланам здесь понравится.

У О’Брайена в лавке было затишье, поэтому работала только Клэр. Девочка сидела за прилавком, уткнувшись в книгу.

– Я подожду, пока ты будешь готова, – съязвила Молли.

Клэр подняла глаза, еще не осознав, что следует обслужить покупательницу.

– Миссис Пауэр, вы изучали в школе облака? – спросила она.

– Облака?

– Облака. Мама с папой этого не проходили, а меня заинтересовали кучевые облака. Оказывается, они бывают самые разные, а я думала, это название только для одного вида.

– У меня сейчас нет времени говорить об облаках. Я должна купить муки, если ты можешь мне ее отпустить. Наверное, лучше подождать твою маму…

– Нет-нет. – Клэр виновато отложила книгу. – Что вы хотели, миссис Пауэр?

Девочка достала муку и соду для хлеба и даже предложила кулинарный жир, а затем аккуратно вывела общую сумму на обратной стороне белого бумажного пакета. Она выглядела такой напряженной, что Молли почувствовала укол вины за то, что так резко осадила ребенка. Клэр была совсем юной, и, конечно, было приятно смотреть, как девочка старается учиться. Но у нее был такой уличный вид в этом выцветшем платье – слишком коротком и широком в плечах. Почему Агнес О’Брайен не могла прилично одеть ребенка, когда была на летней выставке, ведь это бросало тень на весь Каслбей? Раздражение вернулось к Молли.

– Всего один фунт четыре шиллинга, миссис Пауэр, – сказала Клэр, протягивая список, но Молли отмахнулась и полезла в сумочку за купюрами.

В лавку вошла группа англичан. Том О’Брайен, услышав стук двери и голоса, выглянул, чтобы обслужить их самому. Это были приятно изъяснявшиеся люди, которые остановились в отеле Диллона. Молли с интересом посмотрела на них, размышляя, не смогли бы они составить компанию ей и Ноланам.

Том О’Брайен по-хозяйски стоял посреди лавки, с удовольствием прислушиваясь к светской беседе между миссис Пауэр и покупателями. Только когда вновь раздался дверной звонок и вошли новые посетители, он сообразил, что следует ускорить обслуживание и встать за прилавок.

– Надеюсь, еще увидимся, пока вы здесь, – произнесла Молли.

Она была рада узнать, что две английские пары приехали в отпуск каждая на своей машине и с собакой. Одно это сразу повышало их статус.

Молли повернулась к Клэр:

– Я беру сдачу и бегу домой.

– С вас двадцать четыре шиллинга, миссис Пауэр.

– Знаю, я же дала тебе пять фунтов, – нетерпеливо сказала Молли.

– Быстрее, Клэр, отдай миссис Пауэр сдачу. Давай же.

Клэр колебалась.

– Вы… э-э… не дали… Вы еще не дали мне денег, – в отчаянии выпалила девочка.

– Клэр! – пришел в ужас Том О’Брайен. – Миссис Пауэр сказала, что дала тебе пять фунтов. Выдай ей сдачу сию же минуту. Что на тебя нашло? Двадцать четыре шиллинга. Отсчитай миссис Пауэр три фунта шестнадцать шиллингов. Хватит витать в облаках.

– Миссис Пауэр убрала пять фунтов обратно в сумочку, – возразила Клэр.

– Мне очень жаль, миссис Пауэр, – сказал Том, оттолкнув дочь от ящика, где хранились деньги, и начал рыться в поисках сдачи.

– Папа, смотри, там нет купюры в пять фунтов. Миссис Пауэр достала ее, но положила обратно в сумочку, когда заговорила с теми людьми…

Все в магазине с интересом наблюдали за происходящим. На лице Молли выступили красные пятна.

– За всю мою жизнь… – начала она.

– Пожалуйста, простите, миссис Пауэр…

Сгорая от стыда, Том О’Брайен пинком распахнул заднюю дверь, чтобы позвать Агнес, которая помогла бы справиться с притоком новых зрителей.

Молли открыла сумочку, выставив на всеобщее обозрение пятифунтовую банкноту, наспех засунутую обратно.

«Я все равно не стала бы это скрывать», – попыталась успокоить себя Молли.

К тому же теперь скрыть что-либо не представлялось возможным. Промах Молли был слишком очевиден для всех. Румянец на ее лице заалел еще ярче.

– Все в полном порядке, мистер О’Брайен. Ваша дочь совершенно права: я действительно по ошибке положила пять фунтов обратно в сумку. Как хорошо, что у вас такой бдительный кассир.

Молли любезно протянула купюру, отмахнувшись от Тома и намеренно вручив ее Клэр.

Девочка спокойно приняла деньги и выдала сдачу. Она не присоединилась к бормотанию отца и заверениям в том, что такое могло случиться с кем угодно.

– Спасибо, миссис Пауэр, – сдержанно поблагодарила Клэр.

– Спасибо тебе, Клэр, – ответила Молли Пауэр.

За ее спиной звякнул дверной звонок.

– Она больше никогда не придет сюда за покупками, – сказал Том О’Брайен жене.

День выдался долгим. Клэр так и не дочитала главу об облаках в учебнике географии. Родители не смогли выкроить время, чтобы поговорить с дочерью наедине, а она не успела сообщить им свою точку зрения на недоразумение с миссис Пауэр. С каждым следующим часом она все меньше раскаивалась и все больше злилась на Молли Пауэр. В конце концов, это была вина покупательницы, а она даже не извинилась. Клэр ненавидела сейчас отца и готова была просто убить его за то, что он унижался перед миссис Пауэр и огорченно извинялся за промах, в котором была виновата та женщина, а не он и его дочь.

На пару приятных мгновений магазин оказался пуст. Клэр протянула руку к учебнику географии и тут же отдернула ее при взгляде на мать.

– Все в порядке, он забудет об этом. К завтрашнему дню все простит, – ласково успокоила ее Агнес.

– Тут нечего прощать! Она не дала мне денег. Я должна была отдать ей три фунта шестнадцать шиллингов и продукты, так, что ли?

– Тише, Клэр, не упрямься. До чего же трудно с тобой!

– Со мной не так уж трудно. Я просто хочу знать. Если я должна так делать, скажите мне, и я буду так делать. Я же не знала об этом раньше.

Агнес с нежностью посмотрела на младшую дочь:

– Не понимаю, откуда ты такая взялась. Ты умнее всех нас, вместе взятых.

Клэр эти слова не успокоили, она по-прежнему выглядела возмущенной.

– Порой случается так, что нет ни правых, ни виноватых. Не для всего можно установить правила. Так тебе понятно?

– Да, – немедленно согласилась Клэр, – теперь мне понятно. Как со Святым Духом.

– С чем?

– Со Святым Духом. Мы должны верить в Него, не понимая Его. Он не птица и не ветер. Чем-то Он все же является, и нам достаточно это знать, а понимать необязательно.

– Не думаю, что это совсем одно и то же, – озадаченно ответила Агнес. – Но если этот пример поможет тебе уяснить, как вести торговлю в маленьком поселке вроде нашего, тогда, ради всего святого, воспользуйся им.

Лавка закрылась в одиннадцать вечера. У Тома О’Брайена ныла спина от наклонов и подъема тяжестей. Он уже забыл о летних тяготах и усталости. Шла первая неделя лета. Впереди с божьей помощью маячило еще десять таких же, благодаря которым они могли бы хоть как-то заработать на жизнь. Том задолжал маслобойне, а беконная фабрика выдавала немного товара в кредит до первой летней прибыли. Том глубоко вздохнул: было так трудно предугадать спрос. В прошлом году покупатели сметали готовые торты в твердой глазури, а в этом году Том продал только два, а остальные засыхали у него на глазах.

Современная жизнь была так непредсказуемо сурова, что человеку с женой и шестью детьми не доставалось ничего, кроме круглосуточных тревог и забот.

Том беспокоился о сыновьях, уехавших в Англию, особенно о старшем Томми – парень медленно соображал, его было легко провести. Как он вообще мог выжить в Англии, где такой ушлый народ, у которого все схвачено? А более смышленый Нед был еще очень молод, ему не исполнилось даже шестнадцати. Том О’Брайен жалел, что у него нет крупной фирмы, где его сыновья могли бы работать вместе с отцом, ездить в другие города, учиться торговому ремеслу в крупных бакалейных лавках, чтобы затем вернуться домой в Каслбей. Это были всего лишь мечты. Лавка служила семье последним оплотом. Они бы давно погорели и увязли в долгах, если бы не ежегодный наплыв посетителей, который начинался в первую неделю июня и резко заканчивался первого сентября. Ежегодно одиннадцать недель тяжкого труда окупали сорок одну неделю простоя.

Том позвал Агнес, чтобы узнать, есть ли в доме горячая вода.

– Зачем тебе ночью горячая вода?

– Мы продаем соли для ванн. На лицевой стороне упаковки нарисован человек с больной спиной и написано, что боль отпустит, если принять солевую ванну, – простодушно ответил Том.

Агнес изучила упаковку.

– Сейчас вскипятим. Клэр, прежде чем ляжешь спать, наполни, пожалуйста, пару кастрюль вместе с Крисси. А где Крисси?

– По-моему, она с Кэт и Пегги выполняет задание на каникулы, – машинально соврала Клэр.

Она знала, что пришла пора летних развлечений и разодетая в пух и прах троица, сняв носки и щеголяя накрашенными ногтями на ногах, шастает по улицам.

– Эта девица возглавит страну, раз выполняет столько домашней работы даже на каникулах, – проворчал Том О’Брайен. – Можно узнать, почему у нее каждый семестр плохие оценки?

– У нас в монастыре очень строгие требования, не как у Братьев. Монахини ко всем придираются, – ответила Клэр и загрохотала кастрюлями.

Чтобы хоть немного облегчить себе жизнь, она была вынуждена прикрывать старшую сестру. Когда Крисси пропадала на улице, она меньше мучила Клэр.

Мать открыла упаковку соли для ванн.

– Трудно поверить, что это поможет, – усомнилась она. – Иди в ванную, Том. Посмотрим, что из этого выйдет.

Клэр была еще на ногах. Младшие братья давно уснули. Крисси должна была вернуться домой после закрытия аттракционов, где она, наверное, что-нибудь выиграла в лотерею за полпенни и покаталась на автодроме. Томми и Нед крепко спали в своей берлоге в далеком Килберне.

– Ступай в постель, дочка. Ты сегодня очень помогла мне, – сказала мать. – Я должна поставить на ноги твоего отца. Мы не можем допустить, чтобы у него разболелась спина в первую неделю лета.

Готовясь ко сну, Клэр услышала, как родители смеются в ванной. Это подействовало на нее успокаивающе. Она выглянула в окно и увидела Джерри Дойла. Он шагал в сторону пляжа вместе с хорошенькой девушкой из числа приезжих. Если Крисси узнает об этом, то разозлится. Клэр увидела компанию, которая побывала в пабе у Крейга и направлялась на другую сторону залива по Фар-Клифф-роуд, унося с собой бутылки в крафтовых пакетах. Вероятно, они сняли там дом. Вдали шумела танцевальная музыка, собрав народ со всего побережья. Крисси до смерти хотелось туда пойти, но для этого ей должно было исполниться шестнадцать. Ждать оставалось два года и пять месяцев. Луна прочертила над морем остроконечную дорожку. Каслбей оживал в предвкушении лета.

Ноланы прибыли из Дублина поездом, и Пауэры приехали за ними на станцию в город, который находился в двадцати милях от побережья. Когда доктор Пауэр увидел количество багажа рядом с ними, он немедленно вызвал носильщика. Предполагалось задействовать две машины: «форд» Пауэров и такси. Шейла и Джим Нолан с интересом огляделись по сторонам и заметили бегущего к ним Дэвида. Встреча сопровождалась множеством рукопожатий, а Кэролайн Нолан и ее школьная подруга Хилари без устали хихикали.

На миссис Нолан было струящееся платье с огромными красными и зелеными цветами, будто она собралась на светский прием в саду. Шейла осмотрелась вокруг и принюхалась к воздуху, словно подозревая, что он заражен микробами.

Доктор Пауэр, широко и радушно улыбаясь, взял ее руки в свои, а затем пожал руку Джиму и рассказал, как приятно было видеть их сына в гостях и как жители Каслбея ждали возможности приветствовать их семью. Пэдди сообщил, что его жена устраивает чаепитие в арендованном для гостей доме, иначе она тоже была бы здесь.

Худощавый светловолосый Джим Нолан имел слегка рассеянный вид. Ему приходилось присматривать за женой, способной на весьма эксцентричные выходки. Шейла в молодости, должно быть, блистала красотой. Даже сейчас, приближаясь к сорокалетию, она была очаровательна, а пронзительный взгляд ее светлых глаза мог привести в замешательство кого угодно. Она долго и пристально смотрела на Пэдди Пауэра.

– Вы хороший человек и достойны доверия, – сообщила Шейла после паузы.

Доктор Пауэр давно привык к подобным взглядам, регулярно сталкиваясь с ними на работе.

– Очень на это надеюсь, потому что вам придется положиться на меня и всех нас, пока вы не приноровитесь к необычным традициям здешних мест.

С этими словами Пэдди мягко усадил чету Нолан в свою машину, куда также поместилась большая часть багажа. Дэвиду поручили нанять такси для детей и горничной Бриды. Все долго махали друг другу руками и бурно прощались, чтобы через двадцать миль снова встретиться в Каслбее.

Дэвиду показалось, что Кэролайн и Хилари относились ко всему, что видели, с легким презрением. Они спросили, где находится ближайший крупный город, и захихикали, узнав, что находятся в нем. Они поинтересовались, далеко ли до главной дороги, и захихикали еще громче, услышав, что проехали по ней уже три мили. Они осведомились о теннисе и явно разочаровались, выяснив, что клуба как такового здесь нет, но можно поиграть в теннис в отеле. «Где же вы встречаетесь, если у вас нет клуба?» – удивились они, и Дэвид поймал себя на мысли, что почти извиняется. В конце концов таксист, который подрабатывал на катафалке и владел половиной доли в пабе, пришел Дэвиду на подмогу. Он описал Каслбей в гораздо более привлекательных выражениях, напирая на неизменное повышение качества услуг и популярность поселка, куда приезжали английские пары – как правило, люди средних лет, с машиной, собакой и клюшками для гольфа. Только представьте, что они проделывают весь этот путь до Каслбея и выбирают поселок в Ирландии, а не в собственной стране, Шотландии или Уэльсе. Дэвид понял, что подход таксиста более удачен, чем его манера искать всему оправдание. Парнишка оживился и рассказал гостьям о гольф-клубе и о том, что в этом году они с Ноланом подумывают об обучении гольфу, а клюшки можно взять в аренду прямо на месте. Кэролайн и Хилари опять захихикали и признали, что идея прекрасная и они тоже не против поучиться игре в гольф.

Дэвид предупредил, что по-настоящему прекрасный вид на море открывается за холмом Беннетта, и нетерпеливо уставился на девочек, чтобы понять их реакцию. Их лица говорили сами за себя, поэтому Дэвид радостно откинулся на спинку кресла и заговорщицки подмигнул таксисту.

Перед ними раскинулось все побережье, девочки притихли… Начался отлив, и пляж расстилался огромным серебристым ковром, а скалистые мысы по краям бухты казались ярко-фиолетовыми. Когда автомобиль подъехал к развилке, больше не было нужды ничего объяснять, Каслбей говорил сам за себя. Они ехали по главной улице. Справа высилась большая церковь, а прибранные к лету магазины блистали свежей краской. За белой каменной оградой некоторых лавок сидели и болтали на солнышке отдыхающие. Люди ели мороженое и несли пляжные мячи, а дети сжимали в руках резиновые кольца и рыболовные снасти. В воздухе витал запах моря. Это было похоже на рай.

Такси медленно следовало по Черч-стрит, чтобы пассажиры могли насладиться окружающим видом. Девочки переводили взволнованные взгляды с фасада большого танцевального зала на вход в отель Диллона. Они приметили мясную лавку Двайера с крупной вывеской, которая гласила: «Приобретайте здесь мясо для праздничного стола». Казалось, все встречные друг с другом разговаривают и обмениваются приветствиями, словно прохожие на улице, ведущей к морю, хорошо знакомы.

Такси торжественно свернуло направо, на Клифф-роуд, чтобы полюбоваться видом на пляж.

– А вот и Джерри Дойл! – воскликнул Нолан, обрадованный, что узнал парня. – С кем это он?

– Это его сестра Фиона, я тебе о ней рассказывал, – ответил Дэвид.

Дойлы помахали рукой, и Джеймс Нолан шумно выдохнул:

– Она великолепна.

Девочки на заднем сиденье рассердились. Им не нужно было ничего произносить вслух, их настроение можно было понять по тому, как они заерзали на месте.

– И как же мы станем великими гольфистами, если ты будешь вздыхать при виде первой девушки, которую встретил в Каслбее? – съязвил Дэвид.

– Вот именно, – поддакнула Кэролайн. – Мы не хотим, чтобы отдых оказался испорчен из-за всяких глупостей и любовных историй.

– Конечно не хотим, – горячо поддержала подругу Хилари.

Все эти доводы не убедили Нолана, но времени на споры не осталось – пора было выходить из такси, чтобы радостно воссоединиться со взрослыми на лужайке у дома. Дэвид заметил, что мать сделала прическу и надела лучшее платье. Бонса с собой не взяли. Должно быть, его оставили дома на привязи, исходя из здравого предположения, что пес не придаст собранию изысканности. Сад купался в лучах солнечного света. Молли привела с собой Нелли, чтобы та помогла подать приветственный чай. В саду расставили стулья и парусиновые кресла. На веранду вынесли на подносах чашки, бутерброды и булочки, разрезанные пополам, с яйцом на одних половинках и ломтиком ветчины на других. Гостей угощали яблочным пирогом, разложенным на двух больших тарелках. Нелли щеголяла в маленьком белом чепце и фартуке. Джеймс познакомил ее с Бридой, которая тут же сняла шляпу и плащ и отправилась на кухню помогать.

Миссис Нолан откинулась на спинку кресла, закрыв глаза от удовольствия.

– Какой чудесный прием! – восхитилась она. – Какое красивое место! Джеймс, нам повезло, что у тебя такие замечательные друзья, они сделали все это возможным.

Молли Пауэр покраснела от удовольствия.

– Господи, после Дублина здесь все кажется таким скромным и непритязательным, – сказала она дрожащим голосом, который Дэвид слышал нечасто.

– Здесь божественно, – возразила миссис Нолан. – И я уверена, что с мухами можно легко справиться.

– С мухами? – поразилась Молли.

– Да, но этого следовало ожидать. Я прикинула, что на восемь обычных мух здесь приходится одна трупная, не так уж плохо.

– Да, наверное, это неплохо, – недоуменно произнесла Молли.

– Конечно, мы привезли с собой довольно много муслина. Но надо же понимать, что это отпуск, нам следует больше находиться на свежем воздухе и… Они же не могут убить нас?

– Э-э… Кто?

– Мухи. Они не могут нас убить, так что, по-моему, это райское место.

Мнение гостей по поводу будущего лета в Каслбее сложилось окончательно. Доктор Пауэр сообщил Шейле, что это одно из самых здоровых мест в мире благодаря морю, озону и Гольфстриму. Бог знает что еще Пэдди добавил для пущей убедительности, чтобы мать Нолана перестала бояться блох, сырости или инфекции.

К ним пожаловала сестра миссис Конуэй, чтобы поглядеть на высокообразованное семейство из Дублина, и опешила, увидев на лужайке Крест-Вью восьмерых человек, которым две горничные подавали чай. Но любопытство взяло верх, и она вошла. Ей вынесли стул, чашку чая, а миссис Нолан выразила хозяйке дома благодарность за то, что она предоставила гостям лучшее жилье в Каслбее. Сестра миссис Конуэй все выслушала, задала около восьми уточняющих вопросов и удалилась на почту, чтобы заполнить анкету и зарегистрировать новых гостей. Доктор Пауэр прочел лекцию о несчастных случаях на воде. По его словам, каждый год на протяжении последних четырнадцати лет летом кто-нибудь тонул. Все погибшие, за одним исключением, были из числа приезжих. Несчастный случай, как правило, происходил в первые несколько дней – до того, как люди успевали приноровиться к сильному подводному течению, которое следовало за большой волной и утягивало в открытое море. По всему пляжу висели предупреждения, но никто им не верил. Там дежурил спасатель, только он мало что мог сделать. К тому же, если купальщика уносила волна, зов о помощи часто поступал слишком поздно.

Доктор Пауэр говорил очень серьезно. Кэролайн пришла в ярость от нравоучений и заявила, что брала уроки плавания в купальнях Дун-Лэаре. Доктор Пауэр парировал, что некоторые утопленники, чьи посиневшие тела ему довелось осматривать, плавали в других местах в течение тридцати лет. В Каслбее было очень-очень сильное течение, настаивал Пэдди, и он был бы плохим человеком, пригласив сюда друзей и не сообщив им об опасности. Слова доктора прозвучали внушительно, и все ненадолго притихли. Этого было достаточно, чтобы произвести впечатление. Тогда доктор Пауэр заговорил о гольф-клубе, упомянул о желании поиграть с мистером Ноланом и намекнул, что мальчикам стоит на лето присоединиться к младшим членам клуба и брать уроки у Джимми – настоящего профессионала. Миссис Нолан поинтересовалась, есть ли в поселке хороший парикмахер. Если миссис Пауэр выглядела так элегантно, хороший парикмахер здесь, несомненно, был. Нелли и Брида болтали на кухне о танцах, развлечениях и фотоснимках.

Кэролайн потянулась, пожаловалась, что чувствует себя грязной после поездки, и попросила разрешения переодеться. Они с Хилари затащили чемоданы наверх и расположились в своей комнате. Вскоре девочки вернулись. Кэролайн распустила стянутые на затылке волосы. Они слегка вились, как у Фионы Дойл, но были не такими пышными. Кэролайн надела желтую рубашку с белыми шортами и выглядела просто сногсшибательно.

– Покажешь мне Каслбей? – спросила она Дэвида.

Было заманчиво покрасоваться на публике с такой стильной штучкой в белых шортах и желтых туфлях в тон рубашке. Дэвиду захотелось провести для нее экскурсию у всех на виду. Но это было бы дурным тоном.

– Конечно, – откликнулся он, делая вид, что не понял намека. – Давайте захватим купальники, встретимся здесь через десять минут, и я покажу вам пляж.

Дэвиду показалось, что Кэролайн расстроилась.

«Отлично, – подумал он. – Я ей понравился».

Тем летом выдалось несколько дождливых дней. Небо порой затягивало облаками, а во время прилива обязательно поднимался ветер. Но никто не запомнил этих мелочей. Хилари заявила, что провела в Каслбее лучшие каникулы в своей жизни. В следующем полугодии она поссорилась с Кэролайн, что положило конец их дружбе, и это был первый и последний приезд Хилари в Каслбей. Миссис Нолан окрепла и загорела. Она сдружилась с Молли Пауэр и даже брала вместе с ней в отеле уроки тенниса ранним утром, когда вокруг было мало народу. Они обе жалели, что в юности не занимались теннисом, и теперь наверстывали упущенное. Отец Нолана пробыл в Каслбее две недели, потом ему пришлось вернуться на работу, но он приезжал на выходные.

Почти каждый день они выбирались куда-нибудь на обед, и Дэвид обычно был с ними. По воскресеньям Ноланы ходили к Пауэрам. Молли устраивала настоящее застолье с ростбифом или двумя цыплятами, на первое – суп, в завершение – пудинг. И пока туристы жевали апельсины и пытались вскипятить на пляже чай, Пауэры и Ноланы поднимались по скалистой тропе либо к дому доктора, либо в Крест-Вью, где Нелли или Брида готовили чай с бутербродами, печеньем и яблочным пирогом. Это и правда был рай.

А еще они любили пикники и, поскольку у Ноланов был примус, часто готовили сосиски, которые были гораздо вкуснее на свежем воздухе. Никто не говорил миссис Нолан, что дети жарили сосиски самостоятельно, потому что Шейла боялась пожаров. Примус они держали в гараже Пауэров, чтобы избежать лишнего шума.

Тем летом – впервые за долгое время – в Каслбее никто не утонул. Один ребенок чуть не попал в беду, но доктор Пауэр оказал ему помощь, бедолагу вырвало морской водой, и через час о происшествии почти забыли. А еще женщина упала и сломала бедро на тропинке, ведущей к пляжу, после чего доктор Пауэр вышел к обрыву в рубашке без рукавов и вбил в землю палку с табличкой и надписью: «Очень-очень опасно». Поселковому комитету инициатива не понравилась, и доктору Пауэру велели убрать предупреждение. Однако Пэдди ответил, что именно ему приходится собирать людей по частям после травм и что он вызовет гвардию, если кто-нибудь снимет табличку. В конце концов поселковый комитет установил более аккуратный знак, покрасил его и пообещал выделить в следующем году немного денег, чтобы обезопасить и тропу, и ступени лестницы.

Клэр наблюдала летнюю жизнь из магазина. Для нее это был другой мир, населенный беззаботными людьми, которые каждый день меняли одежду. У Кэролайн Нолан с загорелыми ногами помимо белых шорт было семь блузок разного цвета. Она напоминала радугу, как и ее подруга Хилари. Обе они вечно смеялись, вокруг них собирались мальчики и тоже смеялись. Это были братья Диллон из отеля, брат Берни Конуэй Фрэнк, Дэвид Пауэр, Джеймс Нолан и, конечно же, Джерри Дойл. Джерри никогда не присоединялся ни к чьей компании. Он обычно останавливался и непринужденно болтал со всеми, опершись о стену, когда проходил или проезжал на велосипеде.

Клэр заметила, что у этих ребят никогда не заканчивались деньги. Хилари уплетала три или четыре порции мороженого в день, а беспечная Кэролайн сначала купила флакон шампуня, на другой день – крем «Нивея», а на следующий – три модные заколки для волос. Только вообразите: у кого-то может быть так много карманных денег, что он даже не задумывается, прежде чем потратить их на подобную ерунду.

Дэвид Пауэр казался самым милым из всех, но он был таким всегда и к тому же считался местным. Он не изменился, обретя новых друзей.

– Можешь оказать мне услугу? – спросил однажды Дэвид.

– Конечно, – кивнула Клэр.

– Нам с Ноланом нужно купить кое-что, но мы… э-э… не хотим уносить это домой. Можно заплатить и оставить покупки здесь?

– Вы хотите заказать доставку? – с готовностью спросила она.

Отец не ошибся: миссис Пауэр больше не появлялась в лавке. Это был шанс разрядить обстановку.

– О боже, нет, – сказал Дэвид. – Видишь ли, мы не хотим, чтобы дома у меня или у Нолана узнали о покупках. Понимаешь, о чем я?

Клэр отпустила ему сосиски, апельсиновый и ирландский красный лимонад, хлеб, масло и печенье. Вдобавок ко всему предложила кетчуп, а когда Дэвид поинтересовался насчет торта в твердой глазури, пообещала положить в пакет с покупками нож для торта.

– Еще один пикник в пещере? – прошептала она с круглыми от волнения глазами.

– Не в пещере. На песчаных холмах, – тихо поправил Дэвид.

– Здорово. А когда ты заберешь покупки?

– Я как раз хотел попросить тебя спрятать пакет на улице – там, где никто, кроме нас, не смог бы найти. Мы заберем его около двух часов ночи.

Они заспорили, можно ли оставить пакет у порога за большой пальмой в кадке. А если до еды доберется собака? А вдруг отец Клэр решит, что в лавку пришли грабители, и поднимет тревогу, если они спрячут пакет поблизости?

– Крисси собирается на пикник? – уточнила Клэр.

– Ну… да, собирается.

– Тогда все в порядке, я скажу Крисси, что пакет в шкафу под лестницей, и она захватит его с собой.

Клэр была довольна тем, что так ловко все уладила.

Она взяла у Дэвида деньги, отсчитала сдачу и вручила ему список покупок, чтобы он знал, на что потратился.

– Мне жаль, что ты… Я имею в виду, что будет немного…

– Я еще мала для пикников, – простодушно ответила Клэр. – И со мной скучно. Надеюсь, через несколько лет я повзрослею.

Дэвид почувствовал облегчение оттого, что Клэр отнеслась к истории с пикником философски.

– Конечно. Так и будет, – подхватил он, полный воодушевления.

На пороге лавки замаячило легкое, развевающееся платье миссис Нолан, покрытое цветочным принтом.

– Давай возьмем по мороженому, Молли. В Дублине ты не можешь идти и лизать мороженое за четыре пенса у всех на виду. К тому же там полно микробов. Ну разве здесь не чудесно?

Теперь Молли никак не могла отказаться войти. Клэр отреагировала быстро.

– К сожалению, у нас не осталось карамели в шоколадной глазури, – звонко отчеканила она, обращаясь к Дэвиду. – Но сегодня днем мы ожидаем новую поставку… Могу я предложить вам мороженое? – вежливо обратилась она к двум дамам.

– Оно свежее? Вы правильно его храните? – поинтересовалась миссис Нолан.

– Разумеется. Можете проверить. Или давайте я открою новую упаковку прямо у вас на глазах.

Миссис Нолан была довольна. Дэвид незаметно выскользнул наружу. Клэр сходила на кухню и принесла кувшин с горячей водой и чистый острый нож. Она обмакнула нож в воду и вскрыла упаковку мороженого. Аккуратно проделав в брикете углубления, она отрезала две четырехпенсовых порции и с серьезным видом протянула лакомство дамам.

– Это хороший магазин, Молли, – заявила миссис Нолан.

– Да-да, конечно, – смущенно поддакнула миссис Пауэр.

– По-моему, эта лавка лучше тех мест, куда ты советовала ходить за покупками.

– Да, здесь очень хорошо, – согласилась Молли, глядя в потолок.

Клэр молилась, чтобы не вошел отец и не начал заискивать перед покупательницами. Она попрощалась с ними.

– Милая маленькая девочка, – донеслись до нее слова выходившей из лавки миссис Нолан. – Смышленая малышка, хотя и выглядит истощенной.

Крисси сказала, что на злорадную ухмылку Клэр страшно смотреть и что сестра стала невыносимой с тех пор, как узнала о пикнике в дюнах. Клэр вздохнула. Она сообщила, что пакет Дэвида спрятан в шкафу за пальто и там же лежит нож.

– Он не сказал, Кэролайн и Хилари придут или нет?

Дэвид ничего об этом не говорил, но Клэр предположила, что они придут. Разве Кэролайн и Хилари недостаточно взрослые?

– Они достаточно взрослые, но Джерри Дойл думает, что это не так.

Крисси очень надеялась, что это не так. Джерри Дойл вообще не сводил глаз с Кэролайн Нолан. Крисси замечала, что он слишком много смеялся рядом с сестрой Джеймса по любым пустякам. Она не объясняла этого Клэр, но та каким-то образом догадалась сама.

– Они уедут в конце лета, а ты все еще будешь здесь, – успокоила Клэр сестру.

– Я знаю это, глупышка, – ответила Крисси, разглядывая в зеркале свое лицо. – Это и хорошо и плохо одновременно.

Нолан был очень разочарован тем, что Фионы Дойл не оказалось в числе девушек, которые, хихикая, поднимались в лунном свете по дюнам. Он позволил Кэролайн и Хилари прийти, чтобы придать вечеринке добропорядочный вид, и злился на Джерри за то, что тот оградил от участия собственную сестру.

– Вряд ли там случится такой же бардак, как в пещере, – проворчал Нолан.

– Знаю, просто она никуда не пойдет с нами ночью. Тем более в дюны.

– Ты как будто о монахине говоришь, а не о сестре, – буркнул Джеймс.

Джерри одарил его обезоруживающей улыбкой:

– Слушай, я понимаю, о чем ты. Но Фиона живет здесь, ты ведь знаешь. Это не просто вечеринка, как для твоей сестры и Хилари. Если ты местный, все выглядит иначе. В Дублине есть места, куда ты бы не пустил Кэролайн, хотя, возможно, там нет ничего плохого.

Слова Джерри произвели на Нолана впечатление.

Компания взяла с собой заводной граммофон и ушла так далеко, чтобы никто, кроме чаек, их не услышал.

Они разожгли примус и приготовили ужин. Дэвид обнимал Кэролайн, а Крисси льнула к Джерри Дойлу. Однако ему приходилось то и дело отстраняться, чтобы открывать консервные банки, следить за огнем и переворачивать сосиски. Нолан сидел рядом с Кэт, которая показалась ему гораздо привлекательней, чем в прошлую зиму. Ни один не исчез в темноте, прихватив с собой пару. Но когда огонек примуса мигнул и погас, а завести граммофон никто не потрудился, стало очевидно, что вечеринка удалась.

Именно Джерри Дойл, а не Крисси, решил, что вечеринка подошла к концу, и с небрежным смешком поднял всех на ноги. Девушки, хихикая, поспешно поправили блузки. Компания двинулась обратно по серебристому волшебному пляжу. У подножия лестницы все перестали болтать и отправились по домам, перешептываясь и посмеиваясь.

На этот раз никто не был пьян. Кэт и Крисси прыскали со смеху, но выглядели более искушенными. Хилари и Кэролайн мчались в лунном свете по пляжу, прикладывая пальцы к губам и хихикая. За Хилари увивался один из братьев Диллон, который был вполне себе неплох, несмотря на кривые зубы.

Джеймс и Дэвид шли неторопливо. Джеймс сказал Дэвиду, что засунул язык в рот Кэт и ужаснулся. Ее рот был полон слюны. Наверное, это следует делать как-то иначе. Дэвид с интересом кивнул и согласился, что другой способ, несомненно, есть. Он не стал сообщать, что рот Кэролайн Нолан вовсе не полон слюны, а, напротив, очень приятен и мил.

На следующий день Кэролайн и Хилари лежали на вершине утеса, когда мимо проходил Джерри.

– Вы не попались?

– Конечно нет. Мама принимает так много снотворного, что не заметила бы, устрой мы пикник прямо в саду, – ответила Кэролайн.

– Моя мама тоже глотает кучу таблеток: одни снимают сонливость, а другие успокаивают.

– Неплохо придумано, – усмехнулась Кэролайн.

– Вечеринка удалась, – произнесла Хилари.

– Да, но могло быть и лучше, – сказал Джерри, не сводя глаз с Кэролайн.

– Ну что ж, – смутилась она.

– Я пришел, чтобы сделать ваши фотографии для своей стены, – заявил Джерри.

– У нас уже много фотографий – почти целый альбом, – отмахнулась Кэролайн.

– Нет, я говорю не о снимках на продажу. Это для меня – на память о самых великолепных девушках, которые приезжали в Каслбей. За всю мою жизнь.

Кэролайн и Хилари запротестовали: они плохо одеты, без макияжа и вообще не готовы. Джерри их успокоил, и они согласились. Начали с Хилари. Она дурачилась, строила гримасы, манерно позировала, улыбалась и смотрела прямо в камеру.

– У тебя там, наверное, уже сотня снимков, – предположила она.

– По меньшей мере. Теперь очередь Кэролайн.

Сестра Джеймса почти не ломалась и, похоже, сразу расслабилась.

– Я чувствую себя очень глупо, – внезапно призналась она. – Обычно я такого не делаю.

– Ты и сейчас ничего не делаешь, – возразил Джерри. – Просто остаешься сама собой. Все в порядке. По-моему, ты прекрасно выглядишь.

Наслаждаясь комплиментами, Кэролайн улыбнулась и подалась вперед. Не сознавая, что делает, она провела языком по нижней губе и широко распахнула глаза. Казалось вполне естественным смотреть в камеру, словно находясь под гипнозом, пока Джерри щелкал затвором и непринужденно болтал. Он восхищался ее кожей – нежной и загорелой, выражая надежду, что черно-белая пленка запечатлеет ее красоту благодаря игре света и тени.

Кэролайн не испытывала смущения от комплиментов в присутствии подруги. Хилари перестала хихикать. Она жалела, что не позировала, как Кэролайн, – тогда Джерри Дойл, возможно, тоже похвалил бы ее кожу и волосы.

Он убрал фотоаппарат.

– Мое любимое занятие – фотографировать красивых женщин. Я бы хотел заниматься этим весь день, а не снимать потные пары на танцах и образцовые семьи на пляже.

В голосе Джерри прозвучала горечь. Это было необычно для юного Дойла, который всегда выглядел беззаботным.

– Тогда почему ты этим не занимаешься? Ты же всегда делаешь то, что хочешь.

Кэролайн встретилась с Джерри взглядом, и ее глаза сказали больше, чем слова.

– Именно так я и поступаю, – ухмыльнулся он.

Анджеле показалось, что тем летом ее спрашивали о Шоне больше, чем когда-либо прежде. Даже те, кто никогда раньше не вспоминал о нем. Матушка Иммакулата поинтересовалась, поедет ли Шон в Рим на святой год, ведь туда съедутся преподобные отцы со всего мира. Анджела предположила, что брата не отпустят из миссии. Молодая миссис Диллон из отеля взволнованно поведала ей, что двое постояльцев собираются в Японию в сентябре. Они могли бы передать что-нибудь отцу Шону или повидаться с ним. Анджела ответила, что по злой случайности как раз в сентябре Шон вроде бы, по его словам, отправлялся в короткую поездку на Филиппины.

Порой Анджела удивлялась тому, как легко ей удавалось говорить о служении и миссии, хотя она знала ужасную правду. О чем думал Господь, когда давным-давно пролетал над коттеджем О’Хары и выбрал Шона? Разве Бог не знал, что произойдет в будущем? Почему Он позволил насмехаться над собой и навлек на всех такое несчастье?

Анджела прислонила велосипед к стене магазина О’Брайена и внезапно осознала, что несчастье постигло не всех, а очень немногих. Вполне вероятно, что досадовала на случившееся только она. Ее брат был доволен жизнью, впервые познав, по его словам, суть истинного удовольствия. Джеральдина и Мария тоже ни на что не жаловались. Они посылали Шону письма на Рождество и день рождения, а их дети добавляли от себя пару неразборчивых каракуль. Их мать тем временем сидела в кресле перед коттеджем, смотрела, как люди идут на поле для гольфа и возвращаются обратно, здоровалась, улыбалась, кивала каждому, кто проходил мимо, и тоже была счастлива. Она не сомневалась в том, что ее сын-священник ходатайствует за нее перед самим Господом и готовит ей место на небесах.

Мисс О’Хара не знала, радоваться или возмущаться тому, что она оказалась единственной, кто пострадал из-за двусмысленного положения Шона. Должно быть, ей следовало утешиться тем, что сумма человеческих страданий приуменьшилась. Но явная несправедливость казалась неимоверной, стоило лишь задуматься.

Плотно сжав губы, Анджела вошла в лавку и увидела, что юная Клэр усердно трудится у прилавка. Ее кожу не покрывал золотистый загар, как у девушек, сидевших на изгороди вдоль Клифф-роуд. Она не носила ярко-розовых блузок, которые могли придать лицу больше живости и выразительности. В платье с поблекшими желтыми и розовыми цветами, должно быть доставшемся от старшей сестры, Клэр выглядела потрепанной и изможденной. Она сосредоточенно хмурилась, отсчитывая деньги.

– Обычно я достаточно быстро выдаю сдачу, – сообщила Клэр покупательнице. – Но когда магазин переполнен и мы все работаем у кассы, можно сбиться со счета – вот почему я предпочитаю не спешить.

Женщина улыбнулась старательной девочке, у которой даже не было времени разглядеть Анджелу в другом конце магазина. Миссис О’Брайен осведомилась, хороша ли нынче погода для костей матери Анджелы, навестят ли Джеральдина или Мария этим летом родных и как скоро вернется преподобный отец. Как жаль, что ему не удалось приехать в этом году, ведь тогда он смог бы отправиться в Рим на святой год. Диллоны собирались туда в октябре после закрытия летнего сезона. Представьте себе: в Риме можно увидеть самого папу римского. Ходили разговоры о том, чтобы организовать сбор средств и отправить в Рим отца О’Двайера, но из этого ничего не вышло. Идея пришла слишком поздно, люди трудились в поте лица, не имея времени встретиться и все обсудить. Анджела в ответ несколько раз машинально хмыкнула и отпустила ряд шаблонных реплик. Ей часто казалось, что даже немой мог успешно общаться с большинством жителей Каслбея. Нужно было молча кивать, улыбаться, качать головой и издавать хоть какие-то звуки. Анджела поняла, что ее догадка верна. Укладывая покупки в корзину велосипеда, она краем уха услышала, как миссис О’Брайен говорила мисс О’Флаэрти, что Анджела О’Хара – очень милая девушка. Неудивительно, что дети без ума от учительницы. Анджела довольно улыбнулась. Правда, ее покоробило, когда мисс О’Флаэрти, видевшая мир в мрачных красках, посетовала, что все прекрасно, но когда уже мисс О’Хара выйдет замуж?

«Хороший вопрос», – усмехнулась в глубине души Анджела.

Предположим, просто предположим, что она приведет себя в порядок, пойдет на танцы и встретит симпатичного парня, приехавшего в Каслбей на летний отдых из Дублина, Корка, Лимерика или Дагенема, как тот парень, с которым она познакомилась три года назад. Что тогда? Думать об этом бессмысленно. Если она прожила с матерью так долго, нужно держаться до конца. Пять лет назад она еще могла уехать, но теперь такой возможности не было. Анджела не доверяла брату, готовому разнести мир матери вдребезги. Мисс О’Флаэрти, которой, к слову сказать, не пристало швырять камни в чужой огород, придется долго ждать, когда Анджела О’Хара подыщет себе мужа.

Несколько недель спустя Анджела встретила доктора Пауэра, который ехал на машине по дороге, ведущей к полю для гольфа. Пэдди притормозил и поравнялся с учительницей.

– Я хотел проведать твою мать.

– Разумеется, но, ради бога, дайте мне пять минут форы, чтобы надеть на нее чистую блузку. Иначе она весь вечер будет жаловаться, что вы застали ее в неподобающем виде.

– Сначала я должен осмотреть кое-кого в клубе. Заеду на обратном пути.

«Было бы чудесно выйти замуж за доктора Пауэра», – подумала Анджела.

Он, конечно, староват, зато спокоен и добр. Его жене, тоскующей по городской суете, очень повезло. Анджела задавалась вопросом: знает ли Молли о своей удаче или продолжает грезить о более изысканной жизни, без конца разглядывая кольца на руках и накрашенные ногти? Благодарна ли Молли судьбе за умного сына и большой белый дом, с двух сторон выходящий на море? Радуется ли она по утрам, просыпаясь и слыша, как Нелли в камине убирает золу и готовит завтрак? Милая хохотушка Нелли Берк, мечтавшая стать кинозвездой, когда они учились в школе. Доктор Пауэр не походил на святого в полном смысле этого слова. Он бывал вспыльчив и нетерпим, однако славился добротой, а мистер Мерфи из аптеки утверждал, что такого хорошего врача нужно еще поискать. Если бы Пэдди жил в Дублине и принимал пациентов за дверью с медной табличкой где-нибудь на Фицуильям-сквер, он бы назывался врачом-консультантом и сколотил целое состояние. Анджела надеялась, что миссис Молли Пауэр никогда не узнает об этом, потому что в глубине души Пэдди Пауэр был таким же, как Анджела. Он бы не уехал из Каслбея. Пэдди Пауэр родился на крупной ферме и трудился во имя всеобщего блага, с тех пор как себя помнил. Ему не нужны были ни столичный кабинет, ни табличка на двери, ни круглые суммы на банковском счете.

Анджела привела мать в порядок, быстро умыв ее и присыпав кожу тальком. Она надела на старушку чистую сорочку и, конечно, чистые чулки, на случай если доктор Пауэр решит пощупать ее больные колени.

Принаряженная, миссис О’Хара выглядела недурно. У нее были мягкие вьющиеся волосы. Именно от матери преподобный отец Шон О’Хара унаследовал красивое тонкое лицо с точеными скулами.

«Уход за собой всем идет на пользу», – решительно сказала себе Анджела, сменила платье и подкрасила губы.

– Теперь мы как две шлюшки на гулянке, – объявила она матери.

Миссис О’Хара нервно оглядела комнату, опасаясь, что кто-нибудь мог услышать эти слова.

– Иногда ты говоришь ужасные глупости. Я уверена, что у людей складывается о тебе неверное впечатление.

– Держу пари, так оно и есть, дорогая мама, – успела ответить Анджела, и на пороге появился доктор Пауэр.

В гольф-клуб Пэдди вызывали к приезжему, который играл слишком усердно. Не занимаясь в повседневной жизни спортом и проводя дома пятьдесят недель в году, он прибыл в Каслбей, где пять дней подряд ходил по холмистому полю с тридцатью шестью лунками. Неудивительно, что он потерял сознание. На поле для гольфа следует повесить такие же уведомления об опасности, как на пляже.

– С ним все будет в порядке? – спросила Анджела.

– Самое худшее, что его постигло, – это оскорбления с моей стороны. В остальном с ним полный порядок. Я оказал ему добрую услугу, предупредив о вреде подобного образа жизни. Он может дожить до ста лет и благодарить меня каждый день. Хватит о нем. Как вы поживаете, миссис О’Хара?

Анджела наблюдала за тем, как доктор ощупывал опухшие суставы на ногах ее матери. После осмотра Пэдди взял скрюченные, бугристые руки старушки в свои.

– На вид хуже не стало, – бодро заверил он, – но я понимаю, что, когда все болит, от этого знания мало толку.

Доктор Пауэр всегда давал пациентам возможность пожаловаться. Его подопечным не нужно было самостоятельно бороться со страхами и скрывать историю болезни. У Пэдди всегда находилось время, чтобы их выслушать.

Анджела проводила доктора к машине.

– Похоже, ради меня ты тоже сменила блузку и умылась, – поддразнил Анджелу мистер Пауэр. – Мне и тебя осмотреть?

– Нет, я здорова, – рассмеялась она.

– Будь ты здорова, ты бы спала по ночам, – парировал Пэдди.

– Бессонница почти отпустила. Я теперь принимаю только половину таблетки, а не целую, как вначале.

– Трудности позади, о чем бы ни шла речь?

Доктор Пауэр стоял у противоположного борта автомобиля.

Анджела положила локти на крышу машины и ответила:

– В некотором смысле. Они никуда не делись, но я к ним привыкла.

– Дело ведь не в болезни и не в тревоге из-за здоровья? Необязательно говорить мне. Я могу порекомендовать очень хорошего доктора, он тебе незнаком.

– Нет. Дело не в этом, но все равно спасибо.

– А если причина в мужчине, то мы этого не достойны. Ни один из нас не стоит того, чтобы лишать женщину сна хотя бы на час.

– Хватит закидывать удочку, – рассмеялась Анджела. – Вы выпытываете информацию и напрашиваетесь на комплименты. Добрая половина поселка и так не спит из-за вас, доктор Пауэр. Я ужасно жалею, что не подсуетилась лет десять назад и не подцепила вас на крючок.

– Ты должна была подсуетиться намного раньше, я ведь старый пес. Скучный старый пес.

Доктор сел в машину и опустил стекло.

– Если ты встретишь человека, с которым захочешь уехать, уезжай сейчас. Слышишь? Не думай, что тебе придется состариться в этом доме. Я разберусь с твоей матерью и прослежу, чтобы за ней присмотрели. Тебе следует жить собственной жизнью.

– Нет, дело не в этом, честное слово, – ласково улыбнулась Анджела.

– Можешь стать монахиней или кем-то еще, – внезапно предложил Пэдди.

– Ни за что.

Она залилась смехом.

– Действительно, одного священника в семье вполне достаточно, – согласился доктор Пауэр и уехал.

«Одного даже более чем достаточно», – подумала Анджела, возвращаясь в дом.

Джерри Дойл сделал за лето две потрясающие фотографии. На одной Дэвид и Кэролайн играли с пляжным мячом на фоне высоких волн. Дэвид считал, что снимок великолепен и похож на рекламу английских морских курортов. На другой фотографии Нолан ел мороженое, сидя на изгороди перед магазином О’Брайена в окружении девушек: Хилари пристроилась с одной стороны, Фиона, сестра Джерри, – с другой, а у ног Джеймса примостилась Крисси О’Брайен с верными подругами Кэт и Пегги. Нолан выглядел как загорелый и могущественный султан посреди гарема – не хватало только чалмы. Снимки очень пригодились Нолану и Пауэру в школе.

Дэвид задумался, не заявится ли следующим летом добрая половина учеников и их родителей в Каслбей. Тюленья пещера вошла в легенду после ночной вечеринки, пикник в дюнах подарил еще более яркие впечатления, а пещера Бригитты обрела известность благодаря эху, которое отвечало на вопросы. Теннис в отеле, посиделки за лимонадом на высоких стульях в баре, уроки в гольф-клубе и юношеские турниры – Нолан и Дэвид могли не только рассказать об этом, но и предъявить доказательства в виде фотографий.

У Дэвида был фотопортрет Кэролайн, который он хранил, прикрыв листком бумаги, между последними страницами атласа. Роман с сестрой друга предполагал целый ряд затруднений, потому что с другом нельзя было свободно говорить о чувствах. Ты не мог рассказать другу, что целовал его сестру, а она не требовала остановиться. Дэвид молчал о том, что целовался с Кэролайн в море и в пещере Эха. Он признался, что Кэролайн обещала писать ему в школу под именем Чарльза, однако Нолан не проявил к этой новости большого интереса. Фиона Дойл, сестра Джерри, собиралась писать Нолану, называясь Фредом, а Хилари – слать письма от имени Генри. Если бы Крисси О’Брайен владела грамотой, она, вероятно, тоже писала бы, прикидываясь Кристофером. Правда, имелись серьезные основания полагать, что Крисси неграмотна, поэтому никто с ней о письмах не заговаривал. К тому же Дэвид Пауэр и Джеймс Нолан решили, что раз Крисси встречается в Каслбее с Джерри Дойлом, времени для писем в школу-пансион у нее не окажется. Джерри покорял девичьи сердца, не прикладывая ни малейших усилий.

Дэвид и Нолан не догадывались, что Крисси с каждым днем убеждалась: Джерри Дойл не любит ее так сильно, как прежде. Она подробно обсудила это с Кэт и Пегги, но не выяснила причину. Крисси зашла так далеко, как только могла, не пройдя весь путь до конца и не совершив ничего такого, о чем стоило краснеть средь бела дня. Что еще ей следовало сделать? У нее исчезли прыщи, а волосы, вьющиеся благодаря средству для прочистки труб, посветлели. Она щеголяла пышным бюстом и перехватывала талию тугим красным поясом. Она не досаждала Джерри, не докучала ему и не требовала от него постоянства. И все же Джерри от нее ускользал. Это было загадкой. Кэт и Пегги согласились, что все парни загадочны.

– Мы должны научиться фотографировать. Это прямой путь к успеху, – предложил Нолан.

– Мне кажется, дело не только в этом, – усомнился Дэвид.

Джерри ему нравился, но он бы хотел, чтобы Кэролайн меньше восхищалась юным Дойлом. Дэвида раздражало, когда посреди разговора с Кэролайн ее лицо расцветало и она принималась махать кому-то рукой. Дэвид понимал, что это означало только одно: на горизонте появился Дойл. Джерри обычно махал в ответ с дружелюбной улыбкой. Он никогда не подбегал, как Бонс, задыхаясь от радостного нетерпения и дрожа от восторга, что его заметили. Не будь как Бонс, будь как Джерри Дойл – таков, видимо, был рецепт успеха у женщин.

Добиться успеха в школе было легче. Дэвид лучше всех в классе сдал рождественские тесты, Нолан показал второй результат. Джеймс терпеть не мог приходить вторым, поэтому на Пасху он занял первое место, а Пауэр – второе. Друзья договорились между собой не слишком усердствовать летом во время учебы, посвятив себя игре в теннис. Теннис был чуть ли не единственным занятием, в котором Джерри Дойл не блистал – наверное, потому, что просто не пробовал в него играть.

Крисси объявила, что хочет бросить школу и научиться чему-нибудь полезному.

«Чему, например?» – уточнили дома.

Она пожала плечами: чему угодно, лишь бы не ходить на скучные школьные уроки. По словам Крисси, в монастыре она впустую тратила время – монахини не занимались ученицами, а те просто сидели и целыми днями ничего не делали. Старшей дочери поставили на вид, что Клэр почему-то все устраивает. Крисси возразила, что это не аргумент. Клэр явно странная, у нее нет друзей, она штудирует книги от отчаяния, чтобы хоть как-то скрасить свою ужасную жизнь. Доводы Крисси сработали не так хорошо, как она ожидала. Родители не желали ничего слышать о том, чтобы дочь бросила школу в четырнадцать лет. Крисси сообщили, что она останется в школе еще на год и поработает над своими манерами. Утверждение, что у Клэр нет подруг, не выдерживало критики. Разве она не дружит с Джози Диллон?

Мисс О’Хара была очень довольна успехами Клэр за последние месяцы и заявила, что по всем критериям ее подопечная, несомненно, выиграет конкурс на стипендию. Клэр была близка к тому, чтобы получить стипендию уже в этом году – в возрасте одиннадцати лет. В следующем году у нее не должно быть проблем.

– Иногда я чувствую себя виноватой, занимаясь с тобой, Клэр, – призналась мисс О’Хара однажды вечером. – Ты можешь читать сама, и тебе это нравится. Все, что я делаю, – это сижу рядом и хвалю тебя.

Клэр пришла в ужас:

– Вы же меня не бросите?

– Нет, разумеется, нет. Я просто имела в виду, что девочки вроде Джози Диллон или юной Мерфи могли бы извлечь больше пользы из занятий со мной. По крайней мере, они бы окончили школу, умея читать. Им бы это не помешало.

– Джози умеет читать, – возмутилась Клэр. – Конечно умеет.

– Но не читает, так ведь? На уроке я не могу попросить ее почитать вслух учебник истории или английского языка. Она не участвует в постановке пьес, которые мы зачитываем вслух, иначе мы бы застряли в классе на весь день и всю ночь. Ты это знаешь.

– Просто ей не очень интересно.

– А чем она интересуется? С ее сестрами все было понятно. Талантами они не блистали, но соображали неплохо. У Джози нет никаких шансов сменить школу, как у сестер. Оно того не стоит.

– Да, она знает.

– Это уже решено? Я всего лишь высказала предположение. Джози не против?

– Нет. Наоборот, она очень рада и не хочет уезжать из дома. Боится. Ей не по душе перемены.

– Помоги ей, если вы подруги. Позанимайтесь вместе. Для тебя это послужит хорошей практикой.

– Какой практикой?

– Преподавания. Ты что, забыла, ради чего мы все это затеяли? Мы делаем из тебя учительницу, Клэр О’Брайен.

– Да-да, конечно.

Клэр не понимала, что именно мисс О’Хара полагала для нее конечной целью. Работать с детьми в городском монастыре или в Каслбее? Каждый день возвращаться домой на велосипеде? Анджела не догадывалась, что Клэр хотела повидать мир, стать послом, главой крупной компании или переводчиком, а не рядовым учителем. Разумеется, упоминать об этом было бы бестактно, ведь тогда получалось, что мисс О’Хара недостаточно старалась и преуспела в жизни.

– Ну так что? Поможешь Джози? Ты и сама понимаешь, но я все же уточню: это нужно не только ей.

– Она спросит, какой в этом смысл.

– Ну, если она хочет остаться в Каслбее, почему бы не сказать, что ей следует потрудиться, чтобы поступить в какой-нибудь финансовый колледж, научиться вести бухгалтерию, печатать на машинке и стенографировать. Тогда она смогла бы работать в администрации отеля, когда эта древняя гаргулья, их бабка, отдаст концы и дело перейдет к ее детям и внукам.

Ничто не доставляло Клэр столько радости, как слушать злословие из уст взрослых и ощущать себя частицей мира взрослых. В такие моменты она чувствовала себя значимой персоной.

– Я подумаю, что можно сделать.

– Будет лучше, если Джози услышит это от тебя, – пояснила мисс О’Хара. – Многие уверены, что любой совет, данный учителем, звучит как приговор.

Джози отметила свой двенадцатый день рождения, в то время как ее сестры и братья находились в школе-пансионе. Мать, которую всегда называли молодой миссис Диллон, хотела отложить празднование до тех пор, пока остальные члены семьи не вернутся домой на каникулы. Удивительно, но Джози не согласилась. Именно это она слышала, когда ей исполнялось десять и одиннадцать, поэтому решила, что в этом году такое не повторится. Она хотела пригласить Клэр О’Брайен на чай, а потом сходить с ней в кино. В кино! Вечером в будний день! Это было неслыханно.

Клэр О’Брайен сказала, что ее мать не будет возражать, если родители Джози одобрят затею. Молодая миссис Диллон посмотрела на полное, одутловатое лицо младшей дочери и растрогалась.

«Хорошо. Ступайте», – разрешила она.

Судя по всему, юная Клэр не была такой оторвой, как ее сестрица Крисси. Все же хорошо, что у бедняжки Джози есть такая подруга, пусть даже она дочь мелкого лавочника.

В ожидании киносеанса Клэр сказала Джози, что той очень повезло, ведь у нее была собственная спальня. Клэр мечтала о подобной роскоши больше всего на свете.

– У тебя и так все хорошо, – ответила Джози. – Тебе нравится учиться.

– На самом деле не очень. Никому не нравится зубрежка, деление в столбик, дроби и задачи. Я учусь, чтобы потом получить то, чего хочу.

Джози уныло посмотрела на подругу и спросила:

– А чего ты хочешь?

Клэр задумалась, стоит ли рисковать.

– Ну, я вроде как надеюсь, что, раз у нас нет денег – по крайней мере, на оплату средней школы, – может быть, если я буду старательно учиться, меня возьмут бесплатно, чтобы побудить остальных заниматься усерднее.

– Куда тебя возьмут?

– В какую-нибудь среднюю школу.

– Почему бы и нет? В школе должны быть рады трудолюбивым ученикам, как ты, а не лентяям, которые платят.

Клэр оживилась:

– Вот поэтому я и стараюсь. Ты бы тоже могла.

– Но у нас есть деньги, чтобы отправить меня в школу, просто в этом нет смысла. Я не хочу туда.

– А чего ты хочешь?

– Остаться здесь.

– При отеле?

– Конечно. Где же еще?

– Тогда тебе стоит научиться что-нибудь делать, Джози, иначе будешь застилать постели и прислуживать у стола. Мальчики ведь станут отельерами?

– Скорее всего.

Джози прежде не думала об этом.

– А Роза и Эмили, держу пари, поступят на какие-нибудь курсы гостиничного дела.

– Да, вполне возможно.

– Так вот. Нужно что-то делать, чтобы тебя не оттеснили в сторону.

– Что я могу сделать, Клэр? – жалобно посмотрела на подругу Джози.

Клэр не хотела предлагать подсказку слишком быстро.

– Ты могла бы научиться чему-то, чего они не умеют, чтобы быть полезной.

– Чему, например?

– Ну, ты бы могла окончить финансовые курсы. У тебя же есть в городе родственники, у которых ты могла бы жить и приезжать домой на выходные?

Клэр знала, что у Диллонов в городе было по меньшей мере трое двоюродных братьев и сестер. Джози вспомнила о них не сразу. Да, такое было возможно.

– Но там я была бы совсем одна.

– Разве средняя школа не прикреплена к монастырю?

Оказалось, что так и есть, и, если планы Клэр увенчаются успехом, она тоже попадет в среднюю школу. Подруги едва могли сосредоточиться на фильме – планы на будущее поглотили их целиком.

– Я стану посмешищем, – сказала Джози, – я ведь не сильна в правописании и вообще… никогда не научусь всему этому.

– Но я могу помочь, если хочешь.

– С чего бы это?

Недоверие Джози почти граничило с грубостью.

– Ты же моя подруга, – неловко ответила Клэр, и Джози улыбнулась во весь рот.

С тех пор Клэр занималась уроками в отеле Диллона, а не дома. Это было намного проще, и, главное, никто не возражал. Клэр была не из тех, у кого на уме сплошные проделки, как у старшей Крисси. Проходя мимо отеля, можно было увидеть в верхнем окне обеих подруг, склонивших головы над раскрытыми книгами. Клэр начала помогать Джози с правописанием, и та подивилась чудесному совпадению: мисс О’Хара как раз объявила конкурс на знание орфографии. Почерк Джози стал аккуратнее, тетради – чище и опрятнее, а сама Джози меньше сутулилась и казалась более внимательной. Однажды она даже о чем-то спросила в классе, и матушка Брендан чуть не упала в обморок. Клэр насупила брови. Подруги согласились, что прогресс должен выглядеть постепенным. Джози не следует демонстрировать ум, чтобы ее не отправили в пансион, испортив все дело.

Монахиням не полагалось выходить за пределы монастыря в одиночку, поэтому они обычно просили учительницу-мирянку или девочку постарше сходить вместе с ними на почту, в магазин канцтоваров мисс О’Флаэрти или куда-нибудь еще. Анджела не удивилась, когда матушка Иммакулата спросила, не хочет ли мисс О’Хара прогуляться с ней по поселку.

Они вместе вышли из ворот монастыря и спустились с холма. Даже в лучшие времена Анджеле было непросто поддерживать непринужденный разговор с матушкой Иммакулатой, а теперь и подавно. Она плохо спала этой ночью, хотя приняла полтаблетки снотворного, запив ее теплым молоком. Эмер прислала из Дублина письмо с прекрасной новостью о том, что в следующую субботу ей купят обручальное кольцо, и с вопросом, приедет ли Анджела в Дублин, чтобы выступить в роли подружки невесты. У миссис О’Хары утром плохо двигались руки и ноги – натянуть на нее чулки и надеть платье было так же трудно, как пытаться согнуть ноющее от боли деревце. Дети в монастыре кричали сегодня слишком пронзительно, одну девочку из первого класса стошнило во время урока Закона Божьего, и, несмотря на открытые окна и антибактериальный «Деттол», запах рвоты, казалось, пропитал всю школу. Анджела хотела покурить и пробежать глазами газету, но вместо этого ей пришлось тащиться в поселок вместе со вздорной монахиней, которой приспичило купить открытку или еще какую-нибудь безделицу.

– Почему вам не разрешается выходить одной, матушка? Я всегда рада составить вам компанию, но часто задаю себе этот вопрос.

– Так прописано в нашем уставе, – чопорно ответила Иммакулата.

Анджела подавила желание влепить ей пощечину и спросила:

– Кто-то боится, что вы можете сбежать?

– Вряд ли, мисс О’Хара.

– Должна же быть какая-то причина. Но, кажется, мы о ней никогда не узнаем.

– Мы редко подвергаем сомнению устав.

– Разумеется. Поэтому я искренне вами восхищаюсь. Я бы подвергала его сомнению с утра до вечера.

Монахиня издала тихий скрипучий смешок:

– О, я уверена, что вы бы так и поступали, мисс О’Хара.

Анджела попыталась прикинуть, сколько монахине лет. Возможно, Иммакулата старше ее самой всего лет на десять. Этой белокожей надменной женщине, скорее всего, было меньше сорока. Разве это не странно? Ученики, вероятно, думали, что матушке под девяносто. Но с другой стороны, дети обычно считают, что всем учительницам не меньше девяноста, и не стоит на них равняться.

– Мисс О’Хара, я хотела с вами побеседовать при первой же возможности.

– Правда? – насторожилась Анджела.

Что за безотлагательный вопрос, который нельзя обсудить в школьных стенах? Может быть, Иммакулата слышала замечание Анджелы о том, что вонь в школе невыносима и без детской рвоты?

– Речь о вашем брате, отце О’Харе.

Горячая желчь прихлынула к горлу, а в груди зачесалось, словно от прикосновения куриных перьев.

– Правда? – повторила Анджела, стараясь не перемениться в лице и напоминая себе о том, что эта глупая манерная монахиня делает эффектную паузу после каждой фразы – даже если не собирается сообщить ничего зловещего.

– Тут кроется какая-то загадка, – сказала Иммакулата.

– Загадка, матушка?

Анджела играла по правилам: чем скорее она задавала уточняющий вопрос, тем быстрее следовал ответ.

– Да. Мне любопытно, с вашим братом… с ним все хорошо, не знаете? У него все в порядке?

– Я искренне надеюсь, что да. Он ни на что не жаловался в последнем письме. Почему вы спрашиваете?

Анджела восхитилась, услышав свой бодрый голос. Как прекрасно, что она могла выдавать правильные ответы, даже оцепенев от ужаса и почти не владея собой.

– Видите ли, у нас в общине есть сестра, которая не живет здесь постоянно. Она гостила у нас в прошлом году. Возможно, вы с ней не встречались – она почти не бывала в школе и не покидала монашеской кельи. Она приехала к нам вроде как в отпуск.

Анджела хранила на лице выражение живого интереса, сдерживая крик, призывающий монахиню поторопиться.

– У этой сестры есть брат. Он учится в семинарии, хочет стать монахом и мечтает служить в зарубежной миссии, поэтому сестра обратилась ко мне.

Иммакулата сделала паузу. Улыбка мисс О’Хары была учтивой, как у ребенка, который думает, что вежливость располагает к себе.

– Сестра находится в затруднительном положении. Увы, ее семья не желает посвятить Господу второго ребенка и стоит у мальчика на пути. Родители интересуются, что ждет на чужбине их сына, и хотят поговорить с кем-нибудь из священников, вернувшихся из миссии. Они хотят знать, чем будет заниматься их мальчик в новой жизни. – Матушка Иммакулата замолчала и недовольно усмехнулась. – Как будто кто-то из нас мог знать заранее, на что похоже пребывание в Господе.

Анджела сглотнула и кивнула.

– Я рассказала сестре о нашем преподобном отце О’Харе и дала его адрес. Сестра получила от него в ответ очень странное письмо. Очень странное.

– Она просила Шона описать ее родителям свою повседневную жизнь? – Голос Анджелы звучал на удивление твердо и невозмутимо.

– Да, верно, и сестра утверждает, что ее письмо было четким и ясным, в чем я уверена, потому что она действительно умеет хорошо изъясняться. Конечно, нелегко объяснить рукоположенному священнику, что родители не вполне одобряют выбор своего отпрыска, но я посоветовала сестре не стесняться и написать все как есть. Я намекнула ей, что, хотя меня в то время здесь не было, по моим ощущениям, путь отца О’Хары к принятию сана не был сплошь усыпан розами. Он ведь тоже испытал немало трудностей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бригитта Ирландская – святая покровительница Ирландии. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Конгрегация христианских братьев (CFC) – международное религиозное сообщество под эгидой католической церкви, основанное преподобным Эдмундом Райсом с целью создания школ для обучения детей нуждающихся слоев населения.

Вернуться

3

Малые сестры бедняков – конгрегация, основанная католической святой Жанной Юган (1792–1879).

Вернуться

4

«Просто Уильям» («Just William») – книжная серия об одиннадцатилетнем сорванце Уильяме Брауне писательницы Ричмал Кромптон, выходившая с 1922 по 1970 год.

Вернуться

5

«Золотая сокровищница английских песен и лирики» – антология английской поэзии, составленная в 1861 году Фрэнсисом Палгрэйвом (1824–1897).

Вернуться

6

Барристер – категория адвокатов высокого ранга в Великобритании и странах Содружества.

Вернуться

7

Солиситор – категория адвокатов, которые готовят материалы для барристеров.

Вернуться

8

Пионерская ассоциация полного воздержания (PTAA) – международная организация трезвенников под эгидой Римско-католической церкви, основанная в Ирландии в 1898 году. Ее члены называют себя пионерами.

Вернуться

9

Имеется в виду гражданская война в Ирландии (1922–1923).

Вернуться

10

Речь о Хью Роэ О’Доннеле (1572–1602), одном из лидеров ирландского восстания против английского владычества (1593–1603). 5–6 января 1602 года в битве под Кинсейлом объединенные силы ирландского Сопротивления были разбиты английской армией.

Вернуться

11

Строка из стихотворения ирландского поэта Брайана Мерримана (1745/1749–1805) «Полночный суд» на гэльском языке. В переводе А. И. Эппеля: «Возликовал я возле Грене-озера».

Вернуться