Владимир Набоков
Трагедия господина Морна

Copyright © 1997, Dmitri Nabokov

All rights reserved

© А. Бабиков, составление, редакторская заметка, комментарии, 2024

© Д. Черногаев, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство ACT”, 2024

Издательство CORPUS ®

От редактора

В августе 1976 года Вера Набокова написала главе американского издательства «Ардис» Карлу Профферу о своем намерении выпустить «Трагедию господина Морна» (1924) – самое крупное неопубликованное произведение Набокова, рукописные и машинописные материалы которого были переданы на хранение в Библиотеку Конгресса США:

Что касается «Трагедии <господина Морна>», то у меня есть весь текст, за исключением нескольких страниц, самых последних. Я бы, пожалуй, прислала Вам очень посредственную копию машинописи с отсутствующим окончанием, а Вы бы внимательно ее прочитали и решили, подходит ли она Вам для публикации. Мне эта вещь очень нравится, но сомневаюсь, что она соберет большую читательскую аудиторию. Если после прочтения Вы все же захотите ее опубликовать, тогда придется извлечь окончание из Библиотеки Конгресса – либо Вам лично, либо нам с помощью переписки[1].

К сожалению, она ошибалась: окончание «Трагедии» отсутствовало и в тех материалах, которые были переданы в вашингтонский архив писателя; к тому же, перечитав в октябре 1976 года это свое произведение, написанное больше полувека тому назад, Набоков, по словам его жены, решил, что публиковать его не следует[2]. Виной тому была, по всей видимости, стихотворная форма «Трагедии», не отвечавшая тем требованиям Набокова, из которых он исходил, составляя в то время свой итоговый поэтический сборник[3]. Несмотря на такое решение, «Трагедия господина Морна» после смерти писателя все же должна была, по всей видимости, войти в девятый том собрания сочинений Набокова, которое начало издаваться в «Ардисе» в 1987 году: согласно издательскому каталогу, в нем предполагалось опубликовать «все пьесы Набокова»[4]. Этот проект осуществлен не был, однако в 1997 году «Трагедия» была напечатана в журнале «Звезда» (Санкт-Петербург) по тексту, подготовленному Сереной Витале и Эллендеей Проффер при участии Веры Набоковой[5].

Начатая, по-видимому, в Берлине в декабре 1923 года и законченная в Праге 26 января 1924 года, «Трагедия господина Морна» – самое крупное и значительное произведение Набокова до 1926 года, когда он опубликовал свой первый роман «Машенька». До «Трагедии» он сочинял преимущественно лирические стихотворения и поэмы, написал несколько коротких стихотворных драм («Скитальцы», «Смерть», «Дедушка», «Полюс») и рассказов («Слово», «Звуки», «Боги»). В феврале 1923 года Набоков сочинил большую поэму «Солнечный сон», из трагической судьбы героя которой, одаренного шахматиста Ивейна, оставленного возлюбленной Нимфаной и одиноко гибнущего вдали от дома, вырос замысел «Трагедии господина Морна»[6]. Созданная менее чем через год после «Солнечного сна», «Трагедия» превзошла все до нее написанное и по размеру, и по композиции, и по драматизму, и по стилистическому блеску.

Тем ошеломительнее видеть, – писал Геннадий Барабтарло, – что в одной из самых ранних своих вещей – собственно, в самом первом своем большом сочинении <…> Набоков обнаруживает зрелое владение всеми художественными планами <…> словесным, тематическим, композиционным, психологическим и даже метафизическим. Такой сложности не предполагалось у него до «Защиты Лужина» <…> Пьеса эта представляет собою скороходную, полноразмерную, пятиактную лирическую трагедию белым пятистопным ямбом, невероятно высокого драматического и поэтического достоинства. По чисто выразительной своей силе она гораздо выше всего, что Набоков сочинил в стихах до нее, и в смысле общей художественной ценности она превосходит и его тогдашнюю прозу <…> Непрерывный поток богатых метафор; то тут, то там вспышки свежих каламбуров и звуковых эффектов; ровное и скорое качение; отличная координация трех основных частей сюжета (дилемма Морна, мучение Гануса, лихорадка Тременса); осложнение в виде сверхъестественного ревизора (Иностранца) и всеохватывающего и всеразрешающего учения (Дандилио) – все эти и другие особенные черты и тематические линии трагедии Набоков потом перенес в свою прозу, где они развились и достигли того предела сложности и красоты, которым они знамениты[7].

Впечатляет основательность двадцатичетырехлетнего Набокова в подготовительной работе над ней: он сочинил два подробных прозаических изложения пьесы, сначала ранний вариант, затем расширенный поздний, отдельно составил психологические портреты и характеристики развития линий ведущих персонажей, причем линию самого динамичного персонажа Гануса, претерпевшего несколько метаморфоз, подробно разложил на двенадцать стадий. Он придумывает необычные «говорящие» имена для своих героев и искусно обыгрывает их в тексте: Мори – от поэтичного англ, morn (утро); Дандилио – от англ, dandelion (одуванчик) – по внешнему сходству головы седого старика с растением; имя переменчивого Гануса напоминает о двуликом Янусе и содержит анаграмму «агнус» (лат. agnus – агнец), начало церковного песнопения «Agnus Dei» (агнец божий), что отвечает его христианскому просветлению; его неверная жена Мидия вызывает в памяти жестокую Медею, жену Ясона; имя Тременс – медицинское название белой горячки (лат. delirium tremens) – скрывает многозначительную в свете его макаберной философии анаграмму «смертен» (ТРЕМЕНС – СМЕРТЕН)[8]и т. д. Набоков тщательно прослеживает мотивации героев, их эмоциональные различия, вкладывает в шекспировские монологи программные для своей литературной и жизненной позиции слова о важности живого творческого внимания к внешнему миру, к чужой душе, об истинном и мишурно-показном как в искусстве, так и в поступках.

Хотя действие «Трагедии» отнесено к вымышленному государству, она не оторвана от русского прошлого Набокова, молодого берлинского эмигранта, недавнего выпускника Кембриджа, и проникнута настроениями скорого возвращения в Россию, восстановленную и прекрасную. Эти настроения Набоков питал все первые десять лет после Октябрьской революции, они все еще довольно сильны в его следующей драме «Человек из СССР» (1926). Как заметно по его письмам к матери и по финалу поэмы «Юность» (ноябрь 1923 года), сочиненной перед самым началом работы над «Трагедией», возвращение на родину он представлял себе в романтическом свете, а саму новую Россию видел вновь царской, дворянской, православной, либерально-консервативной, то есть напоминающей Россию его детства[9]. Действие «Трагедии» отнесено либо к отдаленному будущему, в котором о России сохранились лишь легенды, либо к миру альтернативной истории, в котором Россия – сказочная страна, о чем говорит самый проницательный герой пьесы Дандилио:

В детских сказках, ты не помнишь?

Виденья… бомбы… церкви… золотые царевичи… Бунтовщики в плащах… метели…

При этом само неназванное королевство, в котором разворачиваются события «Трагедии», разительно напоминает европейскую часть России и Крым (действие дважды переносится на юг), а ее столица – морозный и пышный Петербург. Набоков рисует картины гражданской смуты как проявлений безумия, которое побеждает гармоничная мечта о возможности всеобщего блага, олицетворенная в таинственном короле, короле-маске. Подавив мятежи, возвратив столице блеск и величие, а подданным – благополучие и забвение лихолетья, он остается в тени, в народе о нем циркулируют лишь восторженные слухи. Набоков изображает нечто обратное пролетарской революции: в его вымышленном государстве твердой рукой произведена реставрация старых порядков: единолично правит монарх, в почете творческая личность и законопослушный индивид, а не коллектив, оберегается частная собственность, допускаются все гражданские свободы, действует сенат, процветают наука, торговля, старые искусства и т. д. В области светской жизни – полная реставрация галантного века: двор, театры, роскошные балы. В пространном прозаическом изложении «Трагедии», предшествовавшем ее сочинению, Набоков поясняет: «Это – неоромантика. И король, и общество, и толпа, и вся жизнь, и самые улицы в этой столице, блистательно очнувшейся после годин гнева и грома, – романтичны. Есть в ней что-то от венецианского XVII<I> столетия времен Казановы и от тридцатых годов петербургской эпохи. Романтическое уныние перешло в романтическую радость жизни». В самом тексте «Трагедии» Дандилио замечает: «Три века табаку не нюхали: ⁄ теперь опять он в моде».

Блеск, легкость и роскошь оживленной столицы олицетворяет счастливый господин Морн, которому противостоит мрачный вождь разгромленных мятежников Тременс, злой дух прекрасного королевского мира. Разочарованный и отчаявшийся, он доводит до крайности идею русского нигилизма и родственный ему индивидуалистический анархизм М. Штирнера – отрицание общечеловеческих ценностей и полное право распоряжаться собой, которое сводится у Тременса, по сути, к праву на самоубийство целой нации. Он – больное чудовище, лишенное здравого понятия о семье, обществе, государстве, и в силу этого он действует по ту сторону добра и зла, ужасая своей жестокостью даже собственных сподвижников. Но от него не отворачивается светлый христианин Дандилио, который еще помнит другого Тременса – художника-идеалиста, потерявшего жену и, вместе с нею, свое человеческое тепло. В этом отношении образ Тременса предвосхищает Адама Фальтера из последнего русского романа Набокова «Solus Rex» (1940), утратившего человеческие качества и сочувствие к людям после обретения высшего знания.

В отличие от мещанского ада набоковского «Приглашения на казнь» (1935), старомодная страна альтернативной истории «Трагедии» представлена по-своему прогрессивной, открытой, устремленной в будущее. Технический прогресс в ней не остановился, упоминаются летательные аппараты (как и в позднем романе Набокова «Ада», в котором девятнадцатый век тоже причудливым образом смешивается с двадцатым):

С тех пор в стране покой.

Уродство, скука, кровь – все испарилось.

Ввысь тянутся прозрачные науки,

но, красоту и в прошлом признавая,

король сберег поэзию, волненье

былых веков – коней, и паруса,

и музыку старинную, живую, —

хоть вместе с тем по воздуху блуждают

сквозные, электрические птицы…

Внедрение новых порядков и ценностей, главная из которых – всеобщее счастье, сравнивается Набоковым с великим творческим замыслом, король, в образе которого превалирует созидательное начало, – с волшебником, внушителем, поэтом. Бунтовщик Тременс, разрушительное начало, байронического типа фигура, – философ на свой лад, убежденный в том, что истинное счастье не в пустых забавах мира этого, а в неизвестности мира иного. Жизнь, по его мнению, это безусловная трагедия, и любые попытки ее упорядочить, наполнить смыслом, – лишь самообман, иллюзия. В центре идейного конфликта «Трагедии» – борьба двух концепций, – консервативно-созидательной и разрушительно-мятежной. В плане личных обстоятельств персонажей двигателем драмы становится конфликт Морна с ревнивым мужем его любовницы Ганусом, бежавшим из ссылки мятежником и бывшим сторонником Тременса.

Явившийся инкогнито в собственный столичный дом и увидевший на проходящем в нем балу, что у его жены Мидии роман с неким Морном, Ганус бросается на соперника, не зная, что этот блестящий господин и есть таинственный король. Когда друг и помощник Морна Эдмин, стремясь предотвратить дуэль, открывает Гану су главную тайну королевства, последний вопреки требованиям дуэльного кодекса («Дуэль может и должна происходить только между равными. <…> Оскорбление может быть нанесено только равным равному»[10]) не отказывается от сатисфакции, но, вместо обычного поединка соглашается на бескомпромиссную дуэль «по жребию». Королю стоит только подать знак, чтобы вместо него дрался Эдмин или чтобы каторжника Гануса арестовали за побег, однако его публичное «я» берет верх, и он в образе г-на Морна швыряет перчатку мужу своей любовницы, явившемуся в личине актера. Эта ситуация напоминает случай со шведским королем, отмеченный отцом писателя: «Густав Адольф сам издал эдикт против дуэли, но, когда ему случилось нанести оскорбление одному из своих генералов, который выехал за пределы Швеции, король последовал за ним и, заявив: “Здесь я больше не король”, предложил ему поединок»[11]. Набоков, однако, выходит из противоречия с еще большим изяществом: король так привык дурачить своих подданных, являясь в свете под личиной бонвивана, что становится существом почти эфемерным, даже мистическим, в то время как жизнерадостный г-н Морн делается, так сказать, его плотской, земной ипостасью, приобретая возможность жить как ему заблагорассудится и с кем ему вздумается, но утрачивая свою королевскую неприкосновенность. Своеобразная творческая честность в поддержании изощренной мистификации заставляет короля доиграть свою земную роль до конца.

Б. Бойд, прочитавший «Трагедию» задолго до ее публикации и метко назвавший ее «трагедией о счастье», предположил, что дуэльная тема в ней имеет биографическую подоплеку: в самом начале декабря 1923 года берлинский знакомый и коллега Набокова литератор А. М. Дроздов (1895–1963) напечатал в просоветской газете «Накануне» легковесный фельетон о поэзии Набокова, в котором набросал карикатурный портрет Набокова-человека, якобы возникающий из его стихов. Посчитав себя оскорбленным, Набоков послал Дроздову картель. Через неделю после выхода фельетона редакция газеты сообщила, что Дроздов отбыл на постоянное жительство в Москву[12]. В письме к матери от 4 апреля 1928 года Набоков вспоминал, как Дроздов «напечатал гнусную статейку обо мне, я ему тогда послал вызов на дуэль, но ответа не получил»[13].

Советофильские настроения в эмигрантских кругах, выступления в Берлине советских поэтов (Б. Пастернака и В. Маяковского, которые 20 октября 1922 года читали свои стихи в том самом кафе «Леон», где Набоков будет читать «Трагедию господина Морна») предопределили, на наш взгляд, второй план «Трагедии» – мир советской России, остающийся за занавесом в прямом и в метафизическом значении. Существуя как потусторонность, он привносится в действие фигурой Иностранца-поэта, который, по его словам, находясь в советской «пасмурной действительности», придумал господина Морна, после чего увидел картины «Трагедии» во сне. Появляется он в действии, только когда засыпает, а исчезает из мира «Трагедии», когда просыпается в своем «реальном» мире. Таким образом в «Трагедии» выстроена дуалистическая онтологическая конструкция, творимая двумя героями из разных миров: Иностранцем и Королем ⁄ Морном. Вторая реальность подчинена первой, так как реальность Короля ⁄ Морна полностью поглощается реальностью Иностранца, но не наоборот. Третья, истинная авторская реальность, – это мир эмигранта Владимира Набокова, поэта и драматурга, находящегося в своей «пасмурной действительности», берлинской и пражской. Прием двойной экспозиции Набоков позднее разовьет в романах «Дар» (1938) и «Бледный огонь» (1962). В определенном смысле «Трагедия» устроена даже еще сложнее, так как неясной до конца остается роль на редкость прозорливого старика Дандилио, который после смерти является вновь в образе «Седого гостя» – или, возможно, его дух вселяется в другого человека, как в уже упомянутом «Solus Rex» дух умершей жены художника Синеусова ради передачи сообщения мужу проникает в его бывшего репетитора Фальтера, ставшего связующим звеном между миром этим и миром потусторонним и постепенно утрачивающим свою человеческую и телесную сущность.

Именно Дандилио принадлежат самые важные мысли в «Трагедии», высказанные в споре с Тременсом, – удивительно ясное и откровенное для Набокова выражение его религиозно-философских взглядов тех лет:

Дандилио

Да. Вещество

должно истлеть, чтоб веществу воскреснуть – и вот ясна мне Троица. Какая?

Пространство – Бог, и вещество – Христос, и время – Дух. Отсюда вывод: мир, составленный из этих трех, – наш мир – божественен…

Тременс

И все-таки наш мир…

Дандилио

…божественен; и потому все – счастье; и потому должны мы распевать, работая: жить на земле и значит на этого работать властелина в трех образах: пространство, вещество и время. Но кончается работа, и мы на праздник вечности уходим, дав времени – воспоминанье, облик – пространству, веществу – любовь.

Из литературных источников «Трагедии» главными оказываются «Отелло» и «Гамлет» Шекспира. Первая пьеса прямо цитируется в «Трагедии», в которой развивается тема супружеской неверности, вторая отразилась в выборе противоречивой и колеблющейся фигуры королевской особы, в теме двоемирия ⁄ потусторонности и в ключевой драматической линии неисполненного долга: как Гамлет не мог исполнить свой долг перед отцом, так необходимость лгать и бездействовать угнетает Морна, лишая его обычного жизнелюбия. Кроме того, собственно имя Морна, по всей видимости, заимствовано из слов Горация, в первой сцене первого акта «Гамлета» замечающего: «But look, the morn, in russet mantle clad, / Walks o’er the dew of yon high eastern hill» («Но вот и утро, рыжий плащ накинув, ⁄ Ступает по росе восточных гор». Пер. М. Лозинского).

Другой литературный фон «Трагедии», как заметил В. П. Старк, – «это маленькие трагедии Пушкина, прежде всего “Пир во время чумы”. В кульминационном монологе Морна в 1-й сцене III акта, – продолжает Старк, – парафразируются слова из песни Председателя “Есть упоение в бою, ⁄ И бездны мрачной на краю…”:

…О, если б можно было

не так, не так, а на виду у мира,

в горячем урагане боевом,

под гром копыт, на потном скакуне, —

чтоб встретить смерть бессмертным восклицаньем…»[14]

Еще один, менее явный, но более важный источник «Трагедии» – лирическая драма А. Блока «Король на площади» (1907), с ее чрезвычайно емкой и многогранной символикой. Король в ней, как и у Набокова, ассоциируется с утренней зарей, а вся идейная начинка в линии набоковских мятежников заимствована из первого действия пьесы Блока, в котором трое крамольников обсуждают гибель столицы и королевский обман. «Все жители сошли с ума, – говорит один из них, – они строят свое счастье на какой-то сумасшедшей мечте». Другой замечает, подобно Тременсу: «Какое счастье – умереть». Третий призывает, как Тременс и его помощник поэт Клиян: «Пойдем одни – жечь и разрушать»[15]. Во время изображенного в финале блоковской драмы народного бунта и разрушения королевского дворца (в «Трагедии господина Морна» возмущенная бегством короля толпа тоже врывается во дворец) выясняется, что король был лишь мраморной статуей, которую изваял Зодчий. Этим объясняется его невозмутимость, его неизменное благородство и величие. Обращаясь к разъяренной толпе, Зодчий говорит: «Я создал вам власть, я обтесал твердый мрамор – и каждый день вы любовались красотою этих древних кудрей, вышедших из-под моего резца. Вы разбили мое создание, и вот останется дом ваш пустым»[16]. Схожим образом таинственная фигура короля в «Трагедии» Набокова сама по себе является символом власти, воплощенной народной мечтой, в то время как рутинное правление находится в руках старых и мудрых сенаторов.

Несмотря на то, что последние страницы архивного текста «Трагедии» сохранились не полностью, финал пьесы восстанавливается по тексту подробного прозаического изложения, публикуемого нами в Приложении. Из него следует, что раненный Ганусом Морн, решив вернуться на царство, внезапно осознает конец мечты и отказывается от продления обмана, послужившего причиной не романтической, а самой настоящей гражданской трагедии, приведшей к гибели многих его подданных. Он кончает с собой – лишь под занавес исполнив дуэльный долг и восстановив свое королевское величие. По реконструкции финала «Трагедии» последние слова в ней произносит Эдмин:

…Никто не должен видеть,

как мой король являет небесам

смерть Господина Морна.

Трагедия господина Морна

Акт I

Сцена I

Комната. Шторы опущены. Пылает камин.

В кресле у огня, закутанный в пятнистый плед,

дремлет Т р е м е н с. Он тяжело просыпается.

Т р е м е н с

Сон, лихорадка, сон; глухие смены

двух часовых, стоящих у ворот

моей бессильной жизни…

На стенах

цветочные узоры образуют

насмешливые лица; не огнем,

а холодом змеиным на меня

шипит камин горящий… Сердце, сердце,

заполыхай! Изыди, змий озноба!..

Бессилен я… Но, сердце, как хотел бы

я передать мой трепетный недуг

столице этой стройной и беспечной,

чтоб площадь Королевская потела,

пылала бы, как вот мое чело;

чтоб холодели улицы босые,

чтоб сотрясались в воздухе свистящем

высокие дома, сады, статуи

на перекрестках, пристани, суда

на судорожной влаге!..

(Зовет.)

Элла!.. Элла!..

Входит Э л л а, нарядно причесанная,

но в халатике.

Т р е м е н с

Портвейна дай, и склянку, ту, направо,

с зеленым ярлыком…

Так что же, едешь

плясать?

Э л л а

(открывает графин)

Да.

Т р е м е н с

Твой Клиян там будет?

Э л л а

Будет.

Т р е м е н с

Любовь?

Э л л а

(садится на ручку кресла)

Не знаю… Странно это все…

Совсем не так, как в песнях… Этой ночью

мне чудилось: я – новый, белый мостик,

сосновый, кажется, в слезах смолы, —

легко так перекинутый над бездной…

И вот я жду. Но – не шагов пугливых,

нет, – жаждал мостик сладко поддаваться,

мучительно хрустеть – под грубым громом

слепых копыт… Ждала – и вот, внезапно,

увидела: ко мне, ко мне, – пылая,

рыдая, – мчится облик Минотавра,

с широкой грудью и с лицом Клияна!

Блаженно поддалась я, – и проснулась…

Т р е м е н с

Я понял, Элла… Что же, мне приятно:

то кровь моя воскликнула в тебе, —

кровь жадная…

Э л л а

(готовит лекарство)

Кап… кап… пять, шесть… кап… семь…

Довольно?

Т р е м е н с

Да. Одевайся, поезжай… уж время…

Стой, – помешай в камине…

Э л л а

Угли, угли,

румяные сердечки… Чур – гореть!

(Смотрится в зеркало.)

Я хорошо причесана? А платье

надену газовое, золотое.

Так я пойду…

(Пошла, остановилась.)

…Ах, мне Клиян намедни

стихи принес; он так смешно поет

свои стихи! Чуть раздувая ноздри,

прикрыв глаза, – вот так, смотри, ладонью

поглаживая воздух, как собачку…

(Смеясь, уходит.)

Т р е м е н с

Кровь жадная… А мать ее была

доверчивая, нежная такая;

да, нежная и цепкая, как цветень,

летящий по ветру – ко мне на грудь…

Прочь, солнечный пушок!.. Спасибо, смерть,

что от меня взяла ты эту нежность:

свободен я, свободен и безумен…

Еще не раз, услужливая смерть,

столкуемся… О, я тебя пошлю

вон в эту ночь, в те огненные окна

над темными сугробами – в дома,

где пляшет, вьется жизнь… Но надо ждать…

Еще не время… надо ждать.

Задремал было. Стук в дверь.

Т р е м е н с

(встрепенувшись)

Войдите!..

С л у г а

Там, сударь, человек какой-то – темный,

оборванный – вас хочет видеть…

Т р е м е н с

Имя?

С л у г а

Не говорит.

Т р е м е н с

Впусти.

Слуга вышел. В открытую дверь

вошел Ч е л о в е к, остановился на пороге.

Т р е м е н с

Что вам угодно?

Ч е л о в е к

(медленно усмехнувшись)

…и на плечах все тот же пестрый плед.

Т р е м е н с

(всматривается)

Позвольте… Муть в глазах… но – узнаю,

но узнаю… Да, точно… Ты, ты? Ганус?

Г а н у с

Не ожидал? Мой друг, мой вождь, мой Тременс,

не ожидал?..

Т р е м е н с

Четыре года, Ганус!..

Г а н у с

Четыре года? Каменные глыбы —

не годы! Камни, каторга, тоска —

и вот – неописуемое бегство!..

Скажи мне, что – жена моя – Мидия…

Т р е м е н с

Жива, жива… Да, узнаю я друга —

все тот же Ганус, легкий, как огонь,

все та же страстность в речи и в движеньях…

Так ты бежал? А что же… остальные?

Г а н у с

Я вырвался – они еще томятся…

Я, знаешь ли, к тебе, как ветер, – сразу,

еще не побывал я дома… Значит,

ты говоришь, Мидия…

Т р е м е н с

Слушай, Ганус,

мне нужно объяснить тебе… Ведь странно,

что главный вождь мятежников… Нет, нет,

не прерывай! Ведь это правда странно,

что смею я на воле быть, когда

я знаю, что страдают в черной ссылке

мои друзья? Ведь я живу, как прежде;

меня молва не именует; я

все тот же вождь извилистый и тайный…

Но, право же, я сделал все, чтоб с вами

гореть в аду: когда вас всех схватили,

я, неподкупный, написал донос

на Тременса… Прошло два дня; на третий

мне был ответ. Какой? А вот послушай:

был, помню, вечер ветреный и тусклый.

Свет зажигать мне было лень. Смеркалось.

Я тут сидел и зыблился в ознобе,

как отраженье в проруби. Из школы

еще не возвращалась Элла. Вдруг – стучат,

и входит человек: лица не видно

в потемках, голос – глуховатый, тоже

как бы подернут темнотой… Ты, Ганус,

не слушаешь!..

Г а н у с

Мой друг, мой добрый друг,

ты мне потом расскажешь. Я взволнован,

я не слежу. Мне хочется забыть,

забыть все это: дым бесед мятежных,

ночные подворотни… Посоветуй,

что делать мне: идти ль сейчас к Мидии,

иль подождать? Ах, не сердись! не надо!..

Ты – продолжай…

Т р е м е н с

Пойми же, Ганус, должен

я объяснить! Есть вещи поважнее

земной любви…

Г а н у с

…так этот незнакомец… —

рассказывай…

Т р е м е н с

…был очень странен. Тихо

он подошел: «Король письмо прочел

и за него благодарит», – сказал он,

перчатку сняв, и, кажется, улыбка

скользнула по туманному лицу.

«Да… – продолжал посланец, театрально

перчаткою похлопывая, – вы —

крамольник умный, а король карает

одних глупцов; отсюда вывод, вызов:

гуляй, магнит, и собирай, магнит,

рассеянные иглы душ мятежных,

а соберешь – подчистим, и опять —

гуляй, блистай, притягивай…» Ты, Ганус,

не слушаешь…

Г а н у с

Напротив, друг, напротив…

Что было дальше?

Т р е м е н с

Ничего. Он вышел,

спокойно поклонившись… Долго я

глядел на дверь. С тех пор бешусь я в страстном

бездействии… С тех пор я жду; упорно

жду промаха от напряженной власти,

чтоб ринуться… Четыре года жду.

Мне снятся сны громадные… Послушай,

срок близится! Послушай, сталь живая,

пристанешь ли опять ко мне?..

Г а н у с

Не знаю…

Не думаю… Я, видишь ли… Но, Тременс,

ты не сказал мне про мою Мидию!

Что делает она?..

Т р е м е н с

Она? Блудит.

Г а н у с

Как смеешь, Тременс! Я отвык, признаться,

от твоего кощунственного слога, —

и я не допущу…

В дверях незаметно появилась Э л л а.

Т р е м е н с

…В другое время

ты рассмеялся бы… Мой твердый, ясный,

свободный мой помощник – нежен стал,

как девушка стареющая…

Г а н у с

Тременс,

прости меня, что шутки я не понял,

но ты не знаешь, ты не знаешь… Очень

измучился я… Ветер в камышах

шептал мне про измену. Я молился.

Я подкупал ползучее сомненье

воспоминаньем вынужденным, – самым

крылатым, самым сокровенным, – цвет свой

теряющим при перелете в слово, —

и вдруг теперь…

Э л л а

(подходя)

Конечно, он шутил!

Т р е м е н с

Подслушала?

Э л л а

Нет. Я давно уж знаю —

ты любишь непонятные словечки,

загадки, вот и все…

Т р е м е н с

(к Ганусу)

Ты дочь мою

узнал?

Г а н у с

Как, неужели это – Элла?

Та девочка, что с книгою всегда

плашмя лежала вот на этой шкуре,

пока мы тут миры испепеляли?..

Э л л а

И вы пылали громче всех, и так

накурите, бывало, что не люди,

а будто привиденья плещут в сизых

волнах… Но как же это вы вернулись?

Г а н у с

Двух часовых поленом оглушил

и проплутал полгода… А теперь,

добравшись, наконец, – беглец не смеет

войти в свой дом…

Э л л а

Я там бываю часто.

Г а н у с

Как хорошо…

Э л л а

Да, очень я дружна

с женою вашей. Мы в гостиной темной

о вашей горькой доле не однажды

с ней говорили… Правда, иногда

мне было трудно: ведь никто не знает,

что мой отец…

Г а н у с

Я понимаю…

Э л л а

Часто,

вся в тихом блеске, плакала она,

как, знаете, Мидия плачет, – молча

и не мигая… Летом мы гуляли

по городским окраинам – там, где вы

гуляли с ней… На днях она гадала,

на месяц глядя сквозь бокал вина…

Я больше вам скажу: как раз сегодня

я нá вечер к ней еду, – будут танцы,

поэты…

(Указывает на Тременса.)

Задремал, смотрите…

Г а н у с

Вечер —

но без меня…

Э л л а

Без вас?

Г а н у с

Я – вне закона:

поймают – крышка… Слушайте, записку

я напишу – вы ей передадите,

а я внизу ответа подожду…

Э л л а

(закружившись)

Придумала! Придумала! Вот славно!

Я, видите ли, в школе театральной

учусь: тут краски у меня, помады

семи цветов… Лицо вам так размажу,

что сам Господь в день Страшного суда

вас не узнает! Что, хотите?

Г а н у с

Да…

Пожалуй, только…

Э л л а

Просто я скажу,

что вы актер, знакомый мой, и грима

не стерли – так он был хорош… Довольно!

Не рассуждать! Сюда садитесь, к свету.

Так, хорошо. Вы будете Отелло —

курчавый, старый, темнолицый Мавр.

Я вам еще отцовский дам сюртук

и черные перчатки…

Г а н у с

Как занятно:

Отелло – в сюртуке!..

Э л л а

Сидите смирно.

Т р е м е н с

(морщась, просыпается)

Ох… Кажется, заснул я… Что вы оба,

с ума сошли?

Э л л а

Иначе он не может

к жене явиться. Там ведь гости.

Т р е м е н с

Странно:

приснилось мне, что душит короля

громадный негр…

Э л л а

Я думаю, в твой сон

наш разговор случайный просочился,

смешался с мыслями твоими…

Т р е м е н с

Ганус,

как полагаешь, скоро ль?.. скоро ль?..

Г а н у с

Что?..

Э л л а

Не двигайте губами – пусть король

повременит…

Т р е м е н с

Король, король, король!

Им все полно: людские души, воздух,

и ходит слух, что в тучах на рассвете

играет герб его, а не заря.

Меж тем – никто в лицо его не знает.

Он на монетах – в маске. Говорят,

среди толпы, неузнанный и зоркий,

гуляет он по городу, по рынкам.

Э л л а

Я видела, как ездит он в сенат

в сопровожденьи всадников. Карета

вся синим лаком лоснится. На дверце

корона, а в окошке занавеска

опущена…

Т р е м е н с

…и, думаю, внутри

нет никого. Пешком король наш ходит…

А синий блеск и кони вороные

для виду. Он обманщик, наш король!

Его бы…

Г а н у с

Стойте, Элла, вы мне в глаз

попали краской… Можно говорить?

Э л л а

Да, можете. Я поищу парик…

Г а н у с

Скажи мне, Тременс, непонятно мне:

чего ты хочешь? По стране скитаясь,

заметил я, что за четыре года

блистательного мира – после войн

и мятежей – страна окрепла дивно.

И это все свершил один король.

Чего ж ты хочешь? Новых потрясений?

Но почему? Власть короля, живая

и стройная, меня теперь волнует,

как музыка… Мне странно самому, —

но понял я, что бунтовать – преступно.

Т р е м е н с

(медленно встает)

Ты как сказал? Ослышался я? Ганус,

ты… каешься, жалеешь и как будто

благодаришь за наказанье!

Г а н у с

Нет.

Скорбей сердечных, слез моей Мидии

я королю вовеки не прощу.

Но посуди: пока мы выкликали

великие слова – о притесненьях,

о нищете и горестях народных,

за нас уже сам действовал король…

Т р е м е н с

(тяжело зашагал по комнате,

барабаня на ходу по мебели)

Постой, постой! Ужель ты правда думал,

что вот с таким упорством я работал

на благо выдуманного народа?

Чтоб всякая навозная душа,

какой-нибудь пьянчуга-золотарь,

корявый конюх мог бы наводить

на ноготки себе зеркальный лоск

и пятый палец отгибать жеманно,

когда он стряхивает сопли? Нет,

ошибся ты!..

Э л л а

Чуть голову направо…

каракуль натяну вам…

Папа,

садись, прошу я… Ведь в глазах рябит.

Т р е м е н с

Ошибся ты! Бунты бывали, Ганус…

Уже не раз на площадях времен

сходились – низколобая преступность,

посредственность и пошлость… Их слова

я повторял, но разумел другое, —

и мнилось мне, что сквозь слова тупые

ты чувствуешь мой истинный огонь,

и твой огонь ответствует. А ныне

он сузился, огонь твой, он ушел

в страсть к женщине… Мне очень жаль тебя.

Г а н у с

Чего ж ты хочешь? Элла, не мешайте

мне говорить…

Т р е м е н с

Ты видел при луне

в ночь ветреную тени от развалин?

Вот красота предельная, – и к ней

веду я мир.

Э л л а

Не возражайте… Смирно!..

Сожмите губы. Черточку одну

высокомерья… Так. Кармином ноздри

снутри – нет, не чихайте! cтрасть – в ноздрях.

Они теперь у вас, как у арабских

коней. Вот так. Прошу молчать. К тому же

отец мой совершенно прав.

Т р е м е н с

Ты скажешь:

король – высокий чародей. Согласен.

Набухли солнцем житницы тугие,

доступно всем наук великолепье,

труд облегчен игрою сил сокрытых,

и воздух чист в поющих мастерских —

согласен я. Но отчего мы вечно

хотим расти, хотим взбираться в гору,

от единицы к тысяче, когда

наклонный путь – к нулю от единицы —

быстрей и слаще? Жизнь сама пример —

она несется опрометью к праху,

все истребляет на пути своем:

сперва перегрызает пуповину,

потом плоды и птиц рвет на клочки,

и сердце бьет снутри копытом жадным,

пока нам грудь не выбьет… А поэт,

что мысль свою на звуки разбивает?

А девушка, что молит об ударе

мужской любви? Все, Ганус, разрушенье.

И чем быстрей оно, тем слаще, слаще…

Э л л а

Теперь сюртук, перчатки – и готово!

Отелло, право, я довольна вами…

(Декламирует.)

«Но все же я тебя боюсь. Как смерть,

бываешь страшен ты, когда глазами

вращаешь так. Зачем бы мне бояться, —

не знаю я: вины своей не знаю

и все же чувствую, что я боюсь…»

А сапоги потерты, да уж ладно…

Г а н у с

Спасибо, Дездемона…

(Смотрится в зеркало.)

Вот каков я!

Давно, давно… Мидия… маскарад…

огни, духи… скорее, ах, скорее!

Поторопитесь, Элла!

Э л л а

Едем, едем…

Т р е м е н с

Так ты решил мне изменить, мой друг?

Г а н у с

Не надо, Тременс! Как-нибудь потом

поговорим… Сейчас мне трудно спорить…

Быть может, ты и прав. Прощай же, милый…

Ты понимаешь…

Э л л а

Я вернусь не поздно…

Т р е м е н с

Иди, иди. Клиян давно клянет

тебя, себя и остальное. Ганус,

не забывай…

Г а н у с

Скорей, скорее, Элла…

Уходят вместе.

Т р е м е н с

Так мы одни с тобою, змий озноба?

Ушли они – мой выскользнувший раб

и бедная кружащаяся Элла…

Да, утомленный и простейшей страстью

охваченный, свое призванье Ганус

как будто позабыл… Но почему-то

сдается мне, что скрыта в нем та искра,

та запятая алая заразы,

которая по всей моей стране

распространит пожар и холод чудной,

мучительной болезни: мятежи

смертельные; глухое разрушенье;

блаженство; пустота; небытие.

Занавес

Сцена II

Вечер у Мидии. Гостиная; налево проход в залу.

Освещенная ниша направо у высокого окна.

Несколько г о с т е й.

П е р в ы й г о с т ь

Морн говорит, – хоть сам он не поэт, —

«Должно быть так: в мельканьи дел дневных,

нежданно, при случайном сочетаньи

луча и тени, чувствуешь в себе

божественное счастие зачатья:

схватило и прошло; но знает муза,

что в тихий час, в ночном уединеньи,

забьется стих и с языка слетит

огнем и лепетом…»

К л и я н

Мне не случалось

так чувствовать… Я сам творю иначе:

с упорством, с отвращеньем, мокрой тряпкой

обвязываю голову… Быть может,

поэтому и гений я…

Оба проходят.

И н о с т р а н е ц

Кто этот —

похожий на коня?

В т о р о й г о с т ь

Поэт Клиян.

И н о с т р а н е ц

Искусный?

В т о р о й г о с т ь

Тсс… Он слушает…

И н о с т р а н е ц

А тот —

серебряный, со светлыми глазами, —

что говорит в дверях с хозяйкой дома?

В т о р о й г о с т ь

Не знаете? Вы рядом с ним сидели

за ужином – беспечный Дандилио,

седой любитель старины.

М и д и я

(к старику)

Так как же?

Ведь это – грех: Морн, Морн и только Морн.

И кровь поет…

Д а н д и л и о

Нет на земле греха.

Люби, гори – все нужно, все прекрасно…

Часы огня, часы любви из жизни

выхватывай, как под водою раб

хватает раковины – слепо, жадно:

нет времени расклеить створки, выбрать

больную, с опухолью драгоценной…

Блеснуло, подвернулось, – так хватай

горстями – что попало, как попало, —

чтоб в самый миг, как лопается сердце,

пятою судорожно оттолкнуться

и вывалить, шатаясь и дыша,

сокровища на солнечную сушу

к ногам Творца – он разберет, он знает…

Пускай пусты разломанные створки,

зато гудёт все море в перламутре.

А кто искал лишь жемчуг, отстраняя

за раковиной раковину, тот

придет к Творцу, к Хозяину, с пустыми

руками – и окажется в раю

глухонемым…

И н о с т р а н е ц

(подходя)

Мне в детстве часто снился

ваш голос…

Д а н д и л и о

Право, никогда не помню,

кому я снился. Но улыбку вашу

я помню. Все хотелось мне спросить вас,

учтивый путешественник: откуда

приехали?

И н о с т р а н е ц

Приехал я из Века

Двадцатого, из северной страны,

зовущейся…

(Шепчет.)

М и д и я

Как? Я такой не знаю…

Д а н д и л и о

Да что ты! В детских сказках, ты не помнишь?

Виденья… бомбы… церкви… золотые

царевичи… бунтовщики в плащах…

метели…

М и д и я

Но я думала, она

не существует?

И н о с т р а н е ц

Может быть. Я в грезу

вошел, а вы уверены, что я

из грезы вышел… Так и быть, поверю

в столицу вашу. Завтра – сновиденьем

я назову ее…

М и д и я

Она прекрасна…

(Отходит.)

И н о с т р а н е ц

Я нахожу в ней призрачное сходство

с моим далеким городом родным, —

то сходство, что бывает между правдой

и вымыслом возвышенным…

В т о р о й г о с т ь

Она,

поверьте мне, прекрасней всех столиц.

Слуги разносят кофе и вино.

И н о с т р а н е ц

(с чашкой кофе в руке)

Я поражен ее простором, чистым,

необычайным воздухом ее:

в нем музыка особенно звучит;

дома, мосты и каменные арки,

все очертанья зодческие – в нем

безмерны и легки – как переход

счастливейшего вздоха в тишину

высокую… Еще я поражен

всегда веселой поступью прохожих;

отсутствием калек; певучим звуком

шагов, копыт; полетами полозьев

по белым площадям… И, говорят,

один король все это сделал…

В т о р о й г о с т ь

Да,

один король. Ушло и не вернется

былое лихолетье. Наш король, —

гигант в бауте, в огненном плаще —

престол взял приступом, – и в тот же год

последняя рассыпалась волна

мятежная. Был заговор раскрыт:

отброшены участники его —

и, между прочим, муж Мидии, только

не следует об этом говорить —

на прииски далекие, откуда

их никогда не вызовет закон;

участники, я говорю, – но главный

мятежник, безымянный вождь, остался

ненайденным… С тех пор в стране покой.

Уродство, скука, кровь – все испарилось.

Ввысь тянутся прозрачные науки,

но, красоту и в прошлом признавая,

король сберег поэзию, волненье

былых веков – коней, и паруса,

и музыку старинную, живую, —

хоть вместе с тем по воздуху блуждают

сквозные, электрические птицы…

Д а н д и л и о

В былые дни летучие машины

иначе строились: взмахнет, бывало,

под гром блестящего винта, под взрывы

бензина, чайным запахом пахнёт

в пустое небо… Но позвольте, где же

наш собеседник?..

В т о р о й г о с т ь

Я и не заметил,

как скрылся он…

М и д и я

(подходит)

Сейчас начнутся танцы…

Входит Э л л а и за нею Г а н у с.

М и д и я

А вот и Элла!..

П е р в ы й г о с т ь

(Второму)

Кто же этот черный?

Страшилище какое!

В т о р о й г о с т ь

В сюртуке,

подумайте!..

М и д и я

Озарена… воздушна…

Как твой отец?

Э л л а

Все то же: лихорадка.

Вот – помнишь, говорила? – трагик наш…

Я упросила грим оставить… Это —

Отелло…

М и д и я

Очень хорошо!.. Клиян,

идите же… Скажите скрипачам,

чтоб начали…

Гости проходят в залу.

М и д и я

Что ж Морн не едет?

Не понимаю… Дандилио!

Д а н д и л и о

Надо

любить и ожиданье. Ожиданье —

полет в ночи. И сразу – свет, паденье

в счастливый свет, – но нет уже полета…

А, музыка! Позвольте же вам руку

калачиком подать.

Э л л а и К л и я н проходят.

Э л л а

Ты недоволен?

К л и я н

Кто спутник твой? Кто этот чернорожий

твой спутник?

Э л л а

Безопасный лицедей,

Клиян. Ревнуешь?

К л и я н

Нет. Нет. Нет. Я знаю,

ты мне верна, моя невеста… Боже!

Войти в тебя, войти бы, как в чехол

тугой и жгучий, заглянуть в твою

кровь, кости проломить, узнать, постичь,

ощупать, сжать между ладоней

сущность твою!.. Послушай, – приходи ко мне!

Ждать долго до весны, до нашей свадьбы!..

Э л л а

Клиян, не надо… ты мне обещал…

К л и я н

О, приходи! Дай мне в тебя прорваться!

Не я молю – голодный гений мой,

тобой томясь, коробится во прахе,

хрустит крылами, молит… О, пойми,

не я молю, не я молю! То – руки

ломает муза… ветер в олимпийских

садах… Зарей и кровью налились

глаза Пегаса… Элла, ты придешь?

Э л л а

Не спрашивай, не спрашивай. Мне страшно,

мне сладостно… Я, знаешь, белый мостик,

я – только легкий мостик над потоком…

К л и я н

Так завтра – ровно в десять, – твой отец

ложится рано. В десять. Да?

Проходят гости.

И н о с т р а н е ц

А кто же,

по-вашему, счастливей всех в столице?

Д а н д и л и о

(нюхая табак)

Конечно – я… Я выработал счастье,

установил его – как положенье

научное…

П е р в ы й г о с т ь

А я внесу поправку.

В столице нашей всякий так ответит:

«Конечно – я!»

В т о р о й г о с т ь

Нет. Есть один несчастный:

тот темный, неизвестный нам крамольник,

который не был пойман. Где-нибудь

теперь живет и знает, что виновен…

Д а м а

Вон этот бедный негр несчастен тоже.

Всех удивить хотел он видом страшным, —

да вот никто его не замечает.

Сидит в углу Отелло мешковатый,

угрюмо пьет…

П е р в ы й г о с т ь

…и смотрит исподлобья.

Д а н д и л и о

А что Мидия думает?

В т о р о й г о с т ь

Позвольте,

опять пропал наш иностранец! Словно

меж нас пройдя, скользнул он за портьеру…

М и д и я

Я думаю, счастливей всех король…

А, Морн!

Со смехом входит Го с п о д и н М о р н,

за ним Э д м и н.

М о р н

(на ходу)

Великолепные блаженны!..

Го л о с а

Морн! Морн!

М о р н

Мидия! Здравствуйте, Мидия,

сияющая женщина! Дай руку,

Клиян, громоголосый сумасшедший,

багряная душа! А, Дандилио,

веселый одуванчик… Звуков, звуков,

мне нужно райских звуков!..

Го л о с а

Морн приехал, Морн!

М о р н

Великолепные блаженны! Снег

какой, Мидия… Снег какой! Холодный,

как поцелуи призрака, горячий,

как слезы на ресницах… Звуков, звуков!

А это кто? Посол с Востока, что ли?

М и д и я

Актер, приятель Эллы.

П е р в ы й г о с т ь

Мы без вас

решить старались: кто всего счастливей

в столице нашей; думали – король;

но вы вошли: вам первенство, пожалуй…

М о р н

Что счастие? Волненье крыльев звездных.

Что счастие? Снежинка на губе…

Что счастие?..

Мидия

(тихо)

Послушай, отчего

так поздно ты приехал? Скоро гости

разъедутся: выходит так, как будто

нарочно мой возлюбленный приехал

к разъезду…

М о р н

(тихо)

Счастие мое, прости мне:

дела… Я очень занят…

Го л о с а

Танцы, танцы!

М о р н

Позвольте, Элла, пригласить вас…

Г о с т и проходят в залу. Остались:

Д а н д и л и о и Г а н у с.

Д а н д и л и о

Вижу, —

Отелло заскучал по Дездемоне.

О, демон в этом имени…

Г а н у с

(глядя вслед Морну)

Какой

горячий господин…

Д а н д и л и о

Что делать, Ганус…

Г а н у с

Вы как сказали?

Д а н д и л и о

Говорю: давно ли

покинули Венецию?

Г а н у с

Оставьте

меня, прошу…

Д а н д и л и о проходит в залу.

Г а н у с поник у стола.

Э л л а

(быстро входит)

Здесь никого нет?..

Г а н у с

Элла,

мне тяжело…

Э л л а

Что, милый?..

Г а н у с

Я чего-то

не понимаю. Этот душный грим

мне словно сердце сводит…

Э л л а

Бедный мавр…

Г а н у с

Вы давеча мне говорили… Был я

так счастлив… Вы ведь говорили правду?

Э л л а

Ну, улыбнитесь… Слышите, из залы

смычки сверкают!

Г а н у с

Скоро ли конец?

Тяжелый, пестрый сон…

Э л л а

Да, скоро, скоро…

Г а н у с проходит в залу.

Э л л а

(одна)

Как это странно… Сердце вдруг пропело:

всю жизнь отдать, чтоб этот человек

был счастлив… И какой-то легкий ветер

прошел, и вот я чувствую себя

способною на самый тихий подвиг.

Мой бедный мавр! И, глупая, зачем

я привела его с собою? Прежде

не замечала – только вот теперь,

ревнуя за него, я поняла,

что тайным звоном связаны Мидия

и быстрый Морн… Все это странно…

Д а н д и л и о

(входит, ища кого-то)

Ты

не видела? Тут этот иностранец

не проходил?

Э л л а

Не видела…

Д а н д и л и о

Чудак!

Скользнул, как тень… Мы только что вели

беседу с ним…

Э л л а и Д а н д и л и о проходят.

Э д м и н

(подводит Мидию к стулу)

Сегодня вам, Мидия,

не пляшется.

М и д и я

А вы, как и всегда,

таинственно безмолвны, – не хотите

мне рассказать, чем занят Морн весь день?

Э д м и н

Не все ль равно? Делец ли он, ученый,

художник, воин, просто человек

восторженный – не все ли вам равно?

М и д и я

Да сами вы чем заняты? Оставьте —

охота пожимать плечами!.. Скучно

мне с вами говорить, Эдмин…

Э д м и н

Я знаю…

М и д и я

Скажите мне, когда здесь Морн, один

вы сторожите под окном, а после

уходите с ним вместе… Дружба дружбой,

но это ведь…

Э д м и н

Так нравится мне…

М и д и я

Разве

нет женщины – неведомой, – с которой

вы ночи коротали бы приятней,

чем с призраком чужого счастья, – в час,

когда здесь Морн?.. Вот глупый – побледнел…

М о р н

(входит, вытирая лоб)

Что счастие? Клиян пронесся мимо

и от меня, как ветер, Эллу взял…

(К Эдмину.)

Друг, прояснись! Сощурился тоскливо,

как будто собираешься чихнуть…

Поди, танцуй…

Эдмин выходит.

М о р н

О, как же ты похожа

на счастие, моя Мидия! Нет,

не двигайся, не нарушай сиянья…

Мне холодно от счастья. Мы – на гребне

прилива музыкального… Постой,

не говори. Вот этот миг – вершина

двух вечностей…

М и д и я

Всего-то прокатилось

два месяца с того живого дня,

когда ко мне таинственный Эдмин

тебя привел. В тот день сквозным ударом

глубоких глаз ты покорил меня.

В них желтым светом пристальная сила

вокруг зрачка лучится… Иногда

мне кажется, ты можешь, проходя

по улицам, внушать прохожим – ровным

дыханьем глаз – что хочешь: счастье, мудрость,

сердечный жар… Вот я скажу, – не смейся:

к твоим глазам душа моя прилипла,

как в детстве прилипаешь языком

к туманному металлу, если в шутку

лизнешь его, когда мороз пылает…

Теперь скажи, чем занят ты весь день?

М о р н

А у тебя глаза, – нет, покажи, —

какие-то атласные, слегка

раскосые… О, милая… Мне можно

поцеловать лучи твоих ключиц?

М и д и я

Стой, осторожно, – этот черный трагик

за нами наблюдает… Скоро гости

уйдут… Ты потерпи…

М о р н

(смеется)

Да мне нетрудно:

ты за ночь надоешь мне…

М и д и я

Не шути,

я не люблю…

Музыка смолкла. Из залы идут г о с т и.

Д а н д и л и о

(к Иностранцу)

Куда вы исчезали?

И н о с т р а н е ц

Я просыпался. Ветер разбудил.

Оконницу шарахнуло. С трудом

заснул опять…

Д а н д и л и о

С трудом вам здесь поверят.

М о р н

А, Дандилио… Не успел я с вами

поговорить… Что нового собрали?

Какие гайки ржавые, какие

жемчужные запястья?

Д а н д и л и о

Плохо дело:

на днях я огненного попугая —

громадного и сонного, с багряным

пером в хвосте, – нашел в одной лавчонке,

где вспоминает он туннель дымящий

тропической реки… Купил бы, право, —

да кошка у меня – не уживутся

загадочные эти божества…

Я каждый день хожу им любоваться:

он попугай святой, не говорящий.

П е р в ы й г о с т ь

(ко Второму)

Пора домой. Взгляни-ка на Мидию:

мне кажется, ее улыбка – скрытый

зевок.

В т о р о й г о с т ь

Нет, подожди, несут еще

вина. Попьем.

П е р в ы й г о с т ь

А стало скучновато…

М о р н

(открывая бутылку)

Так! Вылетай, космическая пробка,

в лепные небеса! Взрывайся, пена,

как хаос бьющий, прущий… тпру… меж пальцев

Творца.

Г о с т и

За короля! За короля!

Д а н д и л и о

Вы что же, Морн? Не пьете?

М о р н

Нет, конечно.

Жизнь отдают за короля; а пить —

зачем же пить?

И н о с т р а н е ц

За этот край счастливый!

К л и я н

За Млечный Путь!

Д а н д и л и о

От этого вина

и в голове польются звезды…

Э л л а

Залпом

за огненного попугая!

К л и я н

Элла,

за наше «завтра»!

М о р н

За хозяйку дома!

Г а н у с

Хочу спросить… Неясно мне… Что, выпить

за прежнего хозяина нельзя?

М и д и я

(роняет бокал)

Так. Всё на платье.

Пауза.

П е р в ы й г о с т ь

Сóлью…

Д а н д и л и о

Есть поверье:

слезами счастья! Всякое пятно

мгновенно сходит…

М и д и я

(к Элле, тихо)

Слушай, твой актер

пьян, вероятно…

(И трет платье.)

М о р н

Я читал в одном

трактате редкостном – вот, Дандилио,

вы книгочий, – что, сотворяя мир,

Бог пошутил некстати…

Д а н д и л и о

В той же книге,

я помню, было сказано, что дому

приятен гость и нужен, как дыханье,

но ежели вошедший воздух снова

не выйдет, – посинеешь и умрешь.

Поэтому, Мидия…

М и д и я

Как? так рано?

Д а н д и л и о

Пора, пора. Ждет кошка…

М и д и я

Заходите…

П е р в ы й г о с т ь

И мне пора, прелестная Мидия.

М и д и я

Нехорошо! Остались бы…

Э л л а

(к Ганусу, тихо)

Прошу вас,

вы тоже уходите… Завтра утром

зайдете к ней… Она устала.

Г а н у с

(тихо)

Я…

…не понимаю?

Э л л а

(тихо)

Где же радость встречи,

когда спать хочется?..

Г а н у с

(тихо)

Нет, я останусь…

Отходит в полутьму к столу круглому.

Одновременно прощались гости.

И н о с т р а н е ц

(к Мидии)

Я не забуду пребыванья в вашей

столице колдовской: чем сказка ближе

к действительности, тем она волшебней.

Но я боюсь чего-то… Здесь незримо

Тревога зреет… В блеске, в зеркалах,

я чувствую…

К л и я н

Да вы его, Мидия,

не слушайте! Он к вам попал случайно.

Хорош волшебник! Знаю достоверно —

он у купца на побегушках… возит

образчики изделий иноземных…

Не так ли? Ускользнул!

М и д и я

Какой смешной…

Э л л а

Прощай, Мидия…

М и д и я

Отчего так сухо?

Э л л а

Нисколько… Я немножечко устала…

Э д м и н

Пойду и я… Спокойной ночи.

М и д и я

Глупый!..

(Смеется.)

В т о р о й г о с т ь

Прощайте. Если правда, гость – дыханье,

то выхожу отсюда, как печальный,

но кроткий вздох…

Все вышли, кроме М о р н а и Г а н у с а.

М и д и я

(в дверях)

До будущей недели.

(И возвращается на середину гостиной.)

А! Наконец-то!

М о р н

Тсс… Мы не одни.

(Указывает на Гануса, сидящего незаметно.)

М и д и я

(к Ганусу)

Я говорю, что вы добрее прочих

моих гостей; остались…

(Садится рядом.)

Расскажите,

вы где играли? Этот грозный грим

прекрасен… Вы давно знакомы с Эллой?

Ребенок… ветер… блеск воды… В нее

влюблен Клиян, тот, с кадыком и с гривой, —

плохой поэт… Нет, это даже страшно —

совсем, совсем араб!.. Морн, перестаньте

свистеть сквозь зубы…

М о р н

(в другом конце комнаты)

Тут у вас часы

хорошие…

М и д и я

Да… старые… Играет

в их глубине хрустальный ручеек…

М о р н

Хорошие… Немного отстают,

не правда ли?

М и д и я

Да, кажется…

(К Ганусу.)

А вы…

вы далеко живете?

Г а н у с

Близко. Рядом.

М о р н

(у окна, с зевком)

Какие звезды…

М и д и я

(нервно)

В нашем переулке,

должно быть, скользко… Снег с утра кружил…

Я на катке была сегодня… Морн,

как птица, реет по льду… Что же люстра

горит напрасно…

(На ходу, тихо, к Морну.)

Погляди – он пьян…

М о р н

(тихо)

Да… угостила Элла…

(Подходит к Ганусу.)

Очень поздно!

Пора и по домам. Пора, Отелло!

Вы слышите?

Г а н у с

(тяжело)

Ну, что ж… я вас не смею

удерживать… идите…

М и д и я

Морн… мне страшно…

Он говорит так глухо… словно душит!..

Г а н у с

(встает и подходит)

Довольно… голос оголю… довольно!

Ждать дольше мочи нет. Долой перчатку!

(К Мидии.)

Вот эти пальцы вам знакомы?

М и д и я

Ах!..

Морн, уходите.

Г а н у с

(страстно)

Здравствуй! Ты не рада?

Ведь это я – твой муж! Воскрес из мертвых!

М о р н

(совершенно спокойно)

Воистину.

Г а н у с

Вы здесь еще?

М и д и я

Не надо!

Обоих вас прошу!..

Г а н у с

Проклятый фат!..

М о р н

Горячий свист твоей перчатки черной

приятен мне. Отвечу тем же…

М и д и я

А!..

Она бежит в глубину сцены, к нише,

и распахивает рывками окно.

М о р н и Г а н у с дерутся на кулаках.

М о р н

Стол, стол смахнешь!.. Вот мельница!.. Не так

размашисто! Стол… ваза!.. Так и знал!..

Ха-ха! Не щекочи! Ха-ха!..

М и д и я

(кричит в окно)

Эдмин!

Эдмин! Эдмин!..

М о р н

Ха-ха! Стекает краска!..

Так, рви ковер!.. Смелее! Не сопи,

не гакай!.. Чище, чище! Запятая

и точка!

Г а н у с рухнул в углу.

М о р н

Олух… Развязал мне галстук.

Э д м и н

(вбегает, в руке пистолет)

Что было?

М о р н

…Только два удара: первый

зовется «крюк», второй – «прямая шуйца».

А между прочим, этот господин —

Мидиин муж…

Э д м и н

Убит?

М о р н

Какое там…

Смотри, сейчас очнется. А, с приходом!

Мой секундант к услугам вашим…

(И замечает, что Мидия лежит

в обмороке в глубине, у окна.)

Боже!

О, бедная моя!.. Эдмин… постой…

Да, позвони… О, бедная… Не надо,

не надо же… Ну, право… Мы играли…

Вбегают д в е с л у ж а н к и: они и М о р н

ухаживают за М и д и е й в глубине сцены.

Г а н у с

(тяжело поднимается)

Я… вызов… принимаю. Гадко… Дайте

платок мне… Что-нибудь. Как гадко…

(Вытирает лицо.)

…Десять

шагов и первый выстрел – мой… по праву:

я – оскорбленный…

Э д м и н

(оглянувшись, порывисто)

Слушайте… постойте…

Покажется вам странно… но я должен…

просить вас… отказаться от дуэли…

Г а н у с

Не понимаю?..

Э д м и н

Если вам угодно,

я – за него – под выстрел ваш… готов я…

Хотя б сейчас…

Г а н у с

По-видимому, я

с ума схожу.

Э д м и н

(тихо и быстро)

Так вот, нарушу слово!..

Открою вам… мне долг велит… Но вы

должны поклясться мне – своей любовью,

презреньем, ненавистью, чем хотите,

что никогда вы этой страшной тайны…

Г а н у с

…Извольте, но к чему все это?

Э д м и н

Вот,

открою вам: он – этот человек —

он… не могу!..

Г а н у с

Скорей!..

Э д м и н

Э, будь что будет!

Он…

(И шепчет ему на ухо.)

Г а н у с

Это ложь!

(Эдмин шепчет.)

Нет, нет… Не может быть!

О, Господи… что делать?..

Э д м и н

Отказаться!

Нельзя иначе… Отказаться!..

М и д и я

(к Морну в глубине)

Радость,

не уходи…

М о р н

Постой… сейчас я…

Г а н у с

(твердо)

Нет!

Э д м и н

Зачем же я нарушил…

М о р н

(подходит)

Что, решили?

Г а н у с

Решили, да. Я не гожусь в убийцы:

мы будем драться à la courte paille[17].

М о р н

Великолепно… Выход найден. Завтра

подробности решим. Спокойной ночи.

Еще могу добавить, что дуэли

не обсуждают с женщиной. Мидия

не выдержит. Молчите до конца.

Пойдем, Эдмин.

(К Мидии.)

Я ухожу, Мидия.

Ты будь спокойна…

М и д и я

Подожди… мне страшно…

чем кончилось?

М о р н

Ничем. Мы помирились.

М и д и я

Послушай, – увези меня отсюда!..

М о р н

Твои глаза – как ласточки под осень,

когда кричат они: «На юг!..» Пусти же…

М и д и я

Постой, постой… смеешься ты сквозь слезы!..

Морн

Сквозь радуги, Мидия! Я так счастлив,

что счастие, сияя, через край

переливается. Прощай. Эдмин,

пойдем. Прощай. Все хорошо…

Морн и Эдмин уходят.

Пауза.

Г а н у с

(медленно подходит к Мидии)

Мидия, что же это? Ах… скажи

мне что-нибудь – жена моя, блаженство

мое, безумие мое, – я жду…

Не правда ли, все это – шутка, пестрый,

злой маскарад, – как господин во фраке

бил крашеного мавра… Улыбнись!

Ведь я смеюсь… мне весело…

М и д и я

Не знаю,

что мне сказать тебе…

Г а н у с

Одно лишь слово;

всему поверю я… всему поверю…

Меня пустая ревность опьянила —

не правда ли? – как после долгой качки

вино в порту. О, что-нибудь…

М и д и я

Послушай, —

я объясню… Ушел ты – это помню.

Бог видел, как я тосковала. Вещи

твои со мною говорили, пахли

тобой… Болела я… Но постепенно

мое воспоминанье о тебе

теряло теплоту… Ты застывал

во мне – еще живой, уже бесплотный.

Потом ты стал прозрачным, стал каким-то

привычным призраком; и, наконец,

на цыпочках, просвечивая, тихо

ушел, ушел из сердца моего…

Я думала – навеки. Я смирилась.

И сердце обновилось и зажглось.

Мне так хотелось жить, дышать, кружиться.

Забвенье подарило мне свободу…

И вдруг, теперь, вернулся ты из смерти,

и вдруг, теперь, врываешься так грубо

в тебе чужую жизнь… Не знаю, чтó

сказать тебе… Как с призраком ожившим

мне говорить? Я ничего не знаю…

Г а н у с

В последний раз я видел сквозь решетку

твое лицо. Ты подняла вуаль,

чтоб нос – комком платочка – так вот, так вот…

М и д и я

Кто виноват? Зачем ушел? Зачем

бороться было – против счастья, против

огня и правды, против короля?..

Г а н у с

Ха-ха… Король!.. О, Господи… Король!..

Безумие… Безумие!..

М и д и я

Мне страшно, —

ты так не смейся…

Г а н у с

Ничего… Прошло…

Три ночи я не спал… устал немного.

Всю осень я скитался. Понимаешь,

Мидия, я бежал: не вынес кары…

Я знал бессонный шум ночной погони.

Я голодал. Я тоже не могу

сказать тебе…

М и д и я

…И это – для того,

чтоб выкрасить лицо себе, а после…

Г а н у с

Но я хотел обрадовать тебя!

М и д и я

…а после быть избитым и валяться,

как пьяный шут, в углу, и все простить

обидчику, и, в шутку обратив

обиду, унижаться предо мною…

Ужасно! На, бери подушку эту,

души меня! Ведь я люблю другого!..

Души меня!.. Нет, только может плакать…

Довольно… Я устала… уходи…

Г а н у с

Прости меня, Мидия… Я не знал…

Так вышло, будто я четыре года

подслушивал у двери – и вошел,

и – никого. Уйду. Позволь мне только

видать тебя. В неделю раз – не боле.

Я буду жить у Тременса. Ты только

не уезжай…

М и д и я

Оставь мои колени!

Уйди… не мучь меня… Довольно… Я

с ума сойду!..

Г а н у с

Прощай… Ты не сердись…

прости меня – ведь я не знал. Дай руку, —

нет, только так – пожать. Я, вероятно,

смешной – размазал грим… Ну вот…

Я ухожу… Ты ляг… Светает…

(Уходит.)

М и д и я

Шут!..

Занавес

Акт II

Комната Тременса. Т р е м е н с в той же позе,

как в I сцене I акта. У стола сидит Г а н у с,

рассыпает карты.

Т р е м е н с

Блаженство пустоты… Небытие…

Так буду повторять тебе, покамест

дрожащими руками не сожмешь

взрывающейся головы; покамест

твоей души не оглушу громами

моей опустошительной мечты!..

Терзаюсь я бездействием; но знаю:

моя глухая воля – как вода,

что, каплею за каплею спадая

на темя осужденного, рождает

безумие, протачивая череп

и проедая разум; как вода,

что, каплею за каплею сквозь камень

просачиваясь в огненные недра

земные, вызывает изверженье

вулкана – сумасшествие земли…

Небытие… Я, сумрак возлюбивший,

сам должен жить и жизнью быть язвимым,

чтоб людям дать усладу вечной смерти —

но стойкая душа моя не стонет,

распятая на костяном кресте

скелета человечьего, – на черной,

на громовой Голгофе бытия…

Ты бледен, Ганус… Перестань же карты

раскладывать, ерошить волос буйный,

в лицо часам заглядывать… Чего же

бояться?

Г а н у с

Замолчи, прошу тебя!

Без четверти… Невыносимо! Стрелки,

как сгорбленные, и́дут; как вдовица

и сирота за катафалком…

Т р е м е н с

Элла!

Лекарство!..

Г а н у с

Тременс… нет… пускай не входит!..

О, Господи…

Э л л а

(лениво входит, волоча шаль)

Тут холодно… Не знаю,

верны ли…

(Смотрит на стенные часы.)

Т р е м е н с

А тебе-то что?

Э л л а

Так. Странно:

камин горит, а холодно…

Т р е м е н с

Мой холод,

мой холод, Элла! Зябну я от жизни,

но подожди – я скоро распущу

такой огонь…

Г а н у с

Невыносимо!.. Элла,

вы склянками звените… ради Бога,

не надо… Что хотел сказать я? Да:

вы мне намедни обещали дать

конверт и марку…

Т р е м е н с

…С человеком в маске…

Э л л а

Я принесу… Тут холодно… Быть может,

мне кажется… Сегодня все зеваю…

(Уходит.)

Г а н у с

Ты что сказал?

Т р е м е н с

Я говорю: на марке

изображен наш добрый…

Г а н у с

Тременс, Тременс,

о, если бы ты знал!.. Не то. Послушай,

нарочно Эллу я просил… Ты должен

услать ее куда-нибудь, на час…

Они сейчас придут: решили в десять,

ведь сам ты проверял картель… Прошу,

дай порученье ей…

Т р е м е н с

Напротив, Ганус.

Пусть учится. Пусть видит страх и смелость.

Смерть – зрелище, достойное богов.

Г а н у с

Ты – изверг, Тременс! Как же я могу

под взглядом детских глаз ее… О, Тременс,

прошу тебя!..

Т р е м е н с

Довольно. Это входит

в мой замысел. Сегодня открываю

мой небывалый праздник. Твой противник —

как бишь его? – забыл я…

Г а н у с

Тременс! Друг мой!

Осталось шесть минут! Я умоляю!

Они сейчас придут… Ведь Эллы… жалко!

Т р е м е н с

…противник твой – какой-нибудь летучий,

блестящий шелопай; но если смерть

он вытянет за белое ушко

из кулака, – доволен буду: меньше

одной душой на этом свете… Спать

как хочется…

Г а н у с

Пять, пять минут осталось!..

Т р е м е н с

Да: это час, когда я спать ложусь…

Возвращается Э л л а.

Э л л а

Берите, вот. Насилу отыскала…

Мое лицо плывет из полутьмы

навстречу мне, как смутная медуза,

а зеркало – как черная вода…

А волосы устало растрепались…

А я – невеста. Я – невеста… Ганус,

вы рады за меня?..

Г а н у с

Не знаю… Да,

конечно, – рад…

Э л л а

Ведь он – поэт, он – гений,

не то что вы…

Г а н у с

Да, Элла…

Так… так… сейчас пробьют… пробьют мне душу…

Э, все равно!..

Э л л а

Мне можно вас спросить —

вы ничего мне, Ганус, не сказали, —

что было там, когда ушли мы? Ганус!

Ну, вот – молчит… Ужели на меня

вы сердитесь? Ведь, право, я не знала,

что маскарад наш маленький не выйдет…

Как мне помочь? Быть может, есть слова —

цветут они в тени высоких песен, —

я их найду. Какой надутый, глупый,

кусает губы, знать меня не хочет…

Я все пойму… Взгляните же… Со мною

грешно молчать. Как мне еще просить?

Г а н у с

Что, Элла, что вам нужно от меня?

Вам говорить угодно? О, давайте,

давайте говорить! О чем хотите!

О женщинах неверных, о поэтах,

О духах, о потерянных очках

слепой кишки, о моде, о планетах, —

шептаться, хохотать, наперебой

болтать, болтать – без умолку! Ну, что же?

Я веселюсь!.. О, Господи…

Э л л а

Не надо…

Мне больно… Вы не можете понять.

Не надо… А! Бьет десять…

Г а н у с

Элла – вот —

я вам скажу… я попросить вас должен…

послушайте…

Э л л а

Какая карта? Чет?

Г а н у с

Чет – все равно… Послушайте…

Э л л а

Восьмерка.

Я загадала. В десять ждет Клиян.

Когда пойду – все кончено. Мне вышло —

остаться…

Г а н у с

Нет – идите! ах, идите!

Так суждено! Поверьте мне!.. Я знаю —

любовь не ждет!..

Э л л а

Безвольная истома

и холодок… Любовь ли это? Впрочем,

я поступлю, как скажете…

Г а н у с

Идите,

скорей, скорей! – пока он не проснулся…

Э л л а

Нет, почему же, он позволит мне…

Отец, проснись. Я ухожу.

Т р е м е н с

Ох… тяжко…

Куда же ты так поздно? Нет, останься,

ты мне нужна.

Э л л а

(к Ганусу)

Остаться?

Г а н у с

(тихо)

Нет, нет, нет…

я умоляю, умоляю!..

Э л л а

Вы…

вы… жалкий.

(Уходит, накинув меховой плащ.)

Т р е м е н с

Элла! Стой! А ну ее…

Г а н у с

Ушла, ушла… Дверь ухнула внизу

стеклянным громом… Ах, теперь мне легче…

(Пауза.)

Одиннадцатый час… Не понимаю…

Т р е м е н с

Опаздывать – дуэльный этикет.

А может быть, он струсил.

Г а н у с

И другое

есть правило: не оскорблять чужого

противника…

Т р е м е н с

А я скажу тебе

вот так: душа должна бояться смерти,

как девушка любви боится. Ганус,

что чувствуешь?

Г а н у с

Огонь и холод мести,

и пристально гляжу в глаза кошачьи

стального страха: знает укротитель,

что только отвернется, – вспрыснет зверь.

Но, кроме страха, есть другое чувство,

угрюмо стерегущее меня…

Т р е м е н с

(зевает)

Проклятая дремота…

Г а н у с

Чувство это

страшней всего… Вот, Тременс, – деловое —

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Переписка Набоковых с Профферами ⁄ Публ. Г. Глушанок и С. Швабрина, пер. Н. Жутовской ⁄⁄ Звезда. 2005. №у. С. 165.

Вернуться

2

Переписка Набоковых с Профферами. С. 166.

Вернуться

3

Набоков В. Стихи ⁄ Предисл. Веры Набоковой, примеч. В. Набокова, вступ. заметка, перевод, коммент. А. Бабикова. М.: ACT: Corpus, 2024.

Вернуться

4

Ardis 1990 (Ann Arbor, 1990). P. 17.

Вернуться

5

Старк В. Воскрешение господина Морна ⁄⁄ Звезда. 1997- № 4. С. 6.

Вернуться

6

Поэма опубликована в издании: Набоков В. Поэмы 1918–1947. Жалобная песнь Супермена ⁄ Заметка, пер., статья и коммент. А. Бабикова. М.: ACT: Corpus, 2023.

Вернуться

7

Барабтарло Г. Сверкающий обруч. О движущей силе у Набокова. СПб.: Гиперион, 2003. С. 233–234, 235.

Вернуться

8

Подробнее см. нашу работу «Сократова отрава», вторая часть которой названа «Силлогизм о смертном Сократе в “Трагедии господина Морна»” и “Приглашении на казнь”»: Бабиков А. Прочтение Набокова. Изыскания и материалы. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2019. С. 147–153.

Вернуться

9

«Вернемся мы! Над вольною Невой ⁄ какие будут царственные встречи! ⁄ Какой спокойный и счастливый смех, – ⁄ и отличаться будем мы от всех ⁄ благоуханной медленностью речи – ⁄ да, – некою старинной простотой ⁄ речей, одежд и сдержанных движений <…>» (Набоков В. Поэмы 1918–1947. Жалобная песнь Супермена. С. 127)-

Вернуться

10

Дурасов В. Дуэльный кодекс. СПб., 1912. С. 13.

Вернуться

11

Набоков В.Д. Дуэль и уголовный закон. СПб.: Типография т-ва «Общественная польза», igio. С. ig.

Вернуться

12

Бойд Б. Владимир Набоков. Русские годы. Биография. СПб.: Симпозиум, 2010. С. 259.

Вернуться

13

The New York Public Library. W. Henry & A. Albert Berg Collection of English and American Literature / Vladimir Nabokov papers / Letters to Elena Ivanovna Nabokov.

Вернуться

14

Старк В. Воскрешение господина Морна ⁄⁄ Звезда. 1997. № 4. С. 7.

Вернуться

15

Блок А. Лирика. Театр ⁄ Сост. и коммент. В. Г. Фридлянд. М.: Правда, 1982. С. 349.

Вернуться

16

Там же. С. 381.

Вернуться

17

По жребию

Вернуться