Роджер Желязны
Остров мертвых. Умереть в Италбаре

Остров мертвых

Посвящается Бэнксу Мибейну

I

Жизнь – да простится мне это небольшое философское отступление перед тем, как вы поймете, что за картину я рисую, – немало напоминает мне пляжи Токийского залива.

Конечно, с тех пор как я видел этот залив и эти пляжи, минули столетия, так что я могу быть немного неточен. Но мне говорили, что, если не считать презервативов, все там осталось примерно таким же, как в моих воспоминаниях.

Я помню чудовищную ширь грязной воды, вдалеке становящейся прозрачнее и, возможно, чище, но у берега вонючей, хлюпающей и холодной, подобной Времени в том, как оно истачивает вещи, приносит их и уносит. Каждый день Токийский залив может выбросить на пляж что угодно. Вообразите себе любой предмет, и рано или поздно залив его выплюнет: труп мужчины; раковину, словно сделанную из алебастра, розовую и тыквенно-оранжевую, c закрученной влево спиралью, неизбежно сужающейся в рог, невинный, как у единорога; бутылку, содержащую или не содержащую в себе записку, которую вы сможете или не сможете прочесть; человеческий зародыш; гладчайшую деревяшку с дыркой от гвоздя – быть может, часть Креста Господня, я не знаю, – а также черные камешки и белые камешки, рыбок, пустые плоскодонки, мотки кабеля, кораллы, водоросли и два перла, в которых некогда взор сиял. Вот так. Оставьте эту штуку лежать – и немного погодя залив заберет ее обратно. Так уж заведено. Ах да – а еще раньше он просто-таки кишел презервативами: обмякшими полупрозрачными свидетельствами инстинкта продолжить род, но не сегодня; порой они были расписаны броскими рисунками или слоганами, порой у них на конце было перышко. Я слышал, теперь презервативов почти не осталось; они ушли той же дорогой, что и автомобили «Эдсел», клепсидры и крючки для застегивания пуговиц, их разгромили и повергли в прах противозачаточные таблетки, которые заодно еще и грудь увеличивают, так что кто станет жаловаться? Порой, исхлестанным солнечными лучами утром, прогуливаясь на пляже под свежим бризом, помогавшим мне забыть, что я нахожусь в реабилитационном отпуске с маленькой и тщательно локализованной войны в Азии, лишившей меня младшего брата, я слышал резкие птичьи крики, хоть и не видел никаких птиц. Они вносили элемент тайны, которая делала сравнение неизбежным: жизнь немало напоминает мне пляжи Токийского залива. Случиться может что угодно. На берег то и дело выбрасывает странные и неповторимые вещи. Я – одна из них, и вы тоже. Какое-то время мы проводим на пляже, возможно, даже бок о бок, а потом эта хлюпающая, вонючая, холодная тварь проводит по нему жидкими пальцами распадающейся руки и снова утаскивает кое-какие из вещей. Таинственные крики птиц – это загадка человеческого существования. Голоса богов? Быть может. Наконец – давайте уж зафиксируем это сравнение на стене как следует, прежде чем покинуть комнату, – есть две причины, по которым я его вообще туда повесил: иногда, полагаю, волей какого-нибудь капризного течения унесенные вещи могут возвратиться на пляж. Я ни разу не видел, чтобы такое случалось, но, возможно, я просто недостаточно долго ждал. А еще какой-нибудь прохожий может подобрать одну из них и унести прочь от залива. Узнав, что первое из этих событий, возможно, случилось в реальности, для начала я проблевался. Предыдущие три дня я развлекался тем, что выпивал и вдыхал испарения экзотического растения. Затем я выгнал из дома всех гостей. Шок – великолепный отрезвитель; я знал, что второе из этих событий – унос выброшенной на берег вещи прочь от залива – возможен, потому что именно это случилось со мной, но никогда не думал, что и первое воплотится в жизнь. Поэтому я принял таблетку, которая с гарантией должна была привести меня в норму за три часа, засел в сауну, а после растянулся на огромной кровати, в то время как слуги – механические и иные – занимались уборкой. Потом меня начала бить дрожь. Мне было страшно.

Я – трус.

Есть множество вещей, которые меня пугают, и все они – из тех, над которыми у меня нет никакой или почти никакой власти, вроде Большого Древа.

Я приподнялся на локте, взял с прикроватной тумбочки конверт и еще раз взглянул на его содержимое.

Ошибка исключалась, особенно когда подобное послание адресовалось мне.

Я принял доставленный экспресс-почтой конверт, положил в карман пиджака и открыл, когда нашлась свободная минутка.

А потом я увидел, что это шестой снимок, и проблевался, и прервал вечеринку.

Это была три-дэ фотография Кэти, одетой в белое, и, судя по дате, сделали ее месяц назад.

Кэти была моей первой женой – быть может, единственной женщиной, которую я любил, – и с тех пор, как она умерла, прошло больше пятисот лет. Этот последний момент я объясню чуть позже.

Я внимательно изучил снимок. Шестой из тех, которые я получил за такое же количество месяцев. На них были запечатлены разные люди, но все они были мертвы. Уже несколько веков.

За спиной у Кэти виднелись скалы и синее небо – вот и все.

Эту фотографию могли сделать в любом из мест, где есть скалы и синее небо. И она с легкостью могла оказаться фальшивкой – теперь есть люди, способные подделать что угодно.

Но есть ли теперь кто-то, знающий достаточно, чтобы отправить ее мне, и зачем ему это делать? Никакого письма в конверте не обнаружилось, лишь фотография, и так же было со всеми предыдущими – снимками моих друзей, моих врагов.

И все это заставило меня вспомнить о пляжах Токийского залива, да еще, пожалуй, об Откровении Иоанна Богослова.

Я укрылся одеялом и лежал в искусственных сумерках, которые включил в полдень. Мне было спокойно все эти годы, так спокойно. А теперь рана, которую я считал затянувшейся, зажившей, аккуратно зарубцевавшейся и забытой, вскрылась, и я истекал кровью.

Если был хоть малейший шанс, что в своей трясущейся руке я сжимаю правду…

Я отложил ее в сторону. А потом задремал, и теперь не могу вспомнить, какая такая тварь, выбредшая из безумных коридоров сна, заставила меня так вспотеть. Уверен, что это к лучшему.

Проснувшись, я принял душ, натянул свежую одежду, торопливо поел и, прихватив кувшинчик кофе, отправился в свой кабинет. Когда я еще работал, то называл его офисом, но лет тридцать пять назад изжил эту привычку. Я прошерстил отобранную и отсортированную почту за последний месяц и нашел то, что искал, посреди просьб о деньгах от каких-то странных благотворительных фондов и каких-то странных личностей, которые намекали, что, если я не отреагирую, они меня взорвут, четырех предложений прочитать лекции, одного – выполнить работу, которая когда-то показалась бы мне интересной, кучи периодических изданий, письма от давно потерянного потомка надоедливой сестренки моей третьей жены, который напрашивался ко мне в гости, трех обращений от художников, ищущих мецената, тридцати одного извещения о поданных против меня исках, а также писем от различных моих адвокатов, сообщавших, что они разгромили тридцать один поданный против меня иск.

Первое из важных писем было от Марлинга с Мегапея. В переводе оно звучало приблизительно так:

«Земной сын мой, я приветствую тебя двадцатью семью Именами, что остаются в этом мире, и уповаю на то, что ты продолжаешь сеять во тьме драгоценности, наделяя их сиянием красок жизни.

Боюсь, что срок, отпущенный тому древнему и темно-зеленому телу, которое я имею честь носить, подойдет к концу в начале следующего года. Много времени утекло с тех пор, как эти слепнущие желтые глаза видели моего приемного сына. Да придет он ко мне до окончания пятого сезона, ибо все мои заботы тогда будут со мной, и его рука на моем плече облегчит их бремя. Мое почтение».

Второе послание было от горнопромышленной компании «Глубокая Шахта», которая, как всем известно, служит фасадом для Центрального разведывательного департамента Земли, и в нем мне предлагалось приобрести подержанное – но в хорошем состоянии – оборудование для внепланетной добычи руды, установленное в местах, транспортировка из которых была бы слишком затратна для его нынешних владельцев.

На самом же деле за шифром, которому меня обучили много лет назад, когда я работал по контракту на федеральное правительство Земли, скрывалось, если перевести с канцелярского, примерно следующее:

«В чем дело? Разве ты не верен своей родине? Мы уже почти двадцать лет просим тебя посетить Землю и обсудить с нами вопрос, касающийся безопасности планеты. Ты упорно игнорируешь эти просьбы. Это неотложная проблема, и она требует твоего немедленного сотрудничества по вопросу огромной важности. Надеемся, что – и т. д.»

Третье, написанное по-английски, гласило:

«Не хочу, чтобы тебе показалось, будто я злоупотребляю тем, что осталось в далеком прошлом, но у меня серьезные проблемы, а ты – единственный, кто, как мне кажется, может помочь. Если в ближайшее время тебе представится такая возможность, пожалуйста, прилетай ко мне на Альдебаран-V. Я до сих пор живу по старому адресу, хотя дом сильно изменился. Искренне твоя, Рут».

Три воззвания к человечности Фрэнсиса Сэндоу. Какое из них связано – если хоть какое-то вообще связано – с фотографиями в моем кармане?

Оргия, которую я прервал, была своего рода прощальной вечеринкой. Все гости уже успели разлететься с моей планеты. Затевая эту вечеринку в качестве эффективного способа напоить их и разослать по домам, я знал, куда именно полечу сам. Но появление фотографии Кэти заставило меня задуматься.

Каждый из отправителей этих трех писем знал, кто такая Кэти. У Рут когда-то была возможность добыть ее фотографию, над которой мог поработать кто-нибудь талантливый. Марлинг способен был этот снимок попросту создать. Центральный разведывательный департамент мог раскопать старые документы и сфабриковать его в своих лабораториях. А может, все они не имели к этому отношения. Странно, что к фотографии не прилагалось никакого послания, если уж кто-то чего-то от меня хотел.

Я обязан был почтить просьбу Марлинга, иначе никогда не смог бы себя простить. Это был первый пункт в моем списке дел, однако теперь… меня просили прибыть в северное полушарие Мегапея до окончания пятого сезона, а до этого оставалось еще больше года. Значит, я мог позволить себе несколько промежуточных остановок.

Но каких?

У Центрального разведывательного департамента не было права требовать моих услуг, а Земля не имела надо мной власти. Хоть я и готов был помогать ей по мере возможностей, эта проблема не могла быть такой уж жизненно важной, если меня из-за нее допекали уже два десятка лет. Планета, в конце концов, до сих пор существовала и, судя по той информации, что до меня доходила, функционировала так же стабильно и так же плохо, как и всегда. И, раз уж на то пошло, если я им так нужен, как они пишут, могли бы и сами прилететь и повидаться со мной.

А вот Рут…

Рут – это другое дело. Мы прожили вместе почти год, прежде чем поняли, что разрываем друг друга в клочья и ничего хорошего из этого не выйдет. Мы расстались друзьями и остались друзьями. Она не была для меня пустым звуком. Я удивился, узнав, что она до сих пор жива, ведь прошло столько времени. Но если Рут нуждается в моей помощи – она ее получит.

Итак, решение было принято. Я по-быстрому слетаю повидать Рут и вызволить ее из переделки, в которую она угодила. А потом отправлюсь на Мегапей. А где-нибудь по пути, возможно, отыщу зацепку, которая поможет ответить на вопросы «кто», «что», «когда», «где», «почему» и «как ко мне попали эти фотографии». А если нет – посещу Землю и попробую заручиться помощью ЦРД. Быть может, они отплатят мне услугой за услугу.

Я пил кофе и курил. А потом, впервые за почти пять лет, позвонил в свой порт и приказал подготовить «Модель Т», мой джамп-багги для прыжков на дальние расстояния. Подготовка должна была занять остаток дня и большую часть ночи и закончиться к рассвету.

Потом я сверился со своим автоматическим Секретарем-Референтом, чтобы уточнить, кто сейчас владеет «Т». С-Р сказал, что она принадлежит Лоуренсу Д. Коннеру с Лошера – «Д» означало «Джон». Так что я заказал все необходимые документы, и примерно пятнадцать секунд спустя труба выплюнула их в мою мягкую корзину для входящих сообщений. Я внимательно изучил описание внешности Коннера и призвал своего парикмахера на колесах, чтобы тот превратил меня из шатена в блондина, осветлил мой загар, добавил чуток веснушек, сделал глаза на три оттенка темнее и сменил мне отпечатки пальцев.

У меня есть целый штат вымышленных людей с полноценными и легко подтверждаемыми – если ты вдалеке от их родины – биографиями; людей, которые на протяжении многих лет перекупают друг у друга «Т» и продолжат делать это в будущем. У всех у них рост примерно пять футов десять дюймов, а вес – около ста шестидесяти фунтов. И всеми ими я могу стать, пройдя небольшую косметическую процедуру и зазубрив несколько фактов. Мне не нравится путешествовать на судне, зарегистрированном на имя Фрэнсиса Сэндоу с Покоя – или, как его называют некоторые, Планеты Сэндоу. Это один из главных – пусть я и готов с ним жить – недостатков нахождения в списке ста богатейших персон в галактике (кажется, по последним данным я был восемьдесят седьмым – а может быть, восемьдесят восьмым или восемьдесят шестым): кому-то вечно от тебя что-то нужно, и это либо кровь, либо деньги, а я не слишком охотно расстаюсь и с тем, и с другим. Я ленив, легко пугаюсь и хочу, чтобы и денег, и крови у меня оставалось ровно столько, сколько есть. Если бы я был склонен к соперничеству, то, наверное, активно пытался бы стать восемьдесят седьмым, или шестым, или пятым – неважно. Но мне все равно. По правде говоря, я никогда не прилагал к этому особых усилий, разве что поначалу, но очень быстро заскучал. После первого миллиарда все остальное – чистая метафизика. Когда-то я размышлял о том, сколько ужасных вещей, должно быть, финансирую, не подозревая об этом. Но потом придумал свою философскую теорию Большого Древа и решил послать все это к черту.

Существует Большое Древо, такое же старое, как человеческое общество, потому что оно и есть человеческое общество, и если сосчитать все листья, растущие на его ветках и сучьях, получится общая сумма всех денег на свете. На этих листьях написаны имена, и некоторые из них опадают, а на их месте вырастают новые, и за несколько сезонов все имена сменяются. Но Древо остается почти таким же, хоть и продолжает расти; все те же жизненные процессы протекают в нем примерно тем же образом. Было в моей жизни время, когда я пытался отсечь всю гниль, которую находил на Древе. Но оказалось, что как только я устраняю ее в одном месте, она тут же возникает в другом, а мне ведь нужно когда-нибудь спать. Черт возьми, в современном мире даже раздать деньги как следует не получается, а Древо слишком велико, чтобы его можно было согнуть, как бонсай в кадке, и изменить тем самым направление роста. Поэтому я позволил ему расти как заблагорассудится, оставил свое имя на всех этих листьях – где-то увядших и пожелтевших, а где-то по-весеннему зеленых – и стараюсь наслаждаться жизнью, перескакивая с ветки на ветку и скрываясь под именем, которое не глядит на меня с каждого сучка. Вот и все мои отношения с Большим Древом. История о том, как мне досталось столько зелени, могла бы обернуться еще более смешной и сложной, но менее ботанической метафорой. Поэтому давайте оставим ее на потом. Не будем с ними перебарщивать – вы только посмотрите, куда это завело бедолагу Джонни Донна: он возомнил, будто он – не остров, и лежит теперь на дне Токийского залива, а мне от того ни жарко, ни холодно.

Я надиктовал С-Р все, что полагалось делать – и не делать – подчиненным в мое отсутствие. Несколько раз прослушал запись, долго думал и наконец решил, что учел все. Просмотрел свое завещание и понял, что ничего не хочу в нем менять. Сложил кое-какие документы в самоуничтожающиеся ящики и оставил приказ активировать их в случае тех или иных событий. Сообщил одному из своих представителей на Альдебаране-V, что если к нему заглянет некто Лоуренс Д-значит-Джон Коннер и о чем-нибудь попросит, его просьбу необходимо будет выполнить, и условился о пароле на случай, если потребуется доказывать, что я – это я. А потом оказалось, что прошло уже почти четыре часа и я голоден.

– Сколько времени осталось до заката, с точностью до минуты? – спросил я у С-Р.

– Сорок три минуты, – донесся из скрытого динамика его бесполый голос.

– Я буду ужинать на Восточной террасе ровно через тридцать три минуты, – сказал я, взглянув на часы. – Пусть подадут омара с жареным картофелем и шинкованной капустой, корзину с хлебным ассорти, полбутылки шампанского с моих виноградников, кофе, лимонный шербет, самый старый коньяк из запасов и две сигары. Спроси Мартина Бремена, не окажет ли он мне честь обслужить меня лично.

– Слушаюсь, – сказал С-Р. – Салат не нужен?

– Салат не нужен.

Я вернулся в свои апартаменты, побросал в чемодан кое-какие вещи и начал переодеваться. А потом, хоть у меня и крутило от этого живот, а по шее бежал холодок, связался с С-Р по установленному в спальне прямому каналу и отдал приказ, который откладывал весь день, но больше откладывать не мог.

– Ровно через два часа одиннадцать минут, – сказал я, взглянув на часы, – позвони Лизе и спроси, не хочет ли она выпить со мной на Западной террасе… через полчаса. Прямо сейчас подготовь для нее два чека, каждый на пятьдесят тысяч долларов. И еще копию рекомендательного письма А. Доставь их сюда, ко мне, в отдельных незапечатанных конвертах.

– Слушаюсь, – ответил С-Р, и пока я поправлял запонки, конверты выскользнули из трубы и улеглись в корзину на комоде.

Я проверил содержимое всех трех конвертов, запечатал их, убрал во внутренний карман пиджака и вышел в коридор, ведущий к Восточной террасе.

Снаружи на солнце, обернувшееся янтарным великаном, набросилась легкая дымка, но, не продержавшись и минуты, уплыла прочь. Полчища облаков носили желто-золотую раскраску, постепенно розовевшую по мере того, как великан спускался по безжалостной синей дороге, пролегавшей между Уримом и Туммимом, пиками-близнецами, которые я поставил там, чтобы пленять и четвертовать его в конце каждого дня. В последние минуты его радужная кровь омоет их туманные склоны.

Я сел за столик под сенью вяза. Как только стул ощутил тяжесть моего тела, сверху включился генератор силового поля, защищающего меня от листьев, насекомых, птичьего помета и пыли. Через несколько секунд показался Мартин Бремен, толкающий перед собой накрытую тканью тележку.

– Допрый фечер, сэр.

– Добрый вечер, Мартин. Как твои дела?

– Префосходно, мистер Сэндоу. А фаши?

– Я улетаю, – сказал я.

– Фот как?

Он разложил передо мной столовые приборы, откинул ткань с тележки и стал подавать блюда.

– Да, – ответил я, – и не исключено, что надолго.

Я попробовал шампанское и одобрительно кивнул.

– …Поэтому я хотел перед отлетом признаться тебе в том, что ты и так, должно быть, уже знаешь. А именно – ты готовишь лучшую еду, какую я пробовал в своей жизни…

– Плагодарю фас, мистер Сэндоу. – Его красное от природы лицо сделалось на пару тонов темнее, и он с трудом заставил губы остаться прямыми, опустив взгляд темных глаз. – Я наслашдался нашим сотрудничестфом.

– …поэтому, если ты захочешь взять годичный отпуск – полностью оплаченный заранее, разумеется, и с предоставлением резервного фонда на покупку любых блюд, которые тебе захочется попробовать, – перед отлетом я свяжусь с бухгалтерией и все устрою.

– А когда фы улетаете, сэр?

– Завтра, рано утром.

– Понятно, сэр. Да. Спасипо. Это очень приятное предлошение.

– …И заодно подыщи какие-нибудь новые рецепты.

– Пуду дершать один глаз открытым, сэр.

– Странное, должно быть, ощущение – готовить блюда, вкус которых не можешь себе даже представить.

– О нет, сэр, – возразил он, – дегустаторы апсолютно надешны, и хотя, признаюсь, я часто пытался фоопразить сепе фкус некоторых фаших плюд, плишайшим аналогом пудет, я полагаю, химик, которому фофсе не хочется пропофать на фкус кашдый из его экспериментоф, если фы понимаете, о чем я, сэр.

В одной руке он держал корзину с хлебом, в другой – кофейник, в третьей – блюдо с шинкованной капустой, а четвертая покоилась на ручке тележки. Он был ригелийцем, и имя его звучало примерно как Мммрт’н Бррм’н. Английскому его научил повар-немец, и он же помог подобрать английский эквивалент имени Мммрт’н Бррм’н. Ригелийский повар с помощью одного-двух дегустаторов, принадлежащих к тому же виду, что и клиент, способен приготовить величайший обед в галактике. К работе своей они относятся весьма невозмутимо. Этот разговор между нами уже происходил, и много раз, и Мартин знал, что я подшучиваю над ним, когда завожу об этом речь, пытаясь заставить его проговориться, что человеческая еда напоминает ему навоз, мусор или промышленные отходы. Судя по всему, профессиональная этика запрещает им об этом упоминать. Обычно Мартин защищался, становясь мучительно формальным. Но время от времени, слегка перебрав лимонного, апельсинового или грейпфрутового сока, он чуть ли не открытым текстом признавал, что готовка для homo sapiens считается самым низменным занятием, до которого только может опуститься ригелийский шеф-повар. Я, как могу, пытаюсь возместить ему этот репутационный ущерб, потому что сам Мартин нравится мне точно так же, как его блюда, а нанять ригелийского повара очень трудно, сколько бы ты ни был готов заплатить.

– Мартин, – сказал я, – если со мной что-нибудь случится, я хотел бы, чтобы ты знал: я упомянул тебя в своем завещании.

– Я… я не знаю, что и сказать, сэр.

– Значит, ничего не говори, – посоветовал я. – Признаться, я эгоистично надеюсь, что тебе ничего не достанется. Я намереваюсь вернуться.

Мартин был одним из тех немногих, кому я мог без последствий рассказать о чем-то подобном. Он проработал у меня тридцать два года и давно уже обеспечил себе приличную пожизненную пенсию. Однако его бесстрастной страстью была готовка, а еще, кажется, он почему-то мне симпатизировал. Да, он стал бы куда богаче, если бы я скончался в ту же минуту, но не настолько, чтобы ради этого сбрызгивать мою капусту ядом мертанийской бабочки.

– Ты только взгляни на этот закат! – воскликнул я.

Мартин пару минут посозерцал его, а потом заметил:

– Вы делаете их очень оснофательно, сэр.

– Спасибо. Можешь оставить коньяк и сигары и идти отдыхать. Я тут еще посижу.

Он оставил их на столе, выпрямился во весь свой восьмифутовый рост, поклонился и сказал:

– Удачи фам ф фашем путешестфии, сэр, и допрого фечера.

– Приятных снов тебе, – отозвался я.

– Плагодарю, – и он узмеился в сумерки.

Когда вокруг меня заструились прохладные вечерние ветерки, а соложабы в своих далеких омутах затянули кантату Баха, оттуда, где скрылось солнце, выглянула Флорида – моя оранжевая луна. Ночные розодуванчики изливали свои ароматы в воздух цвета индиго, звезды усыпа́ли небо, точно алюминиевое конфетти, рубиновое пламя свечи дрожало на моем столике, омар у меня во рту был теплым и мягким, а шампанское – холодным, как сердце айсберга. Мной овладела печаль и желание пообещать этому мгновению: «Я вернусь».

Поэтому я прикончил омара, шампанское, шербет и зажег сигару, прежде чем налить себе бокал коньяка, – что, как мне говорили, считается варварством. Во искупление своего греха я провозгласил тост за все, что видел вокруг, а потом наполнил чашку кофе.

Закончив ужин, я встал и отправился на прогулку по большому и сложному зданию, которое было мне домом. Добравшись до бара на Западной террасе, я сел за стойку, поставив перед собой коньяк. Чуть погодя я снова закурил. А потом она появилась в дверях, привычно приняв позу из рекламы духов.

Лизу окутывало нечто мягкое, шелковистое и голубое, пенившееся вокруг нее в свете фонарей террасы – сплошь искры и дымка. Она надела белые перчатки и бриллиантовое колье; волосы у нее были пепельные, углы и линии бледно-розовых губ изгибались, образуя круг, а голову Лиза склонила набок, закрыв один глаз и прищурив другой.

– К добру ли эта встреча при луне? – сказала она, и круг обернулся улыбкой, внезапной и свежей; я подгадал время так, что вторая луна, чисто белая, как раз всходила на западе. Голос Лизы напоминал мне запись, которую заело на ноте «до» первой октавы. Теперь музыку больше не записывают на заедающие пластинки, и никто их не помнит – но я помню.

– Привет, – сказал я. – Что будешь пить?

– Виски с содовой, – как всегда ответила она. – Прекрасная ночь!

Я заглянул в ее чересчур синие глаза и улыбнулся.

– Да, – я набрал ее заказ, и напиток был немедленно смешан и доставлен, – это так.

– Ты изменился. Стал светлее.

– Да.

– Надеюсь, ничего хорошего ты не задумал.

– Скорее всего. – Я вручил ей стакан. – Сколько времени прошло?.. Пять месяцев?

– Чуть больше.

– Твой контракт заключен на год.

– Да.

Я передал ей конверт и сказал:

– С этого момента он разорван.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Лиза; ее улыбка застыла, истаяла, пропала.

– Ровно то, о чем говорю, как и всегда, – ответил я.

– Ты хочешь сказать, что больше не нуждаешься в моих услугах?

– Боюсь, что так, – сказал я, – и вот аналогичная сумма, чтобы доказать тебе, что дело не в том, о чем ты думаешь.

Я отдал ей второй конверт.

– А в чем тогда? – спросила она.

– Я должен улететь. Тебе незачем чахнуть здесь все это время. Меня может не быть очень долго.

– Я дождусь.

– Нет.

– Тогда я полечу с тобой.

– Даже зная, что можешь погибнуть вместе со мной, если дела обернутся плохо?

Я надеялся, что она скажет «да». Но после стольких лет, думаю, я научился немного разбираться в людях. Поэтому и подготовил рекомендательное письмо А.

– На этот раз такая возможность существует, – сказал я. – Иногда людям вроде меня приходится идти на риск.

– Ты дашь мне рекомендацию? – спросила она.

– Она у меня с собой.

Лиза глотнула виски.

– Хорошо, – сказала она.

Я вручил ей рекомендацию.

– Ты меня ненавидишь? – спросила Лиза.

– Нет.

– Почему?

– А почему я должен?

– Потому что я слабая и ценю свою жизнь.

– Я тоже ее ценю, хоть и не могу гарантировать ее сохранность.

– Поэтому я и приняла рекомендацию.

– Поэтому я ее и подготовил.

– Ты думаешь, будто все знаешь, да?

– Нет.

– Как мы проведем эту ночь? – спросила она, допивая виски.

– Я не знаю всего.

– А вот я кое-что знаю. Ты хорошо со мной обращался.

– Спасибо.

– Я хотела бы остаться с тобой.

– Но я тебя напугал?

– Да.

– Слишком сильно?

– Слишком сильно.

Я допил коньяк и, попыхивая сигарой, принялся изучать Флориду и мою белую луну, Биток.

– Сегодня ночью, – сказала Лиза, взяв меня за руку, – ты по крайней мере забудешь меня ненавидеть.

Конверты оставались закрытыми. Лиза потягивала вторую порцию виски и тоже созерцала Флориду и Биток.

– Когда ты улетаешь?

– На заре, – сказал я.

– Боже, как ты поэтичен.

– Нет, я просто таков, каков я есть.

– Это я и имела в виду.

– Мне так не кажется, но я рад был нашему знакомству.

Она допила виски и отставила стакан.

– Холодает.

– Да.

– Давай же удалимся в дом.

– С удовольствием.

Я отложил сигару, мы встали, и Лиза поцеловала меня. Я обнял ее стройную и сверкающую голубую талию, и мы направились от бара к двери, и сквозь дверь, и дальше, в дом, который покидали.

Давайте поставим здесь три звездочки:

* * *

Быть может, богатство, накопленное мною на пути к тому, кем я стал, было одной из тех вещей, что сделали меня таким, каким я стал – то есть в чем-то параноиком. Хотя нет.

Слишком просто.

Я мог бы оправдать сомнения, гложущие меня каждый раз, когда я покидаю Покой, именно этой причиной. После чего мог бы, развернувшись на сто восемьдесят градусов, оправдать и ее, сказав, что, когда у тебя действительно есть враги, это никакая не паранойя. А враги у меня есть, и в том числе поэтому я обустроил все так, что могу, оставаясь на Покое в полном одиночестве, противостоять любому человеку или правительству, решившему меня захватить. Им придется меня убить, а это окажется весьма дорогой затеей, потому что потребует уничтожения всей планеты. И даже на этот случай у меня есть выход, который, как мне кажется, может сработать, хотя в полевых условиях мне его опробовать еще не доводилось.

Нет, настоящая причина моих сомнений – это самый обычный страх гибели и небытия, знакомый всем людям, но увеличенный многократно – хотя однажды я видел отблеск света, который не могу объяснить… Забудем. Из тех, кто вышел на сцену в двадцатом веке, до нынешнего, тридцать второго, добрались лишь я да еще, может, несколько секвой. Не обладая свойственной царству растений пассивностью, я в конце концов усвоил, что чем дольше ты живешь, тем сильнее тобой завладевает ощущение смертности. Как следствие, стремление выжить – о котором я когда-то думал исключительно в дарвиновском контексте, как о времяпрепровождении для низших классов и филумов – грозит превратиться в одержимость. Нынешние джунгли куда коварнее тех, что были во времена моей юности; в них есть что-то около полутора тысяч населенных планет – каждая со своими способами убийства людей, способами, которые очень легко экспортировать, когда перемещение между мирами почти не отнимает у тебя времени; есть семнадцать других разумных видов, четыре из которых, по моему мнению, гораздо умнее человека, а семь или восемь столь же глупы, – каждый со своими способами убийства людей; есть орды прислуживающих нам машин, столь же бесчисленных и вездесущих, как автомобили моего детства, – каждая со своими способами убийства людей; есть новые болезни, новое оружие, новые яды и новые жестокие хищники, новые объекты ненависти, алчности, похоти и одержимости, – каждые со своими способами убийства людей; и есть множество, множество, множество новых мест, где можно умереть. Многие из этих вещей я видел и встречал, а поскольку профессия моя довольно необычна, в галактике можно насчитать всего двадцать шесть индивидуумов, знающих о них больше моего.

И поэтому я боюсь, хотя прямо сейчас в меня никто не стреляет, как стреляли за пару недель до того, как я был отправлен в Японию для отдыха и восстановления и нашел там Токийский залив – ну, скажем, тысячу двести лет назад. Это довольно близко. Это жизнь.

* * *

Я оставил дом под покровом предрассветной ночи, намеренно ни с кем не попрощавшись, потому что мне кажется, что я должен себя вести именно так. Я, однако, помахал в ответ смутной тени в здании контроля, помахавшей мне, когда я припарковал свой электрокар и двинулся через поле. Но для нее я тоже был смутной тенью. Я подошел к доку, где припала к земле «Модель Т», взошел на борт, оставил багаж и потратил полчаса на проверку систем. Потом вышел наружу осмотреть фазовые излучатели. И зажег сигарету.

Небо на востоке было желтым. От темных западных гор донесся громовой раскат. Над головой у меня проплывали облака; звезды все еще цеплялись за выцветший плащ неба, напоминая уже не конфетти, а капли росы.

В кои-то веки этого не произойдет, решил я.

Запели птицы, подошедшая серая кошка потерлась о мою ногу, а потом ушла туда, где звучали трели.

Ветерок переменился и дул теперь с юга, отфильтрованный лесом, начинавшимся у дальнего конца поля. Он приносил с собой влажные утренние запахи жизни и роста.

Когда я затянулся в последний раз, небо было розовым, а когда я повернулся и погасил сигарету, горы словно дрожали в своем сиянии. Большая синяя птица подлетела и приземлилась мне на плечо. Я погладил ее оперение и велел лететь дальше.

А потом сделал шаг к кораблю…

И споткнулся, ударившись пальцем о выступающий болт доклевеллера. Мне удалось уцепиться за стойку и уберечься от окончательного падения. Я приземлился на одно колено и не успел еще подняться, как маленький черный медвежонок принялся облизывать мне лицо. Я почесал его за ушами, погладил по голове и, поднимаясь, шлепнул по заду. Он развернулся и побрел к лесу.

Я собрался было сделать следующий шаг, но тут заметил, что мой рукав зацепился там, где стойка, за которую я ухватился, пересекалась с другой.

К тому моменту, как я высвободился, на плече у меня сидела еще одна птица, и целая темная туча их летела через поле от леса, громко хлопая крыльями. За шумом их криков я расслышал новый раскат грома.

Это происходило.

Я бросился к кораблю и чуть не споткнулся о зеленую крольчиху, сидевшую на задних лапах возле люка – нос подергивается, близорукие розовые глазки смотрят на меня. Большая стеклянная змея ползла ко мне через док, прозрачная и сверкающая.

Я забыл пригнуться, ударился головой о верхнюю пластину люка и отшатнулся. Меня тут же ухватила за щиколотку обезьянка со светлой шерстью и подмигнула мне голубым глазом.

Мне оставалось только потрепать ее по голове и аккуратно высвободиться. Она была сильнее, чем казалась.

Я вошел в люк, попытался закрыть его за собой – и его заело.

Пока я с ним разбирался, пурпурные попугаи принялись выкрикивать мое имя, а змея едва не проползла на борт.

Я нашел аварийный рычаг и дернул за него.

– Хватит! Черт бы вас побрал! – крикнул я. – Я улетаю! До свиданья! Я вернусь!

Сверкали молнии, гремел гром – начавшаяся в горах гроза направлялась ко мне. Я разблокировал люк.

– Очистите площадку! – завопил я и захлопнул его.

Потом задраил, подбежал к сиденью пилота и запустил все системы.

На экране я увидел, что животные расходятся. Мимо проплывали лохмотья тумана, и я услышал, как о корпус разбиваются первые капли.

Я поднял корабль, и вокруг меня разразилась гроза.

Я взлетел над ней, покинул атмосферу, ускорился, вышел на орбиту и задал курс.

Так бывает всегда, когда я собираюсь покинуть Покой, и поэтому я каждый раз пытаюсь улизнуть, не прощаясь с планетой. Но это еще ни разу не сработало.

Что ж, приятно знать, что кому-то ты нужен.

* * *

В положенный момент я покинул орбиту и унесся прочь от системы Покоя. Несколько часов после этого меня подташнивало, а руки то и дело начинали трястись. Я слишком много курил, и в горле у меня пересохло. Дома, на Покое, всем заведовал я. Но теперь мне снова предстояло выйти на большую арену. На мгновение мной даже овладело желание повернуть назад.

Но потом я вспомнил о Кэти, и Марлинге, и Рут, и давно покойном карлике Нике, и своем брате Чаке, и продолжил путь к точке фазового перехода, ненавидя себя.

Это случилось внезапно, сразу после того, как я вошел в фазу, когда корабль управлял собой сам.

Я начал смеяться, и меня захлестнуло ощущение безрассудства, совсем как в былые времена.

Какая разница, умру я или нет? Ради чего такого важного я жил? Ради изысканных яств? Ночей с куртизанками-контрактницами? Чепуха! Рано или поздно Токийский залив заполучит нас всех, и я знал, что со мной это тоже однажды случится, что бы я ни предпринимал. Лучше уж быть унесенным, преследуя хотя бы отчасти благородную цель, чем прозябать, пока кто-нибудь наконец не изыщет способ прикончить меня в постели.

…И это тоже была фаза.

Я начал нараспев произносить литанию на языке, который был старше всего человечества. Я делал это впервые за долгие годы, потому что впервые за долгие годы почувствовал, что достоин.

Свет в кабине как будто померк, хотя я был уверен, что горит он так же ярко, как и всегда. Маленькие индикаторы на панели передо мной отдалились, обернулись искрами, обернулись поблескивающими глазами зверей, наблюдавших за мной из темного леса. Мой голос начал звучать как чужой, и благодаря какой-то прихоти акустики доносился теперь откуда-то издалека. Я мысленно двинулся ему навстречу.

Потом к нему присоединились другие голоса. Вскоре мой собственный смолк, но остальные продолжали звучать – слабые, высокие, стихающие и набирающие силу, точно их приносил какой-то неосязаемый ветер; они легко касались моих ушей, не то чтобы маня за собой. Я не мог разобрать слов, но голоса пели. Глаза окружали меня, не приближаясь и не удаляясь, а впереди проступило сияние, очень слабое, как закат дня, полного молочно-белых облаков. В этот момент я понял, что сплю и вижу сон, и могу проснуться, если захочу. Но я не хотел. Я шел на запад.

В конце концов, под зыбким, как сон, небом путь мне преградил обрыв. Внизу была вода – вода, которую я не мог пересечь, бледная и сверкающая; над ней медленно закручивались и раскручивались туманные призраки, а вдали, очень далеко от того места, где я стоял, вытянув перед собой руку, мне – полный громоздящихся друг на друга холодных уступов, поросший каменными контрфорсами, указывающий окутанными дымкой вершинами на небо, которого я не видел, строгий, точно обработанный песком айсберг из черного дерева, – открылся источник пения, отчего шею мою обдало холодом, а волоски на ней, вполне возможно, встали дыбом.

Я увидел тени мертвых; они висели в воздухе, словно туман, или стояли, полускрытые тенью темных скал этого места. Я точно знал, что это мертвые, потому что увидел среди них непристойно жестикулирующего карлика Ника, увидел телепата Майка Шендона, едва не обрушившего империю, мою империю, человека, которого я убил собственными руками; а еще среди них были мой старый враг Данго-Нож, и Корткур Боджис, человек с компьютерным мозгом, и леди Карль с Алголя, которую я любил и ненавидел.

И тогда я призвал то, что, как я надеялся, все еще мог призвать.

Раздался гром, а небо сделалось ярким и синим, как озеро лазурной ртути. На мгновение я увидел ее стоящей там, за этими водами, в этом темном месте – Кэти, облаченную в белое; и наши взгляды встретились, и ее губы открылись, и я услышал свое имя – и более ничего, потому что следующий раскат грома принес с собой абсолютную тьму и укрыл ею тот остров и человека, что стоял на обрыве, вытянув перед собой руку. Меня, по всей видимости.

* * *

Когда я проснулся, у меня было некоторое представление о том, что все это значило. Но только некоторое. И я никак не мог истолковать этот чертов сон, как ни пытался его анализировать.

Однажды я создал Бёклинов Остров мертвых, чтобы удовлетворить прихоть группы безымянных клиентов; в голове у меня, точно призрачное драже, танцевали мелодии Рахманинова. Это была непростая работа. В первую очередь потому, что я – создание, мыслящее в основном визуальными образами. Когда я думаю о смерти – а это бывает часто – у меня перед глазами поочередно встают две картины. Первая из них – Долина теней, огромная и темная долина, что начинается между двумя массивными форштевнями из серого камня, устеленная травой, у входа залитой сумеречным светом и становящейся все темнее и темнее по мере того, как ты устремляешь свой взгляд все дальше и дальше, пока наконец перед тобой не оказывается сама чернота межзвездного пространства, только лишенная звезд, комет, метеоров и всего такого прочего; вторая же – это безумное полотно Бёклина, «Остров мертвых», тот самый остров, который только что предстал передо мной в стране снов. Из этих двух мест Остров мертвых куда более зловещ. Долина словно бы таит в себе какое-то обещание покоя. Впрочем, возможно, это потому, что я никогда не проектировал и не строил Долину теней, обливаясь потом над каждым нюансом и каждой деталью этого выворачивающего душу пейзажа. Однако – посреди планеты, во всех прочих отношениях напоминавшей Эдем, – я однажды воздвиг Остров мертвых, и он врезался в мое сознание настолько, что я не просто неспособен забыть его полностью – я стал частью его ровно в той же степени, в какой он был частью меня. И теперь эта часть меня обратилась ко мне единственным способом, которым могла, отвечая на подобие молитвы. Она предостерегала меня – я это чувствовал – и одновременно давала подсказку; подсказку, которая могла со временем обрести смысл. Символы по природе своей способны скрывать так же хорошо, как и обозначать – будь они прокляты!

Но Кэти все же увидела меня там, в глубине моего сна, а это означало, что шанс, возможно, есть…

Я включил экран и уставился на спирали света, двигавшиеся как по часовой стрелке, так и против нее, вокруг точки, находившейся прямо передо мной. Это были звезды, которые здесь, на изнанке космоса, можно увидеть лишь таким образом. Пока я висел там, а Вселенная двигалась мимо меня, я чувствовал, как слои жира, за десятилетия наросшие на брюшных мышцах моей души, воспламеняются и начинают гореть. В это мгновение человек, которым я так старался стать, умер – надеюсь, – и я ощутил, что Шимбо из Башни Темного Дерева, Повелитель Громов, все еще жив.

Я смотрел на вращающиеся звезды, ощущая благодарность, печаль и такую гордость, какую способен испытать лишь человек, переживший свою судьбу и осознавший, что он еще способен выковать себе новую.

Какое-то время спустя небесный водоворот затянул меня в темное сердце сна, лишенного сновидений и прохладного, мягкого и неподвижного – подобного, быть может, Долине теней.

* * *

Прошло около двух недель, прежде чем Лоуренс Коннер посадил свою «Модель Т» на планете Альдебаран-V, названной в честь своего первооткрывателя Дрисколлом. Точнее, около двух недель прошло на борту «Модели Т», хотя на самом деле фазовый переход произошел мгновенно. Пожалуйста, не спрашивайте меня, почему. У меня нет времени писать книгу. Но если бы Лоуренс Коннер решил улететь обратно на Покой, он смог бы насладиться еще двумя неделями гимнастических упражнений, рефлексии и чтения и, вполне возможно, вернулся бы домой в тот же день, когда отбыл Фрэнсис Сэндоу, чем, несомненно, безмерно порадовал бы местную живность. Но он этого не сделал. Вместо этого он помог Сэндоу заполучить долю в торговле бриаровыми трубками, которая на самом деле была ему не нужна, – просто для прикрытия, пока он изучал те детали головоломки, которые отыскал. Не исключено, что это были перемешанные детали сразу нескольких головоломок. Поди разбери.

На мне были легкий тропический костюм и солнечные очки, потому что в желтом небе висело всего несколько оранжевых облачков, а солнце обрушивало на меня волны жара, которые разбивались о пастельные тротуары и разлетались теплыми, искажающими реальность брызгами. Я приехал на взятых напрокат слип-санях в город Миди, колонию художников, местечко, слишком яркое, хрупкое и безжалостно приморское, чтобы мне понравиться, – почти все его башни, шпили, кубы и овоиды, которые люди называли домами, офисами, студиями или магазинами, были построены из гляциллина, вещества, которое можно сделать прозрачным или непрозрачным, бесцветным или какого угодно оттенка с помощью элементарного воздействия на молекулы, – и отыскал Нюэйдж, прибрежную улочку, проехав через город, постоянно менявший цвета, напоминая мне формованное желе – малиновое, клубничное, вишневое, апельсиновое, лимонное и лаймовое – со множеством фруктов внутри.

Я нашел дом по прежнему адресу, и оказалось, что Рут была права.

Он изменился, и сильно. Когда мы жили здесь вместе, он был одной из последних твердынь, не сдававшихся поглощавшему город желе. Но теперь капитулировал и он. Там, где прежде была высокая оштукатуренная стена, ограждавшая вымощенный камнем дворик, арка с чугунными воротами, гасиенда, окружавшая маленький бассейн, воды которого разбрызгивали солнечные призраки на плитку и грубые стены, стоял теперь желейный замок с четырьмя высокими башнями. Малиновый – до поры до времени.

Я припарковался, пересек радужный мост и коснулся панели оповещения на двери.

– Этот дом свободен, – сообщил механический голос из скрытого динамика.

– Когда вернется мисс Ларис? – спросил я.

– Этот дом свободен, – повторил голос. – Если вы заинтересованы в его покупке, свяжитесь с Полом Глидденом из риелторского агентства «Солнечные брызги», авеню Семи Вздохов, дом 178.

– Мисс Ларис оставила свой новый адрес?

– Нет.

– А какое-нибудь сообщение?

– Нет.

Я вернулся к слип-саням, поднял их на восьмидюймовую воздушную подушку и отыскал авеню Семи Вздохов, когда-то называвшуюся Мейн-стрит.

Толстый и почти безволосый, если не считать серых бровей, разделенных парой дюймов кожи и таких тонких, будто каждую нарисовали единым росчерком карандаша; ниже бровей – глаза, асфальтово-серые и серьезные, а еще ниже – двойной изгиб розовых губ, улыбавшихся, должно быть, даже когда он спал, под крошечной вздернутой штуковиной, через которую он дышал, казавшейся еще крошечнее и вздернутее в окружении кусков теста, что служили ему щеками и угрожали подняться еще сильнее и поглотить ее полностью вместе со всеми остальными чертами, превратив его (за исключением маленьких проколотых ушей, в которых сверкали сапфиры) в гладкий задыхающийся ком плоти такого же кирпичного цвета, как покрывавшая его северное полушарие рубашка со свободными рукавами, – вот каким предстал передо мной мистер Глидден за своим столом в «Солнечных брызгах»; он опустил влажную руку, которую я только что пожал, и его масонское кольцо щелкнуло о керамическую розетку пепельницы, когда он поднял свою сигару, чтобы воззриться на меня, подобно рыбе, из озерца дыма, в которое погрузился.

– Присядьте, мистер Коннер, – прожевал он. – Что у меня есть такого, в чем вы нуждаетесь?

– Это ведь вы занимаетесь домом Рут Ларис на улице Нюэйдж?

– Так точно. Хотите его купить?

– Я ищу Рут Ларис, – сказал я. – Вы не знаете, куда она переехала?

Его глаза утратили прежний блеск.

– Нет, – ответил он. – Я ни разу не встречался с Рут Ларис.

– Она, должно быть, велела вам куда-то переслать ее деньги?

– Верно.

– Может, скажете, куда?

– С чего бы?

– А почему нет? Я пытаюсь ее отыскать.

– Я должен зачислить их на ее счет в банке.

– Местном?

– Да. Банк Фонда художников.

– Но лично она с вами не договаривалась?

– Нет. Этим занимался ее адвокат.

– Назовете его имя?

Глидден пожал плечами в глубине озерца.

– Почему бы и нет? – сказал он. – Андре Дюбуа из конторы «Бенсон, Карлинг и Ву». Она в восьми кварталах к северу отсюда.

– Спасибо.

– Дом вас, я так понимаю, не интересует?

– Наоборот, – сказал я. – Я его куплю, если он окажется в моем полном распоряжении сегодня вечером – и если я смогу обсудить сделку с ее адвокатом. Пятьдесят две тысячи – что скажете?

Он мгновенно вынырнул из своего озерца.

– Куда вам позвонить, мистер Коннер?

– Я остановлюсь в отеле «Спектр».

– После пяти?

– После пяти мне будет удобно.

Итак, что делать?

Для начала я снял номер в «Спектре». Потом, используя секретный код, связался со своим человеком на Дрисколле, чтобы тот обеспечил Лоуренсу Коннеру сумму, необходимую для покупки дома. А затем направился в религиозный район, припарковал сани, вылез и пошел пешком.

Я миновал церкви и храмы, посвященные Всем Подряд, от Зороастра до Иисуса Христа. Добравшись до пейанской секции, я замедлился.

И в конце концов нашел то, что искал. Над землей располагался лишь вход, зеленая постройка размером с гараж на одну машину.

Я зашел внутрь и спустился по узкой лестнице.

Достиг маленького, озаренного свечным пламенем вестибюля и прошел через низкую арку.

И очутился в темном храме, в центре которого стоял темно-зеленый алтарь, окруженный рядами скамей.

Все пять стен были покрыты стеклитовыми витражами с изображениями пейанских божеств. Быть может, мне не стоило приходить туда в тот день. Так много времени прошло.

В храме было шесть пейанцев, в том числе четыре женщины, и восемь людей. Все они носили молельные пояса.

Рост пейанцев около семи футов, и они зеленые, как трава. Головы их напоминают воронки, плоские сверху, а шеи похожи на трубки воронок. Глаза у них огромные, ртутно-зеленые или желтые. Носы плоские – просто морщинки, заключающие в скобки ноздри размером с четвертаки. Волосы отсутствуют. Рты у пейанцев широкие, а зубов как таковых нет. Ближайшим аналогом, наверное, будут пластиножаберные рыбы. Они постоянно проглатывают собственную кожу. У них нет губ, но, оказавшись во рту, дерма образует складки и затвердевает, создавая острые гребни, с помощью которых пейанцы жуют. Потом старая кожа уходит дальше и переваривается, сменяясь новой. Как бы это ни звучало для тех, кто ни разу не встречал пейанца, они красивы, более грациозны, чем кошки, более древни, чем человечество, и очень, очень мудры. В остальном они билатерально симметричны, у них по две руки и две ноги, и на каждой по пять пальцев. Оба пола носят куртки, юбки и сандалии, как правило, темных цветов. Их женщины ниже и стройнее мужчин, у них более широкие бедра и грудь – однако грудных желез у них нет, поскольку их дети не кормятся молоком; первые несколько недель своей жизни они переваривают огромные слои жира, а потом – кожу. Через какое-то время они начинают употреблять пищу, в основном кашеобразные пюре и морепродукты. Таковы пейанцы.

Их язык сложен. Я его знаю. Их философские теории мудрены. Я знаком с некоторыми из них. Многие пейанцы – телепаты, некоторые обладают и другими необычными способностями. Я тоже.

Я сел на скамью и расслабился. После обучения на Мегапее я черпаю в пейанских храмах нечто вроде психической силы. Пейанцы крайне политеистичны. Их религия немного напоминает мне индуизм, потому что они никогда ни от чего не отказываются – и, похоже, на протяжении всей своей истории накапливали божеств, ритуалы, традиции. Называется эта религия странтризмом, и за долгие годы она успела широко распространиться. У нее есть неплохой шанс однажды стать всеобщей, потому что в ней найдет что-то свое каждый, от анимистов и пантеистов до агностиков и тех, кому просто нравятся ритуалы. Теперь собственно пейанцы составляют лишь около десяти процентов всех странтрийцев, и их вера, скорее всего, окажется первой из крупных религий, пережившей создавший ее вид. Пейанцев становится все меньше с каждым годом. Они живут чертовски долго, но не слишком плодовиты. Очень может быть, что, поскольку их величайшие ученые уже написали последнюю главу грандиозной «Истории пейанской культуры» в 14926 томах, они решили, что нет никакого смысла продолжать ее и дальше. Пейанцы очень уважают своих ученых. Такие уж они странные.

У них уже была галактическая империя, когда люди еще жили в пещерах. А потом они сошлись в продлившейся долгие века войне с другим видом, которого больше не существует, бахулийцами, – и эта война истощила их энергию, подорвала их промышленность и в разы сократила их численность. И тогда они оставили свои аванпосты и постепенно удалились в ту маленькую планетарную систему, которую населяют сегодня. Их родная планета – тоже называвшаяся Мегапей – была уничтожена бахулийцами, которые, судя по хроникам, были уродливы, безжалостны, жестоки, свирепы и безнравственны. Разумеется, все эти хроники написаны пейанцами, поэтому, боюсь, мы никогда не узнаем, какими бахулийцы были на самом деле. Но они определенно не были странтрийцами – я где-то читал, что они поклонялись идолам.

Стоявший напротив входа в храм мужчина начал читать литанию, знакомую мне лучше прочих, и я резко поднял голову, чтобы увидеть, случилось ли это.

Оно случилось.

Стеклитовый витраж, изображавший Шимбо из Башни Темного Дерева, Повелителя Громов, светился зеленым и желтым.

Какие-то из их божеств пейаноморфны, если мне позволится ввести этот термин, а другие, как у египтян, похожи на гибриды пейанцев и обитателей зоопарка. Третьи выглядят попросту причудливо. А еще, я уверен, пейанцы в какой-то момент посетили Землю, потому что Шимбо – человек. Зачем цивилизованному виду делать своим богом дикаря – не понимаю, хоть убейте, однако же вот он: нагой, с чуть зеленоватой кожей, лицо полускрыто воздетой левой рукой, поддерживающей грозовую тучу посреди желтого неба. В правой руке у него большой лук, у бедра висит колчан с молниями. Вскоре все шесть пейанцев и восемь людей читали одну и ту же литанию хором. В храм начали заходить новые прихожане. Он стремительно заполнялся.

Восхитительное ощущение света и силы зародилось у меня в животе и наполнило собой все тело.

Не знаю, почему это происходит, но каждый раз, когда я вхожу в пейанский храм, Шимбо начинает вот так светиться, и этому всегда сопутствуют сила и экстаз. Когда я завершил свое тридцатилетнее обучение и двадцатилетнюю практику в ремесле, принесшем мне богатство, я был единственным землянином в профессии. Все остальные мироваятели – пейанцы. Каждый из нас носит Имя одного из пейанских богов, и это сложным и уникальным образом помогает нам в нашей работе. Я избрал Шимбо – или он избрал меня – потому что он казался мне человеком. Считается, что пока я жив, он присутствует в физической вселенной. С моей смертью он возвратится в счастливое небытие, где будет пребывать до тех пор, пока другой не возьмет себе его Имя. Когда носитель Имени входит в пейанский храм, изображение его божества начинает светиться во всех храмах галактики. Я не понимаю эту связь. Даже пейанцы ее по-настоящему не понимают.

Я считал, что Шимбо давно покинул меня из-за того, что я сделал с Силой и со своей жизнью. Наверное, я посетил храм, чтобы узнать, правда ли это.

Я встал и направился к арке. Проходя под ней, я ощутил непреодолимое желание поднять левую руку. Потом стиснул кулак и опустил его к плечу. Когда я это сделал, почти прямо над моей головой зарокотал гром.

Шимбо все еще сиял на стене, и литания наполняла мою голову, пока я поднимался по лестнице к миру, в котором начался легкий дождик.

II

Мы с Глидденом встретились в кабинете Дюбуа в шесть тридцать вечера, и он продал мне дом за пятьдесят шесть тысяч. Дюбуа оказался невысоким человеком с обветренным лицом и пышной копной седых волос. Он открыл свой офис в такой час, потому что я настаивал на том, чтобы заключить сделку этим же вечером. Я заплатил деньги, подписал бумаги, ключи перекочевали в мой карман, мы все пожали друг другу руки и пошли на выход. Когда мы шагали по мокрому асфальту, каждый к своей машине, я сказал:

– Черт возьми, Дюбуа, я забыл у вас на столе ручку!

– Я пришлю ее вам. Вы ведь в «Спектре» остановились?

– Боюсь, что я выпишусь оттуда в самом ближайшем будущем.

– Я могу прислать ее на улицу Нюэйдж.

Я покачал головой.

– Она понадобится мне сегодня вечером.

– Вот. Возьмите эту. – Он протянул мне свою ручку.

К этому времени Глидден уже сел в машину и не слышал нас. Я помахал ему, а потом сказал:

– Я устроил этот спектакль для него. Мне нужно поговорить с вами наедине.

Неожиданный прищур изгнал из его темных глаз зарождающееся отвращение и заменил его любопытством.

– Хорошо, – сказал он; мы вошли в здание, и Дюбуа снова открыл офис.

– В чем дело? – спросил он, возвращаясь в мягкое кресло за своим столом.

– Я разыскиваю Рут Ларис, – ответил я.

Дюбуа зажег сигарету – всегда удобный способ купить себе немного времени на размышления.

– Зачем? – спросил он.

– Мы старые друзья. Вы знаете, где она?

– Нет, – сказал он.

– А разве это не… слегка необычно – распоряжаться такими деньгами от имени человека, чье местонахождение вам неизвестно?

– Да, – признал он, – соглашусь. Но я был нанят именно для этого.

– Самой Рут Ларис?

– В каком смысле?

– Она наняла вас лично, или кто-то сделал это от ее имени?

– Мне не кажется, что это ваше дело, мистер Коннер. Думаю, нам стоит закончить этот разговор.

Я секунду подумал и принял быстрое решение.

– Прежде чем мы это сделаем, – сказал я, – хочу, чтобы вы знали: я купил ее дом только для того, чтобы осмотреть его в поисках намеков на ее местонахождение. А после этого я поддамся прихоти и построю на его месте гасиенду, потому что терпеть не могу здешнюю архитектуру. О чем это вам говорит?

– О том, что вы слегка чокнутый, – ответил он.

Я кивнул и добавил:

– Чокнутый, который может позволить себе поддаваться собственным прихотям. А следовательно – псих, который может причинить вам изрядные неприятности. Сколько стоит это здание? Пару миллионов?

– Не знаю. – У него сделался немного встревоженный вид.

– А что, если кто-нибудь купит его, чтобы переделать в многоквартирный дом, и вам придется искать себе новый офис?

– Мой договор об аренде будет не так-то просто разорвать, мистер Коннер.

Я хохотнул.

– …а потом, – продолжил я, – ваша деятельность неожиданно окажется предметом расследования местной адвокатской коллегии.

Он вскочил.

– Вы и правда сумасшедший.

– Вы уверены? Я не знаю, каким будет обвинение, – сказал я, – пока что. Но вы прекрасно понимаете, что даже само расследование может осложнить вам жизнь… а если потом у вас возникнут трудности с тем, чтобы найти новый офис… – Мне не нравилось решать проблемы таким образом, но я торопился. Поэтому: – Так вы уверены? Вы точно уверены, что я сумасшедший? – закончил я.

И тогда:

– Нет, – ответил он. – Не уверен.

– Тогда, если вам нечего скрывать, почему бы и не рассказать мне о том, как вас наняли? Мне не интересны какие-либо конфиденциальные сведения, лишь обстоятельства, при которых дом был выставлен на продажу. Мне кажется странным, что Рут не оставила никакого сообщения.

Он откинул голову на спинку кресла и изучил меня сквозь дым.

– Договор был заключен по телефону…

– Ее могли накачать наркотиками, ей могли угрожать…

– Это абсурд, – сказал Дюбуа. – И вообще, почему это вас так интересует?

– Как я уже говорил, мы старые друзья.

Его глаза расширились, потом сузились. Кое-кто еще помнил, как звали одного из старых друзей Рут.

– …К тому же, – продолжил я, – недавно она прислала мне письмо с просьбой навестить ее в связи с каким-то очень важным вопросом. Ее здесь нет, она не оставила ни сообщения, ни нового адреса. Это дело плохо пахнет. Я собираюсь ее найти, мистер Дюбуа.

От его глаз не укрылся покрой, а значит, и стоимость моего костюма, к тому же мой голос за долгие годы отдавания приказов приобрел, быть может, какие-то властные нотки. Так или иначе, Дюбуа не стал включать телефон и вызывать копов.

– Мы договаривались обо всем по телефону и через переписку, – сказал он. – Я правда не знаю, где она сейчас находится. Она просто сказала, что уезжает из города и хочет, чтобы я продал дом и все, что в нем есть, а деньги положил на ее счет в банке Фонда художников. Я согласился заняться этим и перепоручил продажу дома «Солнечным брызгам». – Дюбуа отвел взгляд, потом снова посмотрел на меня. – На самом деле она оставила сообщение, которое я должен передать кое-кому – не вам – если этот человек придет за ним сюда. Если же этого не случится, я должен переслать ему сообщение, когда пройдет тридцать дней с тех пор, как я его получил.

– А могу ли я поинтересоваться именем этого человека?

– Вот это, сэр, уже конфиденциальная информация.

– Включите телефон, – велел я, – и позвоните в Гленко, по номеру 73737373, за счет абонента. Попросите личного разговора с Домеником Малисти, директором отделения компании «Наше дело» на этой планете. Назовитесь, скажите ему «Бека-бебека, овца-чернавка» и попросите назвать настоящее имя Лоуренса Джона Коннера.

Дюбуа подчинился, а повесив трубку, встал, пересек кабинет, открыл встроенный в стену маленький сейф, достал оттуда конверт и вручил его мне. Конверт был заклеен; на нем значилось имя «Фрэнсис Сэндоу».

– Благодарю вас, – сказал я и надорвал конверт.

Когда я взглянул на три скрывавшихся в нем предмета, мне пришлось сражаться с чувствами. Там лежала еще одна фотография Кэти – другая поза, немного другой фон, – фотография Рут, чуть постаревшей и отяжелевшей, но все еще привлекательной, и записка.

Записка была написана по-пейански. В обращении меня называли по имени, за которым следовал небольшой символ, в священных текстах обозначавший Шимбо, Повелителя Громов. В конце стояла подпись «Грин Грин», а рядом с ней – идеограмма Белиона, который не числился среди двадцати семи ныне живущих Имен.

Я был сбит с толку. Лишь немногие знали об истинных личностях Носителей Имен, а Белион – традиционный враг Шимбо. Он – бог огня, живущий под землей. В промежутках между воплощениями они с Шимбо поочередно нашинковывают друг друга.

Я прочел записку. Она гласила: «Если хочешь вернуть своих женщин, ищи их на Острове мертвых. Там же тебя ждут Боджис, Данго, Шендон и карлик».

Дома, на Покое, остались 3D-фотографии Боджиса, Данго, Шендона, Ника, леди Карль (которая могла считаться одной из моих женщин) и Кэти. Те шесть, что мне прислали. Теперь он заполучил еще и Рут.

Кто?

Насколько я помнил, среди моих знакомых не было никакого Грин Грина, а вот Остров мертвых мне, разумеется, был известен.

– Благодарю вас, – повторил я.

– Что-то не так, мистер Сэндоу?

– Да, – ответил я, – но я все исправлю. Не беспокойтесь, вас это не касается. Забудьте, как меня зовут.

– Конечно, мистер Коннер.

– Доброго вечера.

– Доброго вечера.

* * *

Я вошел в дом на улице Нюэйдж. Прошелся по прихожей, по многочисленным комнатам. Нашел спальню Рут и обыскал ее. Она оставила в доме всю мебель. И несколько гардеробов и шкафов, полных одежды, и всяческие мелкие личные вещицы, которые не станешь бросать при переезде. Странное это было чувство – ходить по дому, заменившему собой другой дом, и время от времени замечать что-то знакомое: антикварные часы, расписную ширму, инкрустированную коробку для сигар; это напомнило мне о том, как жизнь смешивает то, что было когда-то тебе дорого, с тем, что всегда будет тебе чуждо, убивая его неповторимую магию, которая сохранится лишь в твоих воспоминаниях о времени и месте, где оно когда-то существовало, и до тех пор, пока ты не встретишься с ним снова, эта магия будет тревожить тебя мимолетно, сюрреалистически, а потом и она тоже умрет, когда позабытые эмоции улетучатся из картинок в твоей голове, расстрелянных этой новой встречей. По крайней мере, это произошло со мной, когда я искал следы случившегося с Рут. Пока часы пролетали мимо, а каждая вещь в ее доме просеивалась через решето моего внимания, осознание, снизошедшее на меня в офисе Дюбуа, – то, что брезжило еще на Покое, с тех пор как пришла первая фотография, – завершило свой круг: мозг-кишечник-мозг.

Я сел и закурил. Снимок Рут сделали в этой самой комнате; на нем не было того же фона со скалами и синим небом, как на других. Но я обыскал ее и ничего не нашел: ни признаков насилия, ни намеков на личность моего врага. Я произнес это вслух: «Мой враг», – первые слова, сказанные мной после того, как я пожелал доброго вечера сделавшемуся неожиданно сговорчивым седовласому адвокату, и в этом большом, похожем на аквариум доме они прозвучали странно. Мой враг.

Теперь сомнений не оставалось. От меня чего-то хотели, но чего – я точно не знал. Скорее всего – чтобы я умер. Было бы очень неплохо, если бы я понимал, кто из множества моих врагов за этим стоит. Я перебрал варианты. Я задумался над странным выбором места встречи, поля битвы. Я вспомнил свой сон об этом месте.

Если кто-то хотел причинить мне вред, глупо было заманивать меня туда – разве что мой враг был не в курсе того, какую силу я приобретаю в любом из созданных мной миров. Все вокруг будет моим союзником, если я вернусь на Иллирию, планету, которую много веков назад поместил туда, где она оставалась до сих пор; планету, хранившую Остров мертвых, мой Остров мертвых.

…А я туда вернусь. Я это знал. Рут и возможность Кэти… Они требовали моего возвращения в тот странный Эдем, что я когда-то построил. Рут и Кэти… Два образа, которые я не хотел, но вынужден был совмещать. Прежде для меня они никогда не существовали одновременно, и это ощущение мне не нравилось. Я отправлюсь туда, и тот, кто придумал эту ловушку, пожалеет об этом – ненадолго – после чего станет вечным обитателем Острова мертвых.

Я раздавил сигарету, запер красные замковые ворота и поехал обратно в «Спектр». Меня неожиданно одолел голод.

Я переоделся к ужину и спустился в вестибюль. Слева я заметил симпатичный маленький ресторан. К сожалению, он закрылся несколько минут назад. Поэтому я подошел к стойке и спросил, какая из приличных едален все еще работает.

– В башнях Бартола у Залива, – сказал ночной портье, подавив зевок. – Они будут открыты еще несколько часов.

Я уточнил у него, как туда добраться, и вышел на улицу, и заполучил долю в торговле бриаровыми трубками. Слово «абсурдно» здесь подходит больше, чем «странно», но вы ведь помните, что все мы живем в тени Большого Древа?

Я подъехал к ресторану и поручил припарковать слип-сани униформе, которую вижу, куда бы ни пошел, – она всегда увенчана улыбающимся лицом и открывает передо мной двери, которые я мог бы открыть и сам, и протягивает мне полотенце, в котором я не нуждаюсь, и вцепляется в мой багаж, который я не хочу сдавать в камеру хранения, и постоянно держит правую руку у пояса, готовая повернуть ее ладонью вверх, едва завидев блеск металла или заслышав шуршание бумаги особого сорта, и у нее есть огромные карманы, куда она все это прячет. Она преследует меня больше тысячи лет, но презираю я на самом деле не униформу. Я презираю эту чертову улыбку, которая включается лишь при одном условии. Мои сани переместились отсюда туда и приземлились между двумя проведенными краской линиями. Потому что все мы – туристы.

Когда-то чаевыми логично вознаграждалось лишь то, что должно было выполняться быстро и эффективно, и они служили дополнительным заработком для представителей отдельных низкооплачиваемых профессий. Это понимали и принимали все. Однако туризм – давным-давно, в век моего рождения – навел слаборазвитые страны на идею, что всякий турист – это добыча, после чего на все страны, включая те, откуда туристы были родом, распространилось представление о деньгах, которые могут заработать те, кто носит униформы и предоставляет ненужные и непрошеные услуги с улыбкой. Вот армия, которая завоевала мир. После того как в двадцатом веке свершилась их тихая революция, мы все, едва выйдя за дверь, становимся туристами, гражданами второго сорта, которых безжалостно эксплуатируют улыбчивые легионы, захватившие власть коварно и бесповоротно.

Теперь в каждом городе, куда я попадаю, на меня набрасываются униформы, смахивают перхоть с моего воротника, впихивают мне в руку буклет, зачитывают свежий прогноз погоды, молятся за мою душу, бросают шаг-щиты на ближайшую лужу, протирают лобовое стекло, поднимают над моей головой зонтик в солнечные или дождливые дни или освещают дорогу ультра-инфра-фонарем в пасмурные, очищают мне пупок от «ваты», моют мне спину, бреют шею, застегивают ширинку, начищают туфли, улыбаются – прежде чем я успеваю запротестовать – и держат при этом руку на уровне пояса. Каким чертовски счастливым местом была бы вселенная, если бы каждый в ней носил блестящую и хрустящую униформу. Тогда нам всем пришлось бы улыбаться друг другу.

Я поднялся на лифте на шестидесятый этаж, где располагался ресторан. И понял, что мне стоило позвонить туда из отеля и забронировать столик. Он был набит битком. Я и забыл, что на следующий день на Дрисколле отмечался праздник. Распорядительница записала мое имя и сказала, что подождать придется минут пятнадцать-двадцать, так что я зашел в один из двух баров и заказал пиво.

Попивая его, я оглядывался вокруг, и с другой стороны вестибюля, в таком же баре, заметил парящее в полумраке толстое лицо, показавшееся мне смутно знакомым. Я надел специальные очки, способные играть роль бинокля, и изучил это лицо, теперь повернутое в профиль. Нос и уши были такими же. Цвет волос оказался другим, а кожа – темнее, но это изменить легко.

Я встал и направился было в ту сторону, но меня остановил официант и сказал, что выносить из зала напитки запрещено. Когда я объяснил, что иду в другой бар, он, улыбаясь и держа руку на уровне пояса, предложил отнести за меня стакан. Я заключил, что дешевле будет взять еще один, и сказал официанту, что он и выпить его за меня может.

Он сидел один, перед ним стояла крошечная рюмка чего-то яркого. На подходе к столу я снял и убрал очки, а потом притворным фальцетом сказал:

– Могу ли я к вам присоединиться, мистер Бейнер?

Он вздрогнул – слегка, под кожей – и на мгновение его жир заколыхался. В следующую секунду он сфотографировал меня своими сорочьими глазками; я знал, что укрытая за ними машина уже раскручивает свои колесики, точно демон на велотренажере.

– Вы, должно быть, ошиблись… – начал он, а потом улыбнулся и сразу же нахмурился. – Нет, это я ошибся, – поправился он, – но и неудивительно, Фрэнк, ведь прошло так много времени, и в нас многое изменилось.

– Одежда, например, – продолжил я обычным голосом и сел напротив.

Бейнер привлек внимание официанта так же легко, как если бы у него было лассо, и спросил меня:

– Что будешь пить?

– Пиво, – ответил я, – любой марки.

Официант услышал меня, кивнул, удалился.

– Ты поужинал?

– Нет, я ждал в баре напротив, когда освободится столик, и тут заметил тебя.

– А я уже поел, – сказал он. – И если бы я не поддался внезапному желанию пропустить рюмочку на дорожку, мы бы с тобой разминулись.

– Странно, – сказал я, а потом добавил: – Грин Грин.

– Что?

– Verde Verde. Grün Grün.

– Боюсь, я тебя не понимаю. Это что, какая-то кодовая фраза, которую я должен был опознать?

Я пожал плечами.

– Считай это молитвой о приведении в замешательство моих врагов. Как дела?

– Ну, раз уж ты здесь, – сказал он, – я, конечно, обязан с тобой поговорить. Могу я к тебе присоединиться?

– Разумеется.

Итак, когда прозвучало имя Ларри Коннера, мы перешли за столик в одном из бесчисленных обеденных залов, занимавших этот этаж башни. В ясную ночь мы насладились бы прекрасным видом на залив, однако небо было затянуто тучами, и только огоньки бакенов да неприятно быстро моргавший прожектор светились над темными волнами океана. Бейнер решил, что у него все-таки остался небольшой аппетит, и заказал себе полноценный ужин. Он умял целую гору спагетти и кучу кровавого вида сосисок еще до того, как я разделался с половиной стейка, и переключился на слоеный пирог, чизкейк и кофе.

– Ах, хорошо! – заявил он и немедленно вонзил зубочистку в верхнюю часть первой своей улыбки, которую я увидел лет этак за сорок.

– Сигару? – предложил я.

– Спасибо, не откажусь.

Зубочистка исчезла, сигары зажглись, счет прибыл. Я всегда так поступаю в людных местах, когда официант медлит со счетом. Закуриваешь, выдыхаешь легкий голубой дымок – и вот он уже тут как тут.

– Я угощаю, – объявил Бейнер, когда я принял счет.

– Ни в коем случае. Ты – мой гость.

– Что ж… Будь по-твоему.

В конце концов, Билл Бейнер – сорок пятый в списке самых богатых персон галактики. Не каждый день мне выпадает шанс поужинать с успешными людьми.

Когда мы уходили, он сказал:

– У меня есть местечко, в котором мы сможем поговорить. Я поведу.

Поэтому мы уехали в его машине, оставив позади опечаленную униформу, минут двадцать катались по городу, сбрасывая гипотетические хвосты, и наконец остановились у жилого дома где-то в восьми кварталах от башен Бартола. Когда мы вошли в вестибюль, Бейнер с консьержем обменялись кивками.

– Как думаете, завтра дождь будет? – спросил Бейнер.

– Будет ясно, – ответил консьерж.

После чего мы поднялись на шестой этаж. Деревянные панели в коридоре блестели множеством искусственных самоцветов; некоторые из них почти наверняка были глазами. Мы остановились, и Бейнер постучал в самую обычную дверь: три раза, пауза, два раза, пауза, два раза. Я знал, что завтра он изменит код. Хмурый молодой человек в темном костюме открыл дверь, кивнул и ушел, увидев, как Бейнер указал большим пальцем себе за плечо. Когда мы вошли, он закрыл дверь, но я все же успел взглянуть на нее и заметить металлическую пластину между внешним и внутренним слоем бутафорского дерева. Следующие пять или десять минут Бейнер, жестом велев мне молчать, обследовал комнату на предмет подслушивающих устройств с помощью поразительно разнообразного набора приборов, потом для надежности включил несколько генераторов помех, вздохнул, снял пиджак, повесил его на спинку стула, повернулся ко мне и сказал:

– Теперь можно и поговорить. Налить тебе чего-нибудь?

– Ты уверен, что это безопасно?

Он задумался и ответил:

– Да.

– Тогда мне бурбон с водой, если она у тебя найдется.

Бейнер скрылся в соседней комнате и минуту спустя вернулся с двумя стаканами. Если он собирался говорить со мной о делах, значит, в его стакане, скорее всего, был чай. Мне было все равно.

– Ну, что нового? – спросил я.

– Проклятье, выходит, все то, что о тебе рассказывают, правда? Как ты узнал?

Я пожал плечами.

– Но в этот раз ты меня не обойдешь, как с теми горнопромышленными компаниями в системе Веги.

– Понятия не имею, о чем ты, – сказал я.

– Шесть лет назад.

Я рассмеялся.

– Послушай, – сказал я ему, – я не уделяю особого внимания тому, чем заняты мои деньги, – лишь бы они были на месте, когда мне понадобятся. Я препоручаю заботу о них другим людям. Если шесть лет назад я заключил удачную сделку в системе Веги – это потому, что ее устроил какой-то талантливый человек из моего штата. Я не пасу свои деньги так, как ты. Я все это делегирую.

– Конечно, конечно, Фрэнк, – отозвался он. – И поэтому ты прибыл на Дрисколл инкогнито и организовал случайную встречу со мной в ночь перед тем, как я закрываю сделку. Кого из моих людей ты купил?

– Поверь мне, никого.

Его лицо приняло обиженное выражение.

– А вот я бы тебе рассказал, – проговорил он. – Я не причиню ему вреда. Просто переведу куда-нибудь, где он больше не навредит мне.

– Я на самом деле прилетел сюда не по делам, – сказал я, – и столкнулся с тобой случайно.

– Что ж, на этот раз тебе все не достанется, что бы ты ни прятал в рукаве, – продолжал Бейнер.

– Я и не претендую. Честно.

– Черт побери! – воскликнул он. – А ведь все шло так гладко! – И его правый кулак врезался в левую ладонь.

– Я даже не видел товар, – сказал я.

Бейнер встал, вышел из комнаты, а вернувшись, вручил мне курительную трубку.

– Хорошая трубочка, – оценил я.

– Пять тысяч, – сказал Бейнер. – Дешево.

– Я, признаться, не большой поклонник трубок.

– Я не уступлю тебе больше десяти процентов, – заявил он. – Я занимался этой сделкой лично, и ты мне ее не испортишь.

И тогда я обозлился. Этот ублюдок только и думал – помимо жратвы – что о приумножении своего богатства. И автоматически предполагал, что и я трачу на это все свое время, просто потому что на множестве листьев Большого Древа было написано «Сэндоу». И поэтому я сказал:

– Или треть, или я заключаю собственную сделку.

– Треть?

Бейнер вскочил и завопил. Хорошо, что комната была звукоизолирована и защищена от жучков. Кое-какие из этих выражений я не слышал уже очень давно. Лицо его побагровело; он расхаживал взад-вперед. А пока он орал, жадный, деньголюбивый и неэтичный, я сидел и размышлял о курительных трубках.

У человека с памятью, подобной моей, в голове отыщется немало странных фактов. В годы моей юности, на Земле, лучшие трубки были либо пенковыми, либо бриаровыми. Глиняные слишком нагревались, а деревянные быстро трескались или прогорали. Трубки из початков были опасны. В конце двадцатого века, возможно, благодаря тому, что целое поколение выросло в тени доклада главного санитарного врача о респираторных заболеваниях, курение трубок пережило нечто вроде ренессанса. К началу следующего столетия мировые запасы бриара и морской пенки практически истощились. Пенка – она же гидросиликат магния – это осадочная порода, возникавшая в слоях слившихся друг с другом за долгие века раковин, и когда она закончилась, новой было взять уже неоткуда. Бриаровые трубки делались из корня эрики древовидной, она же Erica arborea, которая росла лишь в некоторых районах Средиземноморья и должна была достигнуть возраста около сотни лет, прежде чем ее можно было пустить в дело. Эрику древовидную безжалостно вырубали, даже не задумываясь о таких мелочах, как планы лесовосстановления. Итогом стало то, что большинству трубочников теперь приходится обходиться материалами вроде пиролитического углерода, однако морская пенка и бриар до сих пор живы в памяти и коллекциях. Небольшие залежи пенки обнаруживались на самых разных планетах и моментально обращались в деньги. Однако эрики древовидной или достойной ее замены не нашлось нигде, кроме Земли. А трубки сейчас – основной метод курения; мы с Дюбуа тут белые вороны. Трубка, которую показал мне Бейнер, была из красивого, с огненным рисунком древесины, бриара. А значит…

– …пятнадцать процентов, – тем временем продолжал Бейнер, – что оставит мне лишь небольшую прибыль…

– Чушь! Этот бриар стоит в десять раз больше своего веса в платине!

– Да ты мне сердце вырвешь, если потребуешь больше восемнадцати процентов!

– Тридцать.

– Фрэнк, будь благоразумен.

– Тогда давай говорить о деле, а не обо всякой чепухе.

– Я готов уступить тебе двадцать процентов, и это будет стоить тебе пять миллионов…

Я расхохотался.

Весь следующий час я торговался с ним из чистого упрямства, возмущенный тем, что он так обо мне думает, отказываясь верить в иное. Что ж, я оправдал его ожидания. В том числе добившись доли в двадцать пять с половиной процентов за четыре миллиона, из-за чего пришлось звонить Малисти, чтобы тот занялся финансовой стороной вопроса. Мне было очень неприятно его будить.

Вот так я заполучил долю в бриаровом бизнесе на Дрисколле. Слово «абсурдно» здесь подходит больше, чем «странно», но вы ведь помните, что все мы живем в тени Большого Древа?

Когда с этим было покончено, Бейнер хлопнул меня по плечу, сказал, что я классный бизнесмен и что ему приятнее работать со мной, чем против меня, принес нам еще по стакану, поинтересовался, не получится ли перекупить у меня Мартина Бремена, потому что у него самого так и не получилось нанять ригелийского шеф-повара, а потом еще раз спросил, кто слил мне информацию.

Он высадил меня у башен Бартола, униформа передвинула мои сани на несколько футов, открыла для меня дверь, получила свои деньги, выключила улыбку и удалилась. Я поехал обратно в «Спектр», сожалея, что мне не удалось поужинать там и лечь в постель пораньше вместо того, чтобы растрачивать вечер, оставляя автографы на листьях.

Радио в санях заиграло диксилендовую мелодию, которую я не слышал уже несколько веков. Из-за этого, а еще из-за дождя, начавшегося секундой позже, меня захлестнуло ощущение одиночества и сильная тоска. Машин было немного. Я торопился.

* * *

На следующее утро я послал курьерграмму Марлингу с Мегапея, в которой просил не беспокоиться, поскольку Шимбо навестит его до конца пятого сезона, и спрашивал, не известен ли ему пейанец, именуемый Грин Грин или как-то похоже и каким-либо образом связанный с Именем Белиона. Я попросил его ответить курьерграммой за счет получателя, адресованной Лоуренсу Д. Коннеру с Покоя, и не подписался. Я планировал в тот же день улететь с Дрисколла на Покой. Курьерграмма – пожалуй, самый быстрый и один из самых дорогих способов межпланетного общения; и тем не менее я знал, что получу ответ не раньше, чем через пару недель.

Конечно, отправляя сообщение такого класса с указанием Покоя в качестве обратного адреса, я рисковал разоблачить свой псевдоним на Дрисколле, но я улетал в тот же день и хотел побыстрее со всем разобраться.

Я выписался из отеля и поехал в дом на улице Нюэйдж, чтобы напоследок осмотреть его еще раз, по пути остановившись для позднего завтрака.

В Малиновом Замке я обнаружил лишь одну новую вещь. В почтовом ящике что-то лежало. Это был широкий конверт без обратного адреса.

На нем было написано «Фрэнсису Сэндоу, от Рут Ларис». Я отнес его внутрь и не открывал, пока не убедился, что в доме нет никаких лазутчиков. Потом убрал в карман крошечную трубочку, способную стать причиной мгновенной, тихой и с виду естественной смерти, сел и распечатал конверт.

Да.

Еще одна фотография.

Это был Ник, мой старый друг Ник, карлик Ник, мертвый Ник, скаливший зубы сквозь бороду, готовый броситься на фотографа, стоящий на каменном карнизе.

«Прилетай на Иллирию. Здесь живут все твои друзья», – гласило послание, написанное по-английски.

Я зажег первую за день сигарету.

Настоящее имя Лоуренса Джона Коннера было известно Малисти, Бейнеру и Дюбуа.

Малисти был моим представителем на Дрисколле, и я, как мне казалось, платил ему достаточно, чтобы он был выше подкупа. Конечно, на человека можно надавить и другими методами… но он и сам узнал о том, кто я такой, всего днем раньше, когда фраза «Бека-бебека, овца-чернавка» предоставила ему ключ для раскодирования особой инструкции. Прошло слишком мало времени, чтобы кто-то успел оказать на него давление.

Бейнеру не было никакого смысла мне досаждать. Мы были партнерами в совместном предприятии, представлявшем собой одну из тех капель в море, о которых складывают поговорки. Вот и все. Мы оба были настолько богаты, что даже когда наши интересы сталкивались, ничего личного в этом не было. Он отпадал.

Дюбуа тоже не показался мне человеком, способным выдать мое имя, особенно после того, как во время беседы в его кабинете я упомянул о своей готовности пойти на крайние меры, чтобы добиться того, чего хочу.

На Покое никто не знал, куда я отправился, за исключением С-Р, чью память я почистил перед отлетом.

Я задумался над альтернативным объяснением.

Если Рут похитили и заставили написать мне письмо, тогда тот, кто это сделал, мог быть уверен, что если я на него отреагирую, то получу и следующее, ну а если нет – ничего страшного.

Это казалось возможным, вероятным.

А значит, на Дрисколле был кто-то, чье имя мне очень хотелось бы узнать.

Стоит ли это того, чтобы задержаться? Подключив Малисти, я, возможно, смогу разнюхать, кто прислал мне эту новую фотографию.

Но если за этим человеком стоит кто-то другой и если этот кто-то умен, его подручный будет знать очень мало и может вообще оказаться совершенно невинным. Я решил пустить Малисти по следу и велеть ему сообщать обо всех своих находках на Покой. Но я предпочел не использовать тот телефон, что стоял по правую руку от меня.

Всего через несколько часов уже не будет иметь никакого значения, знает ли кто-то, что Коннер – это Сэндоу. Я улечу отсюда и больше никогда не буду Коннером.

* * *

– Все, что есть в мире плохого, – сказал мне однажды карлик Ник, – происходит из-за красоты.

– Не из-за правды или доброты? – уточнил я.

– О, они помогают. Но главная причина – это красота, истинный корень зла.

– Не богатство?

– Деньги красивы.

– Как и все, чего тебе не хватает, – еда, вода, секс…

– Именно! – провозгласил он и так саданул по столу пивной кружкой, что в нашу сторону повернулся десяток голов. – Красота, будь она неладна!

– А как же симпатичные парни?

– Они либо ублюдки, потому что знают, что им повезло, либо не уверены в себе, потому что знают, что остальные их терпеть не могут. Ублюдки всегда причиняют другим боль, а неуверенные в себе парни портят собственную жизнь. Обычно у них шарики за ролики заезжают, а все из-за этой чертовой красоты!

– А что насчет красивых вещей?

– Они заставляют людей воровать или тосковать из-за невозможности их заполучить. Будь…

– Подожди минутку, – сказал я. – Не вина вещи, что она прекрасна, и не вина красивого человека, что он красив. Это получается само собой.

Ник пожал плечами.

– Вина? А кто говорил что-то о вине?

– Ты говорил о зле. А это значит, что кто-то где-то в чем-то виноват.

– Значит, виновата красота, – заключил он. – Будь она проклята!

– Красота как абстрактное понятие?

– Да.

– И красота отдельных предметов?

– Да.

– Но это же абсурд! Вина предполагает ответственность, какой-то умысел…

– Вот красота и ответственна!

– Выпей-ка еще пива.

Он так и сделал, и снова рыгнул.

– Вот посмотри на того красавчика у стойки, – сказал он, – того, что пытается подцепить телку в зеленом платье. Однажды кто-нибудь разобьет ему нос. А был бы он уродом – этого бы не случилось.

Чуть позже Ник доказал свою правоту, разбив парню нос за то, что тот назвал его коротышкой. Так что, возможно, в его словах и была доля правды. Ростом Ник был не больше четырех футов. Плечи и руки у него были как у могучего атлета. В армрестлинге он мог побороть всех, кого я знал. Голова у него тоже была нормального размера, с густыми светлыми волосами и бородой, парой синих глаз над глядевшим вправо сломанным носом и ехидной улыбкой, обычно открывавшей лишь полдюжины желтых зубов. Ниже пояса Ник был весь искорежен. Он происходил из семьи, кишевшей профессиональными солдатами. Отец его был генералом, а все братья и сестры, кроме одной, были офицерами тех или иных войск. Ник вырос в среде, где все занимались боевыми искусствами. Он владел любым оружием, какое вы могли назвать. Он умел фехтовать, стрелять, ездить верхом, закладывать взрывчатку, ломать руками доски и шеи, жить подножным кормом – и проваливать любой медосмотр в галактике, поскольку был карликом. Я нанял его егерем, чтобы он убивал мои неудачные эксперименты. Он ненавидел все прекрасное и все, что было крупнее него.

– То, что кажется красивым мне, и то, что кажется красивым тебе, – сказал я, – может быть отвратительно ригелийцу, и наоборот. Следовательно, красота относительна. А значит, ты не можешь осуждать ее как абстрактное понятие, потому что…

– Брехня! – оборвал он меня. – Ну да, они причиняют боль, насилуют, воруют и портят себе жизнь из-за других штуковин. Но все равно это происходит потому, что красота требует от них жестокости.

– Тогда как ты можешь винить отдельные предметы…

– Мы же ведем дела с ригелийцами, верно?

– Да.

– Значит, она поддается переводу. И этим все сказано.

А потом красавчик, пытавшийся подцепить у барной стойки телку в зеленом платье, прошел мимо нас по пути в туалет и назвал Ника коротышкой, когда просил его отодвинуть с дороги стул. На этом и закончился наш вечер в том баре.

Ник клялся, что умрет в походных ботинках на каком-нибудь экзотическом сафари, однако нашел свою Килиманджаро в земной больнице, где его вылечили от всего, что мешало ему жить, кроме скоротечной пневмонии, подцепленной во время лечения.

Это случилось примерно двести пятьдесят лет назад. Я нес его гроб.

* * *

Я затушил сигарету и вернулся к своим слип-саням. Что бы ни прогнило в Миди, я узнаю об этом позже. Пора было улетать.

Мертвые слишком неотделимы от нас.

* * *

На протяжении двух недель я ломал голову над тем, что узнал, и поддерживал себя в форме. Когда я вошел в систему Покоя, моя жизнь дополнительно осложнилась тем, что планета обзавелась новым спутником. И не естественным.

«ЧТО ЗА ЧЕРТ ВСКЛ», – послал я закодированное сообщение.

«ГОСТЬ, – ответили мне. – ЗАПРОСИЛ РАЗРЕШЕНИЯ НА ПРИЗЕМЛЕНИЕ ТЧК НЕ ПОЛУЧИЛ ЕГО ТЧК ОСТАЕТСЯ НА ОРБИТЕ ТЧК ГОВОРИТ ЧТО ОН СОТРУДНИК ЗЕМНОЙ СЛУЖБЫ РАЗВЕДКИ ТЧК»

«ПОЗВОЛЬТЕ ЕМУ ПРИЗЕМЛИТЬСЯ, – велел я, – ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА ПОСЛЕ МЕНЯ ТЧК»

Дождавшись подтверждения, я вышел на крутую орбиту и повел «Модель Т» по кругу, все ниже и ниже.

Порезвившись с животными, я отправился домой, принял душ, сбросил лицо Коннера и оделся к ужину.

Похоже, у богатейшего правительства во Вселенной все-таки нашлась достаточно веская причина, чтобы наконец-то одобрить одному из своих недооплачиваемых чиновников путешествие на одном из самых дешевых суденышек, какие только есть на свете.

Я поклялся, что хотя бы накормлю его как следует.

III

Мы с Льюисом Бриггсом смотрели друг на друга поверх останков обеда и широкого стола, на котором они стояли. Его документы уведомили меня, что он – агент Центрального Разведывательного Департамента Земли. Бриггс походил на бритую обезьяну. Он был морщинистым маленьким человечком с неизменно пытливым взглядом и, судя по всему, приближался к пенсионному возрасту. Представляясь, он слегка заикался, но за едой, похоже, расслабился, и неуверенность исчезла.

– Ужин был очень приятный, мистер Сэндоу, – признал он. – А теперь я хотел бы обсудить с вами вопрос, который меня сюда привел.

– Тогда давайте поднимемся наверх, где мы сможем поговорить на свежем воздухе.

Мы встали, забрали с собой стаканы, и я отвел его к лифту.

Пять секунд спустя тот выпустил нас в сад на крыше, и я жестом указал на пару шезлонгов, стоявших под каштаном.

– Устроимся там? – спросил я. Бриггс кивнул и сел. Сумерки повеяли прохладным ветерком, мы вдохнули его и отдали обратно.

– Поразительно, – сказал Бриггс, оглядывая тени сада, – как вы способны воплотить любой свой каприз.

– Этот конкретный каприз, в котором мы отдыхаем, – ответил я, – устроен так, чтобы его практически невозможно было разглядеть с воздуха.

– О, это мне в голову не приходило.

Я предложил Бриггсу сигару; он отказался. Тогда я зажег ее сам и поинтересовался:

– Итак, чего вы от меня хотите?

– Согласитесь ли вы вернуться со мной на Землю и поговорить с моим шефом? – спросил он.

– Нет, – сказал я. – Я отвечал на этот вопрос уже десяток раз в десятке же писем. В последнее время Земля действует мне на нервы, причиняет большие страдания. Поэтому я и живу здесь. Земля перенаселена, бюрократична, нездорова и страдает от такого количества массовых психозов, что не стоит и пытаться их классифицировать. Все, что хочет сказать мне ваш шеф, можете сказать и вы; я отвечу вам, и вы сможете передать ему мои слова.

– Обычно, – сказал Бриггс, – такие вопросы решаются на уровне управления.

– Досадно, – отозвался я, – но, если будет нужно, я оплачу шифрованную курьерграмму.

– Ответ будет стоить Департаменту слишком дорого, – сказал он. – У нас бюджет, сами понимаете.

– Черт побери, да я и ответ могу оплатить! Что угодно, лишь бы мою корзину для писем перестали засорять тем, что до сих пор почему-то называется сухопутной почтой.

– Господи! Нет! – В его словах сквозила паника. – Так никогда не делалось, и на выяснение того, как выставить вам счет, уйдет непозволительное количество человеко-часов!

Мысленно я оплакивал тебя, Мать-Земля, и те ужасные вещи, что на тебе творятся. Государство рождается и расцветает, его национальное сознание сильно, а границы велики; потом наступает время отвердевания и разделения труда на специализации, и слоев управления, и вертикалей подчинения, разумеется, и обо всем этом говорил Макс Вебер. Он увидел в бюрократии необходимую ступень эволюции всех институций и увидел, что она хороша. Он увидел, что она необходима и хороша. И хотя она, возможно, и необходима, после этого слова стоило бы добавить тире, последнее превратить в «хороша» и поставить в конце восклицательный знак. Ибо в истории любой бюрократии неизбежно настает момент, когда она превращается в пародию на собственные функции. Только посмотрите, что распад большой австро-венгерской машины сделал с несчастным Кафкой, а российской – с Гоголем. Эта парочка бедолаг свихнулась, а передо мной теперь сидел человек, сумевший в условиях куда более непостижимого распада дожить до преклонных лет. Мне это говорило о том, что он либо отличается невеликим умом, эмоциональной ущербностью, закомплексованностью или сомнительной моралью, либо является мазохистом с железной волей. Ибо эти машины кастрации, сочетающие в себе худшие черты суррогатов отца и матери – т. е. безопасность матки и властность всеведущего вождя – всегда легко привлекают к себе ничтожеств. Вот поэтому, Мать-Земля, я мысленно и оплакивал тебя в тот момент грандиозного парада, называемого Временем: мимо проходили клоуны, а ведь всем известно, что где-то там, внутри, сердца их разбиты.

– Тогда скажите, чего вы от меня хотите, и я отвечу вам сейчас, – сказал я.

Бриггс достал из внутреннего кармана запечатанный конверт, покрытый множеством защитных штампов, внимательным изучением которых я не озаботился даже тогда, когда он мне его передал.

– Мне было велено вручить его вам в том случае, если вы не согласитесь отправиться со мной на Землю.

– А если бы я согласился, что бы вы с ним сделали?

– Вернул шефу, – ответил Бриггс.

– Чтобы он мог мне его вручить?

– Возможно.

Я надорвал конверт и достал из него единственный лист бумаги.

Я поднес его к глазам и прищурился в тусклом свете. На листе был список из шести имен. Читая его, я тщательно контролировал свое лицо.

Это были имена людей, которых я любил или ненавидел, и каждому из них в свое время был посвящен гниющий сейчас где-то некролог.

А еще каждый из них фигурировал на той или иной недавней фотографии, которые я видел лично.

Я выдохнул дым, сложил список, убрал его обратно и бросил конверт на стол между нами.

– Что это значит? – спросил я какое-то время спустя.

– Все эти люди потенциально могут быть живы, – ответил Бриггс. – Я прошу вас уничтожить этот список как можно скорее.

– Хорошо, – сказал я, а потом добавил: – А почему они потенциально могут быть живы?

– Потому что их пленки Возврата похищены.

– Как?

– Мы не знаем.

– Зачем?

– Этого мы тоже не знаем.

– И вы обратились ко мне…

– Потому что вы – единственная связь, которую нам удалось выявить. Вы всех их знали… и близко.

Первой моей реакцией было недоверие, но я скрыл его и ничего не сказал. Пленки Возврата – единственная во вселенной вещь, которая всегда казалась мне неприкосновенной, недосягаемой на протяжении тех тридцати дней, что они существовали, прежде чем исчезнуть навеки. Однажды я пытался заполучить одну из них и потерпел поражение. Их стражи были неподкупны, их хранилища – непроницаемы.

И это – часть еще одной из причин, по которым я теперь нечасто посещаю Землю. Мне не нравится мысль о том, чтобы надеть на себя пластину Возврата, даже временно. Тем, кто там рождается, пластины имплантируют в младенчестве, и закон требует носить их все время проживания на Земле. Тем, кто туда переселяется, положено ими обзавестись. Даже гости обязаны терпеть их до самого отлета с планеты.

Пластины отслеживают электромагнитную матрицу нервной системы. Они записывают изменяющиеся паттерны человеческой личности, и каждая из них уникальна, как отпечаток пальца. Их единственная задача – переслать финальный паттерн в момент смерти. Смерть – спусковой крючок, пулей служит душа, а мишенью – машина. Эта машина огромна; она записывает эту передачу на полоску пленки, которая может уместиться в ладони – вместе со всем, чем человек был или надеялся быть, – и весит меньше унции. Спустя тридцать дней эту пленку уничтожают. Чем все и кончается.

Однако в небольшом и строго засекреченном количестве случаев за последние несколько веков этим все не кончалось. Предназначение всей этой странной и дорогостоящей системы таково: бывают люди, которые, неожиданно скончавшись на планете Земля в критической точке своих значимых жизней, покидают эту юдоль плача, унося с собой информацию, жизненно важную для экономических/технологических/национальных интересов Земли. Система Возврата существует исключительно ради спасения такой информации. Однако даже могущественная машина не настолько сложна, чтобы извлечь ее из записанной матрицы. Поэтому кое-где хранятся замороженные культуры тканей каждого носителя пластины. Эту культуру также хранят тридцать дней после смерти и, как правило, уничтожают вместе с пленкой. Если необходим Возврат, из этой культуры в РУР (это аббревиатура от «резервуар ускоренного роста») выращивается новое тело, аналогичное оригиналу во всем, за исключением того, что мозг его – tabula rasa. На этот чистый лист и накладывается записанная матрица, чтобы возвращенный индивидуум обладал всеми мыслями и воспоминаниями оригинала вплоть до момента смерти. Теперь он способен раскрыть информацию, которую весь Мировой Конгресс признал достаточно важной, чтобы оправдать Возврат. Всю эту структуру, расположенную в далласской крепости площадью в четверть квадратной мили, оберегает безотказная охранная система.

– Вы считаете, что пленки украл я? – спросил я.

Он скрестил и сразу же расставил ноги, отвел взгляд.

– Вы признаете, что закономерность существует и что она как-то связана с вами?

– Да. Но я этого не делал.

– Вы признаете, что однажды подозревались и обвинялись в попытке подкупа правительственного чиновника с целью получения пленки вашей первой жены Кэтрин?

– Это общедоступная информация, так что я не могу ее отрицать. Но обвинения были опровергнуты.

– Разумеется… потому что вы можете позволить себе стерпеть любую шумиху в прессе и нанять хороших адвокатов; к тому же добыть пленку вам все равно не удалось. Но впоследствии ее похитили, и прошло много лет, прежде чем мы обнаружили, что она не была уничтожена в положенный день. Мы не могли связать это похищение с вами или получить юрисдикцию в том месте, где вы тогда проживали. И добраться до вас другими способами тоже не могли.

Я улыбнулся, когда он выделил голосом слово «добраться». У меня тоже есть охранная система.

– И что, по-вашему, я сделал бы с этой пленкой, если бы она ко мне попала?

– Вы богатый человек, мистер Сэндоу, один из тех немногих, у кого хватит средств на воссоздание аппаратуры, необходимой для Возврата. А ваши навыки…

– Признаюсь, когда-то у меня был такой план. К сожалению, пленку я не заполучил, так что попытка не состоялась.

– Тогда как вы объясните остальные случаи? Остальные похищения, случившиеся в течение нескольких столетий и всегда связанные с вашими друзьями или врагами.

– Я не стану это объяснять, – ответил я, – потому что в принципе не обязан вам ничего объяснять. Но скажу вот что: я этого не делал. Пленок у меня нет, и никогда не было. До сегодняшнего дня я понятия не имел, что они пропали.

Однако – господи боже! Те самые шестеро!

– Тогда, если временно допустить, что это так, – сказал он, – можете ли вы предоставить нам хоть какую-нибудь информацию о том, кто мог быть настолько заинтересован в этих людях, чтобы пойти на такие крайние меры?

– Не могу, – ответил я, видя перед глазами Остров мертвых и зная, что мне придется это выяснить.

– Полагаю, я должен сообщить вам, – сказал Бриггс, – что это дело не будет закрыто до тех пор, пока мы не определим местонахождение пленок.

– Понимаю, – ответил я. – А можете ли вы сказать, сколько незакрытых дел у вас имеется на данный момент?

– Их количество не важно, – ответил он. – Важен принцип. Мы никогда не сдаемся.

– Просто до меня доходили слухи, что их довольно много, – сказал я, – и некоторые из них уже изрядно заплесневели.

– Я так понимаю, что вы отказываетесь сотрудничать?

– Я не «отказываюсь». Я не могу. Мне нечего вам сказать.

– И на Землю вы со мной не вернетесь?

– Чтобы выслушать, как ваш шеф заново пересказывает мне все то, что уже сказали вы? Спасибо, нет. Передайте ему, что мне жаль. Передайте, что я бы помог, но не понимаю, как.

– Хорошо. Тогда, видимо, мне пора. Спасибо за ужин.

Бриггс встал.

– Вы можете остаться на ночь, – предложил я, – и выспаться в удобной постели, прежде чем улетите.

Он покачал головой.

– Спасибо, но это невозможно. Я на посуточной оплате и обязан отчитываться обо всем потраченном на задание времени.

– А как вычисляется посуточная оплата за время, проведенное в подпространстве?

– Это сложный процесс, – сказал он.

* * *

Я дождался почтальона. Это большой факсимильный аппарат, который принимает переданные на Покой сообщения, распечатывает в виде писем и передает С-Р, который их сортирует и складывает в мою корзину. Ожидая, я готовился к визиту на Иллирию. Я проследил за каждым шагом Бриггса. Проводил его до корабля и пронаблюдал за его отбытием из моей системы. Я подозревал, что однажды мне еще предстоит увидеть его или его шефа, если я выясню, что случилось на самом деле и вернусь домой живым. Было очевидно, что тот, кто заманивал меня на Иллирию, устроил все это не для того, чтобы закатить в мою честь вечеринку. Поэтому моя подготовка заключалась главным образом в подборе оружия. Придирчиво копаясь в самых крошечных смертоносных вещицах из своего арсенала, я размышлял о Возврате.

Бриггс, конечно же, был прав. Лишь богатый человек может позволить себе дубликаты дорогого оборудования для Возврата, хранящегося в Далласе. Это потребовало бы еще и некоторых изысканий, потому что кое-какие технологии до сих пор засекречены. Я искал кандидатов среди моих конкурентов. Даглас? Нет. Он меня ненавидел, но не стал бы городить такие сложные планы, чтобы меня прикончить, даже если бы решил, что оно того стоит. Креллсон? Он бы это сделал, если бы мог; но я пристально за ним наблюдал и был уверен, что он не имел возможности затеять такое масштабное начинание. Леди Квойл с Ригеля? Практически выжила из ума. Империей заправляли ее дочери, и я не сомневался, что они не станут потакать просьбам о такой затратной мести. Так кто же?

Я заглянул в свои архивы, но недавних транзакций там не числилось. Поэтому я послал курьерграмму в Единый регистрационный центр интересующей меня звездной области. Но прежде, чем они успели отреагировать, я получил ответ Марлинга на посланное с Дрисколла сообщение.

«Прилетай на Мегапей немедленно», – вот что в нем говорилось, и больше ничего. Никаких формальных изысков, типичных для пейанской письменной речи. Лишь это единственное голое требование. В нем звенела безотлагательность. Либо дела у Марлинга были хуже, чем он полагал, либо своим вопросом я затронул что-то серьезное.

Я велел, чтобы ответ ЕРЦ переслали мне в Мегапей на Мегапее на Мегапее, и улетел.

IV

Мегапей. Если уж подыскивать местечко, чтобы умереть, почему бы не остановиться на чем-нибудь комфортабельном. Пейанцы так и сделали, и я считаю, что они мудры. Мне рассказывали, что, когда они нашли эту планету, она была довольно запущенной. Но пейанцы навели на нее лоск, прежде чем переселиться сюда, а потом уже приступили к вымиранию.

Диаметр Мегапея – примерно семь тысяч миль; в северном полушарии его расположились два больших континента, в южном – три маленьких. Крупнейший из северных похож на высокий чайник, который наклонили, чтобы налить чаю (ручка у него отломана сверху), а тот, что поменьше, – на лист плюща, от которого какая-то голодная гусеница отгрызла большой северо-западный кусок. Их разделяет около восьми сотен миль, и нижней частью лист плюща градусов на пять заходит в зону тропиков. Чайник размером примерно с Европу. Три континента в южном полушарии выглядят как континенты, то есть бесформенные куски зелени и серости, окруженные кобальтовым морем, и ничего другого они мне не напоминают. Есть еще множество мелких островов и несколько крупных. Полярные шапки небольшие и держатся особняком. Температура приятная, поскольку плоскость эклиптики и экватор очень близки. На всех континентах есть солнечные пляжи и мирные горы, а где-то между ними можно отыскать любой милый уголок, какой вы только сумеете вообразить. Так захотели пейанцы.

Больших городов здесь нет, и город Мегапей на континенте Мегапей планеты Мегапей тоже невелик. (Континент Мегапей – тот, что похож на обкусанный лист. Город Мегапей расположился у моря посередине укуса.) Все дома в этом городе отстоят друг от друга как минимум на милю.

Я сделал два орбитальных витка, потому что мне хотелось взглянуть на эту мастерскую работу сверху и насладиться ею. Я до сих пор не мог заметить ни единой детали, которую пожелал бы изменить. В том, что касалось древнего искусства, они меня превосходили и будут превосходить всегда.

На меня нахлынули воспоминания об ушедших навеки счастливых деньках, когда я еще не был богатым и знаменитым, и ненавидимым. Население всей планеты было меньше миллиона. Я, наверное, мог бы затеряться там, внизу, как уже сделал однажды, и прожить на Мегапее остаток своих дней. Я знал, что не сделаю этого. По крайней мере, пока. Но приятно иногда помечтать.

На втором витке я вошел в атмосферу, и вскоре вокруг меня запели ветры, а небо поменяло цвет с индиго на фиолетовый, а потом на глубокую, чистую лазурь с маленькими перышками облаков, зависшими между бытием и небытием.

Земля, на которой я приземлился, была, по сути, задним двором Марлинга. Включив защитные системы корабля, я с маленьким чемоданчиком в руке направился к его башне. До нее было около мили.

Шагая по знакомой тропе, укрытой тенью широколистых деревьев, я легонько свистнул, и мою ноту подхватила птичка. Я чуял запах моря, хотя пока что не видел его. Все осталось таким, каким было много лет назад, в те дни, когда я поставил перед собой невозможную задачу и отправился на борьбу с богами, надеясь только на забвение, но обретя в итоге кое-что совсем иное.

Воспоминания, точно окрашенные препараты, неожиданно озарились светом, когда на пути мне встретились друг за другом огромный, поросший мхом валун, гигантское дерево партон, криббл (похожее на борзую животное почти лавандового цвета, размером с небольшую лошадь, с длинными ресницами и короной розовых игл), стремительно ускакавший прочь, желтый парус – когда показалось море, – а за ним расположенный в бухте причал Марлинга и, наконец, сама башня, совершенная, светло-лиловая, безмятежная, строгая и высокая, над плеском волн, под насыщенными солнцем небесами, чистая, как зуб, и гораздо, гораздо более старая, чем я.

Я пробежал последнюю сотню ярдов и забарабанил в решетчатую калитку, закрывавшую арочный проход в маленький дворик.

Прошло, должно быть, минуты две, прежде чем незнакомый молодой пейанец подошел, остановился с другой стороны калитки и посмотрел на меня. Я заговорил с ним по-пейански. Я сказал:

– Меня зовут Фрэнсис Сэндоу, и я пришел увидеться с Дра Марлингом.

Услышав это, пейанец отпер калитку и отворил ее. Лишь когда я вошел (таков их обычай), он ответил:

– Приветствую вас, Дра Сэндоу. Дра Марлинг примет вас после того, как прозвонит приливный колокол. Позвольте мне проводить вас к месту отдыха и принести вам освежающие напитки.

Поблагодарив его, я поднялся следом за ним по спиральной лестнице.

Я перекусил в комнате, в которую он меня привел. До прилива оставалось еще больше часа, поэтому я закурил и стал смотреть на океан в широкое и низкое окно возле постели, поставив локти на серый подоконник, который был тверже интерметаллидового пластика.

Странно, что они так живут, говорите? Практически всемогущий вид; Марлинг, способный создавать миры? Может, и так. Марлинг мог бы стать в десять раз богаче нас с Бейнером, вместе взятых, пожелай он этого. Но он выбрал башню на приморском утесе неподалеку от леса и решил, что будет жить в ней до самой смерти, и не изменил этому решению. Я не буду выводить из этого никакой морали – например, об удалении от переразвитых цивилизаций, затопивших галактику; например, об отвержении любого общества, даже общества собственных сородичей. Все это было бы чрезмерным упрощением. Он жил так потому, что хотел так жить, и больше я ничего не могу об этом сказать. И все же мы с Марлингом – родственные души, пусть крепости у нас и очень разные. Марлинг понял это раньше меня, хотя как он почувствовал, что в сломленном инопланетянине, однажды, много лет назад, заявившемся к нему на порог, может таиться сила, я не знаю.

Уставший скитаться, напуганный Временем, я отправился искать совета у цивилизации, считавшейся самой старой. Мне трудно описать, насколько я боялся. Видеть, как все умирает, – не думаю, что вы понимаете, каково это. Но на Мегапей я прилетел именно поэтому. Рассказать вам немного обо мне? Почему бы и нет? Я ведь пересказывал это самому себе, ожидая, когда прозвонит колокол.

Я родился на планете Земля в середине двадцатого века – того периода в истории своего вида, когда человек успешно сбросил оковы бессчетных запретов и табу, наложенных на него традицией, немножко этому порадовался, а потом обнаружил, что все это ни черта не значило. Умерев, он по-прежнему оставался мертвым, и перед ним до сих пор стояли все те же вопросы жизни и смерти, что преследовали его прежде, дополнительно отягощенные тем фактом, что Мальтус оказался прав. Так и не выбрав специальность, я отложил университетское обучение в конце второго курса, чтобы записаться в армию вместе с младшим братом, только что окончившим школу. Так я и нашел Токийский залив. После этого я вернулся в университет, получил диплом инженера, решил, что это было ошибкой, и снова вернулся туда за знаниями, необходимыми для поступления в медицинский институт. Но по ходу дела увлекся естественными науками, получил степень магистра по биологии, начал все активнее интересоваться экологией. Мне было двадцать шесть лет, шел тысяча девятьсот девяносто первый год. Мой отец умер, мать снова вышла замуж. Я влюбился в девушку, сделал ей предложение, был отвергнут, добровольно вызвался поучаствовать в одной из первых попыток достичь другой звездной системы. Мое разношерстное образование пробило мне дорогу, и меня заморозили для путешествия длиной в столетие. Мы добрались до Бертона, начали создавать колонию. Но не прошло и года, как меня свалила местная болезнь, для которой у нас не было ни лекарства, ни даже названия. Поэтому меня снова положили в морозильник – дожидаться, когда появится какой-нибудь метод лечения. Двадцать два года спустя я проснулся. За это время прибыло еще восемь кораблей с колонистами, и меня окружал новый мир. В тот же год на планету прилетело еще четыре партии колонистов, но остались на ней лишь две. Остальные направлялись в еще более дальнюю систему, чтобы стать частью еще более новой колонии. Я присоединился к ним, поменявшись местами с колонистом, побоявшимся лететь дальше. Такая возможность выпадает только раз в жизни – так мне тогда казалось, – и поскольку к тому моменту я не помнил даже лица, не говоря уже об имени, той девушки, из-за которой покинул Землю, мое желание лететь дальше основывалось – я в этом уверен – исключительно на любопытстве, да еще на том факте, что среда, в которой я очутился, была уже в некоторой степени покорена, а я в ее покорении никакой роли не сыграл. Путь до планеты, к которой мы направлялись, занял век с четвертью холодного сна, и она мне совершенно не понравилась. Поэтому всего восемь месяцев спустя я записался в дальнюю экспедицию – в двухсотсемидесятишестилетний перелет к Биврёсту, которому, если у нас все получится, предстояло стать самым дальним аванпостом человечества. Биврёст был холоден и мрачен, и напугал меня, и убедил в том, что колониста из меня не выйдет. Я предпринял еще один перелет, чтобы сбежать, но было уже слишком поздно. Неожиданно люди расселились повсюду и вступили в контакт с разумными инопланетянами, а межзвездные путешествия теперь занимали не века, а недели и месяцы. Забавно? Мне казалось, что да. Я думал, что это отличная шутка. А потом мне сообщили, что я, возможно, самый старый из ныне живущих людей, и уж точно единственный, кто застал двадцатый век. Мне рассказали о Земле. Показали фотографии. И тогда я перестал смеяться, потому что Земля стала совершенно другой планетой. Неожиданно я сделался очень одинок. Все, чему меня учили в школе, казалось средневековым. И что я сделал тогда? Я вернулся, чтобы увидеть все своими глазами. Снова поступил в университет, обнаружил, что все еще способен учиться. Но при этом я все время боялся. Я чувствовал себя лишним. А потом услышал о том единственном, что могло помочь мне закрепиться в этом времени, том единственном, что могло спасти меня от ощущения, будто я последний житель Атлантиды, шагающий по Бродвею, том единственном, благодаря чему я мог опередить странный мир, в котором очутился. Я услышал о пейанцах, в то время недавно обнаруженном виде, которому все чудеса двадцать седьмого века Земли – включая процедуры, добавившие к моему сроку жизни еще пару столетий, – показались бы делами давно минувших дней. И поэтому я прилетел в Мегапей на Мегапее на Мегапее, наполовину выжив из ума, выбрал случайную башню, кричал у калитки, пока кто-то мне не ответил, а потом сказал:

– Научите меня, пожалуйста.

Сам не зная того, я вышел к башне Марлинга – Марлинга, который был одним из двадцати шести живших тогда Имен.

Когда прозвонил приливный колокол, молодой пейанец пришел за мной и провел меня по винтовой лестнице на вершину башни. Он вошел в комнату, и я услышал, как его поприветствовал голос Марлинга.

– Дра Сэндоу пришел увидеться с вами, – ответил он.

– Тогда пригласи его войти.

Молодой пейанец вышел из комнаты и сказал:

– Он приглашает вас войти.

– Благодарю.

Я вошел.

Марлинг сидел ко мне спиной, глядя в окно, на море – я знал, что так и будет. Три широкие бледно-зеленые стены его веерообразных покоев напоминали нефрит, а кровать была длинной, низкой и узкой. Одна стена представляла собой огромную консоль, заметно запылившуюся. А на маленькой прикроватной тумбочке, которую, должно быть, не передвигали уже много веков, все еще стояла оранжевая статуэтка, изображавшая нечто вроде выпрыгивающего из воды рогатого дельфина.

– Добрый вечер, Дра, – сказал я.

– Подойди поближе, чтобы я мог на тебя взглянуть.

Я обошел кресло Марлинга и встал перед ним. Он исхудал, а кожа его потемнела.

– Ты быстро прилетел, – сказал он, изучая мое лицо.

Я кивнул.

– Вы написали «немедленно».

Он издал шипящий, стрекочущий звук – пейанский смешок – и спросил:

– Как ты обходишься с жизнью?

– С уважением, почтением и страхом.

– А как твоя работа?

– Сейчас у меня нет заказов.

– Присядь.

Он указал на стоявшую у окна скамью, и я подошел к ней.

– Расскажи мне, что случилось.

– Фотографии, – сказал я. – Мне присылали фотографии людей, которых я знал – людей, которые давно уже мертвы. Все они умерли на Земле, и недавно я узнал, что их пленки Возврата были похищены. Поэтому не исключено, что они и впрямь живы – в каком-то неизвестном месте. А потом я получил вот это.

Я передал ему письмо с подписью «Грин Грин». Марлинг поднес его к глазам и медленно прочел.

– Ты знаешь, где находится этот Остров мертвых? – спросил он.

– Да; на планете, которую я создал.

– Ты полетишь туда?

– Да. Я должен.

– Я уверен, что Грин Грин – это Грингрин-тарл из города Дилпей. Он ненавидит тебя.

– Почему? Я с ним даже не знаком.

– Это не имеет значения. Его оскорбляет само твое существование, а следовательно, он желает отомстить за это оскорбление. Это очень печально.

– Соглашусь. Особенно печально будет, если ему это удастся. Но почему его оскорбляет мое существование?

– Ты – единственный чужак, ставший носителем Имени. Когда-то считалось, что никто, кроме пейанца, не может овладеть искусством, которому тебя обучили, – и, разумеется, даже среди пейанцев на это способны немногие. Грингрин попытался – и завершил обучение. Он должен был стать двадцать седьмым. Но провалил последнее испытание.

– Последнее? Я думал, это чистая формальность.

– Нет. Быть может, тебе так и показалось, но это не формальность. И вот, после полувека обучения у Дайгрена из Дилпея, он не был утвержден в звании мастера. Его это возмущало. Он часто говорил о том, что последний из утвержденных даже не был пейанцем. А потом Грингрин покинул Мегапей. Конечно же, благодаря своим умениям он очень скоро разбогател.

– Когда это случилось?

– Несколько сотен лет назад. Кажется, шесть.

– И вы считаете, что все это время он ненавидел меня и замышлял месть?

– Да. Ему некуда было торопиться, а хорошая месть требует тщательной подготовки.

Всегда странно слышать такое из уст пейанца. В высшей степени цивилизованные, они тем не менее превратили мщение в стиль жизни. Несомненно, в том числе и поэтому пейанцев осталось так мало. Некоторые из них даже заводят книги мести – длинные, подробные списки тех, кто заслуживает возмездия, – чтобы уследить за всеми, кого намереваются покарать, и заносят туда сведения о текущем состоянии каждой из схем воздаяния. Месть для пейанца немногого стоит, если она не сложна, не изощренно спланирована и проведена и не воплощена в жизнь с дьявольской меткостью спустя долгие годы после оскорбления, послужившего ей началом. Мне объясняли, что все удовольствие состоит как раз в планировании и предвкушении. Сами смерть, безумие, увечье или унижение, к которым она приводит, второстепенны. Марлинг однажды поведал мне, что у него в процессе три мести, каждая из которых длится уже тысячу лет, и то был не рекорд. Это воистину стиль жизни. Он утешает, предоставляет почву для согревающих мыслей в тяжелые времена; он дарует некое удовлетворение, когда все детали встают на свои места, одна за другой – этакие маленькие триумфы, – подводя тебя к моменту кульминации; есть и эстетическое наслаждение – кое-кто даже называет его мистическим переживанием – в созерцании того, как Ситуация воплощается в жизнь и любовно выкованный молот наконец обрушивается. Детей обучают этой системе с малых лет, потому что близкое знакомство с ней необходимо, чтобы дожить до преклонного возраста. Самому мне пришлось осваивать ее второпях, и я до сих пор плохо ориентировался в некоторых тонкостях.

– Найдется ли у вас совет? – спросил я.

– Поскольку бежать от мести пейанца бесполезно, – заговорил Марлинг, – я порекомендовал бы тебе немедленно его найти и вызвать на прогулку сквозь ночь души. Перед отлетом я снабжу тебя свежими корнями глиттена.

– Спасибо. Только я ведь в этом не мастер.

– Это просто, и один из вас неизбежно умрет, таким образом решив твои проблемы. Поэтому, если он примет вызов, тебе не о чем будет беспокоиться. Если умрешь ты, мои наследники отомстят за тебя.

– Благодарю вас, Дра.

– Не стоит благодарности.

– А как связан с Грингрином Белион?

– Они едины.

– Как так вышло?

– Эти двое заключили союз на собственных основаниях.

– И?..

– Это все, что я знаю.

– Как думаете, он сочтет нужным отправиться со мной на прогулку?

– Этого я не знаю.

А потом он предложил:

– Давай насладимся видом прибывающих вод, – и я повернулся и наслаждался видом до тех пор, пока Марлинг не заговорил снова, быть может, полчаса спустя.

– На этом все, – сказал он.

– И больше ничего?

– Нет.

Небо темнело, и наконец паруса скрылись из виду. Но оставался шум моря, его запах, его черная, перекатывающаяся, усеянная звездами громада вдалеке. Я знал, что скоро прокричит невидимая птица, и она не подвела. Я провел долгое время в том уголке своего сознания, что имел прямое отношение к нынешней ситуации, перебирая вещи, которые оставил там давным-давно и позабыл, а также вещи, которых никогда до конца не понимал. Мое Большое Древо рухнуло, Долина теней истаяла, а Остров мертвых был не более чем камнем, оброненным в центр Залива и утонувшим, не оставив даже кругов на воде. Я был одинок, я был совершенно одинок. Я знал, какие слова услышу следующими; а потом, некоторое время спустя, я их услышал.

– Прогуляйся со мной этой ночью, – сказал он.

– Дра…

Молчание.

Тогда я спросил:

– Неужели это обязательно должно произойти этой ночью?

Молчание.

– Где же будет обитать Лоримель Многорукий?

– В счастливом небытии, из которого однажды вернется, как бывает всегда.

– А как же ваши долги и ваши враги?

– Всем уплачено сполна.

– Вы писали о следующем годе, о пятом сезоне.

– Теперь все изменилось.

– Понимаю.

– Мы проведем эту ночь в беседе, земной сын мой, чтобы до рассвета я смог раскрыть тебе свои последние тайны. Присядь, – и я сел у его ног, как садился в далекие, видимые теперь лишь сквозь дым памяти годы, когда был гораздо, гораздо моложе. Марлинг заговорил, и я закрыл глаза, вслушиваясь.

Он знал, что делает, знал, чего хочет. Но это не мешало мне ощущать страх, а вместе с ним и печаль. Марлинг избрал меня своим проводником, последним живым существом, которое ему предстояло увидеть. Это была высочайшая честь, которую он мог оказать, и я был ее недостоин. Я не использовал его дар так, как мог бы его использовать. Я испортил многое из того, чего не должен был портить. И я знал, что он тоже это знает. Но это не имело значения. Он выбрал меня. И это сделало его тем единственным во всей галактике, кто напоминал мне моего отца, который был мертв уже тысячу с лишним лет. Он простил мне мои прегрешения.

Страх и печаль…

Почему сейчас? Почему он избрал эту ночь?

Потому что другой могло и не быть.

С точки зрения Марлинга, я затевал рискованную авантюру, которой, скорее всего, не переживу. А значит, это была последняя наша встреча. «Всякий человек, я пойду с тобой и стану тебе провожатым, и в час самой большой нужды твоей не оставлю тебя» – подходящая реплика для Страха, хотя произносит ее Знание [1]. Между ними много общего, если задуматься.

Отсюда и страх.

О печали мы тоже не говорили. Это было бы неподобающе. Сначала мы говорили об изваянных нами мирах, о местах, которые мы создали и увидели заселенными, обо всех науках, вовлеченных в процесс превращения груды камней в место обитания, и в конечном итоге заговорили об искусстве. Игра в экологию куда сложнее любой шахматной партии, выходит за пределы самых блестящих вычислений любого компьютера. Все потому, что проблемы ее, в конечном итоге, эстетические, а не научные. Да, она требует всей мыслительной силы, укрытой в семивратной камере черепа; и все же определяющим фактором служит щепотка того, для чего до сих пор не найдено лучшего названия, чем вдохновение. Пока мы обсуждали источники этого вдохновения, которых теперь существовало множество, поднялся ночной ветер с моря, такой визгливый и холодный, что мне пришлось закрыть окна и разжечь небольшой огонь, пылавший в этой насыщенной кислородом комнате, как нечто святое. Я не помню ни одного из произнесенных той ночью слов. Во мне сохранились только беззвучные картины, которыми мы делились, обратившиеся воспоминаниями, покрывшиеся лаком расстояния и времени. «На этом все», как сказал Марлинг, и вскоре после этого начался рассвет.

Марлинг принес мне корни глиттена, когда показалась слабая ложная заря, посидел еще немного, а затем мы занялись последними приготовлениями.

Где-то три часа спустя я вызвал слуг и приказал им нанять плакальщиков и отправить кого-нибудь в горы, чтобы открыть фамильный склеп. Воспользовавшись аппаратурой Марлинга, я отправил формальные послания остальным двадцати пяти живущим Именам, а также тем его друзьям, знакомым и родственникам, которых он просил пригласить на погребение. Потом я подготовил древнее и темно-зеленое тело, которое он носил, спустился в кухню, позавтракал, зажег сигарету, прошелся вдоль прозрачного моря, в котором снова вспарывали горизонт фиолетовые и желтые паруса, отыскал небольшое приливное озерцо, уселся рядом с ним и стал курить.

Я онемел. Так проще всего это описать. Я уже бывал там – в том месте, откуда только что вернулся, – и, как и прежде, когда я вышел оттуда, душа моя была покрыта не поддающимися расшифровке письменами. Теперь мне хотелось снова испытать печаль или страх – что угодно. Но я не чувствовал ничего, даже злости. Она придет позже, я это знал; но в тот момент я был для нее слишком молод или слишком стар.

Почему вокруг меня расцветал такой яркий день, а море так искрилось передо мной? Почему соленый и приятный воздух обжигал меня изнутри, а крики лесной живности лились в мои уши, подобно музыке? Природа не так сочувственна, как хотели бы убедить вас поэты. Лишь других разумных существ иногда может озаботить то, что вы захлопнули свои двери и больше их не открываете. Я останусь в Мегапее на Мегапее на Мегапее, и буду слушать литанию Лоримеля Многорукого, пока мелодия тысячелетних флейт будет укрывать ее, точно ткань – статую. А потом Шимбо вновь поднимется в горы, в одной процессии с остальными, и я, Фрэнсис Сэндоу, увижу, как откроется пещера и закроется серый, угольный, черный склеп. Я проведу здесь еще несколько дней, помогая разобраться с делами своего наставника, а потом отправлюсь в собственный путь. А если он закончится так же – что ж, такова жизнь.

Хватит ночных мыслей в середине утра. Я поднялся и вернулся в башню, чтобы ждать.

В последующие дни Шимбо вновь ходил по земле. Я помню гром, словно во сне. Гром, и флейты, и пламенные иероглифы молний выше гор, ниже туч. На этот раз Природа рыдала, ведь Шимбо бил в колокол. Я помню серо-зеленую процессию, которая змеилась сквозь лес, пока не достигла того места, где кончались деревья, а земля сменялась камнем. Идя следом за скрипящей повозкой, в головном уборе носителя Имени, в опаленной накидке скорбящего на плечах, я нес в руках маску Лоримеля с черной повязкой на глазах. Больше его свет не будет зажигаться в храмах, до тех пор, пока его Именем не нарекут другого. Но я знал, что на мгновение он вспыхнул в каждом храме Вселенной в момент кончины Марлинга. А потом закрылась последняя дверь, серая, угольная, черная. Странный сон, не правда ли?

Когда все закончилось, я заперся в башне на неделю, как от меня и ожидалось. Я постился, и мысли мои принадлежали только мне. В это время с Покоя переслали сообщение от Единого регистрационного центра. Я не читал его, пока неделя не подошла к концу, а когда прочитал, то узнал, что Иллирией теперь владеет Строительная компания Грина.

Еще до заката я убедился, что за вывеской «Строительной компании Грина» скрывается Грингрин-тарл, некогда живший в Дилпее, бывший ученик Дайгрена из Дилпея, носившего имя Клайса, Изо Рта Которого Исходят Радуги. Я связался с Дайгреном и договорился встретиться с ним на следующий день. Потом я закончил пост и проспал долгое, долгое время. Не помню, чтобы мне что-то снилось.

* * *

Малисти не обнаружил на Дрисколле никого и ничего. Дайгрен из Дилпея почти ничем не смог мне помочь, поскольку не виделся с бывшим учеником уже несколько веков. Он намекнул, что готовит для Грингрина сюрприз на случай, если тот когда-нибудь вернется на Мегапей. Я задался вопросом, взаимны ли эти чувства и планы.

Впрочем, все это больше не имело значения. Мое время на Мегапее подошло к концу.

Я поднял «Модель Т» в небо и летел, пока время и расстояние не закончились на какое-то время и расстояние. А потом полетел дальше.

* * *

Я принял обезболивающее, разрезал средний палец левой руки, имплантировал в него лазерный кристалл и несколько пьезоэлектрических элементов, закрыл разрез и четыре часа продержал руку в заживляющем блоке. Шрама не осталось. Решись я это использовать, мне было бы чертовски больно, и я лишился бы куска кожи, однако если бы я выставил этот палец, согнул остальные и повернул ладонь кверху, вырвавшийся из него луч развалил бы гранитную плиту толщиной в два фута. Я упаковал пайки, медикаменты, еду и корни глиттена в легкий рюкзак, который поставил рядом с люком. В компасе и картах я, конечно же, не нуждался, а вот спички, кисею, карманный фонарик и очки ночного видения прихватить с собой стоило. Я еще раз мысленно перебрал все, о чем только смог вспомнить, включая свои планы.

Я решил не садиться на «Модели Т», а оставить ее на орбите и спуститься на дрейф-санях, в которых не было ни грамма металла. Я дал себе неделю пребывания на Иллирии. По истечении ее «Модель Т», согласно моей инструкции, должна была спуститься и зависнуть над самым заметным колодцем силы – и после этого возвращаться ежедневно.

Я спал, я ел. Я ждал, я ненавидел.

И вот настал день, когда я услышал гудение, перешедшее в свист. Потом – тишина. Звезды взвихрились огненным снегом и застыли вокруг меня. Впереди зависла одна, самая яркая.

Я отыскал Иллирию и полетел ей навстречу.

Пару жизней – или дней – спустя я увидел ее: маленькую зеленую планету-опал с мерцающими морями и бесчисленными заливами, бухтами, лагунами, фьордами; с пышной растительностью на трех тропических континентах, прохладными лесами и множеством озер на четырех среднеширотных; усеянную холмами, но лишенную высоких гор; с девятью пустыньками – для разнообразия; с одной горбатой рекой длиной с половину Миссисипи; с системой океанических течений, которой я очень гордился; а также с пятисотмильным перешейком/горным хребтом, который я поднял между двумя континентами просто потому, что геологи ненавидят их так же сильно, как любят антропологи. Я видел, как рядом с экватором сформировался штормовой циклон, сместился к северу, пролил свое мокрое бремя над океаном. Одна за другой, по мере того как я подлетал ближе, три луны – Флопсус, Мопсус и Пушинус [2] – частично заслоняли планету.

Я пустил «Модель Т» по широкой эллиптической орбите, проходившей за самой дальней луной и, как я надеялся, за пределами досягаемости любых средств обнаружения. После чего занялся подготовкой спусков – своего изначального и позднейших, которые кораблю предстояло совершать самостоятельно.

Потом я проверил текущее положение, поставил будильник и лег спать.

Проснувшись, я посетил гальюн, осмотрел дрейф-сани, перебрал экипировку. Принял ультразвуковой душ, надел черную рубашку и штаны из водоотталкивающего синтетического материала, название которого никак не могу запомнить, хоть и владею компанией-производителем. Натянул ботинки, которые называю армейскими, хотя теперь все вокруг зовут их походными, и заправил в них штаны. Потом застегнул мягкий кожаный ремень на черную разъемную пряжку, способную превратиться в две рукояти для удавки, вырванной из центрального шва. К ремню прицепил кобуру для лазерного пистолета, чтобы тот всегда был у правого бедра, сзади повесил ряд маленьких гранат. На шею надел медальон с плюнь-бомбой, а на правое запястье – часы, настроенные на время Иллирии и способные испускать пара-газ на девять часов, если потянуть за головку. В карманы отправились носовой платок, расческа и останки тысячелетней кроличьей лапки. Я был готов.

Но мне пришлось подождать. Я хотел спуститься ночью – легко, как тополиный пух, только черный, – на континент Роскошь и приземлиться не ближе, чем в сотне, и не дальше, чем в трех сотнях миль от моей цели.

Я вскинул на плечи рюкзак, выкурил сигарету и вернулся в отсек для саней. Загерметизировал его и залез в сани. Опустил купол, закрепил его, ощутил слабое дуновение воздуха над головой, маленькую волну тепла вокруг ног. Надавил на кнопку, открывавшую люк.

Стена поднялась, и я посмотрел вниз, на полумесяц, которым стал мой мир. «Т» запустит меня в правильный момент; сани затормозят, когда будет нужно. Мне оставалось лишь контролировать спуск после входа в атмосферу. Сани вместе со мной весили всего несколько фунтов благодаря антиграв-элементам в корпусе. У них были рули, элероны, стабилизаторы; а еще паруса и ветрогоны. Они не так похожи на планер, как кажется тем, кто слышит о них впервые. Скорее это парусник, способный перемещаться во всех трех измерениях. И я ждал в нем, я смотрел, как волна ночи смывает с Иллирии день. Показался Мопсус, Пушинус скрылся из вида. У меня зачесалась правая лодыжка.

Пока я ее чесал, над моей головой зажглась синяя лампочка. А пока я пристегивался, она погасла, сменившись красной.

Я расслабился; прозвучал сигнал, красная лампочка погасла, мул лягнул меня в пятую точку, и вот вокруг уже были звезды, передо мной – темная Иллирия, а обрамлявший их люк исчез.

А потом было скольжение, не вниз, но вперед. Не падение, просто движение, и даже его невозможно было ощутить, закрыв глаза. Планета была бездной, черной дырой. Она медленно росла. Капсулу наполняло тепло, а единственными звуками были мое дыхание, стук моего сердца и шипение воздуха.

Повернув голову, я не сумел разглядеть «Модель Т». Хорошо.

Уже много лет я пользовался дрейф-санями только для развлечения. И всякий раз, когда я это делал, как и теперь, мои мысли возвращались к предрассветному небу, и волнующемуся морю, и запаху пота, и горькому послевкусию драмамина в горле, и первому залпу артиллерийского огня, раздавшемуся, когда десантный корабль приблизился к берегу. Тогда, как и теперь, я вытер ладони о колени, засунул руку в левый карман и коснулся лапки мертвого кролика. Странно. У моего брата такая тоже была. Ему бы понравились дрейф-сани. Он любил самолеты, планеры и катера. Он любил водные лыжи, подводное плавание, акробатику и высший пилотаж – поэтому и пошел в авиацию, и поэтому же, возможно, погиб. Нельзя ожидать слишком многого от одной-единственной жалкой кроличьей лапки.

Звезды засияли, точно божья любовь, холодные и далекие, стоило мне затемнить купол и заблокировать свет солнца. Но Мопсус поймал этот свет и низверг его в бездну. Он занимал срединную орбиту. Флопсус был ближе всего к планете, но в тот момент находился на другой стороне. Три луны делали моря спокойными, а раз в десять или около того лет, сойдясь вместе, устраивали восхитительный приливный спектакль. Внезапные фиолетово-оранжевые пустыни с коралловыми островами возникали, когда вода откатывалась, горбилась, обращалась зеленой горой, огибала планету, оставляя за собой камни, и кости, и рыб, и куски плавника, точно следы Протея, а за ней следовали ветра и перепады температуры, инверсии, облачные луга, небесные храмы, а потом приходили дожди, и мокрые горы разбивались о землю, и сказочные города разлетались осколками, и волшебные острова возвращались в глубины, и один бог знает, откуда доносился громовой смех Протея, когда с каждой яркой вспышкой раскаленный добела трезубец Нептуна окунался в воду и шипел, окунался и шипел. После такого приходилось тереть глаза.

Сейчас поверхность Иллирии напоминала марлевую ткань под лунным светом. Скоро где-то зашевелится во сне похожее на кошку создание. Проснется, потянется, встанет и отправится на охоту. А чуть позже на мгновение устремит взгляд к небу, на луну, дальше луны. Потом по долинам пробежит шепоток, и на деревьях зашевелятся листья. Они почувствуют. Рожденные моей нервной системой, созданные из частичек моей собственной ДНК, сформированные в исходной клетке силой одного только моего разума, они почувствуют – все они. Предвкушение… Да, дети мои, я возвращаюсь. Ибо Белион осмелился прийти к вам…

Скольжение.

Если бы там, на Иллирии, меня ждал обычный человек, все было бы просто. Увы, мне казалось, что почти все мое оружие – лишь бутафория. Впрочем, если бы это был обычный человек, я не стал бы даже обращать на него внимания. Но Грин Грин не был человеком; он не был даже пейанцем – а они устрашающи уже сами по себе. Нет, он был чем-то большим, нежели человек или пейанец.

Он принял Имя, хоть и не должным образом; а носители Имени могут влиять на живые создания и даже на окружающие их стихии, когда призывают скрывающуюся за Именем тень и сливаются с ней. И я не ударяюсь в теологию. Существуют кое-какие по-научному звучащие объяснения этого процесса – если вы готовы поверить в добровольную шизофрению вкупе с комплексом бога и экстрасенсорными способностями. Принимайте эти факторы на веру по одному и не забывайте о том, сколько лет длится обучение мироваятеля и какое количество кандидатов его завершает.

Я считал, что у меня есть преимущество перед Грин Грином, потому что для нашей встречи он избрал мою планету. Но я не знал, сколько времени он уже балуется с ней, и это меня беспокоило. Как он ее изменил? Грин Грин избрал идеальную приманку. Насколько идеальна его ловушка? Насколько, как ему кажется, велико его преимущество? В любом случае он не мог быть уверен ни в чем, имея дело с другим Именем. Как, впрочем, и я.

Случалось ли вам быть свидетелями схватки betta splendens, сиамских бойцовых рыбок? Она не похожа на схватку петухов или собак, или на состязание кобры с мангустом – она не похожа ни на что на свете, кроме себя самой. Вы запускаете в один аквариум двух самцов. Они устремляются друг к другу, расправляя свои восхитительные плавники, подобные красным, синим, зеленым теням и топорща жабры. Кажется, что они внезапно расцветают, перестают быть тем, чем были прежде, превращаясь в нечто большее. Потом они медленно сближаются, примерно на четверть минуты зависают бок о бок. А потом приходят в движение так быстро, что глаз не может уследить за происходящим. И вновь зависают, медленные и спокойные. Затем – внезапный вихрь красок. Затем покой. Затем движение. Чередование продолжается. Плавники подобны цветным теням. Но даже это может быть обманчиво. Постепенно их окружает красноватая дымка. Еще один всплеск активности. Они замедляются. Их челюсти стиснуты. Проходит минута, быть может, две. Один из них разжимает челюсти и уплывает. Второй остается неподвижен.

Вот как я представлял себе то, что должно было случиться.

Я миновал луну; темная громада планеты росла впереди, закрывая звезды. Приближаясь к ней, я замедлялся. Под кабиной ожили машины, и когда я наконец вошел в атмосферу, то уже медленно дрейфовал. Впечатление от лунного света на сотне озер: монеты на дне темного бассейна.

Я поискал искусственный свет и не нашел его. На горизонте показался Флопсус, добавив свои лучи к лучам брата. Где-то полчаса спустя мне удалось различить самые заметные черты континента. Я наложил их на свои воспоминания и ощущения и взял управление санями на себя.

Как падающий лист в безветренный день, кружа, паря, я направлялся к земле. Озеро Ахерон с его Островом мертвых лежало, по моим расчетам, где-то в шестистах милях к северо-западу.

Далеко подо мной проступили облака. Я продолжал скользить, и они скрылись из виду. За следующие полчаса я почти не потерял высоту и стал, быть может, миль на сорок ближе к своей цели. Я гадал, какие устройства обнаружения могут сейчас работать внизу.

Высотные ветра подхватили меня, и какое-то время я боролся с ними; в конце концов мне пришлось снизиться на несколько тысяч футов, избегая самых худших.

Наконец на востоке забрезжила ложная заря, и я спустился еще на милю, чтобы укрыться от нее. При этом скорость моя повысилась. Я словно погружался в океан, из светлой воды в темную.

Но свет преследовал меня. Вскоре мне снова пришлось спасаться бегством. Я вспахал облачную гряду, прикинул свое местоположение, продолжил снижение. Сколько миль до Ахерона?

Сотни две.

Свет настиг меня, обогнал, исчез.

Я спустился до пятнадцати тысяч футов, приблизился к цели еще на сорок миль. Деактивировал еще несколько панелей.

Я парил на высоте три тысячи футов, когда началась заря истинная.

Проведя в воздухе еще десять минут, я снизился, отыскал чистое местечко и приземлился.

Солнце раскололо скорлупу востока, а я был в сотне – плюс-минус десять – миль от Ахерона. Я открыл купол, дернул шнур самоуничтожения, спрыгнул на землю и побежал.

Через минуту сани провалились сами в себя и задымились. Я перешел на шаг, сориентировался и направился через луг туда, где начинались деревья.

V

В первые же пять минут Иллирия вернулась ко мне, и стало казаться, что я никогда не улетал. Солнечный свет, отфильтрованный лесным туманом, был янтарно-розовым; на листьях и траве сверкала роса; воздух был прохладным и пах влажной землей и гниющей растительностью – прекрасный запах. Маленькая желтая птичка описала круг рядом с моей головой, присела на плечо, просидела там десять шагов и улетела. Я остановился, чтобы вырезать себе посох, и запах белой древесины унес меня обратно в Огайо, к ручью, у которого я срезал на свистки ветки ив, оставлял их на ночь в воде, а потом обстукивал рукоятью ножа, чтобы легче сходила кора; неподалеку от того места росла земляника. Здесь я тоже нашел несколько диких ягод, крупных и фиолетовых, раздавил их пальцами и слизал кислый сок. Между тем яркая, как помидор, ящерица заворочалась на своем камне и переползла на носок моего ботинка. Я погладил ее гребень, потом спихнул ее и пошел дальше. Оглянувшись, я встретился взглядом с ее глазами цвета перца с солью. Я шел под сорокафутовыми и пятидесятифутовыми деревьями, и порой на меня падали капли. Начали просыпаться птицы и насекомые. Пузатый зеленый свистун затянул свою десятиминутную песнь сдувания, сидя на ветке над моей головой. Где-то слева ему подпевал приятель или родственник. Шесть фиолетовых цветков-кобр вырвались из-под земли и зашипели, раскачиваясь на стеблях; их лепестки трепетали как флаги, их тяжелые ароматы поражали как бомбы. Но я не испугался, ведь все было так, словно я никогда и не улетал.

Я продолжал идти, и травы становились ниже. Деревья сделались больше, от пятидесяти до семидесяти футов; между ними лежали многочисленные булыжники. Хорошее место для засады; и хорошее место для того, чтобы от нее укрыться.

Тени были глубокими, в вышине звучал параобезьяний хор, а с востока надвигался легион облаков. Низкое солнце щекотало им зады своим пламенем и бросало копья света между листьями. Лианы, кое-где обвивавшие гигантские деревья, поднимали цветы, точно серебряные канделябры, насыщая воздух ароматами храмов и благовоний. Я перешел через жемчужный ручей, сопровождаемый гребенчатыми водяными змеями, ухавшими по-совиному. Они были весьма ядовиты, но очень дружелюбны.

На другом берегу начался плавный подъем; по мере моего продвижения окружающий мир как будто едва заметно менялся. Я не мог связать это ощущение с чем-то объективным; просто казалось, что колода порядка была слегка перетасована.

Прохлада утра, прохлада леса не исчезла даже днем. Скорее уж она усилилась. В воздухе определенно чувствовался холодок; а позже к нему добавилось еще и ощущение влажности. Впрочем, к тому времени небо больше чем наполовину затянули тучи, а предшествующая грозе ионизация часто вызывает подобные ощущения.

Остановившись перекусить и усевшись спиной к толстому стволу древнего марочного дерева, я спугнул самца пандриллы, копавшегося между его корней. Когда он пустился наутек, я понял, что что-то не так.

Я затопил свои мысли желанием, чтобы он вернулся, и передал это желание ему.

Он прервал бегство, повернулся и посмотрел на меня. Потом медленно приблизился. Я скормил ему крекер и, пока он ел, попытался взглянуть на мир его глазами.

Страх, узнавание, страх… И мгновение беспричинной паники.

Ей не было здесь места.

Я вернул самцу пандриллы волю, и он не стал убегать, довольный тем, что может поедать мои крекеры. Но первоначальная его реакция была слишком необычна, чтобы не обратить на нее внимание. Я боялся того, о чем она говорила.

Я входил на вражескую территорию.

После еды настало время двигаться дальше. Я спустился в туманную долину, а когда покинул ее, туманы остались со мной. Небо затянулось уже почти полностью. Мелкие зверьки разбегались с моего пути, и я не пытался их переубедить. Я шел дальше; мое дыхание теперь обращалось влажными белыми крыльями. Я обогнул два колодца силы. Если бы я воспользовался одним из них, это могло бы выдать мое местоположение тому, кто умеет чувствовать такие вещи.

Что такое колодец силы? Ну, это неотъемлемая часть всего, у чего есть электромагнитное поле. В гравитационной матрице каждой планеты есть многочисленные смещающиеся точки. Специальные машины или одаренные индивидуумы могут подключаться к этим точкам, становясь пультами управления, аккумуляторами, конденсаторами. Колодцы силы – удобный термин для таких энергетических узлов, термин, применяемый теми, кто может использовать их подобным образом. Но я не хотел пользоваться ими до тех пор, пока не буду точно знать, кто именно мне противостоит, ведь этой способностью, как правило, обладают все носители Имен.

Поэтому я позволил туману увлажнить мне одежду и лишить блеска ботинки, хотя мог бы себя высушить. Я шагал вперед, сжимая посох в левой руке; правая готова была выхватить пистолет и выстрелить.

Но никто на меня не нападал. Более того, очень скоро мне на пути вообще перестали попадаться живые существа.

Я не останавливался до вечера и прошел за тот день миль двадцать. Влажность была вездесущей, но дождь так и не пролился. Я отыскал маленькую пещеру в предгорьях, через которые шел, расстелил кисею – кусок крепкого синтетического материала размером десять на десять футов и толщиной в три молекулы – для защиты от грязи и хотя бы немного от сырости, съел сухой ужин и уснул, держа пистолет под рукой.

* * *

Утро было таким же холодным, как ночь и предыдущий день, а туман сгустился. Я подозревал в этом злой умысел и шел осторожно. Происходящее казалось мне чрезмерно мелодраматичным. Если он считает, что выбьет меня из колеи тенями, туманами, холодом и отчуждением нескольких моих созданий, то он ошибается. Дискомфорт меня только раздражает, злит и наполняет решимостью добраться до его источника и разделаться с ним как можно скорее.

Большую часть второго дня я пробирался через грязь; перевалил через холмы и начал спускаться. А вечером у меня появился спутник.

Слева от меня возник свет и двинулся курсом, параллельным моему. Он парил то в двух, то в восьми футах от земли, а цвет его менялся, то и дело перетекая из бледно-желтого в оранжевый или белый. Иногда до него было футов двадцать, иногда – сто. Порой он исчезал, но всегда возвращался. Блуждающий огонек, посланный, чтобы заманить меня в какую-нибудь расселину или болото? Возможно. И все же я испытывал любопытство, я восхищался его настойчивостью – и мне было приятно иметь компанию.

– Добрый вечер, – сказал я. – Я иду убивать того, кто тебя послал, знаешь ли.

– Впрочем, не исключено, что ты всего лишь болотный газ, – добавил я. – В таком случае не обращай внимания на мое последнее замечание.

– Так или иначе, – продолжил я, – у меня нет сейчас настроения сбиваться с пути. Можешь сгонять попить кофейку, если хочешь.

Потом я стал насвистывать «Долог путь до Типперери». Огонек не отставал. Я укрылся под деревом, чтобы зажечь сигарету. Постоял там, пока не выкурил ее. Огонек висел футах в пятидесяти от меня, словно ждал. Я попытался коснуться его своим разумом, но огонька словно и не существовало. Я достал пистолет, потом передумал и убрал его. Докурил, затушил сигарету, двинулся дальше.

Огонек снова двинулся наравне со мной.

Где-то час спустя я разбил лагерь на маленькой поляне. Завернулся в кисею, прислонился спиной к камню. Развел костерок и разогрел прихваченный с собой суп. В такую ночь огонь издалека не разглядеть.

Болотный огонек завис у самой границы света от костра.

– Хочешь чашечку кофе? – спросил я у него. Он не ответил – и хорошо. Чашка у меня с собой была всего одна.

Поужинав, я зажег сигару и позволил костру угаснуть, оставив только угольки. Я попыхивал сигарой и мечтал увидеть звезды. В окружавшей меня ночи не раздавалось ни звука; холод подкрадывался к моему хребту. Пальцами ног он уже овладел и теперь их обгладывал. Я пожалел, что не додумался захватить фляжку с бренди.

Мой спутник бдил, не двигаясь с места, и я посмотрел на него в ответ. Если это не природный феномен, значит, он за мной следит. Осмелюсь ли я уснуть? Я осмелился.

Когда я проснулся, часы подсказали мне, что прошел час с четвертью. Ничего не изменилось. Как и сорок минут спустя, и через два часа и десять минут после этого, когда я пробудился вновь.

Я проспал остаток ночи, а проснувшись, обнаружил, что огонек меня дожидается.

День был таким же, как и предыдущий, – холодным и пустым. Я собрался и пошел дальше, прикинув, что одолел примерно треть пути до места назначения.

И тут случилось что-то новенькое. Мой спутник, прежде летевший по левую руку, медленно переместился вперед. Потом свернул направо и завис примерно в шестидесяти футах от меня. К тому времени, как я достиг этого места, он перелетел дальше, предвосхищая мой путь.

Мне это не понравилось. Управляющий им разум словно издевался надо мной, говоря: «Посмотри-ка, старичок, я знаю, куда ты собрался и каким путем намереваешься туда дойти. Может, позволишь мне сделать дорогу чуть легче?» И это была успешная издевка, потому что она заставила меня почувствовать себя полным болваном. Я мог разобраться с этим несколькими способами, но пока что не хотел использовать ни один из них.

Поэтому я следовал за огоньком. Следовал, пока не настало время обедать и он не остановился, вежливо дожидаясь, когда я закончу; следовал, пока не настало время ужина и он не поступил так же.

Однако вскоре после этого поведение огонька снова переменилось. Он уплыл куда-то влево и исчез. Я остановился и замер, потому что уже привык к нему. Возможно, расчет был на то, что за день я слишком привыкну идти за ним и теперь усталость и привычка толкнут меня следом, прочь с намеченной тропы? Возможно.

Я задумался, как далеко он меня заведет, если я ему позволю.

Потом решил, что двадцати минут погони за ним будет вполне достаточно. Расстегнул кобуру и стал ждать возвращения огонька.

Он вернулся. Когда он повторил свой предыдущий маневр, я свернул и пошел следом. Огонек то заплывал вперед, то останавливался, дожидаясь меня, то снова заплывал вперед.

Минут через пять начался легкий дождик. Стало темнее, но нужды включать фонарик все еще не было. Вскоре меня промочило до костей. Я ругался, дрожал и шлепал вперед.

Где-то через полмили – в сырости, холоде, подступающей тьме и нарастающем чувстве отчуждения – я остался один. Огонек погас. Я подождал, но он не вернулся.

Я осторожно подкрался к тому месту, где видел его в последний раз, зашел справа, с пистолетом в руке, ища глазами и разумом.

Я задел сухую ветку дерева и услышал, как она переломилась.

– Прекрати! Ради бога! Не надо!

Я бросился на землю и перекатился.

Крик раздался совсем рядом со мной. Я смотрел на это место с расстояния двенадцати футов.

Крик? Был ли это настоящий физический звук, или он возник у меня в голове? Я не был уверен.

Я выжидал.

А потом, такой слабый, что я не мог понять, как именно его воспринимаю, раздался всхлип. Источники тихих звуков отыскать трудно, и этот не был исключением. Я медленно повернул голову слева направо и никого не увидел.

– Кто здесь? – спросил я резким шепотом, потому что его источник тоже вычислить непросто.

Ответа не было. Но всхлипы продолжались. Потянувшись разумом, я ощутил боль и смятение, и больше ничего.

– Кто здесь? – повторил я.

Наступила тишина, а потом голос спросил:

– Фрэнк?

На этот раз я решил выждать. Позволил пройти минуте, и лишь потом назвал свое имя.

– Помоги мне, – послышался ответ.

– Кто ты? Где ты?

– Здесь…

И ответы пришли ко мне в голову, и по шее у меня побежали мурашки, а рука стиснула рукоять пистолета.

– Данго! Нож Капеллы!

Я уже понял, что случилось, но у меня не хватало духу включить фонарик и взглянуть на него как следует. Но в этом не было нужды.

Мой блуждающий огонек избрал именно этот момент, чтобы вернуться.

Он проплыл мимо меня, поднялся выше, еще выше, разгораясь так ярко, как никогда прежде. Он взлетел на высоту в пятнадцать или двадцать футов и вспыхнул, как сигнальная ракета. Под ним стоял Данго. Он не мог не стоять.

Он пустил корни.

Его худое треугольное лицо обрамляли длинная черная борода и струящиеся волосы, запутавшиеся в его ветвях, в его листьях. Глаза его были темными, и запавшими, и измученными. Кору, ставшую его частью, испещряли прогрызенные насекомыми дыры, птичий помет и ожоги от множества маленьких костерков, разводившихся у корней. Потом мне бросилось в глаза, что из ветки, которую я сломал, проходя мимо, сочится кровь.

Я медленно встал.

– Данго… – сказал я.

– Они грызут мои ноги! – пожаловался он.

– …Мне жаль. – Я опустил пистолет, почти уронил его.

– Почему он не дал мне остаться мертвым?

– Потому что когда-то ты был моим другом, а потом – врагом, – ответил я. – Ты хорошо меня знал.

– Из-за тебя? – Дерево качнулось, словно потянувшись ко мне. Данго стал проклинать меня, а я стоял и слушал, пока дождь смешивался с его кровью и впитывался в землю. Когда-то мы были партнерами в совместном предприятии, и Данго попытался меня надуть. Я подал на него в суд, его оправдали, а после он совершил на меня покушение. Я уложил его в больницу на Земле, а спустя неделю после выписки он погиб в аварии. Данго убил бы меня, будь у него шанс, – ножом, я уверен. Но я не дал ему этого шанса. Можно сказать, что я поспособствовал его неудаче в случае с аварией. Я знал, что он не успокоится, пока не пришьет меня или не умрет, а мне не хотелось, чтобы меня пришили.

Падавший сверху свет делал его черты устрашающими. У Данго была грибного цвета кожа и глаза злого кота. Его зубы были сломаны, а на левой щеке гноилась рана. Затылок его врос в ствол, плечи слились с ним, а руки, похоже, скрывались в двух ветвях. Ниже пояса он был деревом.

– Кто это сделал? – спросил я.

– Здоровенный зеленый ублюдок. Пейанец… – ответил он. – Я оказался здесь неожиданно. Не понимаю, как. Я попал в аварию…

– Я с ним поквитаюсь, – пообещал я. – Я как раз иду за ним. Я его убью. А потом освобожу тебя…

– Нет! Не уходи!

– Иначе нельзя, Данго.

– Ты не понимаешь, каково это, – сказал он. – Я не могу ждать… Пожалуйста.

– Это займет всего несколько дней, Данго.

– …А он может убить тебя. И тогда ты не вернешься никогда. Господи! Как же больно! Я сожалею насчет той сделки, Фрэнк. Поверь мне… Пожалуйста!

Я посмотрел вниз, на землю, и вверх, на свет.

Я поднял пистолет и опустил его.

– Я не могу снова тебя убить, – сказал я.

Данго закусил губу, и по его подбородку и бороде заструилась кровь, а из глаз потекли слезы. Я отвел взгляд.

Я попятился и забормотал по-пейански. И лишь тогда осознал, что стою рядом с колодцем силы. Я ощутил это внезапно. И стал расти выше и выше, в то время как Фрэнк Сэндоу становился все меньше и меньше, и всякий раз, когда я поводил плечами, рокотал гром. Когда я поднял левую руку, он взревел. Когда я опустил ее к плечу, меня ослепила вспышка, а волосы на голове встали дыбом из-за электричества.

…Я стоял один, в окружении запахов озона и дыма, перед обугленными и расщепленными останками того, что было Данго-Ножом. Даже блуждающий огонек исчез. Дождь обрушился водопадом и упокоил запахи.

Шатаясь, я побрел туда, откуда пришел; ботинки чмокали по грязи, одежда пыталась просочиться мне под кожу.

Каким-то образом, где-то – не помню точно – я заснул.

* * *

Из всех доступных человеку занятий сон, должно быть, вносит наибольший вклад в сохранение его рассудка. Он заключает в скобки каждый прожитый день. Если сегодня ты совершил какой-то глупый или мучительный поступок, тебя раздражает, когда кто-то об этом упоминает, – сегодня. Но если это случилось вчера, ты можешь кивнуть или усмехнуться в ответ – смотря по обстоятельствам. Ты пересек пустоту или сны и очутился на другом островке океана Времени. Сколько воспоминаний может быть призвано в одно мгновение? Кажется, что много. Но на самом деле эти воспоминания – лишь малая часть тех, что существуют где-то в ином месте. И чем дольше ты живешь, тем больше их у тебя. Поэтому, стоит мне только поспать, и я могу унять боль от конкретного события множеством разных методов. Мои слова могут показаться черствыми. Это не так. Я не хочу сказать, что живу, не ощущая боли из-за того, что давно миновало, не чувствуя вины. Я хочу сказать, что за прошедшие столетия выработал ментальный рефлекс. Когда меня захлестывают эмоции, я ложусь спать. Когда я просыпаюсь, мысли о былых днях приходят и заполняют мою голову. Время идет, стервятник-память кружит все ближе и ближе и наконец пикирует на то, что причиняет мне боль. Расчленяет его, объедается им, переваривает его на глазах у прошлого. Должно быть, это та штука, которую называют перспективой. Я был свидетелем смерти множества существ. Они умирали самым разным образом. И никогда я не оставался равнодушным. Но сон дает памяти возможность разогнать свой движок и каждый день возвращать мне мою голову в целости и сохранности. Ведь я был свидетелем и жизни множества существ и видел цвета радости, горя, любви, ненависти, довольства, покоя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сэндоу цитирует моралите XV века «Everyman» («Всякий человек»). – Прим. пер.

Вернуться

2

Названия лун Иллирии (в оригинале Flopsus, Mopsus и Kattontallus) являются скрытой шуткой Фрэнсиса Сэндоу и отсылают к именам сестер кролика Питера из сказок Беатрис Поттер – Флопси, Мопси и Пушинки (Flopsy, Mopsy и Cottontail). – Прим. пер.

Вернуться