Л. Шпыркова, В. Шпырков
Клад Худояра. Сказки русских губерний

Мальчик-Пряник

            История коломенской вдовы Порфирьевой

      Жила у нас под Коломной одна женщина, и не было у неё ни мужа, ни детей. Как-то раз загоревала она, сидя у окошка. Дом есть, сама хозяйственная, любые дела в руках спорятся, а вот поди ж ты, одна и одна. Сидит и, слёзы утирая, в окошко смотрит. В это самое время проходил мимо странник, увидел он, как женщина плачет.

– Что хозяйка, нет ли водицы испить?

      Женщина вынесла ему воды ковшик, он отпил глоток и говорит:

– Славный у тебя квасок.

Она смотрит: в ковшике и впрямь квас.

– А нет ли кусочка хлеба, хозяюшка?

      Принесла она ему хлеба краюху, он в руки взял и говорит:

– Хороший пирог, да стоя есть не по нашему.

      Пригласила она его в дом зайти, раз такое дело. Вошёл странник в дом, огляделся, длинную бороду погладил, сел на скамью и говорит:

– Знатно живешь. Всё у тебя есть.

      Тут она опять заплакала и говорит:

– Живу как умею, да Бог семьи не дал. Хочу сыночка маленького да ладненького, к старости утешение.

– Не горюй, будет у тебя сынок. И очень скоро.

      Посидел старик, отдохнул, да и дальше пошёл. А женщина задумалась. Скоро сказывается, не скоро делается. Откуда взяться сынку-то? Это ж не пирог какой-нибудь. А дай-ка, думает, испеку пирожок. Хотела тесто замесить – а муки-то нету. Пошла она к соседке, муки одолжить. Соседка муки дала, даже очень охотно. Она знала, что спички да соль нельзя одалживать, а муки чем больше дашь, тем лучше для тебя.

      Пришла женщина домой, видит – у неё и вода кончилась. Взяла ведро, пошла к колодцу. Как ведро-то с водой домой притащила – глянь, а в нем монета серебряная на донышке. Вот чудеса! Да на этом чудеса не кончились. Враз в доме – ни спички, ни соли, ни растопки для печи – ничегошеньки нет. Куда все подевалось? Не спроста это все. Видать, это не путник был, а тот, кто чужим добром поживиться любит. Но она дело до конца доведёт. Взяла она монету, понесла к соседке – это, говорит, тебе за муку, а еще дай мне соли и спичек, да масла бутылку. Соседка скупая была, да монета полдома стоила, она и дала все, что женщина просила, да ещё и радовалась, что на дурочку напала.

      Хозяйка наша пришла, значит, домой, тесто месить начала. К обеду пирог был готов. Запахло на все село вкусной выпечкой. Она достала противень из печи и ахнула: вовсе не пирог испекся, а пряник вроде. Да такой странный – на человечка похожий. И голова есть, и руки-ноги. Мальчишечка, да и только.

      Тут, как на грех, соседку принесло. Я, говорит, зашла посмотреть, что ты испекла из моей муки. Увидала пряник и аж позеленела от зависти. Отрежь, говорит, мне голову.

– Нетушки, – отвечает хозяйка, я этот пряник есть не собираюсь. А насчёт муки да прочего ты лучше помалкивай, сколько я тебе за них денег отвалила.

       А та:

– Нету у меня твоей денежки, пропала куда-то.

      Слово за слово, поссорились они. Ушла соседка и дверью хлопнула.

      А женщина положила пряник на окошко остудить. Шли мимо цыгане, увидали пряник и украли его. Всё крали, что на окнах лежало, а потом сели в кибитку и с песнями покатили в чисто поле. Цыганёнок стал у матери пряник просить, а та:

– Не дам, это не простой пряник, кто его съест, тому счастье будет, а ты у нас и так счастливый.

      Старая цыганка услыхала и говорит:

– Что ж ты тогда, Надя, чужое счастье украла? Надо было за него денежку оставить. А так ешь – не ешь, толку не будет. А нет ещё и Бог накажет.

– Ах, коли так, – говорит молодая цыганка, – надо его вернуть, да ведь у нас денег нет, только золото одно. Ладно, дам золота.

      Легко сказать, да трудно сделать. Они уже далеко отъехали, да и ночь наступала. Табор в поле заночевал, там они костры разожгли. Подъехали другие цыгане, все с добычей – кто так взял, как цыганка Надя, кто нагадал, кто наторговал. А одна цыганка ребёнка привезла. Маленький мальчик, да шустрый, как цыганёнок. Никто не поверил, что она его у нищенки купила. Стали на смех поднимать, а та цыганка рассказывает: в городе была, видит: сидит нищенка у церкви, да не побирается, а ребёнка продает. Она и купила, потому что видит – та баба не жилица на белом свете. А рядом босяки крутятся, знамо дело, пропадёт ребёночек. Вот и купила, пусть в таборе растёт.

      Все уснули, одна старая цыганка не спит, сидит у костра, думу думает. А женщина, что пряник испекла, опять горюет, корит себя, что пряник на окошко положила. Думает, что его собака стащила и съела. Лучше бы она соседку угостила, Ладно, думает, завтра испеку новый пряник, лучше прежнего, угощу соседку. С тем и спать легла.

      А тем временем старая цыганка, которая много чего на своем веку повидала и много чего знала, решила пряник съесть. Я, думает, всё равно старая, мне и грех на душу брать. Взяла она пряник, открыла рот, да и куснула. И при этом у нее последний зуб сломался. Не может она пряник откусить, хоть ты тресни! А тут ребёнок новый, купленный, к ней подходит. Она ему пряник и сунула в сердцах – на, говорит, откуси, попробуй. Он взял пряник и съел как ни в чём не бывало. Тогда старуха взяла его за руку, вывела в поле и показала: иди, говорит, вон к той деревне. Там тебя мамка дожидается.

      Так оно и вышло. Утром мальчик пришёл к тому дому, откуда пирогами пахло. Сел у порога и уснул. Женщина та бездетная выходит по воду, а у порога мальчик сидит – ну чистый пряник – рубашечка на нём красная, сапожки лаковые, а лицом ну как есть сынок. Взяла она его себе, и зажила счастливо. А там и добрый человек выискался, посватался, ещё двое детишек у них появилось. Это быль или не быль, а могло случиться. Так что верьте – не верьте, а выводы сами делайте.

В чужой шкуре

                  Рассказ учителя танцев

      В нашем приволжском городе много роскошных особняков, но один, расположенный ближе всего к набережной, особенно хорош. Раньше дом принадлежал очень известному в городе человеку. Знали его не только из-за богатства и чина, но ещё из-за жены его, Анны Яковлевны, которая была весьма красивая и нарядная дама. От неё всегда пахло заграничными духами, а платья ей шил портной – думаете, местный? – как бы не так – в самой столице, куда она не ленилась наведываться. Но если вы думаете, что она была добра, то очень заблуждаетесь. Когда ей чего-нибудь хотелось, она добивалась этого любыми средствами. Так, маленькие дома, которые мешали смотреть из окна её спальни на речной простор, она убедила градоначальника снести. А там жили рыбаки, у них были детишки. Когда бедняги остались без крова, то шум стоял такой, что мёртвый бы прослезился – дети плачут, за мамкины юбки цепляются, рыбаки стоят, молча, но понурые – как жить дальше, где крышу над головой искать? Жёнки кричат, на ломщиков наступают, мужики тоже не выдержали, пришлось полицию на помощь звать, некоторых за сопротивление властям арестовали и в кутузку упекли. Муж Анны Яковлевны, член городской управы был, он вмешался, их выпустили. А что жена его? А ничего. Она в это время за границей пребывала для поправления нервного здоровья. А лечи не лечи – таким всё не впрок. Зато приехала – вид на реку красивый, мусор уже почти убрали, простор глазам. По реке волны ходят, свежесть навевают. До того приятно, что даже досада берёт – не к чему придраться.

       Гуляет как-то утром Анна, значит, Яковлевна, по бережку, от своего дома недалече, променад совершает для обновления цвета своего лица. За ней слуга с зонтиком на почтительном расстоянии следует. Она и приказывает ему: сходи, говорит, в дом, принеси, говорит, мне воды минеральной графин, да стакан не забудь, болван. Ушёл слуга за водой, а барыня видит – старик идёт, с палкой, в лохмотьях, с собакой. Тут её досада и раздражение в сильной степени одолели. Добро бы, думает, приличный человек шёл, а то нищий, бродяга беспачпортный, и где ? – в видимости её такого красивого особняка! Весь вид и настроение испортил. Ну, думает, сейчас я его прогоню.

      А старик подошёл близко и говорит:

– Здравия желаю, матушка. Добро ли почивали?

      У барыни от злости язык отнялся, молчит она. А он дальше:

– Не желаете ль на себя судьбу горькую примерить?

      Какую такую горькую судьбу? – думает барыня. А язык её против воли и брякнул: желаю, мол.

      И в тот самый миг стала Анна Яковлевна собакой. Стоит, хвостом вертит, смотрит, как слуга с подносом побегает, да не к ней, а к другой Анне Яковлевне, не иначе, как собаке, в неё превращённой. Анна Яковлевна залаяла на барыню, а та на нее: – Кыш, тварь! – и слуге приказывает: – Отгони собаку, болван.

Тот на неё полотенцем замахнулся, зонтом ударил. Больно ударил, сволочь. А барыня смехом залилась, глядя, как собака завертелась. И пришлось Анне Яковлевне бежать что есть мочи, высунув язык, поскольку барыня приказала слуге злую собаку из карабина пристрелить, шкуру содрать и чучело сделать. Вот бежит Анна Яковлевна по бережку, и нет никого – ни детишек, ни баб, ни рыбаков. А ей жуть как кушать захотелось, она ж кажное утро кофий пила, икрой паюсной заедала да фруктами.

      А тут не то что кофию, косточки не найдёшь. Целый день пробегала, чего не испытала. Сначала она по глупости в особняки тыркалась, да там её не узнали. Что за собака брешет у двери? Гнать, а не то пристрелить тварь блохастую. И это её лучшие приятельницы – супруга предводителя дворянства Наталья Михайловна, да председательница женского благотворительного общества Авдотья Андреевна. Какие, однако, жестокосердные дамы! Нет, эти не накормят, а на живодёрню сдадут, коли им досаждать будешь. Совсем приуныла Анна Яковлевна, бредёт, хвост опущен. Надо старика найти и либо загрызть, либо умолить обратно вернуть в тело барынино, да где деда окаянного того теперь сыщешь? И след давно простыл.

      Забрела она в трущобы рабочие, слышит запах – варево варят. В одну дверь торкнулась – открыто, семья сидит, ужинают. Анна Яковлевна, подвывая тихонечко, на брюхе к ним подползла, уткнулась носом в сапог хозяину и просит на собачьем языке: дайте поесть. Пожалели её, кинули хлеба кусок, в растопленном сале обмакнутый. Вкусно. А больше не дают: самим мало. А всё, говорят, из-за одной курвы, которая у рыбаков дома отнять велела. Тут Анна Яковлевна притихла: вдруг её узнают. А мальчик, сын рыбака, говорит:

– Папа, можно собачка у нас останется?

       Рыбак рукой махнул:

– Пусть живет, только кормить нечем.

      Ладно, добрые люди, я вас отблагодарю, – думает Анна Яковлевна. И с утра, ни свет ни заря, выбралась из халупы и к своему дому побежала, нырнула в дверь кухни, и прямиком в покои свои, благо расположение комнат знала назубок. Гостиную обошла сторонкой, туалет сторонкой, да и в будуар – шасть. Видит – на её кровати самозваная барыня почивает, калачиком свёрнутая, волосы взъерошенные. Тьфу, собака! Однако как бы не разбудить. Тихонько прокралась Анна Яковлевна к туалетному столику, в зубы свою шкатулку – цап, и ну бежать. А дверь открыть не может. Она лапой давай царапать, от шума барыня на кровати проснулась, зашевелилась, потянулась, и капризным голосом говорит:

– И чевой-то тут псиной пахнет?

Увидела Анну Яковлевну и давай визжать и подушками бросаться. Подушка в дверку угодила, та и растворилась, Анна Яковлевна – шмыг в дверь, и по комнатам заметалась. Слуги за ней гоняются, чем ни попадя кидаются, мебель переворотили и посуды побили немеряно! На шум хозяин из своих покоев вышел. Анна Яковлевна к нему и давай лизаться, он спросонья ничего не понял. Говорит слугам:

– Что за пёсик, откуда такая милая собачка?

      А супруга его руки в бока упёрла и давай вопить:

– Так вам собака милее жены вашей?

      А он в ответ:

– Знать, так. Воля ваша, а жить с вами сил моих больше нету никаких.

      Барыня визжит, правой ногой топает, левой всё подряд пинает. Анна Яковлевна рядом с мужем сидит на полу, хвостом от радости вертит. Потом опомнилась, схватила шкатулку и дала дёру. Прибежала к рыбакам, а там её уж обыскались, так им милая собачка в душу запала, особенно мальчику. Как увидел её, уж так-то обрадовался! Потом взял шкатулку, отцу показывает. Открыли они и обмерли – полна коробка драгоценных украшений. Не иначе, собака клад нашла. Но порадоваться не успели – нагрянули к ним полицмейстер с помощниками, отняли шкатулку, отца арестовали, собаку тоже забрали. Идёт Анна Яковлевна на цепи, воем воет, а ей пинки да тычки от сапог так и сыплются. Намяли бока, ой, намяли! Полицмейстер приказал до разбирательства обоих соучастников в кутузку запереть.

      Впихнули их в камеру, а там старик сидит, тот самый, давешний! Анна Яковлевна к нему, давай старому солдату лицо лизать, извиняться, значит. Он хитренько так на неё посмотрел, и говорит:

– Ну что, исправилась?

Она ему:

– Гав!

А он:

– Не будешь больше бедных обижать?

       Она ему опять:

– Гав! Гав! Гав!

       Тут у неё всё перед глазами завертелось, закружилось, потемнело, как в обмороке настоящем, не притворном. А как очнулась – видит: она дома, над ней горничная хлопочет, в лицо водой минеральной брызгает. Хотела Анна Яковлевна на неё зарычать, да опомнилась: она ж не собака какая-нибудь.

– Что со мной было, Дуня? – спрашивает она горничную, а та и говорит:

– От вас супруг ваш, Тимофей Ильич, съехать изволили, за вредностью вашего, говорят, характера. Вот вы от радости в обморок упали.

       Крепко тут призадумалась Анна Яковлевна. Велела карету запрягать и в губернское правление ехать. Там как раз заседание шло, решали, что с бездомными рыбаками делать. Как Анна Яковлевна прибыла, супруг сделался с лица бледный, думал, она скандал учинить намерена. Но Анна Яковлевна немедля своему визиту разъяснение дала, заявив, что, будучи членом благотворительного комитета, уполномочена взять на себя защиту бездомных. Вопрос решился скоро и благоприятственно, супруг ей руку поцеловал опосля, и твёрдо обещал домой в урочный час прибыть.

       Напоследок председатель, который её самолично в карету усаживал, спросил:

– Сударыня, как изволите понимать ваше необъяснимое преображение в пользу бедных?

       На что Анна Яковлевна сказала:

– А вы побудьте в ихней шкуре, тогда и поймёте.

       И это была последняя дерзость, какую она себе позволила. В городе потом много хорошего произошло, и говорят, не последнюю роль в этом сыграла жена члена губернского правления Анна Яковлевна. Вы меня про фамилию спрашиваете? На это скажу: да будь она хоть Собакина, хоть Лопухина: не фамилия красит человека. А коли хотите точно знать, почитайте губернские хроники, там всё найдёте. История, она ничего не забывает.

      Да, ещё одно. Конечно, Анна Яковлевна супруга перво-наперво просила за арестованных поручиться, чтобы бедняг выпустили поскорей. Сказала, что сама хотела бедным свои побрякушки отдать. За это супруг её пожурил, но слегка, а зауважал и того больше. Но когда он спросил:

– А не взять ли нам к себе ту рыжую собачку? – то она сказала:

– Нет уж, сударь.

       И завела себе болонку.

Поздние крестины

Рассказ казака из N-ска, едущего по делам наследственным в Петербург

       Наши малороссияне, скажу я вам, господа, народ простодушный, скотину разводить и хлеб сеять умеют, но в том, что касаемо всяких устройств, не разбираются. Для них простая мельница – верх непостижимого искусства, а строитель и подавно. Так же искусный пасечник у них почитается за колдуна или знахаря. В малороссийских деревнях мельница часто место сборищ, наподобие клуба для порядочных людей. Там крестьяне совершают сделки, обыкновенно отмечаемые магарычом, там нанимают работников на новый сезон. Трактирщики у нас всё больше немцы были, но сметливый мельник Авдей им не уступал. С немцами у мельника вражды не было, зато шинкарка со Старой дороги на него ополчилась, как Польша на Литву, но вместо солдат насылала на мельника всякие слухи, а вместо отборной гвардии были у неё припасены такие ругательства для Авдея, что хоть уши затыкай. Так что сказка, которую я слышал, могла быть вымыслом той шинкарки. Сказка сказкой, но в ней зерно истины могло сохраниться, а впрочем, судите сами.

      Мельник был мужик степенный, как мельнику полагается, а вот про жену его разные слухи ходили, что мол, колдунья она, с русалками знается, травы ведает. Да не то беда, что травы собирала, что варила зелья всяческие, а то, что в них жаб и гадюк класть не брезговала. Говорили, что зелья её не только от хворей помогают, а ещё молодость продлевают. Вот к ней тайком бабы, кому зазорно уже молодайками называться, и бегали. Мельничиха всем помогала, нравилось ей это дело.

      Однажды у женщины одной девчонка сохнуть стала. Другие в её-то годы румянцем наливаются, а Дарьюшка всё бледнеет, всё тоньше делается, ну, чисто тростиночка зимняя. Мать пытает: что с тобой, доченька? – а та отмалчивается, либо отговаривается: ничего, мамо. Стала мать за дочкой следить, да и узнала, что та часто ночью куда-то из дому уходит, и только под утро возвращается. Вот раз мать спать не легла, а пошла за дочкой. Та через поле – мать за ней, та по окраине леса – мать туда же. А когда дочка к мельничной запруде у реки стала подходить, мать испугалась. А всё ж дальше идёт, хоть и страшно стало. Дочка вошла в дом мельника – мать за ней. Видит: в сенях никого нет, а дверь в светлицу открыта, и голоса слыхать. Женщина, таясь, заглянула в светлицу, а там её дочь, и рядом мельничиха стоит. Ведьма девочку за руку берет, и напевно так слова говорит, от которых у матери по коже мураши забегали. Стоит она, слушает, как ведьма у её Дарьюшки силу да красу девичью забирает, чтобы своей дочери отдать. Потом мельничиха Дарью в другую комнату отвела, а мать Дарьи только тогда шаг смогла сделать, до того была остолбеневшая. Входит она в светлицу, подходит к колыбельке, а там лягушка огромная лежит, в одеяльце завёрнутая. Женщина схватила лягушку и бросилась бежать. Как домой прибежала, лягушку в бочку посадила и крышку камнем придавила. Тут и дочка явилась – без кровиночки в лице, идёт, как неживая. Мать её спать уложила, а сама думает: что же дальше делать? Наутро муж повёз на мельницу зерно молоть, возвращается и рассказывает: у мельника жена заболела, почернела вся. Ходит и ищет что-то, и плачет, как скаженная. Мельник, говорит, в город хотел за доктором послать, а мельничиха ему говорит: – Не надо, я сама найду. А что найду, не говорит.

      Ночь проходит, утром вдруг стук в ворота. Жена говорит: не открывай, муж удивляется: почему. Не послушал, пошёл, открыл ворота, а там мельничиха стоит.

– Покажи, говорит, мне муку, какую тебе вчера смололи.

      Он показал – а мука вся чёрная. Колдунья как закричит:

– Это вы у меня дитя украли, отдайте, не то плохо вам будет.

      Мужик видит: баба не в себе, не знает, что и сказать. Выходит тогда Дарьюшкина мать и как схватит мельничиху за волосы, и ну таскать, как веник, по двору. Та визжит, мельник за голову схватился, потом побежал соседей звать: две бабы разом умом рехнулись. А мать ведьме говорит:

– Ты у моей дочери жизнь забираешь для лягушки своей, нечисти болотной. Ты её от водяного родила, а хочешь, чтоб она девицей стала? Не выйдет у тебя ничего! Твой лягуш у меня в бочке сидит, а на бочке крест лежит, так что тебе его не вызволить.

       Колдунья в слёзы да крик:

– Не губи моего лягушёночка, отдай, всё сделаю, чтоб Дарья поправилась.

      Пошли они в дом, да ведьма в комнату войти не может: там иконы висят.

– Убери, говорит, иконы.

– Нет уж, лешачка, стой тут.

      Привела мать Дарью, ведьма пошептала что-то, и дочка в себя пришла.

– Ну, отдавай мое дитя, – велит ведьма.

– Отдать отдам, только ну, как ты опять за старое примешься?

– Не примусь, если ты дочку окрестишь в церкви.

– Вот после крестин и отдам, – стоит на своём мать. Как ведьма ни плакала, ни умоляла, ни в какую. Тогда говорит:

– Ну, ладно, смотри.

      И пропала вдруг, как не было её. Мать отцу стала говорить: вот девчонка у нас не крещёная, оттого и болеет. Давай окрестим завтра же. Муж не против, решили наутро в церковь идти. Ночью жена встала воды попить, и выглянула в окно. А там луна светит, всё видно, почти как днём. Смотрит она – а муж ее как заворожённый, по двору бродит. Может, ищет чего? Ей страшно стало, она окно открыла и позвала его, чтоб в дом шёл. А он не слышит, идёт к сеновалу, берёт вилы да и к дому обратно идёт. Чует бедная женщина – неладно что-то. Взяла икону и на пороге встала с иконой в руках и молитвой на устах. А он уже подошёл, размахнулся, чтоб, значит, вилами её заколоть, да вдруг зашатался, вилы выронил. В себя пришёл и говорит: – Что-то неможется мне, пойду лягу.

      Ушёл, значит, лёг и сразу заснул. А жена наклонилась, чтоб вилы убрать, а они как поднимутся в воздух, да на неё! Но икона нечистую силу остановила, упали вилы.

– Ах, так, – говорит женщина, – ты тут погубить нас хочешь, не ушла, значит. Уговор нарушила, и я так поступлю. Сейчас пойду твоего лягушонка святой водой окроплю.

      Только она эти слова сказала, ведьмачка тут как тут объявилась, на коленках к ней ползёт: – Не губи, – молит, – все сделаю.

      Но женщина ей не верит, побежала к поветке, к сараю, значит. Хотела войти, а дверь её как ударит, она упала и встать не может. А ведьма к ней ползёт, руки у неё длинные вытянулись, как жерди. Стала женщина молитву шептать, ведьма закрутилась, как волчок, и завыла. Мать вскочила, да бегом к бочке, открывает крышку, а там доченька её Дарья. Плачет Дарья: – Мама, это я.

      Схватила она лягушку, из бочки вытащила, к сердцу прижимает, а она холодная. Ну, бегом в комнату, а там в кровати дочка лежит, смеётся:

– Мама, мама, это я, а это я, я же доченька твоя. Не веришь, потрогай.

Трогает она, а дочка холодная, как лягушка. Совсем женщина запуталась: убьёшь лягушку, а вдруг это её дочь? Убьёшь девочку, а вдруг это не лягушка, а дочка Дашенька? Не понять, чего колдунья напутала. Кое-как дождалась женщина утра и сразу в церковь подалась. Лягушку в одеяла закутала, дочку за руку ведёт. Да только у самой церкви стало всё на свое место – лягушка маленькой сделалась и ускакала, а дочка тёплая стала. Окрестили её, значит, по православному обычаю. А мельничиха-колдунья с тех пор, как утверждала шинкарка, умом тронулась. Только я её своими глазами видел, и скажу вам, более здравого ума и приятной наружности мельничих не встречал, и, хотя дочка у неё была, но звали её не Дарья, а Катерина, так что если случится вам быть в наших краях, рассказам подлой шинкарки не верьте.

Горшок и кацавейка

История трактирщика Дорожкина

      Верьте мне или нет, но иной раз фамилия человека на его судьбу гадает. У меня так вот и получилось – сколько не искал, какой работы не пробовал, а стал-таки держать постоялый двор. Потому что фамилия моя Дорожкин. Фёдор Дорожкин, к вашим услугам. Заезжайте почаще к нам, всяк знает – тут и тепло, и сенца для лошадок – целый сарай. Лошадям – сено, проезжим – самовар всегда пыхтит, а кто покушать изволит – милости просим, и в этом отказу не будет. Водка есть – товар платный, знамо дело, а вот наливочку, какую я самолично делаю – только по уважению подношу, как угощенье.

Местные меня уважают, потому что Фёдор Дорожкин свое дело крепко знает. Для крестьян держу лавку со всяким товаром, в хозяйстве необходимом. И крупу, и хомуты, и другую всячину. До поры был я холостым, а потом обженился, стало быть. А как это случилось, только вам расскажу.

      Заехал как-то раз по весне барин, да не один, а с супругой своей, а при ней горничная в услуженье состояла. Барыню я не разглядел, а как увидал я её служанку, так заныло ретивое моё сердце. Сама Фёкла, румяна, словно свёкла. Это так, к слову, прибаутка. Фёкла была не то чтоб румяна, как крестьянские девки бывают, она румянец имела нежный, брови у неё были коромыслицем, губки алые, как маки. Эх, думаю, привелось тебе, Фёдор, такую встретить, да не возьмёшь ведь её. Небось, холопка, кто ж отдаст за вольного?

       Как нарочно, вода разлилась, дорога стала непроезжая, совсем, как сейчас. Я вёсь извёлся, думаю, вот беда – кабы уехали, я б её из сердца выкинул – ан нет! С каждым днём всё глупее делаюсь, ещё и оттого, что Фёкла на меня как посмотрит, так точно рублём подарит. Но потом вижу – я ей не по сердцу пришёлся. Да к тому же больно барыня капризная была, на шаг девку не отпускала. Так только, кушанье подать, а всё остальное время они наверху были. Барыня, решил я, хворая. Может, барин её на кумыс везёт лечить. Так я почему-то подумал, но спросить так и не решился.

      Сижу я однажды в лавке своей, один. Дело было к вечеру, и неожиданно мороз ударил, льдом всё покрылось. Слышу – заскрипели полозья – приехал кто-то. Ну, думаю, из ближнего села кто-то из крестьян за товаром. Открылась дверь, входит старая-престарая бабушка, вся скрюченная, как трость у барина, ну прямо загогулиной. Я ей:

– Доброго здоровьица, зачем пожаловали?

       Она мне:

– Сам догадайся, милый человек.

       Я говорю:

– Либо крупы какой, либо из одёжи чего.

       Тут она выпрямилась, я остолбенел: сама Крутилина прикатила!

      А надо сказать, что бабка Крутилина славилась на всю, почитай, губернию, как колдунья. Но только для простолюдинов. Кто повыше, так у тех свои сказки, а кто попроще – боялись её, как дрова огня. Я-то сам не из простых буду, у меня отчим купец, за то меня власть уважает. А с народом я каждый день встречаюсь – то один покупщик чего расскажет, то другой. Знал я про Крутилину, хоть не видал никогда.

– Сами скажите, чего вам, бабушка, – говорю уважительно, а у самого жилки да поджилки так и трясутся.

– Хочу я, мил человек, горшок купить.

– Это завсегда пожал-те, горшков у меня много, мне их из гончарни возят.

– Так то глиняные, а мне чугунок нужен. Смекаешь?

      Как тут не смекнуть, не иначе как зелья варить, – думаю.

      Достал чугунный горшок, показал ей, повертела она его, и ставит на прилавок. А у меня тут мысль хитрая зародилась. Раз в жизни встретился с колдуньей, другого раза может, и не будет. Стал я ее обхаживать.

– Хороший горшок, бери, бабушка, для тебя не дорого будет.

– Да нету у меня денег, мил человек.

       Вот те и бабушка, вот тебе и Юрьев день! – думаю. Прикатила без денег. А попробуй, не отдай ей горшка, так век потом жалеть будешь. Стою, как городовой       – столб столбом, не знаю, что и сказать. Потом сообразил, что горшок-то у меня этот последний с брачком: на боку у него щербина имеется. Потому я его и не продал до сих пор. Но как отдать задарма? Не могу, хоть режь. Жалко. А делать нечего.

– Ну, хоть полушка имеется?

– Полушка есть.

      Карга достаёт из узелочка денежку и мне протягивает. А я знаю, что у колдунов из рук ничего брать нельзя, а то подберёшь то, чего не стоит подбирать, или болезнь, или напасть какую-нибудь. Поворачиваюсь к полкам, будто по делам, и тут взгляд мой падает на кацавейку. Беру я кацавейку в руки и давай трясти, будто пыль стряхиваю. Хороша вещица, бисером вышитая, да только чуть изнутри молью побита, да кривовато сшита – одна пола короче другой. Бабка как увидала одёжку красивую, аж затряслась. Взял я денежку с прилавка, а сам кацавееечку обираю, оглаживаю, трясу перед ней, как на ярмарке.

– Что, нравится? – спрашиваю. – Подарю за услугу.

– Ох, зубаст, сударь. Чего хочешь, проси.

      Тут я ей и говорю: люблю, мол, служанку, девку одну горничную, а она на меня глядеть не желает, помоги, бабушка Крутилина.

– А не пожалеешь потом? – прошамкала бабка беззубым ртом своим.

– А хоть и пожалею, да жить без неё не могу.

– Ладно, за уважение отплачу тебе. Вот тебе настоечка, угостишь любезную свою, она к тебе навек присохнет. В щи аль во что другое долей. Да вот только капельку своей крови добавь, и ладно всё станется.

– Вот спасибо, бабушка.

      Взял я склянку, поставил на полочку, где кульки с крупами стояли, а когда повернулся, то Крутилихи и след простыл. Даже дверь не скрипнула, не хлопнула. Знамо дело, ни горшка чугунного, ни кацавейки нет. Стало быть, не приснилась она мне. Тут я задумался: а не провела ль меня колдунья, чтобы за полушку товары выманить? А потом махнул рукой: товар не лучшего качества, а так, может, что и получится.

      Следующий день был воскресный, но я не стал в своих комнатах отсиживаться, самолично вместе с помощником моим Гришкой постояльцев обслуживал. Кухарка, Гришкина мать, наварила постных щей, ну, там, ещё чего-то: каши пшённой с изюмом, киселя. Вот наступает время обеда, скоро Фёкла спустится с подносом за едой. Я улучил момент и налил отвар в служанкину плошку. И тут меня сомнение взяло: а ну, как отрава? Кто её знает, эту Крутилину? Может, она неблагодарная иль каверзная? Мне на каторгу не охота. Взял и попробовал, и подождал немного. Нет, не отрава, а очень даже вкусно, ароматично.

      Тут сверху спускается Фёкла, за обедом для господ. Я спрашиваю: а вы, барышня, кушать будете? Она так на меня гордо, как с горы, посмотрела, и говорит:

– А ты как думаешь?

       А я, грешным делом, ещё тогда подумал: вот гордячка какая, ну погоди, опосля свадебки я из тебя дурь повыбью. Будешь мне сапоги стягивать, подушки взбивать. А сам виду не подаю, что злость одолевает, и дальше любезно так:

– Так вам, барышня, как обычно, тарелочку на господский подносик тоже поставить?

       Тут она вся вспыхнула, глаза засверкали, хочет меня на место поставить, а молчит. А что я такого сказал? Они действительно вместе кушали, то есть наверху. Обычно барынька ела мало, а Фёкла наворачивала во всю ивановскую, не зря ж у неё такой румянец во все щёки.

– Прикажете отнести? – по привычке спрашиваю, хотя знаю, что она сама еду наверх оттаскивает. Так и в этот раз – молча берет Фёкла поднос и идёт по лестнице, а Федька, пацан, туда же – так глазами и ест, как она наверх подымается. Дал я мальцу для острастки подзатыльник, чтоб не глазел.

       Время идёт, всё тихо, господа, видать, в сон ударились. Я жду. К вечеру спускается Фёкла вниз, и спрашивает:

– Как погода? Когда наконец, этот разлив кончится? Нам ехать давно пора.

– Милушка моя, Фёкла, да разве ты отсель уехать хочешь?

      Тут она как нахмурится, да глазами как сверкнёт, и ну на меня кричать: как ты смеешь, холоп, да так меня называть, какая я вам милушка, знай свое место, сверчок. И другие обидные слова. А я так себе кумекаю: это она любви сопротивление таким манером оказывает, и пуще к ней приставать начинаю:

– А чем я сверчок? Нет, я не сверчок, у меня отчим, извините, купец второй гильдии. Мы, сударыня, доход приличный имеем. Ежели что, и жениться не прочь.

      Тут она смехом залилась. А мне до того обидно стало, что захотелось ей косу на кулак накрутить да голову эту гордую об столешницу, об столешницу. Еле удержался. Она ушла, а я приуныл. Думал, хорошая девушка, а вон какая строптивая, не уступит барыне своей. Правда, я толком её хозяйку-то не видал, она, когда они приехали, вся укутанная была, да наверху расположились, знай, еду готовь да прочие услуги оказывай. Жутко мне вдруг интересно стало, что за барыня. Как бы посмотреть на неё? А то не сегодня-завтра уедут ведь, как разлив на убыль пойдет.

       Так грустно мне стало, что оставил я дела на Федьку, а сам пошёл в свою комнату и уговорил полштофа водки. Пил, не закусывал. А потом уснул. Проснулся ночью оттого, что дверь скрипнула. Сердце у меня отчего-то подскочило, а потом возрадовалось: пришла моя любушка ко мне, желанная. А сам глаза зажмурил покрепче. Потом открыл. Что такое? Не Фёкла это вовсе, не Фёкла, разрази меня! А женщина смотрит на меня влюблёнными глазами, и я смотрю, но сам весь в недоумении.

– Что, не рад, что пришла? – спрашивает она. Ба, да никак, это сама Фёклина хозяйка! Как же я влип-то? Стою, молчу, гляжу во все оба глаза. И верите, так она мне по сердцу, что взгляд отвести не могу.

– Возьмёшь меня за себя? – спрашивает она.

– А как? – еле выдавил. – Разве вы не замужем? Разве ты не барыня? Как так можно?

      Тут она мне и рассказала правду. На самом деле Фёкла – не служанка, а актриска. Её один барин замуж звал, золотом обсыпал, а она сбежала от него заместо благодарности с новым полюбовником. А чтоб следы замести, они прикинулись роли играть – актриска стала служанкой. А барыня моя была и вовсе наёмной прислугой. Тут я сообразил, кто из приворотной плошки щи хлебал, а кто из тарелки с золотой каёмочкой. То есть я своими вот этими руками на нас обоих приворот сделал.

      И скажу я вам, ни разу не пожалел, что так сложилось. Живём душа в душу вот уже восемь годов. Двое ребятишек у нас, вы их видели – крепкие да ладные ребята, не скажешь, что матушка их на один бок кривая, да лицом щербатая. Я её все равно люблю. Сам виноват, что бабке Крутилиной щербатый горшок да кривую кацавейку продал. А она и накрутила мне за это. Это я к тому, что имя для человека много значит. Я Дорожкин, а она Крутилина, стало быть, так оно и есть. Ну что, еще по стопочке, господин хороший?

Волшебный горшок

Сказка купца Крашенинникова

      У нас в Саратове ходит такой сказочный, господа, анекдот. Однажды пришёл в трактир мужик и попросил масла ему подать. Половой спросил, с чем он будет масло есть, его ведь положено с кашей кушать. Мужик ему отвечает: ты, мол, неси, что заказано, а каша у меня своя имеется. Принёс ему слуга масло, поставил, и смотрит, что мужик делать будет. А тот достаёт из котомки горшок, запускает в него ложку и начинает мешать, а сам что-то приговаривает. Помешал-помешал, да и начал ложкой из горшка кашу черпать и в рот класть. Тут слуга не выдержал, стал мужика расспрашивать – откуда каша берётся? Водки ему налил, не пожалел. Выпил мужик водку, вытер усы и говорит:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.