Бренда Джойс
Капитуляция

Посвящается Трейсеру и Трише Джилъсон – спасибо за то, что сделали мой мир лошадей столь восхитительным!

Brenda JOYCE

SURRENDER

A Novel

Все права на издание защищены, включая право воспроизведения полностью или частично в любой форме.

Это издание опубликовано с разрешения Harlequin Books S. А.

Иллюстрация на обложке используется с разрешения Harlequin Enterprises limited. Все права защищены.

Товарные знаки Harlequin и Diamond принадлежат

Harlequin Enterprises limited или его корпоративным аффилированным членам и могут быть использованы только на основании сублицензионного соглашения.

Эта книга является художественным произведением. Имена, характеры, места действия вымышлены или творчески переосмыслены. Все аналогии с действительными персонажами или событиями случайны.

Surrender

Copyright © 2012 by Brenda Joyce Dreams Unlimited, Inc.

«Капитуляция»

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Пролог

Брест, Франция

5 августа 1791 года

Дочь плакала не переставая. Эвелин прижимала ее к груди, тихонько уговаривая успокоиться, а карета все мчалась сквозь тьму… Дорога была отвратительная, в безумной скачке экипаж то кренился, преодолевая ямы, то подпрыгивал на ухабах. Если бы только Эме заснула! Эвелин опасалась преследования и того, что плач дочери вызовет подозрение и привлечет к ним ненужное внимание, пусть даже им и удалось успешно бежать из Парижа.

Но Эме была напугана, потому что ее мать дрожала от страха. Дети тонко чувствуют переживания родителей. Эвелин боялась за дочь, Эме была для нее дороже всех сокровищ, она пожертвовала бы собой ради ее спасения.

А что, если Анри умрет?..

Эвелин д’Орсе крепче обняла свою четырехлетнюю малышку. Они сидели в передней части кареты с управлявшим лошадьми Лораном, камердинером супруга Эвелин, теперь ставшего мастером на все руки. Ее мужа в бессознательном состоянии поместили на заднее сиденье, и он оказался зажат между женой Лорана, Аделаидой, и камеристкой Эвелин, Бетт. Эвелин оглянулась, и сердце кольнула тревога. Анри по-прежнему был смертельно бледен.

Состояние здоровья Анри начало ухудшаться спустя некоторое время после рождения Эме. Помимо прочих хворей, у него открылась чахотка. Выдержит ли его сердце эту безумную скачку? А потом надо будет еще пересечь Ла-Манш. Эвелин понимала, что мужу отчаянно требуется врач, но им нельзя было терять ни минуты.

Но если они смогут выбраться из Франции и оказаться в Великобритании, то будут в безопасности.

– Далеко еще? – прошептала Эвелин.

К счастью, Эме перестала плакать и наконец-то заснула.

– Думаю, мы почти добрались, – ответил Лоран.

Они говорили по-французски. Эвелин была англичанкой, но свободно владела французским языком еще до того, как познакомилась с графом д’Орсе, почти сразу став его юной невестой.

Взмыленные лошади тяжело дышали. К счастью, ехать оставалось совсем недолго – или, по крайней мере, так думал Лоран. Вот-вот должна была забрезжить заря. На рассвете им предстояло пуститься в плавание с бельгийским контрабандистом, который уже должен поджидать их.

– А мы не опоздаем? – спросила Эвелин все так же тихо.

– Полагаю, у нас будет в запасе час, – ответил Лоран, – не больше.

Он бросил на нее быстрый многозначительный взгляд.

Эвелин знала, о чем думал сейчас Лоран, – они все думали об этом. Как же трудно было покидать Париж! Они понимали, что наверняка никогда уже не вернутся, даже в свой загородный дом в долине Луары. Чтобы уцелеть, им следовало бежать из Франции. Их жизнь была в опасности.

Эме крепко спала. Эвелин погладила ее по мягким темным волосам, из последних сил борясь с подступающими рыданиями.

Она снова оглянулась на своего немолодого мужа. С тех пор как Эвелин познакомилась с Анри и вышла за него замуж, ее жизнь была похожа на сказку. Эвелин была сиротой без гроша в кармане, существовавшей исключительно благодаря милости своих тети и дяди, теперь же она именовалась графиней д’Орсе. Муж был самым близким, самым дорогим ее другом и отцом ее дочери. Эвелин была бесконечно благодарна Анри за все, что он для нее сделал, и за все, что собирался сделать для Эме…

Как же она за него тревожилась! Состояние Анри было плачевным. Но он сумел выдержать побег из Парижа, да еще и настоял на том, чтобы они ни в коем случае нигде не задерживались. Месяц назад их соседа бросили в тюрьму, обвинив в преступлениях против государства. Виконт Леклер точно не совершил никаких преступлений – Эвелин нисколько не сомневалась в этом. Но он был аристократом…

Обычно Эвелин с Анри жили в его родовом поместье в долине Луары. Но каждую весну Анри собирал семью, и они отправлялись на несколько месяцев в Париж, чтобы наслаждаться театрами, походами по магазинам и зваными ужинами. Эвелин влюбилась в Париж с первого взгляда, как только попала в этот город, это случилось еще до революции. Но город, который Эвелин когда-то любила, уже не существовал, и, если бы они с мужем вовремя осознали, каким опасным стал Париж, никогда больше сюда бы не приехали.

По улицам столицы слонялись целые толпы безработных чернорабочих и бывших фермеров в поисках жертвы для отмщения за свою тяжелую жизнь – любому, владевшему хоть чем-нибудь. Прогулки по Елисейским Полям, езда верхом в парке отныне были просто немыслимы. Не было больше званых ужинов, в театрах не давали блистательных опер. Да и магазины, обслуживавшие аристократию, давным-давно закрылись.

То, что муж Эвелин состоял в родстве с королевой, никогда не было тайной. Но один знакомый шляпник вдруг осознал, что именно означает эта родственная связь, и жизнь семьи графа д’Орсе внезапно и кардинально изменилась. Лавочники, пекари, проститутки, санкюлоты[1] и даже национальные гвардейцы следили за Эвелин и ее семьей в их городском доме. Каждый раз, открывая дверь, можно было увидеть снаружи очередного наблюдателя, стоящего на посту. Стоило Эвелин выйти из дому, как за ней тут же отправлялись по пятам. Покидать пределы дома стало слишком рискованно. Все говорило о том, что их подозревали в государственных преступлениях. И тут арестовали Леклера.

– Ваше время еще придет, – злобно бросил Эвелин прохожий, когда ее соседа уводили в кандалах.

И Эвелин стала бояться выходить из дому. С этого момента они сами стали заключенными, правда пока еще в своем собственном доме. Эвелин постепенно утвердилась в мысли, что им не позволят просто так уехать из города. А потом к Анри пожаловали два французских офицера. Эвелин пришла в ужас, решив, что они собираются арестовать мужа. Но вместо этого они предупредили Анри, что он не должен покидать город до тех пор, пока не получит соответствующее разрешение, подчеркнув, что Эме обязана оставаться в Париже с родителями. И то, что они упомянули об этом, – то, что им вообще известно о существовании Эме, – привело Эвелин и Анри в неописуемую панику. Они сразу же стали планировать побег.

Именно Анри предложил последовать примеру тысяч эмигрантов, бегущих сейчас из Франции в Великобританию. Эвелин родилась и выросла в Корнуолле, поэтому с восторгом встретила новость о возвращении на родину. Она скучала по скалистым берегам Корнуолла, пустынным болотам, метелям, резким, прямолинейным и трудолюбивым соотечественникам. Она тосковала и по традиционным чаепитиям в ближайшем деревенском трактире, а еще по безудержным веселым празднествам, случавшимся, когда очередной контрабандист благополучно возвращался домой со своим ценным грузом. Жизнь в Корнуолле была нелегкой и даже суровой, но в ней случались и радостные дни. Разумеется, семья наверняка поселилась бы в Лондоне, который Эвелин тоже любила всей душой. Она не могла представить страны лучше, безопаснее Великобритании для того, чтобы вырастить свою дочь.

Эме была достойна всего самого лучшего. И уж точно она родилась не для того, чтобы стать очередной невинной жертвой этой ужасной революции!

Но сначала им нужно было добраться из Бреста к судну контрабандиста, а потом переправиться через Ла-Манш. И Анри должен выжить.

Эвелин задрожала, ощутив, как ее захлестывает нарастающая волна паники. Анри нужен врач, и Эвелин размышляла над тем, чтобы отложить побег и позаботиться о муже. Она и представить себе не могла, что будет делать, если Анри умрет. Но еще Эвелин твердо знала: супруг хочет, чтобы они с Эме благополучно покинули страну. В конечном счете на первом месте должны стоять интересы дочери.

– Он не пришел в себя? Есть признаки улучшения? – спросила служанок Эвелин, обернувшись через плечо.

– Нет, графиня, – прошептала Аделаида. – Графу нужен врач, и как можно скорее!

Если они задержатся, чтобы оказать помощь Анри, то наверняка останутся в Бресте еще на один день, а то и дольше. Через несколько часов или, по крайней мере, к сегодняшнему вечеру их исчезновение из Парижа заметят. И тогда за ними, вероятнее всего, пустятся в погоню. Точно этого не мог знать никто, но им запретили покидать город, а они ослушались этого приказа. В случае погони преследователи проверят два самых очевидных для бегства порта – Брест и Гавр, откуда чаще всего отплывали спасавшиеся из Франции.

Что ж, выбора все равно не было. Эвелин сердито сжала кулаки. Она не привыкла принимать решения, особенно такие важные, но через какой-то час или два они могут оказаться в море, в полной безопасности и вне досягаемости их французских преследователей, если, конечно, не задержатся в дороге.

Между тем они уже достигли окраин Бреста и теперь мчались мимо многочисленных маленьких домов. Эвелин с Лораном мрачно переглянулись.

Вскоре в воздухе стал отчетливо ощущаться соленый привкус. Они въехали в посыпанный гравием внутренний двор трактира, находившегося всего в трех кварталах от доков. По ночному небу стремительно неслись облака, то погружая все вокруг в темноту, то открывая взору сияющую луну. Ненадолго передав дочь Бетт, Эвелин вышла из экипажа и почувствовала, как сковавшее тело напряжение усилилось. Трактир, похоже, был полон народу – из общей комнаты доносились громкие голоса. Вероятно, это даже к лучшему – при таком количестве посетителей никто не обратит на них внимания.

Эвелин со спящей на руках Эме осталась ждать Лорана, вошедшего в трактир, чтобы позвать на помощь хозяина. На графине д’Орсе были надеты одно из платьев Бетт и темный плащ с капюшоном, который прежде носила другая служанка. Анри тоже был одет как простолюдин.

Наконец-то появились Лоран и хозяин трактира. Когда последний подошел ближе, Эвелин натянула на голову капюшон – ее внешность была слишком яркой, чтобы остаться незамеченной. Лоран с владельцем трактира вытащили Анри из кареты и внесли его в помещение через боковой вход. Держа на руках Эме, Эвелин направилась следом вместе с Аделаидой и Бетт. Они быстро поднялись по лестнице.

Эвелин закрыла дверь за двумя своими служанками, осмелившись вздохнуть с некоторым облегчением, но все еще боясь снять капюшон. Она одними глазами дала понять Аделаиде, что стоит ограничиться светом единственной свечи.

Если их исчезновение успели заметить, французские власти наверняка уже выдали ордера на их арест. В этих документах обязательно указали описание их внешности, и теперь преследователи будут искать четырехлетнюю девочку с темными волосами и голубыми глазами, седого и пожилого аристократа среднего роста и молодую женщину двадцати одного года, темноволосую, голубоглазую и белокожую, необычайной красоты.

Эвелин боялась, что слишком привлекает к себе внимание. Ее внешность была чересчур заметной, и не только потому, что Эвелин была намного моложе своего мужа. Когда она впервые приехала в Париж шестнадцатилетней невестой, ее провозгласили первой красавицей города. Сама Эвелин едва ли так считала, но, конечно, понимала, что обладает незаурядной внешностью, и, значит, ее нетрудно будет опознать.

Анри с комфортом устроили на одной кровати, Эме положили на другую. Отойдя в сторону, Лоран и хозяин трактира стали о чем-то приглушенно переговариваться. Эвелин отметила, что оба выглядели мрачными, но, так или иначе, ситуация требовала немедленного решения. Эвелин улыбнулась Бетт, которая чуть не плакала от страха. Бетт предоставили выбор, она могла отправиться к своей семье в окрестности реки Луары. Но служанка решила ехать с ними, опасаясь, что ее выследят, схватят и будут допрашивать, если она вовремя не скроется.

– Все будет хорошо, – мягко сказала Эвелин в надежде успокоить Бетт. Они были одного возраста, но Эвелин вдруг почувствовала себя намного старше. – Совсем скоро мы будем на корабле, направляющемся в Англию.

– Благодарю вас, миледи, – прошептала Бетт, усаживаясь рядом с Эме.

Еще раз улыбнувшись, Эвелин подошла к Анри. Она взяла мужа за руку и поцеловала его в висок. Анри по-прежнему был без сознания. Эвелин с ужасом думала о том, что муж может умереть. Она даже вообразить не могла потери столь дорогого друга. К тому же она прекрасно понимала, как сильно зависит от него.

Эвелин очень сомневалась, что тетя и дядя будут рады снова принять ее у себя в доме, если возникнет такая необходимость. Но в любом случае этот вариант был последней надеждой на спасение.

Хозяин трактира ушел, и Эвелин бросилась к Лорану, который явно был чем-то ошеломлен.

– Что случилось? – спросила она, чувствуя, как цепенеет от страха.

– Капитан Холстейттер покинул Брест.

– Что? – в ужасе вскричала Эвелин. – Вы, должно быть, ошибаетесь. Сегодня – пятое августа. Мы прибыли вовремя. Почти рассвет. Через какой-то час он заберет нас с собой в Фалмут – мы ведь заранее заплатили ему половину вознаграждения!

Лоран был белым как полотно.

– Ему случайно попался очень ценный груз, и он отплыл.

Эвелин была потрясена. Они не могут задерживаться в Бресте: это слишком опасно!

– В гавани стоят корабли трех британских контрабандистов, – заметил Лоран, прерывая ее мысли.

Но они ведь не зря выбрали бельгийца, чтобы добраться до Англии, на то была веская причина.

– Британские контрабандисты, как правило, французские шпионы! – взволнованно бросила Эвелин.

– Если мы хотим немедленно отплыть, у нас нет другого выхода, кроме как обратиться к одному из них, в противном случае нам остается ждать здесь, пока не удастся придумать что-нибудь другое.

У нее раскалывалась голова. Как же так вышло, что она должна принимать самое важное решение в их жизни? За все решения обычно отвечал Анри! И по тому, как смотрел на нее Лоран, Эвелин понимала, что он думал о том же: оставаться в городе небезопасно. Эвелин обернулась и взглянула на Эме. Сердце екнуло от ужаса.

– Мы отплывем на рассвете, как и планировали, – резко постановила она, не в силах унять оглушительно колотившееся сердце. – Я позабочусь об этом!

Дрожа, Эвелин повернулась и бросилась к стоявшему у кровати саквояжу. Они сбежали из Парижа, прихватив кое-какие ценности. Эвелин выхватила из саквояжа пачку ассигнаций, этих денег революции, а потом, повинуясь интуиции, извлекла оттуда роскошное колье из рубинов и бриллиантов. Оно принадлежало семье мужа на протяжении многих лет. Эвелин спрятала деньги и украшение в лиф своего корсета.

Лоран посоветовал:

– Если вы решили обратиться к одному из англичан, месье Жиго, хозяин трактира, посоветовал разыскать судно под названием «Морской волк».

Обернувшись, Эвелин поперхнулась истерическим смехом. Неужели она действительно собирается встретиться с опасным контрабандистом – на заре, еще в потемках, в незнакомом городе, в то время как ее муж находится при смерти, – чтобы умолять незнакомого человека о помощи?

– У этого контрабандиста самый быстроходный корабль, и, говорят, он может удрать сразу от двух флотов. Пятьдесят тонн, черные паруса – это самое большое из контрабандистских судов, стоящих в гавани.

Эвелин вздрогнула, мрачно кивая. Хорошенькое дельце – «Морской волк»… черные паруса…

– Как мне добраться до доков?

– Они находятся в трех кварталах от трактира, – ответил Лоран. – Думаю, мне стоит пойти с вами.

Это было заманчивое предложение, но что, если кто-нибудь обнаружит близких в ее отсутствие, если кто-нибудь поймет, кто такой Анри?

– Я хочу, чтобы вы остались здесь и ценой своей жизни охраняли графа и Эме. Пожалуйста, – добавила Эвелин, и ее с новой силой захлестнула сокрушительная волна отчаяния.

Лоран кивнул и проводил ее до двери.

– Этого контрабандиста зовут Джек Грейстоун.

Эвелин хотелось плакать. Но, разумеется, она никогда не позволила бы себе подобной слабости. Накинув на голову капюшон, она бросила взгляд на спящую дочь.

Эвелин решила, что обязательно разыщет этого Грейстоуна и убедит его переправить их через Ла-Манш, потому что от этого зависело будущее Эме.

Она поспешно вышла из комнаты, но задержалась снаружи, чтобы послушать, как Лоран задвинет засов по другую сторону двери, а потом бросилась по узкому темному коридору. Лишь одна тонкая свеча горела в настенном подсвечнике в другом конце коридора, над лестницей. Спотыкаясь, Эвелин стремительно одолела единственный пролет, думая об Эме, Анри и контрабандисте на судне под названием «Морской волк».

Лестничная площадка внизу вела в холл трактира, справа от Эвелин оказалась общая комната. В ней сидели с дюжину мужчин, они что-то громогласно обсуждали, потягивая спиртное. Эвелин помчалась на улицу, надеясь, что никто ее не заметил.

Облака неслись по небу, то закрывая луну, то позволяя ей свободно лить свой свет. На улице горел лишь один фонарь. Эвелин пробежала квартал и никого не встретила. Облегченно вздохнув, она оглянулась через плечо, и ее сердце замерло.

Позади нее четко вырисовывались две темные фигуры.

Она снова пустилась бежать, глядя на маячившие впереди на фоне неба несколько мачт с закрепленными на них светлыми парусами. Еще раз оглянувшись через плечо, Эвелин увидела, что мужчины тоже побежали, – совершенно очевидно, они преследовали ее.

– Остановитесь! – по-французски крикнул один из мужчин, смеясь. – Ну что вы так испугались? Мы лишь хотим поговорить с вами!

Страх захлестнул ее. Эвелин подхватила юбки и понеслась к докам, которые теперь оказались прямо перед ней. И тут же увидела, как на борт одного из кораблей втаскивают груз, – огромную бочку подняли с помощью лебедки и направили к палубе судна с черным корпусом и черными парусами.

Пятеро мужчин, стоявших на палубе, потянулись к бочке, как только ее опустили.

Эвелин поняла, что нашла «Морского волка».

Она остановилась отдышаться. Двое мужчин на берегу управляли лебедкой. Третий стоял чуть поодаль, наблюдая за их действиями. Лунные блики играли на его светлых волосах.

И вдруг Эвелин схватили сзади.

– Мы просто хотим поговорить с вами, – сказали ей по-французски.

Она резко обернулась и увидела двух мужчин, которые преследовали ее. Незнакомцы были примерно ее возраста, чумазые, растрепанные и бедно одетые – вероятно, крестьяне или бандиты.

– Отпустите меня, – попросила Эвелин на безупречном французском.

– Леди! Леди, одетая как служанка! – удивился первый мужчина, и из его тона тут же исчезли игривые нотки. Теперь в его голосе сквозила настороженность.

Слишком поздно Эвелин осознала, что оказалась в еще большей опасности, чем мгновение назад, когда ей грозили навязчивые приставания. Эти типы могли вот-вот разоблачить ее, узнав в ней аристократку и, возможно, графиню д’Орсе. Но прежде, чем она успела ответить, незнакомый голос очень тихо по-английски произнес:

– Выполните просьбу леди.

Злоумышленники обернулись. В этот самый момент облака словно расступились и луна осветила ночь. Эвелин взглянула в холодные как лед серые глаза своего спасителя и застыла на месте.

Этот человек излучал опасность. Его взгляд казался безучастным и твердым. Мужчина был высоким, с золотистыми волосами. За его поясом Эвелин заметила кинжал и пистолет. Безусловно, незнакомец был из числа тех, кому лучше не попадаться на пути.

Пробежав по лицу Эвелин холодным взглядом, человек сфокусировал свое внимание на двух неряшливых субъектах и повторил свой строгий приказ, на сей раз по-французски:

– Выполните просьбу леди.

Ее тут же освободили, оба типа развернулись и поспешили прочь. Эвелин жадно втянула воздух ртом и снова взглянула на высокого англичанина. Этот человек действительно мог быть опасным, но он только что спас ее – и вполне мог оказаться Джеком Грейстоуном.

– Благодарю вас.

Его прямой пристальный взгляд не дрогнул. Чуть помедлив, мужчина произнес:

– Не за что. Вы – англичанка.

Их взгляды встретились, и Эвелин облизнула пересохшие от волнения губы.

– Да. Я ищу Джека Грейстоуна.

Выражение его глаз не изменилось.

– Если он и в порту, мне об этом ничего не известно. Что вы от него хотите?

Ее сердце кольнула тревога – этот внушительный человек, окутанный ореолом властности и непринужденной силы, был, несомненно, контрабандистом. Кто еще мог следить за тем, как на борт черного судна поднимали груз?

– Мне посоветовали обратиться к нему. Я в отчаянии, сэр.

Мужчина иронично скривил рот, но в холодных глазах не мелькнуло ни тени веселости.

– Вы пытаетесь вернуться на родину?

Эвелин кивнула, все еще не отрывая от него взгляда.

– Мы договорились, что отплывем на рассвете. Но наши планы сорвались. Мне сказали, что Грейстоун – здесь. Порекомендовали разыскать его. Я не могу оставаться в городе, сэр.

– Мы?

Она обхватила себя руками за плечи, все еще беспомощно цепляясь за его взгляд.

– Мой муж и моя дочь, сэр, а еще с нами трое друзей.

– И кто же сообщил вам эту информацию?

– Месье Жиго из гостиницы «Абеляр».

– Пойдемте со мной, – резко бросил мужчина, поворачиваясь к ней спиной.

Эвелин замялась, когда он направился к судну. Мысли метались в голове. Она не знала, был ли этот незнакомец Грейстоуном, и сомневалась в том, что идти за ним безопасно. Но он уже направился к кораблю с черными парусами.

Мужчина на ходу оглянулся. И пожал плечами, ясно давая понять, что ему совершенно безразлично, идет она следом или нет.

Выбора не было. Или он сам был Грейстоуном, или собирался привести ее к нему. Эвелин побежала за незнакомцем вверх по трапу. Не глядя на нее, он стремительно зашагал по палубе, и Эвелин бросилась вперед, чтобы не отстать от него. Пятеро матросов, загружавших на борт бочку, разом обернулись и с откровенным любопытством воззрились на Эвелин.

Капюшон соскользнул с ее головы. Эвелин снова натянула его, а властный мужчина тем временем подошел к каюте, открыл дверь и скрылся внутри. Эвелин в нерешительности остановилась. Она только что заметила пушки, расположенные по бокам корабля. В детстве ей доводилось видеть суда контрабандистов; этот корабль был явно готов вступить в сражение.

Вне себя от страха, Эвелин все же приняла решение. И последовала за мужчиной в каюту.

Он зажигал фонари, не поднимая взгляда, сказал:

– Закройте дверь.

Теперь Эвелин оказалась один на один с совершенно незнакомым человеком. Отбросив тревогу, она выполнила его просьбу. И, почти не дыша, медленно повернулась к нему.

Он стоял у огромного письменного стола, заваленного морскими картами. Какое-то мгновение Эвелин видела перед собой лишь высокого, широкоплечего мужчину с золотистыми волосами, небрежно заплетенными в косу.

Эвелин не сразу сообразила, что незнакомец тоже пристально смотрит на нее.

Дрожа всем телом, она втянула воздух ртом. Несмотря на отчаянную тревогу, Эвелин отметила необычайную привлекательность этого человека – его отличала мужественная красота. Его глаза были серыми, черты – правильными, скулы – высокими и резко очерченными. Широко распахнутый ворот его белой батистовой рубашки обнажал шею, на которой мерцал золотой крест. На мужчине были надеты замшевые бриджи и ботфорты, позволявшие Эвелин оценить сильное и красивое мускулистое тело этого высокого красавца. Рубашка обтягивала его широкую грудь и плоский торс, а бриджи сидели, как вторая кожа.

Эвелин и представить себе не могла, что вот так случайно столкнется с таким человеком, и это почему-то обескураживало ее.

В свою очередь, она тоже оказалась объектом пристального исследования. Мужчина внимательно смотрел на нее, так же откровенно, как она рассматривала его. Эвелин почувствовала, как вспыхнула до корней волос. Ей подумалось, что этот красавец пытается рассмотреть ее черты, частично скрытые капюшоном.

Эвелин заметила у противоположной стены узкую кровать и поняла, что это ложе незнакомца. Красивый ковер застилал дощатый пол, на маленьком столике лежало несколько книг.

– Как вас зовут?

Эвелин судорожно дернулась, осознавая, как неистово колотится сердце. Что ей следовало ответить? Она ведь прекрасно понимала, что ни за что не должна раскрывать свою личность!

– Вы поможете мне?

– Я еще не решил. Мои услуги стоят недешево, к тому же у вас слишком большая компания.

– Мне отчаянно нужно вернуться домой. И моему мужу необходим врач.

– Это только все усложняет. Насколько он плох?

– Какое это имеет значение?

– Он может сам добраться до моего судна?

Эвелин нерешительно помедлила.

– Только с посторонней помощью.

– Понятно.

Похоже, этого контрабандиста совершенно не трогало ее бедственное положение. Как же Эвелин могла убедить его помочь им?

– Пожалуйста, – прошептала она, отходя от двери. – У меня дочь, ей всего четыре года. Я должна перевезти ее в Англию.

Внезапно он оторвался от стола и медленно, лениво направился к Эвелин.

– Так насколько же вы отчаялись? – осведомился он ровным, ничего не выражающим тоном.

Хозяин каюты остановился перед ней, теперь их разделяли всего несколько дюймов. Эвелин застыла на месте, но ее сердце бешено колотилось в груди. На что он намекал? Он явно к чему-то клонил, ведь, несмотря ни на что, его голос звучал оживленно, а в серых глазах плясали заинтересованные огоньки. Или ей это только чудилось?

Эвелин поймала себя на том, что просто заворожена, и это окончательно вывело ее из состояния равновесия.

– Я совсем отчаялась, – с трудом, запинаясь, произнесла она.

Мужчина вдруг потянулся к капюшону Эвелин и сдернул его прежде, чем она успела понять, что происходит. Глаза наглеца тут же округлились.

Эвелин сковало напряжением. Она уже приготовилась протестовать. В конце концов, если бы ей хотелось показать свое лицо, она бы сделала это! Но, пока его взгляд скользил по ее чертам, очень медленно, тщательно изучая ее лицо, ее яростное желание сопротивляться улетучилось.

– Теперь я понимаю, – тихо сказал он, – почему вы прячете лицо.

Сердце Эвелин гулко стукнуло. Он что, сделал ей комплимент? Счел ее привлекательной или даже красивой?

– По всей видимости, нам грозит опасность, – прошептала она. – Я боюсь, что меня узнают.

– Это вполне вероятно. Ваш муж – француз?

– Да, – ответила Эвелин, – и я никогда еще так не боялась.

Он пристально взглянул на нее:

– Как я понимаю, за вами следили?

– Я не знаю, возможно.

И тут он снова потянулся к ней. Эвелин потеряла способность дышать, когда он убрал прядь темных волос ей за ухо. Сердце по-прежнему неистово трепетало. Его пальцы коснулись ее щеки, и Эвелин с трудом удержалась от желания броситься ему в объятия. Как он мог так себя вести? Ведь они были совершенно незнакомыми людьми…

– Вашего мужа обвинили в государственных преступлениях?

Она вздрогнула.

– Нет… но нам приказали не покидать Париж.

Он снова внимательно посмотрел на нее.

Эвелин облизнула губы, жалея, что не может разгадать мысли этого странного человека, на его лице по-прежнему не отражалось никаких эмоций.

– Сэр, вы поможете нам? Пожалуйста…

Она не могла поверить, что ее голос мог звучать так жалобно. А этот мужчина все еще стоял вплотную к ней. И что еще хуже, теперь Эвелин отчетливо ощущала исходивший от его тела жар. Несмотря на то что она была среднего роста, рядом с ним чувствовала себя маленькой и хрупкой.

– Я подумаю об этом. – Он наконец-то медленно отошел от нее.

Эвелин с жадностью глотнула воздух. Неужели он собирался отказать ей?

– Сэр! Мы должны уехать из страны – немедленно. Я боюсь за свою дочь! – со слезами в голосе воскликнула она.

А он просто смотрел на нее, явно безразличный к ее отчаянию. Эвелин даже представить себе не могла, о чем он думал все то время, пока в каюте висела странная тишина. Наконец он сказал:

– Я должен знать, кого везу.

Эвелин прикусила губу. Она ненавидела обман, но иного выбора не было.

– Виконта Леклера, – солгала она.

Его взгляд снова плавно скользнул по ее лицу.

– Я возьму плату заранее. Мой гонорар – тысяча фунтов за каждого пассажира.

– Сэр! – в ужасе воскликнула Эвелин. – Я вряд ли найду шесть тысяч фунтов!

Он внимательно изучил ее.

– Если вас преследуют, без неприятностей не обойдется.

– А если не преследуют?

– Плата за мою услугу – шесть тысяч фунтов, мадам.

Она на мгновение закрыла глаза, потом потянулась к своему лифу и отдала контрабандисту ассигнации.

Он пренебрежительно фыркнул:

– Это не имеет для меня никакой ценности.

И все-таки положил ассигнации на стол.

Хмурясь, Эвелин снова скользнула рукой в лиф. Наглец не отвел взгляда, и она вспыхнула, извлекая роскошное колье из бриллиантов и рубинов. Безучастное выражение лица мужчины не изменилось. Эвелин подошла к незнакомцу и вручила ему украшение.

Он взял колье, уселся за стол. Эвелин оставалось лишь наблюдать, как мужчина вытащил из ящика лупу и принялся изучать драгоценные камни.

– Колье – настоящее, – с усилием произнесла она. – Это – большее, что я могу предложить вам, сэр, и оно явно стоит не шесть тысяч фунтов.

Он скептически посмотрел на Эвелин, а потом его взгляд вдруг скользнул к ее рту, после чего мужчина вернулся к тщательному изучению драгоценных камней. Теперь Эвелин не знала, куда деваться от неловкости.

Наконец он опустил колье и лупу.

– Что ж, по рукам, виконтесса. Хотя это и вопреки здравому смыслу.

У Эвелин с души упал такой груз, что она чуть не задохнулась от волнения. На глаза навернулись слезы.

– Спасибо! Даже не знаю, как вас благодарить!

Контрабандист снова бросил на нее странный взгляд.

– Полагаю, вы всегда сможете отблагодарить меня, если захотите. – Он резко поднялся. – Скажите мне, где ваш муж, и я доставлю сюда его, вашу дочь и остальных. Мы отходим от берега на рассвете.

Эвелин понятия не имела, что означало это странное замечание о благодарности, или она надеялась, что не понимает смысла сказанного… А еще она просто не могла поверить такому счастью – он собирался помочь им бежать из страны, даже притом, что эта идея явно не вызывала у него особого восторга.

Эвелин испытывала неимоверное облегчение. Странно, но она была уверена в том, что этот человек благополучно вывезет их из Франции и переправит через Ла-Манш.

– Они в трактире «Абеляр». Но я пойду с вами.

– О нет! – Его взор стал твердым. – Вы никуда не пойдете, ведь одному только Богу известно, что может произойти по дороге между доками и трактиром. Вам лучше подождать здесь.

У нее перехватило дыхание.

– Я и так уже нахожусь вдали от дочери целый час! Я не могу и дальше оставаться без нее. Это слишком опасно.

Эвелин с волнением подумала о том, что кто-то может обнаружить ее отсутствие и взять под стражу Анри, а заодно и Эме.

– Будете ждать здесь. Я не собираюсь провожать вас обратно к трактиру, и, если вы не подчинитесь мне, можете забрать свое колье, и мы расторгнем наш договор.

Его глаза стали острыми, как ножи. Ошеломленная, Эвелин замерла на месте.

– Мадам, я буду охранять вашу дочь ценой своей жизни и собираюсь вернуться на свой корабль через считаные минуты.

Эвелин глубоко вздохнула. Странно, но она доверяла этому человеку, и, очевидно, он был твердо настроен не брать ее с собой в трактир.

Осознавая, что Эвелин капитулирует, он открыл ящик стола и вытащил оттуда маленький пистолет, мешочек с порохом и коробку с кремнем. Закрыв ящик, контрабандист впился в Эвелин взглядом.

– Скорее всего, вам это не пригодится, и все-таки держите оружие при себе, пока я не вернусь. – Он обошел стол и протянул ей пистолет.

Эвелин взяла оружие. От взгляда ее спасителя у нее леденела кровь. Но такой жесткости было объяснение: он собирался помочь предателям революции. Если бы его схватили, наверняка отправили бы на виселицу – и это еще в лучшем случае.

Мужчина решительно зашагал к выходу из каюты.

– Запритесь на засов, – на ходу бросил он, даже не оглянувшись.

Ее сердце громко стукнуло в унисон с хлопком двери. Эвелин подбежала к ней и задвинула засов, успев перед этим увидеть своего спасителя, шагавшего по палубе в сопровождении двух вооруженных моряков, которые шли с ним в ногу.

Дрожа, Эвелин крепко обхватила себя руками за плечи. А потом долго молилась за Эме, за Анри. Маленькие бронзовые часы на столе показывали пять двадцать. Эвелин подошла и села в кресло хозяина каюты.

Если бы только он позволил ей пойти с ним, чтобы привести дочь и мужа! Эвелин соскочила с кресла и принялась в волнении расхаживать по каюте. Она не могла спокойно сидеть в его кресле и не собиралась располагаться на его кровати.

Без четверти шесть в дверь каюты резко постучали. Эвелин бросилась к двери, когда голос ее спасителя произнес:

– Это я.

Она подняла засов, распахнула дверь. И первым делом увидела Эме, которая зевала на руках контрабандиста. К глазам подступили слезы. Он вошел в каюту и передал ей дочь. Эвелин крепко прижала к себе девочку, встретившись с капитаном взглядом.

– Спасибо.

Задержав на ней взгляд, контрабандист посторонился, и тут послышался знакомый голос:

– Эвелин…

Она замерла, услышав Анри. А потом, не веря своим глазам, увидела мужа, который стоял, поддерживаемый двумя моряками. Позади них маячили Лоран, Аделаида и Бетт.

– Анри! Ты пришел в себя! – вскричала Эвелин, вне себя от радости.

Когда моряки ввели мужа в каюту, Эвелин поставила Эме на пол и бросилась к Анри, обхватив его талию и помогая держаться на ногах.

– Вы не уплывете в Англию без меня, – слабым голосом произнес он.

Слезы хлынули из глаз Эвелин. Анри очнулся и был решительно настроен начать новую жизнь в Англии вместе с ними. Эвелин помогла мужу добраться до кровати, где он и сел, по-прежнему слабый и изможденный. Когда два моряка ушли, Лоран и служанки стали переносить в каюту багаж. Все еще сжимая руки мужа, Эвелин обернулась.

Англичанин не спускал с нее глаз.

– Мы поднимаем паруса, – отрывисто бросил он.

Эвелин встала, и их взгляды встретились. Серые глаза контрабандиста были абсолютно серьезны.

– Думаю, я еще раз должна поблагодарить вас.

Он мгновение помедлил, прежде чем ответить:

– Поблагодарите, когда мы доберемся до Великобритании.

Капитан развернулся, собираясь уходить.

В его словах Эвелин уловила тонкий намек. И почему-то тут же точно поняла, что он имел в виду. Но она конечно же ошибалась. Недолго думая, Эвелин бросилась к контрабандисту, преградив ему путь к двери.

– Сэр! Я в неоплатном долгу перед вами. Но кому я обязана жизнью своей дочери и своего мужа?

– Джеку Грейстоуну, – ответил он.

Глава 1

Имение Розелинд, Бодмин-Мур, Корнуолл

25 февраля 1795 года

– Граф был любимым отцом, любимым мужем, и его будет очень всем не хватать. – Священник сделал паузу, внимательно оглядев толпу присутствовавших на похоронах. – Да упокоится он с миром навечно. Аминь.

– Аминь, – пробормотали собравшиеся.

Боль пронзила сердце Эвелин. Стоял ясный солнечный день, но было очень холодно, и Эвелин никак не могла унять дрожь в теле. Она смотрела прямо перед собой, держа дочь за руку и наблюдая, как гроб опускается в каменистую землю. Маленькое кладбище располагалось за приходской церковью.

Скопление людей привело Эвелин в замешательство. Она и не ожидала, что на церемонию явится целая толпа. Эвелин едва знала хозяина деревенского трактира, портного или бондаря. Ей были смутно знакомы два ближайших соседа, которые на самом деле жили в достаточном отдалении, ведь дом, который Эвелин с мужем купили два года назад, находился в безлюдном величии Бодмин-Мур, в добром часе езды от всех. Последние два года, с тех пор как Эвелин с мужем перебрались из Лондона в заболоченные просторы восточного Корнуолла, они вели замкнутый образ жизни. Анри был так болен… Эвелин была занята уходом за ним и заботами о растущей дочери. У нее просто не было времени на светские визиты, разговоры за чаем и званые ужины.

Как он мог покинуть их вот так?.. Чувствовала ли она себя когда-либо прежде столь одинокой? Горе терзало ее, точно так же, как и страх. Что они теперь будут делать?

Бух. Бух. Бух. Эвелин наблюдала, как комья земли, которые они бросали в могилу, ударяются о крышку гроба. Сердце нестерпимо ныло, Эвелин не могла больше выносить эту муку. Она уже отчаянно тосковала по Анри. И как они теперь будут жить? У них почти ничего не осталось!

Бух. Бух. Бух. Эме захныкала.

…Глаза Эвелин резко распахнулись. Она уставилась на золотистую гипсовую лепнину в форме звезды с расходящимися лучами, украшавшую белый потолок над головой. Эвелин лежала в постели с Эме, крепко прижимая к себе дочь во сне.

Ей все приснилось, но Анри действительно был мертв. Анри был мертв. Он умер три дня назад, и они недавно вернулись с похорон. Эвелин не собиралась спать днем, но прилегла, всего на минутку, донельзя изможденная, и Эме забралась к ней в кровать. Они прижались друг к другу, и Эвелин неожиданно провалилась в сон…

Острое ощущение горя пронзило ее грудь. Анри умер. Последние несколько месяцев его постоянно мучила боль, муж с трудом дышал и почти не ходил, а последние недели он не вставал с постели. Уже перед святками оба понимали, что он умирает.

Теперь Эвелин знала, что Анри упокоился с миром, но осознание того, что его страдания кончились, нисколько не облегчало ее собственных страданий. А как же Эме? Она любила отца. И все же едва проронила слезинку. Но ведь девочке всего восемь лет, и его смерть, вероятно, не кажется ей реальной.

Эвелин боролась с подступавшими слезами, которые до сих пор старательно сдерживала. Она знала, что должна быть сильной ради Эме, ради всех, кто от нее зависел, – Лорана, Аделаиды и Бетт. Она скользнула взглядом по мирно спящей дочери, и на сердце тут же потеплело. Эме была светлокожей, темноволосой и очень красивой девочкой. А еще очень смышленой, доброй по натуре, с мягким характером. «Любая мать была бы счастлива иметь такую дочь», – подумала Эвелин, переполненная нежностью и гордостью.

Она вдруг очнулась от охвативших ее сильных чувств, услышав еле различимые голоса, доносившиеся из расположенной под ее спальней гостиной. В ее доме были гости. Это соседи и сельские жители зашли выразить почтение и принести соболезнования. Ее тетя, дядя и кузины, разумеется, присутствовали на похоронах, хотя всего дважды навещали Эвелин и Анри с тех пор, как те переехали в Розелинд. Тем не менее ей стоило поприветствовать их, несмотря на то что отношения с родственниками оставались не самыми хорошими, даже откровенно натянутыми. Эвелин должна проявить достаточно самообладания и сил, чтобы спуститься. Избежать выполнения неприятных обязанностей она не могла.

Но что же им теперь делать?..

Ее снова охватил страх. Внутри у Эвелин все перевернулось, ей стало дурно. И как она ни хотела признаваться в этом, ее охватила паника.

Осторожно, чтобы не разбудить ребенка, Эвелин д’Орсе выскользнула из кровати. Медленно поднявшись, она поправила разметавшиеся темные волосы, расправила черные бархатные юбки и окинула взглядом спальню, поймав себя на мысли о том, как скудно меблирована комната, – большая часть обстановки Розелинда была продана.

Эвелин знала, что не стоит сейчас беспокоиться о будущем, но никак не могла выбросить из головы тревожные мысли. Так вышло, что перед тем, как они сбежали из Франции почти четыре года назад, Анри не удалось перевезти значительную долю своего богатства в Великобританию. К тому моменту, как супруги уехали из Лондона, их банковский счет настолько истощился, что пришлось в итоге согласиться на этот дом, в глуши, среди голых моховых болот. Его предлагали по удивительно низкой цене, и это было все, что Анри и Эвелин могли себе позволить.

Эвелин напомнила себе, что, по крайней мере, у нее и у Эме есть крыша над головой. Поместье продавалось с оловянным рудником, дела на котором шли не лучшим образом, но Эвелин собиралась разобраться в этом. Анри никогда не позволял ей заниматься чем-либо, кроме управления домашним хозяйством и воспитания дочери, поэтому она находилась в полном неведении относительно состояния его финансов. Но как-то она случайно услышала разговор Анри с Лораном. Из-за войны цены на большинство металлов взлетели до небес, и олово не стало исключением. Наверняка существовал какой-то способ извлечь из этого выгоду, ведь рудник был одной из причин, по которым Анри решил купить этот дом.

У Эвелин осталась лишь жалкая горстка украшений, которые можно было заложить. Золото всегда было в цене.

Эвелин медленно прошлась по спальне, которая казалась пустой, если не считать кровати на четырех столбиках, с которой она только что встала, и кушетки с белокрасной обивкой, выцветшей и потертой. Прекрасного обюссонского ковра, когда-то застилавшего деревянные полы, не было, точно так же, как столиков в стиле чиппендейл[2], дивана и восхитительного секретера красного дерева. На стене, над пространством, где когда-то стоял великолепный комод розового дерева, все еще висело венецианское зеркало. Эвелин остановилась перед ним и взглянула на свое отражение.

В юности ее считали необычайной красавицей. У нее были почти черные волосы, яркие голубые с миндалевидным разрезом глаза с густыми темными ресницами, высокие скулы, маленький, слегка вздернутый нос, а ее рот напоминал прекрасный бутон розы. Но теперь ее красота потускнела, она выглядела не по годам утомленной и увядшей, словно стояла на пороге сорокалетия, а ведь в марте ей должно было исполниться всего лишь двадцать пять.

Но Эвелин совершенно не волновало, что она выглядела постаревшей, изможденной или даже больной. Этот трудный последний год опустошил ее. Состояние Анри стремительно ухудшалось. Весь последний месяц муж уже не мог заботиться о себе и до самой кончины так и не поднялся с постели.

На глаза Эвелин навернулись слезы. Анри был таким элегантным, интересным мужчиной, когда они познакомились… Она и не ожидала, что привлечет его внимание! Однажды Анри посетил дом ее дяди, визит французского графа вызвал необычайную суматоху. Анри влюбился в Эвелин с первого взгляда. Он был мгновенно сражен ее красотой и сделал ей предложение, хотя она была всего-навсего пятнадцатилетней сиротой. Эвелин не могла припомнить, чтобы кто-нибудь относился к ней с почтением, благоговением и восхищением, которые выказывал ей Анри, – полюбить его в ответ оказалось так легко…

Как же ей не хватало Анри! Муж был ее лучшим другом, ее доверенным лицом, ее безопасной гаванью. Отец оставил Эвелин на пороге дома ее дяди сразу же после смерти матери, когда ей было пять лет. Тетя, дяди и кузины никогда не воспринимали ее иначе как бедную родственницу, которую они почему-то обязаны растить. Упреки, насмешки и обиды сделали ее одинокое детство и вовсе тягостным. Ее одежду не шили на заказ – Эвелин носила жалкие обноски. Ей приходилось заниматься работой по дому, причем такими хозяйственными делами, которые еще не доводилось выполнять ни одной дворянке. Тетя Энид не уставала напоминать Эвелин о том, каким непосильным бременем стала для нее племянница, и постоянно твердила о жертве, приносимой ею ради нее. По происхождению Эвелин была благородных кровей – и все же готовила еду и застилала постели, проводя в компании слуг ничуть не меньше времени, чем со своими кузинами. Она была членом семьи, и все же ей позволяли лишь обитать на ее «задворках».

Анри забрал Эвелин из этой жизни, заставив почувствовать себя истинной принцессой. Собственно говоря, он сделал ее своей графиней.

Анри был старше Эвелин на двадцать четыре года, и все же мог бы жить да жить. Эвелин пыталась убедить себя в том, что он обрел покой, причем во многих смыслах, но Анри любил ее и обожал их дочь, но явно не был счастлив с тех пор, как они покинули Францию.

В этой стране он оставил друзей, родных, свой дом. Оба его сына от предыдущего брака стали жертвами революции и пали от лезвия гильотины. А еще революция забрала жизни его брата, его племянников и племянниц, точно так же, как и многих кузенов. Эти страдания усугублял тот факт, что Анри так никогда по-настоящему и не смирился с их переездом в Великобританию, не свыкся с тем, что ему пришлось оставить свою горячо любимую страну.

С каждым днем, проведенным в Лондоне, муж все больше ожесточался. Но, вероятно, хуже всего на него подействовал переезд в Корнуолл. Анри ненавидел Бодмин-Мур, ненавидел их дом, Розелинд. В довершение всего муж признался Эвелин, что ненавидит Британию. И не переставал оплакивать все и всех – несметные свои потери…

Эвелин задрожала. За последние четыре года Анри сильно изменился, но она отказывалась честно признаться в этом даже себе самой. В противном случае пришлось бы констатировать: мужчина, которого она любила, давным-давно умер. Бегство из Франции опустошило его душу.

Заботы о муже и дочери в подобных обстоятельствах сами по себе были изнурительными, а когда болезнь Анри завладела им целиком, стало совсем плохо. Теперь силы Эвелин были буквально на исходе. Она задавалась вопросом, сможет ли когда-либо снова почувствовать себя молодой, сильной и красивой.

Она пристальнее вгляделась в свое отражение. В один «прекрасный» день, если оловянный рудник не начнет приносить прибыль, ей будет не на что кормить и одевать свою дочь. И она ни за что не должна допустить такой исход…

Эвелин горько вздохнула. Месяц назад, когда стало ясно, что конец Анри близок, муж сообщил ей: он зарыл кругленькую сумму в золотых слитках на заднем дворе их дома в Нанте. Поначалу Эвелин восприняла его слова скептически. Но муж продолжал настаивать, вплоть до мельчайших деталей описывая место, где спрятал состояние. И она поверила ему.

Если бы Эвелин рискнула, во Франции их с Эме ждало бы богатство. И это состояние принадлежало ее дочери по праву рождения. Это было будущее Эме. Эвелин ни за что не оставила бы свою дочь без средств к существованию, подобно тому как поступил с ней самой родной отец.

Эвелин уже не обратила внимания на очередной пронзивший сердце укол острой боли. Она должна была сделать для Эме все, что в ее силах. Но как же она могла вернуть богатство в семью? Каким образом могла отправиться во Францию, чтобы забрать золото? Ей потребуется сопровождающий, защитник – кто-то, кому она могла бы доверять.

К кому же Эвелин следовало обратиться, кого стоило выбрать в качестве спутника? Кому она могла бы доверять?

Эвелин уставилась на зеркало, словно оно могло дать ответ на этот вопрос. До нее по-прежнему долетали отголоски беседы ее гостей из гостиной снизу. Утомленная и убитая горем, Эвелин решила, что не будет искать никаких ответов сегодня вечером. И все же она почти не сомневалась в том, что знает этот ответ, что он здесь, прямо перед ней; она просто не может увидеть его.

И стоило ей отвернуться от собственного отражения, как кто-то тихо постучал в дверь. Эвелин подошла к спящей дочери, поцеловала ее, укрыла одеялом и направилась к двери.

В коридоре, сгорая от беспокойства, ждал Лоран. Это был худой темноволосый человек с черными глазами, которые расширились при виде нее.

– Боже мой! Я уже было подумал, что вы собираетесь проигнорировать своих гостей. Все гадают, куда вы пропали, графиня, и собираются уезжать!

– Я заснула, – тихо объяснила Эвелин.

– Вы утомлены донельзя, это очевидно. Тем не менее вы должны поприветствовать каждого из гостей, пока они не уехали. – Лоран покачал головой. – Черный цвет – слишком строгий, графиня, вам следует носить серый. Думаю, я просто сожгу это платье!

– Вы не сожжете это платье: оно слишком дорого стоит, – ответила Эвелин, тихо закрывая дверь и отводя Лорана подальше от комнаты. – Пожалуйста, найдите Бетт и пришлите ее наверх, посидеть с Эме, – попросила Эвелин, когда они направились по коридору. – Мне не хотелось бы, чтобы она проснулась одна, сейчас, когда ее отца только что похоронили.

– Конечно, – отозвался Лоран и с тревогой взглянул на нее. – Вам нужно хоть немного поесть, мадам, пока вы не упали в обморок.

Эвелин нерешительно остановилась на лестничной площадке наверху лестницы, вдруг почувствовав смятение при мысли о том, что внизу ее ждет целая толпа.

– Не могу есть. Я и не думала, что на похоронах будет столько гостей, Лоран. Меня потрясло, что так много незнакомых людей пришли, чтобы отдать последний долг Анри.

– Я тоже поражен, графиня. Но это и к лучшему, не так ли? Если бы они не пришли сегодня, когда еще они смогли бы заглянуть сюда? – заметил слуга.

Эвелин натянуто улыбнулась и начала спускаться по лестнице. Лоран последовал за ней.

– Мадам? Вы должны кое-что знать.

– И что же это? – спросила Эвелин через плечо, задержавшись на мгновение, когда они ступили на мраморный пол первого этажа.

– Леди Фарадей и ее дочь, леди Гарольд, тщательно осмотрели дом, провели тут целую инвентаризацию. Я своими глазами видел, как они зашли в каждую комнату, не обращая внимания на то, что двери были закрыты. А потом я заметил, как они рассматривают портьеры в кабинете, мадам, и это настолько сбило меня с толку, что я подслушал их разговор.

Эвелин могла представить, что последует, ведь портьеры были очень старыми, их давно требовалось заменить.

– Дайте-ка я угадаю. Они пытались определить, насколько безнадежно я впала в нищету.

– Похоже, их очень развеселил тот факт, что портьеры оказались изъеденными молью, – нахмурился Лоран. – А потом я услышал, как они говорили о крайне плачевной ситуации, в которой вы оказались, и чуть ли не прыгали от радости.

Эвелин застыла в горестном оцепенении. Ей не хотелось сейчас вспоминать детство, но что поделаешь…

– Моя тетя никогда не относилась ко мне доброжелательно, Лоран, она пришла в ярость, когда я так удачно вышла замуж за Анри. Она ведь считала свою дочь более подходящей кандидатурой для выгодного брака. Она посмела сказать это несколько раз, прямо мне в лицо, притом что я совсем не старалась привлечь Анри, не провоцировала его на ухаживания. Меня не удивляет, что они осматривали дом. Точно так же, как не удивляет и то, что они так счастливы, наблюдая мои нынешние лишения. – Эвелин пожала плечами. – Что ж, все давно в прошлом, и я собираюсь предстать перед ними любезной хозяйкой.

И все же, когда детские воспоминания замелькали в сознании, от досады Эвелин прикусила губу. В памяти вдруг всплыло, как она провела целый день, отглаживая платье своей кузины Люсиль, как горячий утюг обжигал пальцы, а желудок был таким пустым, что все внутри болело… Эвелин не могла вспомнить, что же такого ужасного натворила, в чем ее обвинили в тот раз, но Люсиль вечно выдумывала про нее всякие гадости, заставляя тетю находить все новые наказания.

Эвелин не видела свою кузину, которая теперь была замужем за сквайром, с момента ее свадьбы и надеялась, что Люсиль повзрослела, что теперь она не будет злорадствовать, увидев бедственное положение несчастной родственницы. Но Эвелин было совершенно ясно, что и Люсиль, и тетя по-прежнему настроены против нее. Это было так мелочно!

– В таком случае вы должны помнить, что она – просто дворянка, в то время как вы – графиня д’Орсе и по положению выше ее, – твердо произнес Лоран.

Эвелин от души улыбнулась ему. Но у нее не было ни малейшего намерения хвастаться своим титулом, особенно сейчас, когда финансовый вопрос стоял так остро. Она замялась, остановившись на пороге гостиной, которая была столь же обветшалой, как и спальня. Стены были выкрашены в приятный оттенок желтого, деревянные панели покрывала искусная резьба, но из мебели в комнате оставались лишь диван в золотисто-белую полоску и два кремовых стула, которые располагались вокруг стола с мраморной крышкой. И абсолютно все, кого Эвелин видела на похоронах, толпились теперь в комнате.

Войдя в гостиную, Эвелин тут же повернулась к гостям, оказавшимся ближе всех. Крупный, грубовато-добродушного вида мужчина с темными волосами неуклюже склонился к ее руке, рядом замаячила его крошечная жена. Эвелин силилась вспомнить, кто же это такой.

– Джон Трим, миледи, из трактира «Черный вереск». Я несколько раз видел вашего мужа, когда он останавливался по пути в Лондон, чтобы выпить и перекусить. Моя жена испекла вам булочки. А еще мы принесли немного превосходного чая сорта «дарджилинг».

– Я – миссис Трим, – сделала шаг вперед миниатюрная темноволосая женщина. – О, бедняжка, даже представить себе не могу, что вы сейчас переживаете! И ваша дочь – просто прелесть, вылитая вы! Не сомневаюсь, ей понравятся булочки. А чай, разумеется, для вас.

Эвелин совсем растерялась и не знала, что ответить.

– Заходите в трактир, когда сможете. У нас много чая самых изысканных сортов, миледи, вам они обязательно понравятся, – настаивала миссис Трим. – Мы об этом заботимся, уж будьте уверены!

Эвелин осознала, что эта корнуолльская женщина по-прежнему считала ее соседкой, несмотря на то что она прожила во Франции пять лет и была замужем за французом. Теперь Эвелин жалела, что с момента переезда в Розелинд так ни разу и не остановилась выпить чаю в трактире «Черный вереск». В противном случае она знала бы этих сердечных, добрых людей.

И, начав приветствовать сельских жителей, Эвелин поняла, что все они были полны искреннего сочувствия. А большинство женщин принесли ей пироги, кексы, вяленые фрукты и другие съедобные подарки. Эвелин была тронута… Она чувствовала, что донельзя взволнована состраданием, проявленным соседями.

Наконец поток сельских жителей иссяк, и они разбрелись по домам. Теперь, когда в комнате остались лишь родные, Эвелин увидела своих тетю и дядю.

Тетя Энид в компании двух дочерей стояла у камина. Энид Фарадей, дородная женщина, была одета в прекрасное платье из серого атласа, а ее шею украшало жемчужное ожерелье. На ее старшей дочери, Люсиль, инициатора великого множества детских несчастий Эвелин, тоже красовались жемчуга, а еще дорогое и модное темно-синее бархатное платье. Теперь Люсиль отличала приятная полнота, кузину все еще можно было назвать миловидной блондинкой.

Эвелин перевела взгляд на Аннабелль, другую свою кузину, еще не успевшую выйти замуж. Та была одета в серое шелковое платье, ее белокурые волосы отливали медом. Когда-то весьма упитанная, теперь кузина стала стройной и очень красивой. Аннабелль всегда брала пример с Люсиль и безропотно подчинялась матери. Эвелин невольно задалась вопросом, научили ли Аннабелль думать самостоятельно. Оставалось только надеяться, что да.

Тетя и кузины, вскинув брови, дружно уставились на Эвелин.

Эвелин вымучила из себя слабую улыбку, но ни одна из ее родственниц не удосужилась улыбнуться в ответ.

Эвелин обернулась к дяде, который как раз направлялся к ней. Роберт Фарадей, высокий тучный мужчина, имел вполне благородный вид. Старший брат отца Эвелин, он унаследовал состояние, в то время как ее отец получал свое ежегодное содержание и прожигал жизнь, пропадая в печально известных борделях и игорных домах. Внешне Роберт совершенно не изменился.

– От всей души сопереживаю твоей потере, Эвелин, – мрачно произнес дядя. Он взял обе ее руки в свои ладони и по-родственному поцеловал в щеку, несказанно удивив этим Эвелин. – Я любил Анри, очень любил.

Эвелин знала, что он не кривит душой. Роберт сдружился с ее мужем, когда тот в первый раз останавливался в Фарадей-Холл. В свободное от ухаживаний за Эвелин время Анри прогуливался с Робертом верхом, охотился в его компании или пропускал с ним по стаканчику бренди в кабинете. Роберт присутствовал на свадьбе в Париже и, в отличие от Энид, от души наслаждался церемонией. Впрочем, он никогда и не разделял глубокой неприязни своей жены к Эвелин. Если уж на то пошло, дядя всего лишь был несколько рассеянным и безучастным ко всему.

– Черт возьми, какая жалость! – продолжил дядя. – Я так любил этого парня, и он был так добр к тебе! Помню, как он впервые тебя увидел. Его рот широко открылся, а сам Анри покраснел, как рак, – улыбнулся Роберт. – И к тому моменту, как ужин закончился, ты уже прогуливалась с ним по саду.

Эвелин грустно улыбнулась.

– Такие прекрасные воспоминания… Я всегда буду хранить их в памяти.

– Конечно же этого не забыть. – Роберт пристально взглянул на племянницу. – Ты выдержишь это испытание, Эвелин. Ты была сильным ребенком и, очевидно, стала сильной женщиной. И ты еще очень молода, так что со временем обязательно оправишься от этой трагедии. Скажи, что я могу сделать, чтобы помочь тебе.

Она подумала об оловянном руднике.

– Я бы не прочь кое о чем с вами посоветоваться.

– Обращайся в любое время, – твердо ответил он и обернулся.

Энид Фарадей, улыбаясь, вышла вперед.

– Эвелин, я так сожалею о смерти графа…

Эвелин нашла в себе силы улыбнуться в ответ:

– Благодарю вас. Я нахожу утешение, напоминая себе, что сейчас он покоится с миром. Он очень страдал перед смертью.

– Ты знаешь, что мы поможем тебе всем, чем только сможем. – Тетя снова улыбнулась, но буквально впилась взглядом в дорогое черное бархатное платье Эвелин и жемчуг, который она надела с ним. Застежка ожерелья была инкрустирована бриллиантами. – Тебе нужно только попросить.

– Уверена, со мной все будет в порядке, – твердо произнесла Эвелин. – Но спасибо, что приехали сегодня.

– Как же я могла не присутствовать на похоронах? Граф был трофеем всей твоей жизни, – отозвалась Энид. – Сама знаешь, как я была счастлива за тебя. Люсиль, Аннабелль, подойдите-ка, принесите своей кузине соболезнования.

Эвелин слишком устала, чтобы ломать голову над очередным колким намеком, который позволила себе тетя, и не собиралась отстаивать свою версию оставшихся в прошлом событий. Сейчас она надеялась как можно быстрее завершить эту беседу, тем более что почти все гости уже ушли, и удалиться к себе. На первый план вышла Люсиль. Когда она обняла Эвелин, та заметила, как злобно сверкали глаза кузины, словно прошедших десятка лет и вовсе не было.

– Здравствуй, Эвелин. Я так сожалею о твоей потере!

Эвелин просто кивнула.

– Спасибо за то, что пришла на похороны, Люсиль. Я ценю это.

– Конечно же я пришла, мы ведь – одна семья! – улыбнулась кузина. – А это – мой муж, лорд Гарольд. Не думаю, что вы знакомы.

Эвелин слабо улыбнулась кивнувшему ей полному молодому человеку.

– Это так трагично – встретиться при подобных обстоятельствах! – воскликнула Люсиль. – Кажется, будто еще вчера мы были в той великолепной церкви в Париже! Ты помнишь? Тебе было шестнадцать, мне – на год больше. И я абсолютно уверена, что у д’Орсе была тогда целая сотня гостей, причем все – в рубинах и изумрудах!

Эвелин гадала, к чему это клонит Люсиль, – кузина явно собиралась подпустить какую-то шпильку.

– Сомневаюсь, что буквально все тогда были в драгоценностях.

Но, к сожалению, описание свадьбы в устах кузины выглядело более чем точным: до революции французская аристократия была не прочь продемонстрировать свое богатство. Вот и Анри потратил целое состояние на пышный прием, словно не верил, что завтра вообще наступит. Острый укол сожаления пронзил Эвелин, но ведь никто из них не мог предвидеть будущее…

– Я никогда не встречала такого множества богатых аристократов. Но теперь большинство из них, должно быть, не богаче нищих или даже мертвы! – Невинно хлопая глазками, Люсиль взглянула на кузину.

Эвелин едва могла дышать. Ну разумеется, Люсиль из кожи вон лезла, чтобы лишний раз напомнить, какой бедной стала теперь Эвелин.

– Как можно такое говорить, это просто ужасно! – вырвалось у Эвелин. Слова Люсиль вышли грубыми и жестокими.

– Ты упрекаешь меня? – не поверила своим ушам кузина.

– Я не пытаюсь кого-либо упрекнуть, – тут же отступила Эвелин. Она устала и не имела ни малейшего желания раздувать пламя старых войн.

– Люсиль, – неодобрительно вставил Роберт. – Французы – наши друзья, и они сильно пострадали, несправедливо пострадали.

– И очевидно, Эвелин – тоже, – ухмыльнулась Люсиль. – Только посмотрите на этот дом! Тут все давно обветшало! И, папа, я не возьму назад ни единого слова! Мы дали ей крышу над головой, и первое, что она сделала, – это заманила в свои сети графа, стоило ему только переступить наш порог! – И кузина воззрилась на Эвелин, не скрывая злобы.

Эвелин изо всех сил пыталась держать себя в руках, что было весьма непростой задачей теперь, когда она так нестерпимо устала. И она решила не обращать внимания на насмешливый намек, она ведь вовсе не охотилась за богатым мужем.

– То, что произошло с семьей моего мужа и его соотечественниками, – настоящая трагедия, – лаконично заметила Эвелин.

– А я и не говорила, что это не так! – раздраженно бросила Люсиль. – Мы все ненавидим республиканцев, Эвелин, ты ведь это прекрасно знаешь! Но теперь ты здесь, вдова в двадцать пять лет, настоящая графиня – и где же твоя мебель?

Люсиль ненавидела ее даже сейчас, подумала Эвелин. Она прекрасно знала, что не стоит отвечать, и все-таки не удержалась:

– Мы бежали из Франции, чтобы спасти свою жизнь. Нам пришлось многое там оставить.

Люсиль насмешливо фыркнула, и отец поспешил взять ее за локоть.

– Нам пора идти, Люсиль, а тебе ведь еще предстоит долгая дорога домой. Леди Фарадей, – решительно обратился Роберт к жене.

Кивнув Эвелин, он повел к двери Энид и Люсиль, Гарольд с Аннабелль последовали за ними.

Испытывая неимоверное облегчение, Эвелин немного расслабилась. Но тут на нее оглянулась Аннабелль, одарив робкой сочувственной улыбкой. Эвелин тут же выпрямилась, безмерно удивленная. В следующую минуту Аннабелль вместе со своей семьей скрылась в холле.

Ощущая, как с души упал тяжелый груз, Эвелин обернулась. Но чувство облегчения тут же испарилось, когда она оказалась лицом к лицу с двумя молодыми джентльменами.

Ей нерешительно улыбнулся кузен Джон:

– Привет, Эвелин.

Она не видела Джона со дня своей свадьбы. Кузен был высоким и привлекательным, он походил на своего отца и внешне, и по характеру. А еще на протяжении всех этих трудных детских лет он был для Эвелин кем-то вроде тайного союзника. Джон был ее другом, даже несмотря на то, что не решался открыто противостоять своим сестрам.

Эвелин бросилась в его объятия.

– Я так рада тебя видеть! Почему ты не заезжал? О, ты стал таким красивым!

Он отпрянул, покраснев.

– Теперь я – адвокат, Эвелин, моя контора находится в Фалмуте. И… я не был уверен, что стану желанным гостем, – только не после того, что тебе пришлось вынести от моей семейки. Мне жаль, что Люсиль все еще так ненавидит тебя.

– Но ты-то – мой друг! – совершенно искренне воскликнула Эвелин. Она перевела взгляд на стоявшего рядом с кузеном темноволосого красивого мужчину и тут же узнала его. Потрясенная, она почувствовала, как улыбка сбежала с ее лица.

Мужчина еле заметно улыбнулся Эвелин, но его темные глаза не осветились радостью.

– Люсиль просто завидует, – тихо заметил он.

– Трев? – недоверчиво произнесла Эвелин.

Эдвард Тревельян сделал шаг вперед.

– Леди д’Орсе! Польщен, что вы помните меня.

– Вы почти не изменились, – медленно произнесла Эвелин, все еще удивленная.

Тревельян проявлял к ней активный интерес до того, как в ее жизнь ворвался Анри. Наследник огромного состояния с несколькими рудниками и внушительных размеров фермой, сдаваемой в аренду, Эдвард, похоже, серьезно ухаживал за Эвелин – пока тетя не запретила ей принимать его в гостях. Эвелин не виделась с ним с тех пор, как ей было пятнадцать. Он был красивым и титулованным тогда; он был красивым и представительным теперь.

– Вы тоже. Вы остаетесь самой красивой женщиной, которую мне только доводилось видеть.

Эвелин почувствовала, что покраснела.

– Это, несомненно, сильно преувеличено; вы все такой же дамский угодник?

– Это вряд ли. Мне просто захотелось сделать комплимент своей давней и дорогой подруге, причем совершенно искренне. – Он поклонился и добавил: – Моя жена умерла в прошлом году. Я вдовец, миледи.

– Эвелин, – машинально поправила она. – Наверное, мы можем обойтись и без формальностей, не так ли? И мне очень жаль слышать это.

Эдвард улыбнулся ей, но его пристальный взгляд горел явным интересом.

В разговор вмешался Джон, сообщив:

– А я обручен. Мы собираемся пожениться в июне. Мне бы хотелось, Эвелин, чтобы ты познакомилась с Матильдой. Она тебе очень понравится.

Эвелин порывисто схватила кузена за руку:

– Я так за тебя счастлива!

И тут Эвелин осознала, что стоит сейчас одна в компании двух джентльменов, а все остальные уже ушли. Гостиная опустела, и Эвелин вдруг осознала, как утомилась. Несмотря на то что она была рада видеть Джона и Трева, ей отчаянно требовалось прилечь и отдохнуть.

– Ты выглядишь изнуренной, – заметил Джон. – Мы пойдем.

Она проводила их до парадной двери.

– Я так рада, что ты приехал! Дай мне несколько дней прийти в себя – жду не дождусь, чтобы познакомиться с твоей невестой.

Джон радостно стиснул ее в объятиях, что было не совсем уместно.

– Конечно!

Трев держался более сдержанно.

– Я знаю, сейчас ты переживаешь ужасное время, Эвелин. Если я могу хоть чем-нибудь помочь, буду рад сделать это.

– Сомневаюсь, что тут можно чем-то помочь. Мое сердце безнадежно разбито, Трев.

Задержав на ней пристальный взгляд, он повернулся и удалился в компании Джона.

Закрывая дверь, Эвелин заметила их лошадей, привязанных к ограде, – и это было последнее, что она видела. Темнота мгновенно поглотила Эвелин, и она рухнула как подкошенная.

– Вы так утомились, что упали в обморок!

Эвелин оттолкнула от ноздрей нюхательную соль с отвратительным резким запахом. Она сидела на холодном твердом мраморном полу, опираясь спиной на подложенную к парадной двери подушку. Лоран и его жена стояли перед ней на коленях, оба чрезвычайно встревоженные.

У Эвелин все еще кружилась голова.

– Все ушли?

– Да, все ушли, а вы лишились чувств в тот самый момент, когда порог переступил последний гость, – укорил Лоран. – Мне не стоило позволять гостям оставаться здесь так долго.

– А как Эме?

– Она еще спит, – ответила Аделаида и поднялась. – Я принесу вам что-нибудь перекусить.

По выражению лица Аделаиды Эвелин понимала: аргумент, что она не голодна, не переубедит служанку. Аделаида ушла, и Эвелин взглянула на Лорана.

– Это был самый долгий день в моей жизни.

Боже, ее глаза снова наполнились слезами… Проклятье! Она не должна плакать!

– Все закончилось, – утешил Лоран.

Эвелин подала слуге руку, и он помог ей встать. Стоило подняться на ноги, как началась ужасная мигрень. А с ней нахлынуло знакомое теперь ощущение паники и страха.

– Что же нам теперь делать? – прошептала Эвелин.

За эти последние несколько лет Лоран стал ее близким другом, доверенным лицом, так что ничего разъяснять не требовалось.

– Вы можете побеспокоиться о будущем Эме и завтра.

– Я не могу думать ни о чем другом!

Он вздохнул:

– Мадам, вы только что упали в обморок. Нам действительно не стоит говорить о деньгах сегодня вечером.

– У нас почти нет денег, о которых можно было бы говорить. Но завтра я собираюсь просмотреть бухгалтерские книги поместья и счета.

– И как же вы будете разбираться в этих книгах? Они сбивали с толку даже графа. Я пытался помочь ему, но не мог ничего понять в этих цифрах.

Эвелин пристально посмотрела на него:

– Я слышала, как вы с Анри говорили о приезде нового горного техника. А прежний техник ушел?

Лоран помрачнел.

– Он был уволен, мадам.

– Почему?

– Мы подозревали его в воровстве. Когда граф приобрел это поместье, рудник процветал. Теперь же не приносит ни гроша.

«Значит, надежда есть», – подумала Эвелин, глядя на опрятного, одетого с иголочки француза.

– Боюсь спросить, о чем вы сейчас думаете, – заметил он.

– Лоран, я думаю о том, как мало у меня осталось, чтобы заложить.

– и?

«Он слишком хорошо меня знает», – мелькнуло в голове Эвелин. И ему было известно почти все о ней, Анри и их делах. Но знал ли он о золоте?

– Две недели назад Анри сообщил мне, что зарыл сундук, полный золота, в нашем шато в Нанте.

Лоран перехватил ее внимательный взгляд, многозначительно промолчав.

– Так вы знаете! – изумленно воскликнула она.

– Конечно, я знаю. Я был с его сиятельством, помогал ему закапывать сундук.

Эвелин оживилась:

– Значит, это правда. Он не оставил нас без гроша. Он сохранил для нас состояние.

– Это правда, – кивнул Лоран и грустно спросил: – Что вы собираетесь делать?

– С момента падения Робеспьера во Франции относительно спокойно.

Он потрясенно выдохнул:

– Пожалуйста, только не говорите мне, что вы думаете вывезти золото!

– Нет, я не думаю об этом – я уже все решила. – И Эвелин действительно больше не сомневалась. Она приняла решение. – Я собираюсь найти кого-нибудь, кто переправит меня во Францию, а потом я привезу это золото – не для себя, ради Эме.

– И кому вы могли бы доверить такое богатство? – вскричал Лоран, бледнея.

И в этот самый момент, когда с его уст слетело взволнованное восклицание, перед мысленным взором Эвелин предстал высокий сильный мужчина, который стоял на палубе корабля, мчащегося по морю с поднятыми черными парусами, и его золотистые волосы развевались на ветру…

Она не могла ни дышать, ни двигаться. Она не вспоминала о контрабандисте, который помог ей и ее семье бежать из Франции несколько лет назад.

И Эвелин вдруг явственно услышала его слова: «Мои услуги стоят недешево… Поблагодарите, когда мы доберемся до Великобритании».

Ошеломленная, она подняла взгляд на Лорана.

– Кому вы могли бы доверить свою жизнь? – в отчаянии добавил он.

Эвелин облизнула пересохшие губы и ответила:

– Джеку Грейстоуну.

Глава 2

Эвелин задумчиво смотрела в окно спальни, стоя в ночной рубашке, с заплетенными в косу волосами, крепко обхватив себя за плечи.

Она только что проснулась, спала беспокойно, урывками, и столь желанный отдых то и дело прерывался ужасными видениями. Странно, но Эвелин снилось ее детство. То, как она ложилась спать без ужина и была такой одинокой, что плакала, пока не проваливалась в сон. А еще ей грезились Люсиль и Энид, обе насмехались над ее манерами и заявляли, что она получила именно то, что заслужила.

А потом сны Эвелин изменились, и она явственно увидела, как мчалась сквозь ночь, преследуемая воплощенным злом. Эвелин вдруг осознала, что не бежит, – она несется в экипаже, и Эме плачет у нее на руках. Но их действительно преследовали. Жандармы гнались за ними, и было совершенно ясно: если они не убегут, Анри наверняка арестуют и казнят. Эвелин была вне себя от ужаса. Рука зла потянулась прямо за ними, готовая в любой момент схватить их и вернуть назад…

Эвелин проснулась вся в поту, дрожа от страха, чувствуя, как все внутри будто скрутило узлом, а по щекам текут слезы. Она не сразу вернулась к реальности и осознала, что есть кое-что пострашнее: Анри похоронили вчера, близ местной приходской церкви. А сама Эвелин находится не во Франции – она в Розелинде.

Грудь Эвелин вдруг томительно сжалась.

Образ Джека Грейстоуна, стоящего у штурвала своего черного корабля, бегущего по волнам на всех парусах, этого бравого капитана, словно вросшего ногами в качающуюся палубу, с золотистыми, развевающимися на ветру волосами, заворожил Эвелин. Это зрелище было воплощением силы и властности.

И тут Эвелин почувствовала, что ей трудно дышать.

Она не вспоминала о Грейстоуне все эти годы – до вчерашнего вечера.

Неужели она действительно собиралась обратиться к нему и снова попросить его об услуге?

А был ли у Эвелин другой выбор? Анри умер, и она должна была забрать золото, которое он оставил ей и Эме.

Эвелин задрожала, смерть Анри все еще казалась ей нереальной, словно была частью ее кошмарного сна. Горе нахлынуло на нее, заставив задохнуться. Эвелин объял страх, она почувствовала себя покинутой и всеми забытой. Боже, она так одинока, так обескуражена и так испугана…

Если бы только Анри забрал золото перед смертью! Но он оставил эту трудную задачу ей, Эвелин. И теперь она молилась, чтобы ей было по силам с этим справиться.

Эвелин поклялась, что Эме никогда не окажется в таком бедственном финансовом положении, в каком ее саму бросили в детстве. Отец любил Эвелин – или ей просто хотелось верить в это, – но совершенно не справлялся со своими родительскими обязанностями. Он был прав, оставив дочь с Робертом, потому что был слишком безрассудным и легкомысленным, чтобы заботиться о ней. Но он поступил безответственно, не оставив ей ни гроша. И она, Эвелин, ни за что не должна подобным образом подвести свою дочь.

– Мама, ты плачешь?

Слабый, испуганный голос Эме вторгся в ее мысли. Эвелин вдруг осознала, что борется с подступающими слезами, готовыми вот-вот хлынуть из глаз от мощного нервного напряжения, во власти которого она находилась. Эвелин обернулась к дочери, успев быстро смахнуть слезы кончиками пальцев.

– Милая! Я проспала?

Эвелин притянула дочь к себе, крепко стиснув в объятиях.

– Ты никогда не встаешь позже обычного, – прошептала Эме. – Неужели ты не устала?

– Я очень устала, милая, но теперь снова пришла в себя. – Эвелин поцеловала Эме и тихо произнесла: – Мне всегда будет не хватать твоего отца. Он был хорошим человеком, хорошим мужем, хорошим отцом.

Но почему за прошедшие пять лет он так и не забрал золото? Почему оставил эту сложнейшую задачу ей? Почему он так поступил, ведь при жизни никогда не взваливал на нее иные обязанности, кроме как быть матерью и женой? Если бы ей в свое время предоставлялось больше самостоятельности, она не чувствовала бы себя сейчас столь потерянной.

Эвелин отстранилась от Эме, понимая, что должна собраться с духом и найти в себе столько сил, сколько прежде у нее никогда не было.

– Папа наблюдает за нами с небес? – спросила Эме.

Эвелин облизнула пересохшие губы и через силу улыбнулась:

– Разумеется, папа по-прежнему с нами, он всегда будет с нами. Даже уйдя на небеса, он останется в наших сердцах и наших воспоминаниях.

Эвелин продолжала недоумевать, почему Анри хотя бы не попытался предпринять необходимые меры, чтобы привезти им из Франции золото. Ведь он был в здравом рассудке до самого конца.

Что же, теперь она злится на Анри? Эвелин не могла в это поверить. Муж только что умер, и она не должна сердиться на него! Он был сильно болен, он любил ее и Эме, и, если бы у него была возможность забрать золото и привезти богатство им, он обязательно сделал бы это!

Но раз Анри оказался не в состоянии вернуть золото, не сошла ли она с ума, считая, что может справиться с этим сама? Собираясь сделать это, будучи лишь слабой женщиной, да вдобавок изнеженной аристократкой?

Но она ни за что не отправилась бы во Францию в одиночку. Эвелин надеялась поехать туда с Джеком Грейстоуном, который, несомненно, способен достичь любой цели, на которой бы ни сосредоточился.

Образ бравого капитана вновь предстал перед ее мысленным взором. Эвелин явственно видела, как Грейстоун стоит у штурвала своего судна, как ветер треплет его рубашку и развевает волосы, пока корабль несется по волнам.

Эме мрачно взглянула на нее:

– Я хочу, чтобы теперь папа был счастлив.

Эвелин обняла дочь. Эме видела, каким ожесточенным и угрюмым стал ее отец за последние годы. Обмануть ребенка нельзя… Девочка тонко чувствовала его тоску, боль и гнев.

– Твой папа, несомненно, уже покоится с миром, Эме, потому что он на небесах, с ангелами, – ласково сказала Эвелин.

Эме грустно кивнула:

– Он может видеть нас, мама? С небес?

– Думаю, может, – улыбнулась Эвелин. – И именно так он всегда будет охранять нас. Ну а теперь ты не могла бы оставить меня ненадолго, чтобы я оделась? А потом мы можем вместе позавтракать.

Эме кивнула, улыбаясь, и Эвелин проводила ее взглядом. Как только дочь ушла, Эвелин вновь погрузилась в раздумья о Джеке Грейстоуне. В груди снова что-то предательски сжалось. И Эвелин, вне всякого сомнения, знала почему, но совершенно не ожидала от себя такой глупой реакции на всего лишь мысль о нем. Только не после всех этих лет…

И все же Эвелин тщательно перебирала в памяти подробности давнего побега.

Во время пересечения Ла-Манша Анри проспал большую часть времени, а Бетт читала Эме, пока море не убаюкало девочку и она снова не заснула. Сама Эвелин стояла у иллюминатора, наблюдая за восходом, отмечая, как пробуждающееся солнце делает море розово-золотистым, и восхищаясь этим невероятным приключением – пересечением Ла-Манша на стремительном судне с черными парусами. Но Эвелин не могла спокойно ждать. Ей не хотелось оставаться в каюте Грейстоуна, пока он был на палубе. И как только Эме уснула, в тот самый момент, когда солнце едва показалось на небе, Эвелин поднялась на палубу.

Образ Джека Грейстоуна, стоящего у штурвала, был из тех, что никогда не забываются. Какое-то мгновение Эвелин наблюдала за капитаном, твердо стоящим на ветру, отмечая его широко расставленные ноги, крепкое, мощное телосложение. Его разметавшиеся, не убранные в косу волосы трепал ветер. А потом Грейстоун обернулся и увидел Эвелин.

Она прекрасно помнила, как обжигал его пристальный взгляд, даже через внушительное расстояние палубы. Впрочем, Эвелин это, должно быть, почудилось. Похоже, Грейстоун лишь отметил для себя ее присутствие и тут же опять повернулся к носу корабля, а она еще долго стояла у каюты, наблюдая, как капитан управляет судном.

В конце концов Грейстоун оставил штурвал и через всю палубу направился к Эвелин.

– Какой-то корабль на горизонте. Мы всего в часе пути от Дувра – вам следует пойти вниз.

Она задрожала, их взгляды слились.

– За нами гонятся?

– Пока не знаю, а даже если и так, у них нет ни малейшего шанса догнать нас до того, как мы пристанем к берегу. Тем не менее мы можем наткнуться на другие корабли, ведь Великобритания уже близко. Идите вниз, леди Леклер.

Это была не просьба. И Эвелин молча удалилась в его каюту.

А потом, когда они достигли причала, высадившись точно к югу от Лондона, возможность поблагодарить капитана ей так и не представилась. Двое его моряков в кителях с матросскими полосатыми воротниками и в косынках на головах в маленькой шлюпке доставили Эвелин и ее семью на сушу. Грейстоуну каким-то чудом удалось раздобыть для них повозку, которая и привезла их в город. Когда они сели в экипаж, Эвелин заметила Грейстоуна в отдалении, верхом на вороном коне, наблюдающего за ними. Она хотела помахать капитану рукой на прощание, но почему-то не сделала этого.

Теперь же, надевая выбранное на сегодня серое с голубоватым отливом атласное платье, Эвелин напряженно размышляла. В то время образ Джека Грейстоуна настойчиво преследовал ее несколько дней, возможно, даже несколько недель. Она даже написала капитану письмо, поблагодарив за помощь. Но она не знала, куда отослать его, и в конце концов просто убрала его куда-то с глаз долой.

Теперь Эвелин была старше и мудрее. Грейстоун спас ее мужа и их дочь, и она была в некоторой степени очарована им – не потому, что он обладал несомненной привлекательностью, а из-за глубочайшей признательности. Несмотря на то что Эвелин заплатила ему за услуги, она обязана Грейстоуну своей жизнью и жизнью своих близких.

И это в представлении Эвелин делало его героем.

Дрожа, она застегнула фермуар своего жемчужного ожерелья и посмотрела на себя в зеркало, удивившись, что не выглядит даже наполовину такой изможденной, какой была вчера. Ее глаза сияли новым светом, почти искрились, а щеки горели.

Что ж, ее определенно ждала весьма нелегкая работа. Эвелин понятия не имела, как искать Джека Грейстоуна, но сейчас, думая об этом, она была полна решимости. Эвелин доверила ему свою жизнь и теперь была готова даже доверить ему, быть может по глупости, золото Анри. Грейстоун казался ей идеальным человеком для выполнения поставленной задачи.

Раньше Эвелин владели страх и паника. Теперь у нее появилась надежда.

* * *

О том, что дорогой между Бодмином и Лондоном частенько пользовались контрабандисты, перевозившие свои грузы на север, в города близ столицы, в которых процветал черный рынок, было известно всем. Выросшая в Фарадей-Холл, расположенном неподалеку от Фоуи, Эвелин тоже, разумеется, это знала. Контрабанда в Корнуолле была образом жизни. Дядя Эвелин «инвестировал» средства в авантюры местных контрабандистов с тех пор, как она себя помнила. Ребенком она приходила в восторг, когда разносилась молва о том, что контрабандисты собираются бросить якорь, обычно в бухте, раскинувшейся прямо под домом дяди. Пока поблизости не было таможенников, контрабандисты могли причаливать безбоязненно, у всех на виду и среди бела дня, и буквально все в округе неслись помогать им выносить на берег ценный груз.

Фермеры, бывало, одалживали своих лошадей и ослов, чтобы перевозить товары внутри страны; молодые грузчики складывали бочки на поджидавшие повозки, пыхтя и отдуваясь под тяжестью ноши; головорезы рассеивались по всему берегу, крепко сжимая в руках палки, – на всякий случай, если бы вдруг появились стражи порядка…

Дети наблюдали за этим действом, цепляясь за юбки матерей. Открывались бочки с пивом. Начинались музыка и танцы, горячительное лилось рекой, люди с размахом праздновали торжество свободной торговли, выгодной всем и каждому.

Теперь, оглядываясь назад, Эвелин понимала, что изначально привело Анри в Корнуолл и в дом ее дяди. Анри тоже вкладывал средства в беспошлинную торговлю, подобно тому как обычно делали это многие коммерсанты и аристократы. Этот способ извлекать прибыль всегда был нелегким, зато, когда приходила пора получать доходы, в накладе не оказывался никто.

Эвелин вдруг вспомнила, как стояла с Анри в его винном погребе, в их шато в Нанте, спустя примерно год после рождения Эме. Муж настоял, чтобы Эвелин спустилась в погреб вместе с ним. Он был в отличном расположении духа, как припоминала теперь Эвелин, она же пребывала в самом расцвете материнства.

– Ты это видишь, моя дорогая? – Все еще бравый и привлекательный, изысканно одетый в атласный сюртук и бриджи с белыми чулками, Анри провел рукой по бочкам, выстроенным в погребе рядами. – Ты видишь целое состояние, моя милая!

Эвелин была озадачена, но радовалась тому, что у мужа такое прекрасное настроение.

– Что в этих бочках? Они напоминают те бочки, которые используют контрабандисты в Фоуи.

Он рассмеялся:

– Какая же ты умница!

И Анри объяснил, что это точно такие же бочки, как те, которыми пользуются контрабандисты по всему миру, и что эти емкости наполнены жидким золотом. Он вытащил пробку из бочонка и налил светлую жидкость в бокал, который держал в руке. Теперь Эвелин знала, что жидкость представляла собой нефильтрованный, неразбавленный стоградусный спирт, никоим образом не напоминавший бренди, который Анри пил каждый вечер и которым он только что угостился.

– Это нельзя пить, как обычно, – предостерег муж. – Это способно буквально убить.

Эвелин не поняла. Тогда Анри объяснил, что после прибытия в конечный пункт назначения в Англии напиток подкрасят жженым сахаром и разбавят.

И тут Анри обнял ее.

– Я намерен сделать все, чтобы ты жила в шелках, атласах и бриллиантах, всегда! – с жаром произнес он. – Ты никогда ни в чем не будешь нуждаться, моя дорогая.

Подобно дяде Эвелин и множеству ее соседей, Анри финансировал различные дела контрабандистов, вкладывал деньги в их рискованные предприятия, причем занимался этим как до, так и после свадьбы. Эвелин знала, что муж прекратил свои инвестиции, когда они покинули Францию.

С тех пор их семейный бюджет истощился, и уже не находилось достаточно средств, которые можно было вкладывать в авантюрные затеи, – Анри потерял всякую охоту рисковать.

Он собирался позаботиться о том, чтобы у Эвелин была круглая сумма, позволявшая растить дочь в роскоши, но осуществить свой план ему не удалось. Вместо этого Эвелин приходилось бороться за средства к существованию, чтобы хоть как-то поднять Эме. И вот теперь овдовевшая аристократка сидела в экипаже, собираясь зайти в заведение сомнительного сорта, в котором ни одной леди ни за что не следовало появляться без сопровождения. Она должна была пойти на это, чтобы найти контрабандиста и обеспечить будущее своей дочери.

Трактир «Черный вереск» был целью ее поездки, Эвелин пристально вглядывалась в даль. Сердце подскочило в груди. Она решила править двухколесным экипажем, запряженным единственной лошадью, самостоятельно, отмахнувшись от возражений Лорана. Эвелин собиралась выяснить, где находится Джек Грейстоун, наведя справки в трактире. Джон Трим наверняка знал Грейстоуна или слышал о нем. Грейстоун, несомненно, когда-либо заходил в бухты в Фоуи и вокруг города, чтобы выгрузить на берег товары. Если капитану доводилось делать это, он и его команда пользовались этой дорогой, чтобы добраться до черных рынков Лондона.

Никаких других домов в поле зрения не было. Трактир находился в Бодмин-Мур, у ведущей в Лондон дороги, в полной изоляции – это было двухэтажное, побеленное известкой здание с сизой крышей, к которому примыкала конюшня из белого кирпича. В вымощенном камнем внутреннем дворе стояли два оседланных коня и три повозки. У Трима были постояльцы.

Эвелин остановила свой кабриолет и медленно вышла, привязав кобылу к изгороди перед трактиром. Эвелин потрепала лошадь по шее, и в этот момент из конюшни выбежал мальчик лет одиннадцати – двенадцати. Эвелин сказала ему, что надолго в трактире не задержится, и попросила напоить кобылу.

Сняв капюшон, Эвелин поглубже укуталась в шерстяную накидку. Поднявшись по ступеням крыльца, она стянула перчатки. Когда Эвелин открыла парадную дверь, из глубины дома донеслись голоса мужчин, непринужденно беседовавших о чем-то.

Стоило Эвелин пройти в бар, как в воздухе повисла некоторая напряженность. Эвелин осознала, что не была в общих комнатах трактиров несколько лет – ни разу с тех пор, как останавливалась со своей семьей в Бресте, до бегства из Франции.

Восемь мужчин, которые сидели за одним из находившихся в комнате длинных столов на козлах, разом смолкли в тот самый момент, когда Эвелин закрыла за собой входную дверь. Среди них был и Джон Трим, владелец заведения, который тут же вскочил.

Сердце Эвелин отчаянно заколотилось. В этом общем зале трактира она чувствовала себя донельзя неуместно.

– Мистер Трим?

– Леди д’Орсе? – Потрясенное выражение исчезло с лица Трима, и он направился к ней, сияя улыбкой. – Какой сюрприз! Проходите, присаживайтесь и позвольте мне сходить за супругой.

Он подвел Эвелин к маленькому столику с четырьмя стульями.

– Благодарю вас, мистер Трим, я надеялась перекинуться с вами парой слов с глазу на глаз, если можно. – Эвелин кожей ощущала оглушительную тишину, воцарившуюся в комнате, и осознавала, что все глаза пристально следят за ними, а в каждое слово, которое она произносила, внимательно вслушиваются.

Темные брови Трима удивленно вскинулись, и он кивнул. Хозяин трактира провел ее в отдельную маленькую столовую.

– Пожалуйста, садитесь, а я вернусь через минуту, – пообещал он и пулей вылетел из комнаты.

Эвелин села, ощущая нечто вроде сожаления: она была уверена, что мистер Трим помчался к своей жене – сказать, что им нанесла визит леди д’Орсе. Эвелин положила перчатки на обеденный стол, оглядев простую, без изысков комнату. Одну из стен занимал кирпичный камин, другие украшали несколько морских пейзажей. Мистер Трим оставил дверь открытой, и Эвелин со своего места могла видеть общую комнату, если бы, конечно, хотела наблюдать за происходящим там.

У Эвелин не было ни малейшего желания объяснять Триму, почему ей так потребовалось переговорить с контрабандистом, причем не с каким-нибудь, а с совершенно конкретным. Но она не думала, что хозяин трактира будет давить на нее, добиваясь объяснений.

Трим вернулся, по-прежнему сияя улыбкой.

– Супруга сейчас принесет чай.

– Очень любезно с вашей стороны. – Эвелин улыбнулась, когда он уселся, и в волнении крепче сжала свою дамскую сумочку. – Мистер Трим, я хотела бы поинтересоваться, не знакомы ли вы с Джеком Грейстоуном?

Вопрос так ошеломил Трима, что его глаза округлились, а брови резко взлетели вверх. И Эвелин поняла, что его ответ будет утвердительным.

– Все знают Грейстоуна, леди д’Орсе. Он самый искусный контрабандист, которого только видел Корнуолл.

Ее сердце бешено заколотилось.

– Вы знакомы с ним лично, сэр? Он останавливался в этом трактире?

Комичное выражение изумления, казалось, навечно застыло на его лице.

– Миледи, не хочу прослыть непочтительным, но почему вы спрашиваете?

Он осторожничал, но эта подозрительность была понятна: контрабандисты едва ли считались законопослушными, добропорядочными гражданами.

– Я должна выяснить, где он находится. Не могу объяснить, для чего именно мне это понадобилось, но мне нужны его услуги.

Трим с подозрением сощурился.

Эвелин мрачно улыбнулась:

– Грейстоун вывез мою семью из Франции почти четыре года назад. Я предпочла бы не рассказывать, почему мне так нужно поговорить с ним теперь, но это вопрос, не терпящий отлагательств.

– И это, разумеется, не мое дело, – подхватил Трим. – Да, леди д’Орсе, он бывал в моем трактире, раз или два. Но буду с вами честен – я не видел его вот уже несколько лет.

Эвелин была разочарована.

– А вы не знаете, как я могу найти его?

– Нет, не знаю. По слухам, Грейстоун живет в заброшенном замке на необитаемом острове, в обстановке глубочайшей секретности.

– Это мне вряд ли поможет, – задумчиво произнесла Эвелин. – Я должна во что бы то ни стало разыскать его, сэр.

– Не знаю, удастся ли вам это. За его голову объявлена награда, потому-то он и живет на пустынном острове. Его разыскивают британские власти, леди д’Орсе.

Эвелин удивилась:

– А разве стражи порядка разыскивают не всех фритредеров?[3]

Контрабанда считалась тяжким преступлением и каралась смертной казнью столько, сколько Эвелин себя помнила. Назначение награды за голову преступника едва ли можно было считать чем-то необычным. Тем не менее множеству контрабандистов удавалось выйти сухими из воды, как только они соглашались служить на флоте его величества или найти нескольких друзей, которые поступили бы на службу вместо них. Кроме того, контрабандист вполне мог отстаивать свою правоту в суде и при наличии хорошего адвоката добиться, чтобы дело было спущено на тормозах. Многих фритредеров высылали из страны, но они часто возвращались – разумеется, незаконно. Ни один контрабандист не относился к объявлению награды за свою голову слишком серьезно.

Трим угрюмо покачал головой:

– Вы не понимаете. Он нарушил режим британской блокады. Если люди его величества схватят Грейстоуна, его ждет виселица – не за контрабанду, а за государственную измену.

Эвелин остолбенела. Он нарушил блокаду Франции, установленную королем Георгом? Неужели он снабжал французов товарами в военное время?

И она неожиданно холодно произнесла:

– Я в это не верю.

– О, он нарушает блокаду, леди д’Орсе. Поговаривают, что он часто кичится своими «подвигами», кричит об этом буквально на каждом углу. И это – государственная измена.

Эвелин была потрясена.

– Тогда, выходит, он шпион?

– Откуда мне знать?

Она изумленно вытаращила глаза, но увидела перед собой не Трима, а Джека Грейстоуна за штурвалом его корабля. Слишком много корнуолльских контрабандистов шпионили на французов. Но Грейстоун помог ей и ее семье бежать из Франции! Естественно, французский шпион не стал бы этого делать.

Эвелин не понимала, почему так встревожилась.

– Я должна поговорить с ним, мистер Трим, и, если вы сможете мне помочь, моя благодарность будет безгранична.

– Сделаю все возможное. Я наведу справки от вашего имени. Но, как мне кажется, он останавливается где-то очень низко, на малых высотах, чтобы не попасться людям его величества. Если он – не в плавании, то наверняка на своем острове. Мне известно, что время от времени его видят в Фоуи. Можете попытаться спросить о нем в гостинице «Белый олень».

Фарадей-Холл располагался неподалеку от Фоуи. Интересно, мог ее дядя знать Грейстоуна или что-нибудь слышать о нем?

– Кроме того, вы можете отправиться в Лондон, – заметил Трим, когда его жена вошла в комнату с подносом, заставленным чашками и закусками. – Там живут две его сестры, а еще брат, как я слышал.

Сидя за столом, Эвелин писала очень важное для нее письмо.

«Глубокоуважаемая леди Педжет!

Надеюсь, я не оскорбляю вас тем, что пишу вам. Мы никогда не встречались, и вы можете счесть мою просьбу бесцеремонной, но мне стало известно, что вы – сестра Джека Грейстоуна. Я была кратко знакома с вашим братом несколько лет назад и в настоящее время пытаюсь связаться с ним. Если бы вы смогли помочь мне сделать это, я была бы у вас в неоплатном долгу.

С уважением,

леди Эвелин д'Орсе».

Это было неподобающе – это казалось необычайно дерзким и самоуверенным. Эвелин отбросила перо и порвала письмо на мелкие клочки.

Любая женщина, получив подобное послание, тут же выбросила бы его. Если бы такое письмо попало к самой Эвелин, она решила бы, что какая-то томящаяся от любви женщина преследует ее брата! И все же леди д’Орсе не могла прямо сообщить, почему ей так требовалось найти Грейстоуна, – в этом-то и заключалась проблема.

Возможно, ей стоит отправиться в Лондон и дерзнуть заявиться с визитом к графине Бедфордской или к графине Сент-Джастской, уныло подумала Эвелин. Эта идея обескураживала, ведь она не знала ни одну из этих женщин. Однако Эвелин выяснила, что леди Педжет замужем за человеком с французскими корнями, так что вполне можно было воспользоваться этим как чем-то вроде повода для визита. Но прежде, чем предпринять поездку, которая потребует некоторых расходов и займет несколько дней, Эвелин должна была испробовать все средства в Корнуолле.

Она испытывала почти отчаяние, уже потратив всю прошлую неделю, перепробовав великое множество средств в Корнуолле, так что идей на сей счет почти не осталось.

За голову Грейстоуна была назначена награда. Если его поймают, не помогут никакие прошения о снятии обвинений в контрабанде, да и простой высылкой из страны он не отделается. Его заключат в тюрьму на неопределенный срок – действие правила хабеас корпус[4] было приостановлено в прошлом мае – или повесят, как и сказал Джон Трим. А это означало, что… Джек Грейстоун в бегах.

Ну разумеется, он скрывался. Эвелин уже довелось не понаслышке узнать, каким умным, находчивым и ловким он был. Не сомневалась она и в том, что Грейстоуна отличала чрезвычайная осторожность. Еще несколько дней назад Эвелин была так полна надежд, так уверена в том, что обязательно сумеет разыскать его и убедить помочь вывезти золото из Франции! Теперь же ее душу терзали сомнения. Эвелин уже начинало казаться, что она ищет иголку в стоге сена. Если Грейстоун не желал быть обнаруженным, сможет ли она когда-либо разыскать его?

Целая неделя ушла у Эвелин на расспросы всех, кто, по ее мнению, мог хотя бы отдаленно помочь с поисками капитана. Она обращалась к владельцам магазинов в местной деревне, обходя одного за другим, но, несмотря на то что все слышали о Грейстоуне, никто не был знаком с ним лично. Он, вне всякого сомнения, пользовался скандальной славой среди местного населения и был высоко почитаем корнуолльцами.

Когда эти усилия не увенчались успехом, Эвелин сосредоточилась на поисках в Фоуи. Она поговорила с владельцем гостиницы «Белый олень», последовав совету Джона Трима, но тот намеренно ушел от всяких объяснений.

Эвелин провела в городе два дня, беседуя с хозяевами магазинов и лавочниками, но все оказалось напрасно. Она уже начала было думать, что перепробовала чуть ли не все средства разыскать контрабандиста. Но, разумеется, оставалось еще одно – весьма щекотливое.

Она столкнулась с необходимостью нанести визит своему дяде.

Эвелин задумчиво смотрела на внушительный парадный вход дома своих тети и дяди. Она стояла перед высоким квадратным каменным домом, вход которого был выполнен в храмовом стиле, с огромными колоннами, поддерживающими фронтон. Эвелин глубоко вздохнула. Она не была в Фарадей-Холл с момента своей свадьбы, почти девять лет.

Пока Эвелин медленно выбиралась из кабриолета, в голове носились мысли о детстве: вспоминались вечные нотации тети, бессердечность Люсиль, то, как большую часть времени она была предоставлена самой себе, занимаясь всевозможной работой по дому. Эвелин захлестнула волна одиночества. К этому тягостному чувству примешивалось ощущение горя. Эвелин спрашивала себя: как же ей удалось выдержать такое одинокое детство? Муж избавил Эвелин от этого, изменив всю ее жизнь, забрав ее из этого места, подарив ей Эме. Но сейчас, когда Эвелин стояла здесь, глядя на вход в дом, она чувствовала себя такой же одинокой, как в детстве. В это мгновение ей отчаянно не хватало Анри, и она остро осознавала свою беззащитность, даже притом, что была матерью, а Лоран, Аделаида и Бетт оставались преданными и любящими, словно близкие родственники.

Все это – сущий вздор, взбалмошная чепуха, решила Эвелин, стряхивая с себя удрученное настроение.

Взявшись за дверной молоток в форме латунного кольца, она постучала в парадную дверь. Спустя мгновение на пороге возник Томас. Бросив один-единственный взгляд на Эвелин, дворецкий, которого она знала многие годы, изумленно разинул рот:

– Мисс Эвелин?

Она улыбнулась маленькому лысому слуге:

– Да, Томас, это я, Эвелин.

Он вспыхнул и поклонился:

– Прошу прощения, графиня!

Эвелин снова улыбнулась, окончательно выкинув из головы печальные воспоминания.

– Вы не должны мне кланяться, – сказала она.

Эвелин не кривила душой. Слуги всегда были добры к ней – гораздо добрее, чем ее собственная семья.

Спустя несколько секунд Эвелин проводили в дом, чтобы увидеться с дядей, и она вздохнула с облегчением, когда поняла, что тети сейчас нет. К удивлению Эвелин, Роберт сердечно поприветствовал ее.

– Я так рад, что ты приехала! Я собирался отправить к тебе с визитом Энид, чтобы проведать тебя, – сказал он. – Но ты выглядишь хорошо, Эвелин, учитывая то, какие испытания выпали на твою долю.

Ей оставалось только спрашивать себя, а не составила ли она о дяде ошибочное мнение, опрометчиво сочтя его безразличным ко всему.

– Мы как-то справляемся, и, пожалуйста, не беспокойте тетю Энид из-за меня. Я решила попросить вас о помощи, если ваше предложение остается в силе.

Дядя жестом пригласил Эвелин сесть на один из стульев перед его письменным столом. В высокое окно, находившееся позади стола, Эвелин видела раскинувшийся за домом сад и вдалеке, чуть выше верхушек деревьев, море. Роберт обернулся к дворецкому и попросил принести чай и пирожные. Потом уселся за стол.

– С удовольствием помогу, чем смогу.

– Вы сможете держать в секрете все, что я собираюсь вам рассказать? – спросила Эвелин. – Я нахожусь в странном положении, и мне бы не хотелось, чтобы об этом кто-нибудь узнал, даже моя тетя.

Он удивленно улыбнулся.

– Я храню великое множество секретов от своей жены, Эвелин, и от меня не укрылось, что она не слишком-то заботилась о тебе, когда ты была ребенком, – вздохнул дядя. – Никогда не понимал этих женщин!

Эвелин предпочла никак не комментировать эту больную тему.

– Не сомневаюсь, вы заметили, что сейчас я несколько стеснена в средствах. Тем не менее Анри оставил состояние мне и Эме – в нашем доме во Франции. Пришла пора найти способ забрать семейные реликвии, которые Анри нам завещал, и я решила нанять кое-кого, чтобы сделать это.

Эвелин предпочла не говорить дяде, что собирается лично отправиться во Францию с Грейстоуном, чтобы отыскать там богатство.

– Приятно слышать, что д’Орсе оставил тебе что-то, теперь можно вздохнуть с облегчением. Но, бога ради, как ты сможешь убедить кого-нибудь отправиться сейчас во Францию, чтобы забрать ценности? И ты уверена, что, независимо от того, что там оставил тебе Анри, имеет смысл так рисковать?

– Сейчас во Франции спокойнее, чем в ту пору, когда мы уезжали оттуда, не так ли?

– И это ты называешь «спокойнее»! Сельские жители по-прежнему воинственно настроены по поводу секуляризации, они в штыки встречают попытки отобрать собственность у духовенства. Толпы сторонников старых порядков то и дело нападают на священников, которые сочли нужным принести клятву верности новым властям, в то время как толпы противников прежнего режима нападают на священников, отказавшихся это сделать. Народные дружины выслеживают сторонников террора или тех, кто от них остался. Потребность в отмщении ощущается сильнее, чем когда бы то ни было, просто направлена она на разные слои населения. Как ты найдешь кого-нибудь, способного добраться до Франции, а потом и до твоего тамошнего загородного дома? И спрашиваю еще раз: что, если от фамильных ценностей ничего не осталось? Крупные шато разграблены, все вещи давно украдены.

Слова Роберта в мгновение ока превратили ее план в поистине обескураживающую и трудную задачу. Боже, а что, если золото пропало?

– Я должна попытаться достать это состояние, дядя. Анри говорил, что оставил нам сундук с золотом, – наконец призналась Эвелин.

Его глаза округлились.

– И в самом деле, целое состояние! Но тогда ты столкнулась с проблемой – нужно найти того, кому ты можешь доверять!

Какое мудрое замечание, ничего не скажешь…

– Вы когда-нибудь слышали о Джеке Грейстоуне? Он тайно вывез нас из Франции, и меня впечатлили его храбрость и сноровка. Я пытаюсь разыскать его со дня похорон.

Немного покраснев, Роберт в волнении воззрился на нее.

– Конечно же я слышал о нем, Эвелин. Он довольно известен. Или я должен сказать «печально известен»? А я и не знал, что Грейстоун вывез вас из страны. Меня не удивляет, что ты считаешь его идеальным кандидатом для этой миссии. Полагаю, если кто-то и может вывезти твое золото, так это он. И в данном случае я бы даже доверил ему сделать это – он питает некоторую слабость к красивым женщинам. Или так, по крайней мере, говорят!

Неужели дядя намекал, что Джек Грейстоун поможет ей, потому что она красива?

– Я готова хорошо заплатить ему, – пояснила Эвелин. – Как только он отыщет состояние.

– Не знаю, смогу ли что-то о нем разузнать, – поспешил заметить дядя, снова предательски краснея.

Обескураженная, Эвелин пыталась разгадать смысл несколько странного поведения Роберта. Она чувствовала: дядя что-то скрывает.

– Есть что-то, что мне следует знать? – напрямик спросила она.

– Разумеется, нет. Я тотчас начну наводить кое-какие справки для тебя, – пообещал дядя и тут же перевел разговор на другую тему: – Как поживает твоя дочь, Эвелин?

Она пыталась скрыть разочарование, гадая, не оказался ли ее визит напрасным. Они кратко обсудили Эме, и Эвелин заверила дядю, что с девочкой все хорошо.

Она уже собиралась уходить, когда услышала, как открывается парадная дверь. Лицо Эвелин невольно скривилось, и она поспешила поблагодарить дядю и выйти из кабинета, оставив его погруженным в свои бумаги.

Но тети в холле не было; там стояли Аннабелль и Тревельян. Кузина передавала слуге накидку, ее спутник – пальто, и, заметив Эвелин, Аннабелль замялась. Трев, улыбаясь, тут же сделал шаг вперед.

– Какой восхитительный сюрприз! – произнес он с коротким поклоном.

Этот жест не был надуманным, неискренним – напротив, непринужденным и изысканным. Эвелин была удивлена, увидев их, и особенно увидев их вместе, но, само собой, все они дружили с детства. Она улыбнулась и направилась к ним.

– Добрый день, Трев. Ты сопровождал куда-то мою кузину?

– На самом деле я заехал к Роберту и столкнулся с ней на подъездной дороге к дому. Как поживаешь, Эвелин? Сегодня ты прекрасно выглядишь.

– Мне уже лучше, спасибо, – ответила она, на мгновение задаваясь вопросом, не назревает ли роман между Тревом и ее кузиной. Эвелин повернулась к Аннабелль: – На днях у нас не было возможности поговорить. Ты стала красивой молодой женщиной, Аннабелль.

Кузина покраснела.

– Добрый день, Эвелин… то есть графиня. Благодарю. Мне очень жаль, что не удалось недавно поприветствовать тебя должным образом. – Она прервалась и взглянула на Трева. – А еще мне очень жаль, что все вышло немного натянуто. Люсиль по-прежнему такая вспыльчивая!

Эвелин поблагодарила Томаса, подавшего ей накидку.

– Мне кажется, нам трудно вот так, по-семейному, встретиться после всех этих прошедших лет. Теперь у всех нас разные жизни, и многое изменилось.

– Ты так терпима и добра… – заметила Аннабелль.

– А какой смысл быть нетерпимой и злой? – улыбнулась Эвелин.

Трев окинул взором их обеих и сказал:

– Люсиль не просто вспыльчива, она всегда завидовала Эвелин – по понятным причинам. Теперь Люсиль – замужняя женщина, и, казалось бы, все обиды должны остаться в прошлом. Но это – не причина, по которой вы с Аннабелль не можете наладить отношения и сблизиться.

Эвелин смотрела на Трева с некоторым удивлением, тогда как Аннабелль взирала на него с откровенным восторгом.

– Думаю, ты прав, – признала Эвелин. – Когда ты почувствуешь подобное желание, Аннабелль, пожалуйста, приезжай. Ты – родственница Эме, и она с удовольствием пообщалась бы с тобой.

Аннабелль кивнула:

– Я постараюсь заехать на следующей неделе.

Трев взял у Эвелин накидку и набросил ей на плечи.

– А могу ли я тоже заехать? Строго по-приятельски, разумеется?

Эвелин вздрогнула, задаваясь вопросом, что же Трев имел в виду, гадая, не питает ли он к ней романтических чувств. Нет, этого не могло быть, она, безусловно, ошибалась.

– Конечно же ты можешь приехать. – Эвелин пристально взглянула на давнего друга.

Отец Трева всегда активно участвовал в свободной торговле, точно так же, как и ее дядя. За последние недели Эвелин случайно слышала, что отец Трева, которому теперь было около семидесяти, оставался в добром здравии, но передал сыну бразды правления состоянием и все свои дела. Возможно, у него были сведения, которые искала Эвелин.

– Можно тебя на минутку?

Аннабелль снова покраснела.

– Мне все равно пора идти. Рада была с тобой повидаться, Эвелин. До свидания, Трев. – И она поспешила удалиться.

Он улыбнулся Эвелин:

– Хм, я должен быть польщен?

– Уж не вздумал ли ты флиртовать со мной?

– Ну разумеется, я флиртую. Ты невероятно привлекательна. – Лицо Трева снова озарилось улыбкой, и на его щеке появилась ямочка.

Эвелин не могла удержаться – и улыбнулась в ответ.

– А я и забыла, как ты обворожителен.

– Не могу в это поверить. Думаю, ты изнывала от тоски по мне долгие годы.

Она рассмеялась впервые с тех пор, как умер Анри. На душе сразу стало легко. Но Эвелин сразу посерьезнела.

– Ты не можешь помочь мне найти Джека Грейстоуна?

Улыбка исчезла с лица Трева, и он довольно резко спросил:

– Зачем?

Эвелин не собиралась раскрывать Тревельяну свои тайны.

– Он помог нам бежать из Франции, Трев, и, кроме того, я не могу рассказать тебе, для чего я его ищу. Это деловой вопрос.

– Неужели подумываешь заняться торговлей? – не поверил он своим ушам.

Эвелин не хотела лгать, но и не собиралась морочить Треву голову, так что ограничилась коротким:

– Может быть.

– Ты – женщина, леди!

Она машинально положила ладонь Треву на предплечье, удивив и его, и саму себя.

– Уверена, ты заметил, что я очень стеснена в средствах. Мне нужно поговорить с Грейстоуном, Трев, и, откровенно говоря, я просто в отчаянии.

Он помрачнел.

– Ты можешь потерять все, Эвелин.

– Я осознаю степень риска.

Она посмотрела на Трева в ответ, отпустив его руку. Друг выглядел так, словно с трудом удерживался от ругательства.

– Я подумаю о твоей просьбе.

– Это означает, что ты знаешь, как с ним связаться?

– Это означает, что я подумаю о твоей просьбе.

Вот-вот должен был зарядить дождь, и Эвелин, взглянув на темное облачное небо, поняла, что это случится совсем скоро. Ветер усилился, и она задрожала, но сумела добраться в экипаже до железных парадных ворот в самом начале подъездной аллеи. Впереди виднелся Розелинд – трехэтажный квадратный дом, оставлявший монументальное впечатление и очень современный по конструкции. Возведенный из светлого, почти белого камня, он устрашающе вырисовывался во мраке. Все окна были темными, за исключением одного, на верхнем этаже, в комнате Лорана и Аделаиды.

Было позднее, чем думала Эвелин, и ее бедная кобыла утомилась – у лошади была долгая, трудная неделя, с изнурительными поездками по делам.

Эвелин вспомнила об Анри, и ее сердце пронзила острая боль, почти сразу уступив место страху при мысли о том, в каком затруднительном положении она оказалась. Эвелин твердо сказала себе, что муж оставил ее без средств к существованию не по доброй воле, – в этом была повинна революция.

Остановив кобылу перед конюшней, Эвелин услышала голос Лорана. Выскользнув из кабриолета, она улыбнулась слуге, спешившему к ней от дома.

– А я уже стал беспокоиться о вас, мадам!

– Со мной все в порядке. Я замечательно побеседовала с дядей, Лоран, и, если мне повезет, он поможет мне разыскать Грейстоуна. – Эвелин слишком устала, чтобы рассказывать ему о Тревельяне, и решила, что сделает это завтра. – Оказывается, сейчас позже, чем я думала. Эме еще не ложилась?

– Она спит, и Аделаида оставила поднос с едой в ваших покоях. Я уведу кобылу.

Эвелин поблагодарила его, и тут еле моросящий дождик внезапно превратился в барабанящий ливень. Они дружно вскрикнули, Лоран поспешил отвести кобылу в конюшню, а Эвелин, подхватив юбки, побежала к дому.

Влетев внутрь, она захлопнула за собой входную дверь, тяжело дыша. Холл был погружен в темноту, что вполне устраивало Эвелин, – зачем тратить свечи, если здесь ждали лишь ее одну? Эвелин сняла промокшую до нитки накидку. Остальная ее одежда была сухой, но туфли и чулки промокли.

Перекинув накидку через руку, Эвелин в темноте поднялась по лестнице, направившись прямо в комнату Эме. Как и сказал Лоран, дочь крепко спала. Поправив ее одеяло, Эвелин поцеловала Эме в лоб. Дождь теперь колотил в окна и по крыше у них над головой.

Оказавшись в своей спальне, Эвелин зажгла свечу, повесила накидку и сняла мокрые туфли и чулки. В этот момент послышался громкий раскат грома. Вслед за этим Эвелин услышала, как Лоран вошел в дом и закрыл за собой парадную дверь. На мгновение она почувствовала облегчение, кобыла отправлена в конюшню и накормлена на ночь, а Лоран поднимался наверх, надежно заперев дом.

Эвелин вытащила из волос шпильки, которые в конце дня всегда вызывали у нее головную боль, и просто бросила их на пол. Распуская волосы, она вдруг осознала, как сильно утомилась. Раздеться в таком состоянии было тяжелой задачей, но ей все же удалось с грехом пополам стянуть с себя платье и нижнее белье, затем надеть белую хлопковую ночную рубашку. Во Франции это свободное и незатейливое, но дорогое одеяние с рукавами-фонариками, отделанное кружевом, называлось «платьем невинности».

Эвелин уже собиралась было снять салфетку с подноса, который оставила для нее Аделаида, и попытаться съесть что-нибудь, когда снизу до нее донеслись какие-то звуки. Эвелин застыла на месте, встревожившись, но вскоре поняла, что ее внимание привлек стук ставня, колотившегося о стену дома.

Что ж, теперь Эвелин должна закрыть эти ставни – она ни за что не смогла бы уснуть при таком стуке. Эвелин взяла зажженную свечу и поспешила вниз, в холл. На лестнице она замешкалась: ветер стих, дождь постукивал уже легче, тихо и равномерно, и грохот ставня тоже смолк.

В этот момент пророкотал гром.

Эвелин подскочила от неожиданности, сердце подпрыгнуло в груди, и она обругала себя за то, что оказалась такой глупой. Теперь она слышала лишь легкий, равномерный, ритмичный стук дождя.

Эвелин уже собиралась повернуться и направиться в свою комнату, когда заметила огонек света, двигавшийся внизу.

Она остолбенела, не веря своим глазам. А потом, осторожно прокравшись к самой вершине лестницы, Эвелин поняла, что в гостиной горит тонкая свеча.

Сердце оглушительно и тревожно заколотилось.

Эвелин всмотрелась с вершины лестницы вниз, окинув пристальным взором холл и гостиную, которая была погружена в тень. И все же было совершенно очевидно, что единственный источник света находился именно внутри этой комнаты.

Кто-то пробрался в гостиную…

Эвелин чуть не вскрикнула, но спохватилась, надеясь, что это Лоран, однако вспомнила: слуга поднялся в комнату, которую занимал с Аделаидой, в этом можно было не сомневаться.

Эвелин нужно было добраться до оружия. Пистолет хранился под матрасом ее кровати. Как же поступить – бежать за пистолетом или звать на помощь Лорана? И пока Эвелин лихорадочно размышляла, что делать, ее взору предстал какой-то человек, прошедший через гостиную.

Эвелин снова замерла от страха.

Поступь человека была неспешной, ленивой – и удивительно знакомой.

Волосы зашевелились у Эвелин на голове. Сердце гулко стукнуло.

Он появился в проеме гостиной, держа в руке бокал, и поднял на нее взгляд.

И даже в сумраке, в тот самый момент, когда их взгляды встретились, Эвелин безошибочно определила, кто это был.

– Я слышал, что вы ищете меня, – сказал Джек Грейстоун.

Глава 3

Он произнес это серьезно, без улыбки.

Эвелин схватилась за перила, чтобы устоять на ногах. На какое-то мгновение, длившееся, казалось, целую вечность, она потеряла дар речи. Она все-таки нашла Джека Грейстоуна, или, точнее, это он ее нашел.

И он совершенно не изменился. Оставался таким же необычайно привлекательным. Высокий и крепко сложенный, он был одет в сюртук для верховой езды, под которым виднелся жилет оттенка потемнее, а из рукавов выглядывали модные кружевные манжеты. Наряд дополняли замшевые бриджи и черные ботфорты со шпорами, забрызганные грязью.

Его золотистые волосы были небрежно зачесаны назад, несколько прядей выбились из косы. Но это лишь подчеркнуло его высокие скулы и мужественность подбородка. Взгляд его серых глаз был сосредоточен на ней.

Сердце Эвелин снова стукнуло – Грейстоун рассматривал ее одеяние, причем чересчур внимательно.

Эвелин почувствовала, что вспыхнула, ведь она была одета для постели, а не для приема гостей.

– Вы напугали меня до смерти, сэр!

– Прошу прощения, – произнес Грейстоун таким тоном, что Эвелин не могла понять, действительно ли он извиняется. – Я редко выхожу куда-нибудь средь бела дня и никогда не пользуюсь парадной дверью.

Их взгляды теперь соединились надолго. Эвелин, по-прежнему ошеломленная появлением Грейстоуна в ее доме, никак не могла унять колотившую тело дрожь. Сейчас контрабандист явно намекал на назначенную за его голову награду.

– Конечно, я понимаю, – выдавила из себя Эвелин.

– Я ведь не ослышался, правда? – криво усмехнулся он, очень спокойный, в отличие от нее. – Полдюжины моих знакомых предупредили меня о справках, которые вы довольно опрометчиво обо мне наводили. Вы ведь действительно искали меня, леди д’Орсе?

– Да, – ответила она, внезапно осознав, что Грейстоун только что обратился к ней как к графине д’Орсе, а не к виконтессе Леклер. Она так и не призналась, что намеренно ввела его в заблуждение по поводу своего имени. Когда они распрощались четыре года назад, сразу после высадки на берег немного южнее Лондона, Грейстоун все еще считал ее леди Лассаль, виконтессой Леклер. – Мне отчаянно требуется поговорить с вами, сэр.

Выпалив это, Эвелин вспомнила их первую встречу, состоявшуюся четыре года назад. Тогда она тоже была в отчаянии – и, помнится, именно так и сказала.

Но пристальный взгляд Грейстоуна ни на миг не дрогнул, выражение его лица не изменилось. Эвелин пришло в голову, что контрабандист не помнил ту встречу – и просто не узнал ее.

Но как он мог не узнать ее? Разве это вообще возможно?

Грейстоун задержал на ней взгляд. Немного помедлив, он заметил:

– Какая симпатичная ночная рубашка, графиня.

Он не узнал ее, теперь Эвелин в этом не сомневалась. Это просто потрясало ее! У нее были яркие, приметные черты – так говорили все. Эвелин могла быть уставшей и бледной, но она оставалась красивой женщиной. Тревельян думал именно так.

Эвелин покраснела, не понимая до конца, что же имел в виду Грейстоун и не прозвучала ли в его тоне насмешка. Эвелин не знала, как отвечать на подобного рода замечание или как быть с тем, что он не узнал ее.

– Я как-то не ожидала обнаружить незваных гостей в своем доме, да еще и в столь поздний час.

– Само собой, – скривил он рот. – Если вас это успокоит, могу сказать, что у меня две сестры, и я повидал на своем веку много женской одежды.

Теперь Эвелин уже не сомневалась, что он над ней смеялся. Ей вдруг пришло на ум, что та самая женская одежда, которую он видел, не принадлежала его сестрам.

– Да, я слышала.

– Вы слышали, что я привык видеть женщин в ночных рубашках?

– Вы знаете, что я не это имела в виду, – ответила Эвелин, хотя его слова, вероятно, были истинной правдой! – Мне нужно накинуть халат – я скоро вернусь!

Казалось, происходящее от души забавляло Грейстоуна, который невозмутимо потягивал вино, глядя вверх на стоявшую на лестнице Эвелин. Она повернулась и понеслась за халатом, не в силах поверить в происходящее. В спальне она набросила хлопковый халат, прекрасно сочетавшийся с ночной рубашкой. Возможно, Грейстоун узнает ее, как только она полностью выйдет на свет. Но, лихорадочно думая об этом, Эвелин вдруг почувствовала себя странным образом уязвленной.

Неужели он не счел ее привлекательной?

Она заставила себя перейти на шаг поспокойнее и вернулась вниз. Грейстоун по-прежнему был в гостиной – он успел зажечь несколько свечей и взглянул на показавшуюся в комнате Эвелин.

– Откуда вы знаете о моих сестрах? – поинтересовался он мягким, вкрадчивым тоном. – Вы и о них наводили справки?

Эвелин задрожала, ее пульс участился, но она застыла на месте, мгновенно ощутив, что отважилась вторгнуться на опасную территорию. Грейстоун явно был недоволен, подумала она и поспешила заверить:

– Нет, конечно нет. Но о них упомянули в ходе беседы.

– Беседы обо мне? – Он вперил в нее неумолимый взгляд.

Эвелин снова вздрогнула.

– О вас, сэр.

– И с кем же у вас состоялась столь насыщенная сведениями беседа?

– С Джоном Тримом, – поспешила ответить Эвелин. Неужели Грейстоун опасался предательства? – Он безмерно восхищается вами. Как и все мы.

Его серые глаза сверкнули.

– Полагаю, я должен быть польщен. Вам холодно?

Пульс Эвелин безудержно колотился, но она едва ли озябла – она была обескуражена, растеряна, совсем сбита с толку! А она и забыла, каким мужественным был Грейстоун, как его присутствие будоражило ее чувства…

– Идет дождь.

Грейстоун небрежно стянул шерстяное покрывало, наброшенное на спинку дивана. Эвелин напряженно застыла на месте, когда незваный гость направился к ней.

– Если вы не замерзли, – тихо заметил он, – то сильно взволнованы. Но, с другой стороны, это и понятно, ведь вы буквально на грани отчаяния.

На мгновение Эвелин подумалось, что Грейстоун намеренно подчеркнул последнее слово: возможно, он все-таки вспомнил их первую встречу, когда она была в таком же отчаянии… Но выражение лица Грейстоуна ничуть не изменилось, даже когда он накинул покрывало ей на плечи. И Эвелин поняла, что он не помнит ее.

– Я не привыкла принимать гостей в такой час, – наконец сказала она. – Мы не знакомы, и мы одни.

– Сейчас – половина десятого, графиня, и вы сами просили об этом рандеву.

«А кажется, будто уже полночь», – подумала она. И совершенно очевидно, Грейстоун не был хоть сколько-нибудь взволнован их встречей.

– Я каким-то образом встревожил вас? – осведомился он.

– Нет! – Эвелин быстро расплылась в притворной улыбке. – Я очень рада, что вы пришли.

Грейстоун искоса наблюдал за ней. Сверху вдруг раздался оглушительный раскат грома, и ставень громко стукнул о стену дома. Эвелин подскочила на месте.

Незваный гость поставил на стол бокал.

– Просто в голове не укладывается, что вы живете в этом доме всего-навсего с одним слугой! Я закрою ставни. – И Грейстоун скрылся в темноте.

Когда он удалился, Эвелин схватилась за спинку дивана, пытаясь справиться с дрожью. Откуда этот контрабандист узнал, что она обитает здесь практически одна, с Лораном, ее единственным лакеем? Похоже, Грейстоун тоже расспрашивал о ней.

Но он не узнал ее. В голове не укладывалось, что она в свое время не произвела на него никакого впечатления.

Грейстоун вернулся в гостиную, еле заметно улыбаясь, и закрыл за собой обе двери. Встретившись с ним взглядом, Эвелин поглубже зарылась в шерстяное покрывало, крепко обернув его вокруг груди.

Грейстоун прошел мимо разделявшего их дивана и взял со стола бокал вина.

– Мне хотелось бы, чтобы никто здесь, кроме вас, не знал о моем визите сегодня вечером.

– В этом доме абсолютно все заслуживают доверия, – выдавила из себя Эвелин, по-прежнему стоя по другую сторону дивана.

– Я предпочитаю лично выбирать, когда рисковать и как рисковать. К тому же я редко доверяю кому бы то ни было, а незнакомцам – и вовсе никогда. – Грейстоун холодно улыбнулся. Он снова говорил с этой странной насмешливой интонацией. – Это будет нашим маленьким секретом, графиня.

– Разумеется, я сделаю так, как вы просите. И я искренне сожалею, если мои расспросы о вас, столь открытые, вызвали у вас какие-то опасения.

Он сделал глоток красного вина, которое то и дело потягивал.

– Я привык ускользать от властей. Вы – нет. Что вы им скажете, если однажды они постучат в вашу дверь?

Эвелин изумленно взглянула на него, донельзя встревоженная, поскольку она никогда еще не задумывалась о таком повороте событий.

– Вы скажете им, что не видели меня, леди д’Орсе, – тихо, с нажимом произнес Грейстоун.

– Так мне стоит ожидать визита представителей власти?

– Думаю, да. Они станут настоятельно советовать вам связаться с ними в тот самый момент, когда вы меня снова увидите. А подобные игры лучше оставить тем, кто хочет играть по самым высоким ставкам. – Он прошелся по комнате. – Хотите, я зажгу огонь? Вы все еще дрожите.

Эвелин пыталась постичь смысл того, что он сказал, и, совсем растерявшись, повернулась к нему. Она понимала, что дрожит не от холода, а трепещет в присутствии этого мужчины.

– Вы, судя по всему, только что пришли сюда, попав по дороге под дождь, так что, полагаю, вам огонь не помешает. Да и мне тоже.

Грейстоун сбросил с себя влажный шерстяной сюртук.

– Я так полагаю, вы не против? Раз уж сегодня вечером обошлось без парадных одеяний?

Неужели она в который раз покраснела? Он что, снова насмехался над ней? Еле передвигая ноги, Эвелин подошла к нему и забрала скинутый сюртук. Шерсть была превосходного качества, и Эвелин предположила, что сюртук имел итальянское происхождение.

– Надеюсь, он высохнет до вашего ухода, – сказала она, хотя дождь опять забарабанил по крыше.

Грейстоун пристально взглянул на нее, потом достал из кармана жилета трутницу, опустился на колени перед камином и зажег огонь. Пламя быстро разгорелось. Потом он перемешивал поленья железной кочергой до тех пор, пока дерево не схватилось огнем. Поднявшись, он закрыл каминную решетку.

Эвелин подошла к Грейстоуну, приподняв его сюртук перед разгоравшимся огнем. Контрабандист мельком взглянул на нее. Теперь, когда они стояли так близко, Эвелин видела в его глазах какой-то странный блеск. Этот блеск казался двусмысленным и таким обольстительным – он напоминал типично мужскую, примитивную оценку.

– Не хотите ли бокал вина? – мягко поинтересовался Грейстоун. – Я так не люблю пить один! Это бордо выше всяких похвал. И надеюсь, вы не возражаете, что я угостился.

Его тон стал ласковым, и кожа Эвелин покрылась мурашками.

– Конечно, я не возражаю. Это меньшее, что я могу предложить вам. Что же касается меня, то нет, благодарю вас. Я не могу пить спиртное на пустой желудок, – честно призналась Эвелин.

Грейстоун повернулся и поставил один из находившихся в гостиной стульев перед огнем. Потом забрал у Эвелин свой сюртук и повесил его на спинку стула.

– По-прежнему сгораю от любопытства по поводу вашего страстного желания поговорить со мной. Даже представить себе не могу, что от меня понадобилось графине д’Орсе. – Он неторопливо подошел к сервировочному столику и взял свой бокал.

Эвелин наблюдала за Грейстоуном, осознавая, что не должна теряться от его тона, от его близкого присутствия, – только не теперь, когда ей предстояло уговорить его на серьезное дело, приведя важные доводы.

– У меня предложение, мистер Грейстоун.

Он взглянул на нее поверх бокала:

– Предложение… Теперь я заинтригован еще больше.

Ей показалось или он только что разглядывал ее через халат и ночную рубашку? Эвелин подошла к дивану и села, все еще вне себя от беспокойства. Она напомнила себе, что хлопок был слишком плотным, чтобы Грейстоун мог хоть что-то сквозь него рассмотреть, но все равно чувствовала себя так, будто этот дерзкий контрабандист только что быстро окинул взором ее обнаженное тело.

– Графиня?

– Мое внимание привлек тот факт, мистер Грейстоун, что вы, вероятно, лучший фритредер в Корнуолле.

Его темные брови взлетели вверх.

– Фактически, я – лучший контрабандист во всей Великобритании, и у меня есть основания утверждать это.

Эвелин еле заметно улыбнулась: его высокомерие показалось ей притягательным, а самоуверенность – успокаивающей.

– Кого-то ваша бравада могла бы оттолкнуть, мистер Грейстоун, но бравада – именно то, что мне сейчас нужно.

– Ну а теперь вы меня окончательно заинтриговали, – отозвался он.

Эвелин перехватила взгляд его серых глаз и принялась гадать, не заинтересовался ли он ею как женщиной.

– Я хочу нанять контрабандиста, не простого контрабандиста, а умелого и отважного, чтобы вывезти семейные реликвии из шато моего мужа во Франции.

Он поставил бокал на столик и медленно произнес:

– Я правильно вас расслышал?

– Мой муж недавно умер, а эти фамильные ценности чрезвычайно важны для меня и моей дочери.

– Я сожалею о вашей потере, – сказал Грейстоун, на самом деле, похоже, ничего подобного не испытывая. Потом, подумав, произнес: – Это довольно трудная задача.

– Да, я представляю, насколько это непросто, но именно поэтому я и разыскивала вас, мистер Грейстоун, ведь вы, несомненно, человек, способный выполнить подобную миссию.

Он пристально и долго смотрел на нее, и Эвелин уже начинала привыкать к тому, что не может даже отдаленно предполагать, каковы его мысли и эмоции.

– Пересекать Ла-Манш опасно. Путешествие по Франции сейчас – сущее безумие, страна по-прежнему охвачена кровавой революцией, графиня. А вы просите меня рисковать жизнью ради ваших семейных реликвий.

– Эти реликвии оставил мне и моей дочери мой недавно умерший муж, и больше всего на свете он хотел, чтобы я забрала их, – твердо сказала Эвелин. Видя, что выражение лица контрабандиста не изменилось, она добавила: – Я должна забрать семейные реликвии, а у вас просто выдающаяся репутация!

– Убежден, они важны для вас. Как убежден и в том, что ваш муж желал передать их вам. Однако мои услуги весьма дороги.

Она не могла точно определить, что означает его взгляд, но Грейстоун говорил ей то же самое четыре года назад. Собираясь предложить ему часть золота, как только оно окажется в ее руках, Эвелин осторожно произнесла:

– Реликвии имеют немалую ценность, сэр.

Она не считала разумным рассказывать ему о том, что Анри оставил ей целый сундук золота.

– Разумеется, они имеют ценность… Речь ведь, очевидно, идет не о ностальгии или прочих сантиментах. – Он кивнул на едва обставленную комнату.

– Мы оказались в весьма стесненном материальном положении, сэр. Я в отчаянии и полна решимости.

– А я не в отчаянии, да и решимости мне не хватает. Я предпочитаю беречь свою жизнь, и рискнул бы ею только по веской причине. – Он пронзил ее взглядом. – Только за справедливое вознаграждение.

– Так это и есть веская причина! – с жаром выдохнула она.

– Это спорный вопрос, – отрезал Грейстоун, будто ставя точку в разговоре.

Неужели он собирался отказать ей?

– Я еще не изложила все свои доводы, – поспешила сказать Эвелин.

– Но что это изменит? Мои услуги очень дорого стоят. Не хочу показаться грубым, но вы явно не можете их себе позволить. Мне потребовался бы по-настоящему серьезный стимул рисковать жизнью ради вас. – Он перехватил ее взгляд. – Вас вряд ли можно назвать лишь обедневшей вдовой из Корнуолла. Вы наверняка найдете способ поправить свое положение.

Эвелин облизнула пересохшие губы, потрясенная осознанием того, что их разговор вот-вот закончится, а ей так и не удалось добиться его помощи.

– Но эти семейные реликвии очень ценны, и я готова предложить вам весьма неплохую долю, – быстро произнесла Эвелин.

– Долю? – рассмеялся контрабандист. – Мне всегда платят вперед, графиня. И как вы собираетесь сделать это?

Улыбка сбежала с его лица. Его взгляд стал твердым и скользнул вниз по халату Эвелин и ее ночной рубашке. Помрачнев, Грейстоун отвернулся. Опустив голову, он принялся расхаживать по комнате с бокалом в руке.

Эвелин дрожала, наблюдая за ним. Теперь ей требовалось сосредоточиться. Когда они бежали из Франции, она заплатила ему рубинами – заранее. Теперь у нее почти не осталось драгоценностей. Она даже представить себе не могла, что придется расстаться с последними вещицами.

– Понятно, что вы находитесь в тяжелом материальном положении, – изрек Грейстоун, наконец-то подняв на нее взгляд. – К сожалению, такова общепринятая практика: плату за услуги берут заблаговременно, и это выгодный бизнес. Меня не интересуют «весьма неплохие доли» после оказания услуги.

Удрученная, Эвелин потерянно смотрела на него. Конечно же он хотел получить плату авансом – но что, если он отправится во Францию и не сможет забрать золото? Или пострадает во время путешествия? Слишком многое могло пойти не так, не заладиться и воспрепятствовать успешному исходу операции.

Но Эвелин не могла заплатить ему вперед. Так что же теперь оставалось делать? Как бы то ни было, она не сомневалась лишь в одном: отступать нельзя.

– Разве вы не можете сделать исключение? – наконец медленно спросила Эвелин. – Для меня и моей дочери? Как видите, мы переживаем ужасные времена. Я в отчаянии, потому что я мать! Если все пройдет благополучно, вы будете щедро вознаграждены, только не авансом, и я клянусь, что так и будет!

Грейстоун медленно повернулся и посмотрел на нее, его серые глаза потемнели.

– Я не готов рисковать жизнью ради вас, графиня.

Мысли лихорадочно заметались в ее голове, ведь он отказывал ей – отказывал Эме!

– Но я могу пообещать, что вы получите справедливое вознаграждение – даю вам слово! Несомненно, у вас есть сердце, чтобы сделать сейчас исключение, не ради меня, а ради моей дочери!

Грейстоун поднял бокал и осушил его.

– Даже не пытайтесь использовать свою дочь, чтобы уговаривать меня, – предупредил он.

Эвелин и не собиралась делать ничего подобного, но он уже направлялся к двери – этого нельзя было допустить! Совсем отчаявшись, Эвелин в порыве безрассудства бросилась к двери перед Грейстоуном, чтобы преградить ему путь.

– Пожалуйста, не отвергайте мое предложение! Ну как же мне убедить вас хотя бы обдумать его?

Теперь он смотрел на нее в упор.

– Я уже его обдумал.

Эвелин задрожала, ошеломленная, как никогда прежде. Повисла убийственная тишина. Сама атмосфера наполнилась напряжением – и неумолимый, безжалостный взгляд Грейстоуна не дрогнул ни на мгновение.

Неужели она не могла убедить его помочь ей? Мужчины всегда оказывали Эвелин знаки внимания, бросались к ней со всех ног, чтобы помочь перейти улицу, открыть для нее двери, усадить ее в карету. Эвелин никогда прежде не придавала значения силе своей красоты, но она не была глупой – Анри влюбился в нее благодаря ее красоте. Лишь после того, как Анри познакомился с ней ближе, он полюбил Эвелин и за ее характер, темперамент.

Грейстоун не узнал ее, но она не сомневалась в том, что заинтересовала его. Когда он смотрел на нее вот так, в упор, это был взгляд, понятный любой женщине.

Сердце Эвелин екнуло. Анри сейчас наверняка в гробу перевернулся! Броситься в объятия этого контрабандиста было последним спасительным средством.

– Мистер Грейстоун, я в отчаянии, – тихо повторила она. – Я умоляю вас передумать. На карту поставлено будущее моей дочери.

– Отправляясь в плавание, я рискую не только своей собственной жизнью, но и жизнью своих людей. – Теперь он, похоже, начинал терять терпение.

Эвелин едва могла дышать.

– Я – вдова, оказавшаяся в большой нужде, без защиты и средств к существованию. Вы – джентльмен. Вне всякого сомнения…

– Нет, я не джентльмен, – резко оборвал он, снова давая понять, что разговор окончен. – И я не привык благородно спасать девиц в беде.

Разве у нее был какой-нибудь другой выбор? На кону стояло будущее Эме, и Грейстоун, похоже, не собирался уступать. Она должна была заполучить это золото, она должна была обеспечить блестящее будущее своей дочери! Эвелин подняла руку и робко коснулась подбородка Грейстоуна.

Его глаза расширились от удивления.

– Я в трауре, – прошептала Эвелин, – и, если во Франции так опасно, как вы утверждаете, я прошу вас рискнуть жизнью ради меня.

Его густые темные ресницы опустились. Эвелин не могла видеть его глаза, и снова повисло молчание. Она опустила руку, не в силах скрыть дрожь. Грейстоун медленно поднял ресницы и взглянул на Эвелин.

– Разве вам не любопытно, графиня? Неужели вы не хотите узнать, почему я пришел сюда? – очень тихо спросил он.

Эвелин почувствовала, как гулко стукнуло сердце.

– Почему же вы пришли?

– У вас тоже сложилась определенная репутация.

– Что это значит? Какая репутация у меня может быть?

– Я слышал, как вокруг все твердили, будто графиня д’Орсе – самая красивая женщина во всей Англии.

И тут вдруг стало так тихо, что она могла услышать дождь, не только барабанящий над их головами, но и бегущий по желобам на крыше. До нее доносилось и потрескивание дров со щепками в камине. А еще она слышала оглушительное биение собственного сердца.

– И мы оба знаем, что это до смешного неверно, – заплетающимся языком еле произнесла она.

– Да неужели?

Странным образом ошеломленная, Эвелин облизнула губы.

– Безусловно, вы согласитесь… Подобное утверждение – сущий вздор.

Грейстоун медленно расплылся в улыбке.

– Нет, я не согласен. Какая вы скромница!

Эвелин не знала, что делать, к тому же теперь она не могла мыслить здраво. Ей еще никогда не приходилось находиться в объятиях какого-либо мужчины, кроме Анри, а муж не был молодым, необычайно красивым или чувственным. Сердце заколотилось еще сильнее. Эвелин охватили тревога и смущение, к которым примешивался некоторый страх, но, главным образом, она ощущала приятное возбуждение.

Эвелин замялась.

– Мне было шестнадцать лет, когда я вышла замуж.

Грейстоун оживился:

– Какое это имеет отношение к тому, что мы обсуждаем?

Она пыталась объяснить ему, что не была по-настоящему искушенной в любовных делах, но теперь это, казалось, не имело значения. Джек Грейстоун был самым привлекательным мужчиной, которого когда-либо встречала Эвелин, и не только потому, что он оказался столь хорош собой. Он был таким в высшей степени мужественным, таким дерзким и самоуверенным, таким сильным! Ее колени подгибались. Сердце оглушительно грохотало. Кожу покалывало.

Эвелин никогда еще не испытывала ничего подобного.

Встав на цыпочки, она приготовилась поцеловать его, их взгляды слились. Глаза Грейстоуна изумленно, с недоверием распахнулись. Но тут же ярко засверкали.

Внутри у Эвелин все оборвалось в ответ на этот взгляд, и она легонько коснулась губами его рта. В то самое мгновение, когда их губы встретились, ее пронзило потрясающее ощущение блаженства.

Эвелин стояла, неумело лаская его губами, и чувствовала себя так, словно тело объял огонь.

Грейстоун схватил ее за плечи и стал целовать. Эвелин задохнулась, потому что его губы были слишком решительными, даже требовательными, и он припал к ее рту с ошеломляющим неистовством.

И Эвелин ответила на его поцелуй.

Непостижимым образом она оказалась в объятиях Грейстоуна. Эвелин прижималась к его мощному телу, которое будто окутывало ее, а ее груди вдавились в его торс. Впервые в жизни Эвелин осознала, каково это – гореть в муках страстного желания. Это лишало разума, заставляло забыть обо всем на свете…

А потом он вдруг отстранился и оттолкнул Эвелин от себя.

– Что вы делаете? – потрясенно ахнула она.

Грейстоун смотрел на нее, тяжело дыша, – его серые глаза возбужденно пылали. Эвелин плотнее обернула халат вокруг тела. Потом схватилась за диван, чтобы удержаться на ногах. Неужели она только что была в кольце сильных рук Грейстоуна? В объятиях совершенно незнакомого мужчины? И когда это прежде кто-то целовал ее вот так – с таким неудержимым желанием, со столь мощным накалом страстей?

– А вы проказница, графиня, – резко бросил он.

– Что? – вскричала Эвелин. Некоторое подобие здравомыслия постепенно возвращалось, и она уже не могла поверить в то, что творила всего пару минут назад!

– Мне очень жаль, что вы в отчаянии, графиня. Мне очень жаль, что вы остались без средств к существованию. Но одной ночи в вашей постели недостаточно, чтобы склонить меня к путешествию во Францию ради вас. – Его глаза сверкали желанием, но в них отчетливо читался и гнев.

Эвелин встрепенулась. Она всего лишь поцеловала его – она не предлагала любовную связь.

– Мне действительно очень нужна ваша помощь! – неожиданно для себя самой закричала она.

– Вы – опасная женщина. Большинство мужчин – глупцы. Я – нет. – Окинув Эвелин безжалостным взглядом, он прошагал мимо нее. И задержался в дверях. – Уверен, вы найдете кого-нибудь другого, готового выполнить вашу просьбу. Спокойной ночи.

Эвелин была настолько ошарашена, что не могла пошевелиться, даже когда до нее донесся стук парадной двери. Эвелин в бессилии рухнула на диван. Она нашла Джека Грейстоуна. Она осмелилась поцеловать его, и он целовал ее в ответ, с необузданной пылкостью. А потом он отказался внять ее мольбам и ушел, оставив ее, как ни в чем не бывало!

И теперь Эвелин твердила себе, что плачет из-за Эме, а вовсе не потому, что Джек Грейстоун сжимал ее в объятиях лишь для того, чтобы отвергнуть.

Джек все еще пребывал в отвратительном настроении. Теперь, когда солнце уже стояло высоко, он спрыгнул с коня, привязал его к изгороди перед трактиром и потрепал по крупу. Джек только что бросил якорь на одном из берегов, расположенных ниже деревни Бексхилл, и, поскольку на часах уже было половина первого, он явно опаздывал.

Трактир «Серый гусь» представлял собой обветшалое, покрытое белой штукатуркой здание с гонтовой крышей, пыльным двором и великим множеством подозрительных постояльцев. Несколько севернее Гастингса, утопая в холмистых зеленых лугах, располагалось излюбленное место встреч Джека, не желавшего проходить через Дуврский пролив из-за опасения оказаться там в окружении своих врагов. Джек мог удирать от больших военных противолодочных кораблей и таможенных судов, и он не раз делал это, но в Дуврском проливе не было достаточно пространства для маневра.

Войдя в темный, прокуренный холл трактира, Джек вздохнул. Дождь прекратился задолго до рассвета, когда Джек поднял паруса и отчалил от бухты близ Фоуи, но он немного замерз после этой сырой, холодной ночи. В трактире, по крайней мере, было тепло, но «Серый гусь» находился слишком далеко от лондонского дома его дяди на Кавендиш-сквер, где Джек предпочел бы сейчас оказаться.

Объявленная за его голову награда стала по-настоящему ограничивать его передвижения. Новость о ее назначении, которую Джек узнал полтора года назад, поначалу даже позабавила его. Увы, вместо того, чтобы беседовать сейчас со своими братом и дядей в комфортной обстановке городского дома на Кавендиш-сквер, ему приходилось ограничиваться тайной встречей в задней комнате вонючего придорожного трактира. И это уже не казалось таким забавным.

Джек крутился среди контрабандистов с пятилетнего возраста, когда он увязывался за несущими вахту взрослыми жителями деревни, следящими, чтобы неожиданно не нагрянули таможенники. Больше всего на свете Джеку нравилось наблюдать за контрабандистами, которые обычно бросали якорь в Сеннен-Коув и разгружали товары, за исключением тех случаев, когда ночи ярко освещались факелами таможенников, мчавшихся вниз по утесам и заполнявших берег, сверкая оружием. В таких ситуациях бочки тащили в тайные пещеры, в то время как другие емкости с грузами приходилось оставлять представителям власти. Одни контрабандисты бросались наутек и исчезали, другие открывали ответный огонь, целясь в сотрудников таможни. Джек неизменно ввязывался в заваруху и участвовал в сражении – до тех пор, пока кто-нибудь из взрослых не замечал мальчика и не оттаскивал его, протестующего, подальше.

В семь лет Джек катил бочки, полные бренди, вдоль берегов Сеннен-Коув, ведь он был слишком маленьким, чтобы переносить эти грузы на плечах. В десять лет Джек пустился в плавание юнгой с Эдом Льюисом, который в то время был одним из самых скандально известных и удачливых фритредеров Корнуолла. В двенадцать Джек уже был такелажником, в тринадцать – первым помощником капитана. В семнадцать стал капитаном своего собственного судна – шлюпа[5] с косым парусным вооружением. Теперь Джек командовал «Морским волком-II», восьмигаллонным фрегатом, построенным специально для торговой деятельности. Корпус судна был выполнен так искусно, что нос фрегата разрезал водную гладь, как дельфин. Джек еще ни разу не попадался, дерзко бросая вызов властям.

Он провел большую часть жизни, удирая от преследования и водя за нос финансовых инспекторов, таможенников, а теперь и британский военно-морской флот. Он привык к риску и погоне – и приходил от этого в неописуемый восторг. Особенно ему нравилось, когда за ним охотились, а потом он менял курс относительно ветра и сам становился охотником. Как же он любил преследовать врагов и сажать их на мель – ничто не доставляло ему большее наслаждение!

А еще он привык залегать на дно и скрываться от властей. У него не было ни малейшего намерения отправляться в тюрьму, оказаться высланным или окончить свои дни на виселице, будучи обвиненным в государственной измене.

Джек и не думал, что его жизнь может так сильно измениться, причем из-за какой-то денежной премии, назначенной за его голову. Но обе его сестры вышли замуж за представителей высшего британского общества, став супругами графов Бедфордского и Сент-Джастского соответственно. А Джек стал объектом восхищения света.

Джентльмены восторгались им за обеденными столами, в то время как леди теряли голову, услышав рассказы о его подвигах во время своих походов по магазинам. С именем Джека связывалось немало сплетен, самых невероятных домыслов, и было в этом даже нечто вроде поклонения. Толпы дебютанток приезжали с визитами к сестрам Джека в надежде снискать его внимание!

Кроме того, власти сделали Джека своей главной мишенью. Он, вне всякого сомнения, был тем самым контрабандистом, которого больше всего хотело схватить и повесить военно-морское ведомство.

Он не был в Лондоне по меньшей мере шесть месяцев. Его брат Лукас останавливался в квартире на Кавендиш-сквер, а за этим домом обычно вели слежку. По всей видимости, наблюдатели время от времени занимали свои посты у Бедфорд-Хаус и Ламберт-Холл. Несколько лет назад Джек мог открыто, не таясь, приезжать в столицу, делать покупки на Пэлл-Мэлл, появляться на званых ужинах и балах. Даже год назад, пока не начался весь этот ажиотаж вокруг его имени, он еще мог тихо прибыть в Лондон, чтобы навестить сестер. Отныне такой возможности у него не было.

У Джека подрастала племянница, которую он ни разу не видел. Но, впрочем, его едва ли можно было назвать семейным человеком.

Джеку приходилось проявлять предельную осторожность везде, куда бы он ни отправлялся. Осторожно он действовал и когда рискнул проникнуть в Розелинд прошлым вечером. Расспросы графини Джек счел возможной западней. Но за ним не следили, и никто не появился у ее двери, чтобы арестовать его во время их разговора.

Джек остановился на пороге общей комнаты, пытаясь хоть что-то рассмотреть сквозь дым, и почувствовал, как его сковало мощным сексуальным напряжением. Графиня д’Орсе оказалась именно такой красивой, как твердили все вокруг. Встретиться с ней Джека заставило любопытство. Он хотел посмотреть, действительно ли она столь необычайно красива, – так и оказалось на самом деле. А еще проверить, не устроила ли ему графиня ловушку, – чего у нее и в мыслях не было. Но Джек никак не ожидал, что она окажется той самой женщиной, которую он спас во Франции четыре года назад.

И в тот момент, когда Джек узнал ее, он почувствовал себя так, будто кто-то неожиданно и со всей силы ударил его в грудь.

Джек тотчас осознал, что она была той эмигранткой, назвавшейся виконтессой Леклер. Он был ошеломлен, но сумел это скрыть.

Он мог с легкостью простить ей этот обман. Он не стал обвинять графиню в том, что она скрыла от него свою личность, и никогда не подал бы виду, что знает об этом.

Но за прошедшие годы он так и не забыл эту женщину. Ее образ настойчиво преследовал его на протяжении многих дней и даже недель после того памятного пересечения Ла-Манша.

А теперь выяснилось, что старик, за которым она была замужем, умер.

Еще какое-то мгновение Джек смотрел перед собой невидящим взором, не замечая дюжину мужчин в трактире, куда он только что вошел. Джек мог видеть лишь Эвелин д’Орсе с ее темными волосами и яркими голубыми глазами, такую миниатюрную, изящную…

Джек вел опасную жизнь, и его выживание зависело от его инстинктов. Они были отточены годами беготни от таможенников, а теперь и от двух военно-морских флотов.

И в данный момент инстинкт предостерегал его, советуя держаться подальше от Эвелин д’Орсе.

Джек думал так не только потому, что счел ее ошеломляюще красивой четыре года назад, – такой красивой, что он чуть не потерял голову с первого взгляда. Но когда эта женщина смотрела на него своими огромными голубыми глазами, умоляя его спасти ее, она пробудила в душе Джека сильнейшее и совершенно незнакомое ему желание – неудержимое желание защищать, оберегать. Ему показалось, будто у нее за плечами была целая жизнь боли и страданий, которые он должен был как-то облегчить. Джек был глубоко тронут ее отчаянием еще тогда, четыре года назад. Но он скрыл это, взяв рубины в качестве платы за свои услуги. Помнится, он приложил все усилия, чтобы остаться как можно более безразличным и холодным.

Вчера вечером он снова не поддался очарованию этой женщины.

Это было нелегко. Он и забыл, какой потрясающе красивой она была, какой изящной. И эти тени страданий все так же омрачали ее глаза. Когда она смотрела на него этими наполненными отчаянием глазами, Джек ощущал ту же всепоглощающую потребность, что и прежде, – потребность защищать ее ото всех жизненных невзгод. Потребность спасать ее. Потребность крепко сжимать ее в объятиях.

Это было просто абсурдно.

Так что, пусть сейчас она и обеднела, Джек напомнил себе: ее жизнь едва ли была полна невзгод – в свое время эта женщина была замужем за одним из самых титулованных людей Франции. Долгие годы она была богата. И все эти странные потребности, начинавшие будоражить Джека, стоило графине посмотреть на него, были совершенно бессмысленны. А неистовое влечение… что ж, он, разумеется, мог оправдать это чувство – и отогнать его от себя.

Но, сказать по правде, Джек помог нескольким семьям бежать из Франции, вообще не получив от них никакого вознаграждения. Эти французы и француженки покинули свою страну, бросив все, что у них было; он даже не думал отказывать им. Но с графиней д’Орсе все было иначе. Джек знал, что ни в коем случае не должен примешивать к делу ее спасения личные чувства. Их отношения должны были оставаться сугубо безличными – в этом он нисколько не сомневался.

Она была просто слишком соблазнительной и слишком интригующей. Она будоражила слишком много чувств, и Джек с легкостью мог привязаться к ней. А он не нуждался в привязанностях вне своей семьи. Он жулик, контрабандист и шпион, и он любил свою жизнь такой, какой она была: ему нравилось существовать вне общества, ему нравилось находиться в бегах.

Что же касается их поцелуя, то Джеку стоило перестать думать об этом. До сих пор он никак не мог выбросить злосчастный поцелуй из головы. Джек не мог вспомнить, чтобы когда-либо был так возбужден, но, целуя ее, не мог отделаться от ощущения, будто сжимает в объятиях невинную дебютантку.

И все же он прекрасно знал: она была графиней, взрослой женщиной, вдовой и матерью. Она не была невинной и неопытной. И если бы Джек поверил, пусть даже на мгновение, что может испытать блаженство в ее постели, и при этом не увлечься ею всерьез, он бы немедленно соблазнил ее. Но он не думал, что сможет с легкостью покинуть красавицу графиню после одной-единственной ночи, так что предпочел держаться от нее подальше.

Поэтому, независимо от того, что предлагала графиня, независимо от того, как она это предлагала, Джек не собирался отправляться во Францию ради нее. Никогда еще он не был настроен столь решительно.

– Ну вот, ты и добрался сюда, и ты цел и невредим. – Голос брата вдруг вторгся в его мрачные мысли.

В следующий миг Джека крепко сжал в объятиях высокий мужчина с золотистыми волосами, одетый гораздо изысканнее его. Увидев их вместе, любой безошибочно узнал бы в них родных братьев – ошибка в данном случае исключалась.

– Мы – в задней комнате, – явно излишне напомнил Лукас.

Джек был счастлив видеть старшего брата. Их отец оказался безответственным негодяем, который бросил их мать, когда Джеку было шесть лет. Лукасу в ту пору еще не исполнилось десяти. На протяжении нескольких лет их дядя, Себастьян Уорлок, управлял поместьем за них, главным образом на расстоянии, как землевладелец, не живущий в своем имении. Лукас стал во главе поместья примерно в двенадцать лет, переняв бразды правления в раннем возрасте. Теперь Лукас и Джек были близки, как только могут быть близки родные братья, хотя их характеры различались, как небо и земля.

Лукас стоял во главе не только имения, но и всей семьи. Джек понимал, что тяжелая ноша упала с плеч брата, когда их сестры влюбились и вышли замуж. Теперь Лукас проводил большую часть времени в Лондоне или на Европейском континенте.

– Как дела? – спросил Лукас.

Джек улыбнулся:

– Разве тебе нужно об этом спрашивать?

– Ну вот, теперь передо мной – брат, которого я так хорошо знаю. Почему ты так вглядывался в толпу? – Лукас повел его в отдельную комнату.

Джек уже подумывал кое-что рассказать брату о графине д’Орсе, но заметил Себастьяна Уорлока, который стоял лицом к камину и спиной к ним. Как обычно, дядя был одет в черный бархатный сюртук и темно-коричневые бриджи. Лукас закрыл дверь, и глава шпионской сети премьер-министра обернулся.

– Ты редко опаздываешь. – Он пронзил Джека взглядом.

– Да, благодарю вас, со мной все в порядке, вашими молитвами, – язвительно отозвался Джек.

– Полагаю, он опоздал, потому что трудно путешествовать по стране, когда за твою голову назначена награда, – заметил Лукас, отодвигая стул от рассчитанного на четверых стола. В камине ярко горел огонь. На столе были хлеб, сыр, эль и виски.

– Когда твой брат обеспокоен, Джек, он начинает занудно бубнить одно и то же, как женщина, – сказал Уорлок. – А беспокоится он всегда о тебе. Впрочем, эта награда – идеальное прикрытие.

– Да, это идеальное прикрытие, – согласился Джек. Лукас занимался вывозом эмигрантов и тайных агентов с земли врагов, зачастую буквально вырывая их из рук неприятеля. Он был патриотом и тори, так что его активное участие в войне было совершенно естественным, и Уорлок знал это, когда вербовал его.

С Джеком была совсем другая история. В то время как Джек время от времени перевозил «людской груз» для своего брата или других агентов Уорлока, дядю больше интересовала информация, которую Джек доставлял через Ла-Манш. Многие контрабандисты наряду со своими грузами перевозили по этому маршруту ценные сведения. И все-таки большинство корнуолльских контрабандистов были французскими шпионами. Подобные игры казались Джеку забавными, и он знал: Уорлок прекрасно понимал это, когда несколько лет назад впервые обратился к нему.

– Подобный аргумент, возможно, и ввел бы меня ненадолго в заблуждение девять – десять месяцев назад, – возразил Лукас, – но это не собьет меня с толку теперь. Это очень опасная игра. Мне это не нравится. Себастьян, вы собираетесь погубить моего брата.

– Ты ведь знаешь, что не я назначил награду за его голову. Впрочем, мое первое правило – использовать любую возможность, а эта награда предоставила нам неисчерпаемые возможности. Тебя что-то задержало? – спросил Уорлок у Джека.

Тот сел на предложенный стул.

– Да, меня кое-что задержало, но не пресловутая награда. – Джек самодовольно ухмыльнулся, словно на самом деле провел ночь в объятиях Эвелин. А потом вдруг остыл. Он мог обольстить ее, и, возможно, именно так и стоило поступить. Но, с другой стороны, в этом случае он сейчас, вероятно, был бы на полпути во Францию, как ее мальчик на побегушках.

Лукас закатил глаза и, налив Джеку скотч, уселся рядом с ним. Уорлок улыбнулся и тоже опустился на стул. Себастьян был привлекательным мужчиной, но, в отличие от своих племянников, темноволосым. В свои сорок или чуть больше сорока он имел репутацию отшельника. Окружающий мир считал его кем-то вроде обедневшего и невоспитанного дворянина. Это было не так. И, невзирая на эту его репутацию, Уорлок не испытывал недостатка в женском внимании.

– Что у тебя есть для меня? – напрямик спросил он.

– Из очень достоверных, авторитетных источников мне стало известно, что Испания собирается выйти из коалиции, – сообщил Джек.

Его слова были встречены потрясенным молчанием. Война и без того складывалась для Великобритании и ее союзников не лучшим образом: Франция недавно взяла Амстердам и захватила Нидерланды. Голландия была теперь Батавской республикой. Начиная с ужасающего разгрома союзников во Флерюсе в прошлом июне, французы одержали множество побед.

– Ты подтверждаешь сведения, которые я уже слышал, – мрачно изрек Уорлок. – Теперь Питт должен оказать серьезное давление на Испанию, прежде чем мы ее потеряем.

Джек пожал плечами. Его не интересовали политические аспекты войны.

– А как насчет Вандеи? – поинтересовался Лукас.

Джек перехватил взгляд Лукаса. Их сестра Джулианна вышла замуж за графа Бедфордского в 1793 году. Он был сторонником роялистов и активно участвовал в Вандейском мятеже, направленном против революции. Увы, мятежники были подавлены тем летом, но, к счастью, Доминик Педжет благополучно добрался домой, к Джулианне, пережив жестокую резню. Но Вандея восстала снова. Сельскую местность близ реки Луары наполняли крестьяне, представители духовенства и знать, которые по-прежнему были в ярости из-за казни короля и насильственного отделения церкви от государства.

Мятежниками в Луаре командовал молодой аристократ Жорж Кадудаль.

– Он уверяет, что теперь в его распоряжении двенадцать тысяч солдат, а к лету будет еще больше. И снова у него возникает вопрос: когда? Он хочет знать, когда Великобритания нападет на Бретань, – спокойно сказал Джек. Но тут же вспомнил отчаяние и ярость Кадудаля.

– Уиндхэм еще не уточнил планы, – отозвался Уорлок. – У нас есть лишь тысяча солдат из эмигрантов, собранных для вторжения в Бретань, но нам предложили использовать французских военнопленных, и, если мы сделаем это, у нас будет в общей сложности около четырех тысяч человек.

– По крайней мере, мы знаем, что эти пленные умеют сражаться, – пошутил Джек.

Лукас улыбнулся, и напряженность, обычно сопровождавшая подобные беседы, ослабла.

– Обязательно нужно определить сроки операции, Себастьян, – высказал мнение Лукас. – Все мы знаем, что генерал Гош уже обратил множество мятежников в бегство. Один раз мы уже потеряли Вандею. И разумеется, мы не можем снова подвести восставших.

Джек знал, что он думал об их сестре Джулианне. Когда Вандейский мятеж разбили в пух и прах, ее муж потерял родовые имения своей матери. Его сердце было разбито – точно так же, как и сердце Джулианны.

– У нас немало проблем, но я постараюсь убедить Уиндхэма и Питта вторгнуться в бухту Киберон в июне, – пообещал Уорлок. – И ты можешь передать это Кадудалю.

Джек обрадовался, что он сможет сообщить какие-то новости, и новости эти должны были успокоить мятежников. Уорлок встал и посмотрел на Лукаса:

– Полагаю, тебе хочется перекинуться парой слов со своим братом. Я должен вернуться в Лондон.

– Хорошо, я отправлюсь обратно верхом, точно так же, как прибыл сюда, – сказал Лукас.

– Держи меня в курсе, – бросил Уорлок Джеку перед уходом.

Лукас задумчиво посмотрел на друга.

– Как ты думаешь, тебе будет очень трудно связаться с Кадудалем?

– Интересы Гоша в Вандее существенно осложнили эту задачу, – ответил Джек. – Но мы заранее подготовили средства связи, и наше общение закодировано. Ты волнуешься, как наседка за цыплят.

– Если я не буду волноваться о тебе, тогда кто? – мрачно изрек Лукас. – И я не шутил – меня чертовски измотала эта история с наградой за твою голову. Каждый день твоя жизнь подвергается риску. И этот риск намного серьезнее, чем тот, с которым ты сталкиваешься во время плавания.

Старший брат наклонился еще ниже и сообщил:

– Капитан Барроу охотится за тобой. Недавно он хвалился этим на званом вечере в доме Пенроуза.

У Барроу была серьезная репутация, но Джека это позабавило, и он лишь пожал плечами:

– Что ж, я поднимаю брошенную им перчатку.

– Ты когда-нибудь будешь относиться к жизни серьезно? – настойчиво спросил Лукас. – Все скучают по тебе, волнуются о тебе – не только я.

Джек почувствовал, что смягчается. Сказать по правде, он и сам сильно тосковал по сестрам.

– Амелия вот-вот родит своего первенца, – напомнил Лукас.

– Ребенок должен появиться на свет в мае.

– Все верно, – подхватил Лукас. – Но она выглядит так, словно может стать матерью в любой момент. Ты должен увидеться с ней, Джек.

И тут старший брат улыбнулся:

– Она так счастлива! Амелия – замечательная мать, и она так любит Гренвилла!

Джек иронично рассмеялся, хотя был по-настоящему счастлив за сестру: когда-то он считал, что Амелия останется старой девой, а в итоге она не только вышла замуж, но и стала мачехой троих детей и вскоре ждала появления на свет своего ребенка.

– До тех пор, пока он верен и честен.

– Он по-прежнему без ума от нее, – сообщил Лукас, и теперь оба брата наконец-то засмеялись вместе.

Их сестра была слишком серьезной женщиной, а Гренвилл считался весьма выгодной партией. И все же Амелии удалось увлечь его. Их союз казался действительно необъяснимым.

Джек осознал, что с нетерпением ждет воссоединения с родными, которому давно пора было бы случиться.

– Скажи Амелии, что я приеду навестить ее, как только смогу. – Джек уже почти жалел, что не может просто вернуться в Лондон с братом и заехать к Амелии прямо сейчас. Но война изменила жизнь каждого, в том числе и его жизнь. Настали мрачные, опасные времена.

Бледный, прекрасный образ Эвелин д’Орсе предстал перед его мысленным взором. Джек застыл в напряжении. Черт возьми, ну почему он никак не мог выбросить ее из головы?

– Что случилось? – встревожился Лукас.

– Тебе будет приятно узнать, что я отказался помочь красивой девице в беде, что я решил не рисковать жизнью ради женщины, которая стремится восстановить семейное состояние. – Джек сделал все возможное, чтобы произнести это насмешливо, хотя на самом деле чувствовал себя совсем иначе.

– О нет! Тебя отвергли? – Лукас не мог поверить своим ушам. – Ты выглядишь очень расстроенным.

– Никто меня не отвергал! – с жаром возразил Джек. – Просто уму непостижимо, что богатый муж оставил ее без средств к существованию! Но сейчас у меня нет времени, чтобы играть в рыцаря в сияющих доспехах и спасать ее.

Лукас засмеялся:

– Ты не в своей тарелке из-за женщины! Подумать только! Ты уверен, что это не она тебя отвергла? И о ком, скажи на милость, мы говорим?

– Это я отверг ее, – твердо произнес Джек. Но вдруг ему вспомнилось то, как он покидал Розелинд и какой потрясенной и несчастной она была. – Мы говорим о графине д’Орсе. И, Лукас… У меня нет ни малейшего желания попадаться на этот крючок. – Помолчав, он добавил: – Независимо от того, как она красива и насколько отчаялась.

– С каких это пор ты способен попасться на крючок женщины? – удивился Лукас.

Джек угрюмо взглянул на него. Возможно, пришла пора быть честным если не с братом, то хотя бы с самим собой.

– Четыре года назад я вывез ее из Франции, вместе с мужем и дочерью. Вся проблема заключается в том, что я не смог забыть ее тогда и, боюсь, не могу забыть сейчас.

Глава 4

Трактир «Черный вереск» был набит битком; все столы оказались заняты. По всей видимости, в этот пятничный вечер множество живущих по соседству деревенских мужчин заглянуло сюда на кружку эля. Отовсюду доносились громкие, резкие отголоски разговоров. Табачный дым так и носился в воздухе.

Эвелин неловко поерзала на стуле. Ее не заботила ни эта толпа, ни человек, ради встречи с которым она пришла сюда. Это был очень крупный темноволосый мужчина в полосатом свитере с надетым поверх жилетом. За жилетом виднелись пистолет и кинжал. Черные брюки мужчины были заправлены в сапоги. Он был небрит, носил серьгу в ухе, а во рту чернел один из передних зубов.

А еще от него исходил острый запах, и отнюдь не моря. Эвелин подумала, что этот человек наверняка не мылся целый месяц.

С момента ее напряженной встречи с Джеком Грейстоуном прошло несколько дней. Эвелин по-прежнему отказывалась верить в произошедшее: и в то, что она поцеловала его, и в то, что он ее отверг. И о чем она думала? Как могла вести себя так, пребывая в трауре? Как он мог оказаться таким неотзывчивым? Таким безразличным к ее бедам? Да еще и обвинил ее, назвав опасной! Эвелин никак не могла понять, что же он имел в виду.

А ведь все эти годы она втайне восхищалась Грейстоуном, считая его героем!

Но Эвелин чувствовала себя оскорбленной его отказом, равно как и тем, что он посмел судить ее. Это было несправедливым, хотя она и без того не понаслышке знала, что жизнь редко бывает справедливой.

После той злосчастной встречи, полная решимости двигаться дальше и сделать все ради дочери, Эвелин съездила на оловянный рудник. И была потрясена, когда увидела, в каком запущенном состоянии находятся рудник и хранилище. Новый управляющий хотел обсудить вопрос ремонта оборудования. Он считал, что не удается достичь необходимых показателей отгрузки металла, потому что из-за изношенности оборудования добывается недостаточно олова. Эвелин даже не пришлось уточнять, она и без того знала, что подобная реконструкция может обойтись дорого, очень дорого для нее. А когда она спросила мнения о работе предыдущего управляющего, заменивший его специалист не согласился с тем, что низкие показатели добычи олова объяснялись воровством.

Как же ей стоило поступить в столь бедственной ситуации? Эвелин должна была находиться рядом с Эме, обучая ее читать и писать, танцевать, играть на фортепиано и шить. Но теперь у них не было даже своего собственного фортепиано, и вместо того, чтобы заниматься с дочерью, Эвелин сидела в трактире «Черный вереск», собираясь обсудить чрезвычайно опасное предложение с другим контрабандистом – этим субъектом с пугающей внешностью.

Эвелин ходила на могилу Анри каждый день, принося свежие цветы. Но вместо того, чтобы тосковать по мужу, она злилась на него.

Но еще больше она злилась на Грейстоуна.

Ход ее мыслей прервали.

– Значит, вы хотите, чтобы я сгонял во Францию и привез сундук вашего мужа, – ухмыльнулся Эд Уайт. Кажется, эта идея пришлась ему по душе.

Эвелин вздохнула и сосредоточилась на сидевшем напротив человеке. Ей не потребовалось много времени, чтобы решиться нанять нового контрабандиста. Тот факт, что Эвелин не могла рассчитывать на доходы от деятельности рудника, сделал выбор за нее, и Джон Трим назвал ей несколько имен подходящих людей. Впрочем, Трим явно был не в восторге, упоминая об Уайте и его приятелях.

– Это шайка головорезов, миледи, – предостерег он. – И ни одной знатной даме не стоит иметь дело с такими, как Уайт и его дружки.

Эвелин не объяснила ни то, для чего ей потребовалось беседовать с другими контрабандистами помимо Грейстоуна, ни то, что у нее просто не осталось выбора. Но теперь она почти пожалела о принятом решении. Уайт был невероятно грубым внешне, с его почерневшим зубом, отвратительным запахом и похотливым взглядом.

Эвелин мрачно подумала о том, что этот Уайт выглядит очень ненадежно. Он напоминал ей барышника, которому палец в рот не клади, или просто проныру. И, в довершение всех неприятностей, контрабандист продолжал рассматривать ее через прозрачную вуаль. Он то и дело бросал взгляды на грудь Эвелин, даже притом, что вырез горловины платья был очень высоким. Уайт заставлял Эвелин чувствовать себя крайне неловко. Когда Грейстоун типично по-мужски оценивал ее, она не пугалась так, как сейчас.

– Я понимаю, что это опасная миссия, – сказала Эвелин, поправляя прикрепленную к шляпке вуаль. – Но я готова предложить вам весьма неплохую долю фамильных ценностей моего мужа. И я просто в отчаянии.

Эвелин повторяла то, что говорила совсем недавно, но старательно сохраняла ровный тон голоса. Она не могла молить Уайта, как на днях умоляла Грейстоуна.

Уайт усмехнулся, глядя на нее:

– И что же это за весьма неплохая доля, леди?

– Пятнадцать процентов.

Эвелин опустила глаза на свои обтянутые перчатками руки, крепко сжатые на коленях. Она могла все еще чувствовать себя оскорбленной отказом Грейстоуна, независимо от того, что решила выкинуть это из головы, но у нее по-прежнему была одна серьезная проблема – Эвелин не давали покоя мысли об их поцелуе.

Она должна была забыть этот поцелуй. Ее поцелуй был постыдным. А его – будоражил Эвелин ночами. Волновал днями напролет. Не давал ей покоя даже теперь. Этот поцелуй заставлял ее тело томиться страстным жаром, а ощущать нечто подобное было сущим позором.

Эвелин и представить себе не могла, что мужчина способен целовать женщину с такой силой, такой страстью и таким напором.

Что ж, пришла пора забыть его. Он не был героем. Она ошиблась.

– И сколько же это – пятнадцать процентов?

Эвелин подняла глаза на Уайта:

– Трудно сказать.

Он засмеялся.

– Это что, шутка, миледи? – Контрабандист встал, собираясь уходить. – Если вы хотите, чтобы я отправился во Францию по вашим делам, вам придется как следует вознаградить меня, и не какой-то там «неплохой долей».

Эвелин вскочила:

– Пожалуйста, не уходите!

Ее сердце забилось. Помнится, во время встречи с Грейстоуном именно в этот момент переговоров она задумалась о том, чтобы воспользоваться своими женскими чарами. Но, к счастью, хотя Уайт и продолжал с вожделением поглядывать на нее, он, похоже, был всецело поглощен темой денег.

Уайт сел.

– За подобную работу я взял бы тысячу фунтов – авансом.

Эвелин тоже опустилась на стул, вобрав в легкие больше воздуха. Но на эти переговоры она пришла подготовленной. Она положила на стол свою расшитую бусинами черную бархатную сумочку и открыла ее. Потом отдернула клочок ткани и развернула серьги с сапфирово-бриллиантовыми подвесками.

У Эвелин осталось так мало того, что можно было предложить для заключения сделки! У нее сохранились лишь подходящие к серьгам сапфировое колье и сапфировое кольцо, а еще жемчуг, камея и изумительной красоты обручальное кольцо с бриллиантом.

Глаза Уайта округлились, и он схватил серьги, жадно рассматривая их. Эвелин вздрогнула, когда контрабандист попробовал одну из серег на зуб.

– Что еще у вас для меня есть?

Эвелин задохнулась от возмущения:

– Эти серьги с подвесками дорого стоят!

– Они явно не обошлись вам в тысячу фунтов. Сомневаюсь, что вы заплатили за них хотя бы пенни. – Он ухмыльнулся, и его черный зуб заставил Эвелин отвести взгляд.

Этот тип был абсолютно прав, хотя и груб – эти серьги не стоили ей ни пенни.

– Их подарил мой любимый муж, – прошептала она.

– А теперь у вас не лучшие времена. Ну да, я слышал, все вокруг слышали. Выходит, он явно оставил вам что-то ценное в том сундуке во Франции. Но если вы хотите получить это, вам нужно заплатить гораздо больше, чем стоят эти серьги.

Эвелин хотелось плакать. Она вытащила из сумочки подходящее к серьгам кольцо и положила его рядом на стол. Это был сапфир в пять каратов, окаймленный бриллиантами.

Уайт схватил украшения, сунул их в носовой платок и запихнул в задний карман брюк. Потом встал и улыбнулся:

– Я вернусь через неделю-другую. Тогда-то мы и сможем продолжить разговор.

Эвелин подскочила на месте:

– Постойте-ка, мистер Уайт, я рассчитываю на то, что вы отправитесь во Францию прямо сейчас!

Но контрабандист невозмутимо направился к выходу. На полпути он обернулся и усмехнулся, потом шутливо отдал ей честь, махнув пальцем у виска. Не веря своим глазам, Эвелин схватилась за стол, а Уайт между тем не спеша пробрался сквозь толпу и скрылся в дверном проеме.

Он уходил – с ее драгоценностями! Эвелин промчалась через общую комнату, в ужасе осознавая смысл произошедшего: она только что отдала свои сапфиры незнакомцу, не заслуживающему доверия, очень неблагонадежному незнакомцу. Увы, когда Эвелин добежала до парадной двери трактира, Эд Уайт уже вскочил на коня и ускакал прочь.

Эвелин в бессилии сползла по дверному косяку. Неужели этот тип только что украл ее драгоценности? Или он на самом деле собирается вернуться и планирует отправиться во Францию вместе с ней? О, она так не думала!

И вдруг Эвелин осознала, какой необычайно наивной она была, заплатив этому типу авансом. Одно дело – заплатить заранее Грейстоуну за то, что он вывез ее из Франции, в конце концов, она уже была на борту его судна! И Эвелин по-прежнему доверяла Грейстоуну: даже если он поцеловал ее, отверг ее и ушел от нее, на него можно было положиться настолько, чтобы заплатить авансом, ведь он был, по рождению и по натуре, истинным джентльменом. Он никогда не обокрал бы ее – он выполнил бы свою миссию. Но Уайт был контрабандистом, бандитом, а теперь еще и проклятым вором.

Вот черт!

Эвелин поспешила уйти из трактира прежде, чем Трим успел пригласить ее на ланч в компании своей жены. Слезы жгли глаза. «Нужно найти способ как-то вернуть себе эти сапфиры», – подумала Эвелин. Но даже притом, что она была полна решимости, мудрая часть ее существа прекрасно понимала: это – безнадежное дело. Ее обокрали, надули самым банальным образом.

И что теперь? Она не могла позволить себе потерять те украшения – у нее осталось так мало ценностей… И тут образ Джека Грейстоуна снова замаячил перед мысленным взором. Выругавшись, Эвелин схватила узды своей кобылы. «Это он во всем виноват!» – в ярости решила Эвелин. Страх за будущее дочери неотступно терзал ее. Эвелин боролась с подступающими слезами. Она не могла уступить настойчивому желанию расплакаться – она должна была найти в себе силы, чтобы справиться с этой ситуацией.

Спустя час кобыла рысью влетела в ворота Розелинда, хрустя гравием под копытами. Эвелин была мрачнее тучи. Она решила при удобном случае встретиться с Уайтом лицом к лицу и каким-то образом заставить его вернуть сапфиры. Она могла бы даже заручиться поддержкой Трима, попросить его помочь. Вероятно, если компания сельских жителей хорошенько прижмет бандита, он вернет сапфиры.

Впрочем, Эвелин уже и не надеялась на это. Стоило ей остановить кабриолет перед конюшней, как из дома вышел Лоран, поспешив на помощь хозяйке.

Бросив на Эвелин взгляд, он встревожился:

– Что случилось?

Выйдя из экипажа, она потрепала кобылу по шее.

– Меня обвели вокруг пальца.

Лоран застонал:

– Я знал, что вам не стоит связываться с обычными контрабандистами!

– Я отдала Эду Уайту свои сапфировые серьги и кольцо, и я ни капли не сомневаюсь, что больше никогда не увижу этого субъекта.

– Ах, я знал, что вам следует попробовать снова обратиться к Грейстоуну! Он не обокрал бы вас, он, может быть, и контрабандист, но он – дворянин!

Эвелин принялась отвязывать кобылу от повозки. Лоран был прав – Грейстоун никогда не обокрал бы ее. «Но если бы Лоран только знал, что произошло на самом деле!» – мелькнуло в голове Эвелин.

– Лоран, я ведь уже говорила вам, что он предельно ясно отказал мне – после того, как я просила и умоляла его.

Лоран отвел кобылу в конюшню, в стойло. Эвелин молча стояла и смотрела, как он запер за лошадью дверь и вышел наружу.

– Но вы красивы, вы – женщина, и вы – в беде. Ни один мужчина не смог бы остаться равнодушным.

Эвелин задрожала, вспомнив охватившую их страсть и последовавший пылкий поцелуй, а заодно и то, как Грейстоун в конечном счете еще и обвинил ее, назвав опасной.

– Но он действительно ушел, – сказала она, ощущая, как загорелись и, видимо, покраснели щеки.

– Мадам, что произошло на самом деле? Вы переживаете вот уже несколько дней!

Эвелин пристально взглянула на него. Если и был кто-то, кому можно было довериться, так это Лоран.

– Я сказала вам не все. Он обмолвился, что счел меня очень красивой, но он все еще собирался отказать мне. И… я поцеловала его.

Лоран встрепенулся:

– Вы поцеловали его?

Эвелин снова вспыхнула, ее сердце неистово заколотилось в ожидании упреков Лорана по поводу того, что она вела себя в высшей степени неприлично.

– Не знаю, что на меня нашло, а потом он ответил на мой поцелуй, – грустно рассмеялась она. – Это был самый настоящий поцелуй, но Грейстоун все равно отказал мне.

Лоран с трудом оправился от потрясения.

– Не может быть!

Ей не хотелось рассказывать все, вплоть до мельчайших деталей, так что оставалось лишь пожать плечами.

– Я сожалею о поцелуе – разумеется, сожалею, ведь я в трауре, – призналась она. И, немного помолчав, добавила: – Он казался разъяренным, когда уходил.

– Вы, должно быть, ошиблись! Вы милая, добрая женщина, и вы так красивы, что у любого мужчины дух захватит! – твердо произнес Лоран. – Он идеальный кандидат для этой задачи, графиня. Мы с вами знаем, насколько он бесстрашен и насколько он умел. И мы ведь говорим не о нескольких семейных реликвиях. Мы ведем речь о будущем Эме. Поэтому для вас пришла пора уладить все разногласия – вам стоит опять обратиться к нему.

Эвелин поперхнулась от неожиданности.

– Прошу прощения, что вы сказали?

– Вы хотите растить Эме в роскоши или в нищете? – напрямик спросил Лоран.

Эвелин потрясенно плюхнулась на деревянную скамейку перед конюшней.

– Выходит, я должна опять обратиться к нему, наступив на свою гордость? Умолять его снова? И что потом? – Она тотчас зарделась, стоило представить еще одну пылкую встречу.

– Ну, мы с вами прекрасно знаем, что вы – не распутная женщина. – Лоран сел около Эвелин, дружески взяв ее руки в свои. – Вам стоит написать ему искреннюю, очень душевную записку с извинениями. А еще в этой записке вы должны дать ему понять, что он здесь – желанный гость, в любое время.

Эвелин осторожно взглянула на него:

– Я, может быть, и поцеловала его, но он действительно ответил на мой поцелуй.

Но что, если она все равно принесет ему извинения? Изменит ли это что-нибудь? А вдруг он примет эти извинения – и тогда они смогут обсудить все вопросы?

– Так как? Мужчины могут быть такими глупцами – кому, как не мне, это знать. – Лоран улыбнулся. – Я не могу сказать вам, что именно стоит написать, ведь я не присутствовал при вашей встрече. Но мы, мужчины, крайне самолюбивы, и мы любим, когда оказываемся правы. Напишите ему, что вы от души сожалеете, если оскорбили его. Что вы и в мыслях этого не имели. Он будет доволен, графиня. И пригласите его вернуться в Розелинд.

Эвелин изумленно смотрела на слугу. Неужели она действительно могла бы написать подобное письмо с извинениями? С одной стороны, она не испытывала ни малейшего желания делать это, хотя, стоит признать, во время встречи с Грейстоуном Эвелин вела себя неподобающе. Впрочем, как и он сам.

– Кого еще вы могли бы попросить отправиться ради вас во Францию?

Эвелин задрожала. Черт возьми! Лоран был прав. Ей требовался Джек Грейстоун.

– Можете сказать, что в данный момент вы совершенно растеряны, вы только что потеряли мужа. Мадам, я уверен, что вы найдете нужные слова, чтобы потешить его мужское самолюбие. Вы можете даже сообщить ему, что он был совершенно прав, отказавшись от ваших нелепых попыток добиться его расположения. Это замечание придется ему по душе!

Эвелин задавалась вопросом, прав ли Лоран. Большинство мужчин, вероятно, можно было покорить подобного рода извинениями, но она не думала, что Грейстоун походил на остальных представителей сильного пола. И все же Эвелин по-прежнему была в отчаянии. Раз уж Грейстоун не откликнулся на ее мольбу о помощи, как настоящий герой, у нее не оставалось иного выбора, кроме как попытаться им манипулировать.

– И когда он придет – а он обязательно придет, – вы не должны упоминать о том, чего от него хотите. Доверьтесь мне. Он быстро захочет знать, почему вы не молите его о помощи. А вы должны играть противоположную роль – вы совсем одиноки, безутешны. Вы потеряли всякую надежду.

Эвелин с интересом смотрела на верного слугу, ведь сценарий, который изложил Лоран, начинал казаться весьма жизнеспособным.

– И может быть, мне стоит сказать ему, что я отказалась от своей затеи. Что это слишком опасно – отправляться в Нант, в мой старый дом, искать там какой-то древний сундук, – никто не способен совершить такой подвиг. И мне придется смириться с новыми обстоятельствами моей жизни.

– Вот теперь вы рассуждаете очень разумно, – похвалил Лоран, по очереди расцеловав ее в обе щеки.

Но станет ли Грейстоун настаивать на том, что ему по силам привезти сундук? А с другой стороны, как она узнает об этом, если не попытается? Эвелин совершенно не нравилась идея играть в подобные игры с Грейстоуном, но она дошла до крайней степени отчаяния.

– Я напишу ему, – решилась Эвелин, тщательно обдумывая новый план. – И я отправлю письмо одной из его сестер.

– Вы должны передать письмо лично, это позволит вам встретиться с его сестрами и подружиться с ними, – посоветовал Лоран. – Леди Педжет замужем за сыном необыкновенной француженки – много лет назад вдовствующая графиня Бедфордская дружила с Анри.

Эвелин об этом не знала.

– Вы специально это узнавали?

– Разумеется, узнавал. Эме для меня – как дочь.

Эвелин порывисто обняла его.

– Сейчас я чувствую себя немного лучше, – прошептала она, нисколько не кривя душой. Эвелин даже оживилась: она не была в Лондоне два года, и теперь ей вдруг стало казаться, что это путешествие с поросших мхом болот в столицу следовало совершить гораздо раньше. И несомненно, леди Педжет в курсе, где искать своего брата. Но Эвелин не хотела излишне обнадеживать саму себя. Вместо этого ее охватило сильное беспокойство.

– И вас наверняка еще больше обрадует новость о том, что сегодня здесь был гость, – к вам заезжал джентльмен, весьма привлекательный и элегантный. – Лоран улыбнулся. – И он оставил записку.

Эвелин удивилась:

– Кто это был?

– Лорд Тревельян, – ответил Лоран.

Его судно благополучно бросило якорь в бухте, и Джек выскочил на берег из шлюпки, на веслах которой сидели двое его людей. Он привык к подобному маневру, поэтому приземлился на влажный песок, даже не замочив носки своих сапог.

– Поднимитесь на сторожевую башню и будьте начеку, – приказал Джек. – Я надолго не задержусь.

Насупившись, его люди вытащили лодку на песок. Джек не винил их за проявление недовольства. Они оставили французский Роскоф на рассвете, и члены команды с нетерпением ждали встреч с семьями. Большинство его людей жили в маленькой деревне Лоо или ее окрестностях. Они уже направлялись к дому Джека на острове, Лоо-Айленд, но капитан неожиданно решил отклониться от курса.

Когда его люди скрылись из вида, направившись вверх по пролегавшей между утесами тропинке, Джек стал подниматься по деревянным ступеням, которые вели к дому чуть выше бухты. Он бросал якорь в этой бухте раз сто и теперь даже в ранних вечерних сумерках без проблем двигался вверх по неровным ступеням и каменистой тропинке по направлению к Фарадей-Холл. Роберт Фарадей вкладывал средства в проекты Джека с тех пор, как тот стал командовать своим первым судном, восемь лет назад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Санкюлотами называли революционно настроенных представителей городской бедноты. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.)

Вернуться

2

Стиль назван по имени знаменитого мастера английского мебельного искусства XVIII века Томаса Чиппендейла и характеризовался сочетанием строгих форм, изящных линий и причудливых узоров.

Вернуться

3

Фритредеры – лица, занимающиеся фритредерством, то есть свободной, беспошлинной торговлей. (Примеч. ред.}

Вернуться

4

Хабеас корпус акт – законодательный акт, принятый парламентом Англии в 1679 году. Определял правила ареста и привлечения арестованного к суду, служил гарантией свободы личности и законности ареста.

Вернуться

5

Шлюп – малый парусный корабль со скудным вооружением.

Вернуться