Тимур Суворкин
Ариадна Стим. Механический гений сыска

© Суворкин Т. Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Допросная полнилась запахом крови и железа. Тело убитого дознавателя уже накрыли брезентом, но меня все равно передернуло от того, что я увидел внутри. Кровь всюду: на полу, на сводах потолка, на беленом кирпиче стен, выщербленном чудовищными ударами стальных лезвий. Рядом с зарешеченным окном отпечаток пятерни, точно убитый жандарм в последний миг рванулся туда, надеясь докричаться до помощи.

Сопровождающий меня полковник не проронил ни слова, лишь жестом подозвал к окну, указывая наружу. Я всмотрелся во мрак внутреннего двора. То, что расправилось с дознавателем, было сейчас там. Глаза невысокой фигуры горели синим неживым светом. Запертая во дворе-колодце, отсеченная от свободы стальными дверьми, она загнанными зверем стояла в углу, уже утратив надежду вырваться.

Дверь в допросную распахнулась, и появившийся человек в расшитом мундире что-то быстро зашептал полковнику, но тот прервал вошедшего резким движением.

– Вам надо, вы и делайте. Хотите брать живой – отправляйте своих людей. Я туда никого не пошлю, увольте.

Полковник искоса посмотрел в коридор, где все еще лежали разбитые револьверные винтовки и окровавленный, вскрытый чудовищным ударом лезвий стальной жандармский нагрудник.

Будто услышав наши голоса, стоящая во дворе фигура рывком повернулась к нам. Холод светящихся синих глаз пронзил темноту, и я почувствовал, что она внимательно, тщательно запоминая, рассматривает нас. В то же мгновение полковник оттащил меня от окна, словно не был уверен в прочности решеток.

– Почему вы дали мне это увидеть? – наконец сумел спросить я.

Жандарм с сочувствием посмотрел на меня.

– Я семье твоей, Виктор, многим обязан. Очень многим. Поэтому возвращаю долг. Я зачем тебе сказал приехать? Чтоб ты своими глазами посмотрел. Ты же знаешь, что в следующем году уже сыскному отделению с этой тварью столкнуться придется. Вам, понимаешь? А у тебя образование какое? Духовно-механическое училище же? Ты понимаешь, что тебя могут заставить заниматься ею? Как вот его.

Полковник кивнул на мертвого дознавателя.

– Виктор, прошу, как только узнаешь, что оно появится в сыскном отделении, найди любой предлог, но уезжай из столицы. Отпуск, болезнь, увечье себе нанеси, что угодно, но уезжай. Ты же как он не хочешь закончить?

Конец фразы потонул в лязге железа. Ворота внутреннего двора распахнулись, и туда повалили люди в черных кирасах. Ярко вспыхнул синий свет глаз. Фигура отшатнулась в угол, прижимаясь спиной к стене, но стоило вошедшим приблизиться вплотную, как она развернувшейся пружиной рванулась вперед. Раздались выстрелы, крики, скрежет металла, тяжелые удары лезвий по мясу и хлопки шоковых разрядников.

Полковника передернуло.

– Помни, Виктор, год, он быстро пролетит. Очень быстро. Поработай, поднакопи денег, а потом беги из столицы. Куда угодно беги, но только от этого подальше.

Часть первая. Человек в футляре

0001

«Петрополис. Город, над которым никогда не восходит солнце. Краснокирпичные фабрики и темные от копоти поезда, грохочущие по улицам полицейские локомобили и сторожевые броненосцы, режущие мертвые воды залива, – все это извергает удушливый черный дым, застилающий небеса на многие версты вокруг. Я поднимаю голову – смог над столицей империи никогда не исчезает, но сейчас ледяной ветер с залива делает его пелену реже, позволяя увидеть искристый электрический свет плывущих над дымным морем дворцов. Хрустальные, легкие, точно останки стрекоз, они возносятся в небеса на тонких ажурных опорах. Интересно, видно ли их хозяевам нас, ту толпу, что заполняет улицы города? Наверное, видно, иначе почему в смехе, доносимом оттуда шквальными порывами ветра, я чувствую царапающие, почти истерические нотки?

Ветер стихает. Дым Фабричной стороны вновь заволакивает небо. Улицы погружаются в клубящуюся тьму. Нагрудный ацетиленовый фонарь не может осветить путь и на десять шагов вперед. Толпы вокруг меня больше нет, вместо нее неясные, кашляющие кровью силуэты, несущие на своих плечах саван из смога. Проверив двухзарядный пистолет и нашарив в кармане кастет, я ускоряю шаг. Дымная тьма, единственная полновластная хозяйка этих улиц, дрожит вокруг меня. Дрожит от предвкушения. Предвкушения той крови, что прольется сегодня в столице, если я допущу хотя бы одну ошибку…»

– Ну, что думаешь, Остроумов? Хорошее начало для книги? – вытащив ампулу табачной настойки, Парослав Котельников с щелчком зарядил трубку и, с наслаждением откинувшись в кресле, закурил. Лист в печатной машинке покраснел, ловя отсвет нагревательных спиралей, а затем кабинет старого сыщика стал медленно заполняться сладким густым дымом.

– Да, начало, конечно, отличное… – Я сделал вид, что занят тщательным размешиванием сахара в своем чае, а сам принялся подбирать верные слова в разговоре с начальником. – Но… Стоит ли так сгущать краски? Что значит «город, над которым никогда не восходит солнце»? К чему такие мрачные эпитеты? Вон второй раз за месяц уже солнышко показывается.

Я с наслаждением повернулся к окну, подставляя лицо закатным лучам. Огненный шар медленно катился к горизонту, и наполненный его светом дым топил улицы в золоте. В воздухе плыл звон – вдали оживали шестерни колоколен, начиная звать к вечерне.

– Виктор, ну это же была метафора такая. Ну, или гипербола, черт их разберет…

– А про дворцы и толпу это у вас, простите, что был за пассаж? Парослав Симеонович, вы же детектив писать собрались, а не манифест коммунаров. Вы думаете, вам цензура такое издать позволит?

Котельников выдохнул сизый дым и пожал могучими плечами с явно деланым безучастием:

– Ну, не издадут так не издадут. Знаешь, Виктор, кто нужно, тот все равно прочтет. Эх, быстрее бы на пенсию по выслуге лет. Чтоб все к чертям: бумажки эти к чертям, все эти отчеты генерал-губернатору к чертям… Всех этих графов-евграфов и прочих высокосиятельств куда? Правильно: к чертям. Сдать дела, да в имение наконец махнуть. По утрам щучку буду ловить, а по вечерам над рукописью работать. Ты понимаешь, какая книга выйти может? Виктор, я ж за сорок лет службы такие дела раскручивал, что никому и не снилось. Одно дело Ваньки Апостола чего только стоило, а? Или Двойной человек? Волхвы Тараканьего бога? Холодный огонь князя Гагарова? Загадка малахитового душителя? Осиновый ребенок? Убийство на дирижабле Борей? А если цензура пропустит, то и про доктора Кибальчича и его ракетоплан написать можно будет. – Парослав заулыбался и мечтательно посмотрел в потолок. – Ах, Виктор-Виктор, какие дела были при покойном-то императоре, какие преступники… Сейчас таких уже нет. Перевелись. Нынче уж другое время настало… Механическое время… Бездушное.

Я не стал говорить о своем несогласии, лишь улыбнулся привычному ворчанию старого сыщика.

– Буду всенепременно рад прочесть ваши воспоминания, Парослав Симеонович. – Я вытащил из внутреннего кармана мундира сложенное прошение, решив, что раз уж речь зашла о механическом и бездушном, лучшего момента для его подачи не будет.

– И я буду рад… – Сыщик пробежал глазами по бумаге, и его лицо сразу стало жестким, нехорошим. – Буду рад, если ты до этого момента доживешь.

Повисло вязкое, тягостное молчание. Парослав недовольно отложил прошение.

– Добровольцем, значит, решил вызваться… Виктор, честно скажу, я не хочу, чтобы ты испытывал механизм.

– А кто тогда? Это же приказ самого министра внутренних дел – не будет добровольцев, все равно кого-нибудь из наших вам назначать придется. Я хоть в технике разбираюсь. Да и семьи у остальных…

Вновь повисло молчание. Мы смотрели на клубы дыма.

– Считаете, все же будут проблемы с механизмом, Парослав Симеонович? Все же целый год доработка шла.

– А ты сам как думаешь? Или, может, решил, что у тебя все гладко выйдет?

Я попытался не выдавать эмоций и пожал плечами:

– Вы сами слышали, что в Инженерной коллегии сказали. Механизм исправлен и отлажен. Машинерия в голове заменена. Так что, надеюсь, в этот раз все обойдется.

– В этот раз обойдется? – Парослав Котельников взорвался. – Да ты сам же видел все глазами своими! Один сбой – и пожалуйста! Труп! А о раненых я уж и не говорю! А ты про арестанта слышал? Слышал, что ребята из военного суда говорили? Следователь только на минуту вышел, а как вернулся – у парня ни глаз, ни челюсти. Лежит на бетоне, кровью и слюнями исходит, а машина над ним стоит, зубами его поигрывает. Ну что, хватит тебе? Или, может, настройщика вспомним, которого механизм как карася выпотрошил? И вот теперь его к нам на испытания! Ты же пойми, у механизма этого шестерня какая не туда повернется в голове, и все, пойдут кишки по закоулочкам!

– Парослав Симеонович, да поймите, я только рад отказаться. Но кого вместо меня-то пошлете на апробацию? Я хоть образование техническое имею.

Мы помолчали, прошение все так же белело на зеленом сукне стола. Наконец, Парослав Симеонович щелкнул автопером и размашисто расписался, с раздражением грохнув поверх гербовую печать. Чуть подумав, сыщик открыл ящик стола. На бумагу с тяжелым стуком лег кованый двуствольный пистолет.

– На, и чтоб при себе держал день и ночь.

– Картечь?

– Картечь, родимая. Если хоть что-то тебе покажется не так, сразу жахай по тулову, а потом уже с револьвера все пять пуль в голову стерве этой механической, чтоб наверняка. И плевать, что там их высокосиятельства скажут, тебе главное – живым остаться. Все, что стоишь? Брысь с глаз моих. Завтра машину доставят, отдохни перед этим как следует.

0010

В третьем часу дня у здания сыскного отделения остановился локомобиль Инженерной коллегии, доставивший похожий на гроб деревянный ящик. После краткого совещания он был с проклятиями поднят по мраморной лестнице и занесен прямо ко мне в кабинет, где уже собралась вооруженная команда агентов.

– Вам не нужно так беспокоиться. После прошлых… Инцидентов… Мы очень сильно обновили машинерию в ее голове. Такого… Досадного сбоя, подобного случившемуся у жандармов, больше не повторится. Сейчас механизм абсолютно, всецело надежен, – вмешался было тайный советник Инженерной коллегии граф Серафим Мороков, но добился этим лишь того, что Парослав Симеонович попытался сунуть ему в руки ломик, веля самолично вскрывать ящик.

Марать свой покрытый золотым шитьем мундир граф, конечно, не стал и, отодвинув ломик самым кончиком скрытых под белоснежной перчаткой пальцев, велел браться за дело своим подчиненным.

Железо стукнуло о дерево. Гвозди ноюще заскрипели, подаваясь. Крышка отошла в сторону, с глухим стуком падая на ковер. Не убирая руки от висящего на поясе пистолета, я аккуратно шагнул вперед, рассматривая лежащий в ящике сыскной механизм.

Лицо машины почти не отличалось от человеческого. Она могла бы показаться привлекательной молодой девушкой, если бы не сильная угловатость черт из-за металлических деталей, спрятанных под бледной биофарфоровой кожей.

Само тело самодвижущегося механизма скрывало простого покроя черное платье с кружевными манжетами, тонкая паутина которых обрамляла длинные механические пальцы. Темные волосы собраны в сложную прическу, явно скрывавшую те детали, что не удалось убрать под череп.

Кабинет наполнился сиянием: один из младших инженеров открыл окованный в железо чемоданчик, где лежал светящийся синевой флогистон. В глубине большого, едва ли не с кулак, энергетического камня то и дело рождались россыпи искр, отражающиеся на оплетающих его медных проводах.

Ослабив серебряные зажимы, не дававшие невесомому флогистону воспарить к потолку, инженер аккуратно взял камень и шагнул к лежащему посреди кабинета механизму.

С величайшей осторожностью посверкивающий искрами флогистон был помещен в грудь машины. Раздался громкий щелчок. Затем еще один. И еще. Камень замерцал и вдруг принялся медленно пульсировать синим огнем. Механизм вздрогнул.

Повисла тишина, и я мог бы поклясться, что услышал легкий стрекот вычислительных машин, начавший доноситься из-под черепа лежащей. Прошла одна минута, потянулась вторая, стрекот легких шестерней то затихал, то нарастал опять, и вдруг машина щелкнула веками, открывая светящиеся синим светом глаза. С чуть слышным скрипом механизм поднялся из своего гроба, вставая в полный рост.

– Добрый день, господа. – Голос машины оказался неожиданно мелодичным, похожим на игру музыкальной шкатулки.

Ее руки почти по-человечески отряхнули платье, сбрасывая опилки.

Парослав Котельников с сомнением осмотрел гостью с ног до головы и многозначительно показал на держащих ружья агентов.

– Одно резкое движение, и пуль в твоей голове станет больше, чем зубов, и да, день добрый. Остроумов, ну а ты что стоишь, как тополь серебристый? Давай, принимай богатство, доброволец ты наш.

Несколько растерявшись, я обернулся к инженерам.

– У нее есть имя?

Машина, впрочем, ответила мне за них:

– Самодвижущийся тактический интеллектуальный механизм модели Ариадна. Заводской номер: девятнадцать. Полицейская версия. Модернизированная. Исправленная.

С хрустом щелкнули суставы, и машина, резко дернувшись, шагнула ко мне. Металлические пальцы протянулись вперед. Все замерли. На столе невыразимо громко тикали часы. Я осторожно пожал холодную руку. Пальцы из оправленного в бронзу фарфора легко коснулись моей кожи. Рукопожатие закончилось. Я сделал шаг назад. Сыщики за моей спиной облегченно выдохнули.

– Очень приятно, господин Остроумов, я надеюсь, что мы с вами сработаемся, – произнесла Ариадна с улыбкой, которая мне совершенно не понравилась.

0011

– Виктор, ты там как, живой еще или тебя уже эта чертова кукла распотрошить успела?

Появившийся в дверях моего кабинета поручик Бедов отвлек меня от чтения. На лице сыщика, обычно несущем тяжелую печать двух войн и четырех браков, сейчас читался жгучий интерес.

– Лучше бы и вправду распотрошила. – Я с раздражением отложил толстые машинописные тетради с инструкциями, что шли комплектом к Ариадне. – Чувствую себя так, будто опять в духовно-механическое училище попал.

Поручик только присвистнул, глядя на бумаги, испещренные решетками логических схем, и, без приглашения упав на стул, принялся рассматривать то сидящую в углу кабинета машину, то меловую черту в двух метрах от нее, которой я попытался обозначить безопасную зону.

Ариадна не двигалась.

Раскачиваясь на стуле, поручик поднял свой длинноствольный револьвер, делая вид, что целится в механизм, но это, к разочарованию Бедова, не вызвало у Ариадны никакой реакции.

– Право, какая скука. И такими египетскими истуканами они думают нас заменить? Эх, сия вещица явно не стоила моей опасной ретирады с дежурства.

– Бедов, ты давай поаккуратней. Не пальни случайно. А то ты за разбитый локомобиль расплатиться до сих пор не можешь, а Ариадна, думаю, как полкорвета стоит, не меньше.

– Да ладно тебе. Спишем на самооборону, если что. – Поручик хмыкнул, но дурачиться все же перестал и револьвер опустил. – Ладно, ну так что она делать умеет?

– Да кто знает-то, сам же видишь, инструкции сперва надо все вычитать.

– Господи, всему тебя учить. Брось ты свои бумажки. Эй, кукла механическая, ты что умеешь?

Машина повернула голову к поручику, и я осознал, что это было ее первое движение с того момента, как я приказал ей сесть в углу. Вычислительные механизмы в ее голове громко защелкали, застрекотали железными кузнечиками. Сощурив глаза, Ариадна смотрела на Бедова.

Шли секунды. Машина молчала, оставаясь в той же позе. Бедов недоуменно поднял бровь. Молчание длилось. Длилось уже почти минуту, и наконец, когда я уже решил проверить механизм, Ариадна со щелчком улыбнулась и распрямилась на стуле.

– Судя по результатам анализа, я умею все то же, что умеете вы, господин Бедов, только, естественно, делаю это гораздо лучше и быстрее, что, однако, связано более не с совершенством моих механизмов, а с вашими весьма посредственными данными.

Я изо всех сил закашлялся, явно понимая, что в случае смешка Бедов напомнит мне про выплату давешнего карточного долга. Поручик же резко выпрямился на стуле, к его щекам прилила краска.

– Надеюсь, в таком случае твоих выдающихся данных хватит, чтобы понять, что твой шанс пройти испытания в нашем отделении сейчас очень сильно понизился.

– Господин Бедов, учитывая, что вам понадобится от шестидесяти до девяноста минут, чтобы осознать, что в данный момент вы пытаетесь завязать вражду с запрограммированным автоматом, я оглашу этот факт вслух сейчас, в целях экономии вашего маломощного вычислительного ресурса.

Я не выдержал и прыснул. Грохнув стулом, взбешенный поручик вышел прочь, на прощание напомнив занести семьдесят рублей, проигранные мной в преферанс.

0100

Шли дни. Я достаточно разобрался с машиной и уже начал давать ей простые поручения. Теперь с утра и до самого вечера кабинет полнился медным звоном: пальцы механизма с недоступной человеку скоростью били по пишущей машинке, перепечатывая скопившиеся отчеты. Инцидентов не было. Все шло так маслено-гладко, что волей-неволей сыскное отделение начало привыкать к странной машине. Даже Парослав Котельников, изначально смотревший на нее из-под насупленных бровей, завел теперь привычку в обед заходить в мой кабинет, чтобы сыграть с механизмом партию в шашки, до которых сыщик был редким охотником.

– Знаешь, наверно, погорячился я с Ариадной. Может, и будет с нее толк. Механизация-то труда дело нужное. – Парослав закурил и отодвинул доску прочь, признавая очередное поражение.

Остальные сыщики, наблюдавшие за поединком человека и машины, страдальчески застонали. Ариадна, не обращая на них внимания, вернулась к пишущей машинке. По кабинету опять поплыл привычный металлический звон.

– Сколько ты, Остроумов, еще планируешь ее в кабинете держать? – Парослав Котельников, прищурившись, смотрел на работающий напротив него механизм. – Думается мне, пора уже ее испытать в деле.

При этих словах ритмичный стук машинки на секунду сбился, но, возможно, мне просто послышалось.

– Расследования подходящего пока не могу найти, чтоб ее задействовать, вот в чем проблема. Да еще и со всеми этими фабричными забастовками на улицах стало неспокойно.

Парослав Котельников покусал ус, глядя в дымную мглу за окном.

– Вот в том-то и дело. Виктор, ни министр, ни Инженерная коллегия с нас не слезут. А на улицах неспокойней день ото дня. И если, не приведи господь, в заводских кварталах как следует полыхнет, то я бы предпочел, чтобы меня не отвлекали еще и с этими испытаниями. Время не ждет.

Стоящий за спиной начальника Бедов тут же воспользовался ситуацией.

– Виктор, у меня как раз есть дело на Обводном канале. Скину тебе его с удовольствием. Там и пострадавший труп, и свидетелей нет, да и на улицах этой кукле механической некому руки рвать будет – патрули всех разогнали. Так что для цивильных ваши маневры весьма безопасно пройдут.

– Бедов, золотая ты голова, ведь неплохая идея, – оживился Парослав Котельников. – Да, дело на Обводном действительно самое подходящее, давай вводи-ка их в курс.

– О, расскажу с превеликим удовольствием! – Поручик ухмыльнулся, довольный внезапным всеобщим вниманием, и принялся излагать произошедшее. – Итак, господа, сперва про покойного: Меликов, учитель музыки в гимназии и мой давний знакомец по карточному столу. Умер, кстати, не успев стребовать с меня пятидесяти рублей долга, что, сами понимаете, характеризует его очень положительно. Впрочем, важнее другое, вам обязательно надо знать, что экземпляром Меликов был презанятнейшим. Представьте, абсолютно в любую погоду он выходил из дома в калошах и с зонтиком и непременно в теплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из замши, и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он все время прятал его в поднятый воротник. Меликов всегда носил темные очки, фуфайку, а когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у него наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил его от внешнего мира. Диспозицию понимаете?

Бедов взял почти театральную паузу, чуть наклонил голову, с наслаждением оглядывая своих слушателей, и лишь затем продолжил:

– Ну а теперь, господа, к главному. Три дня назад Меликов умер у себя дома от разрыва сердца. Ну, умер, казалось бы, и умер, дело обычное, но дверь в его комнаты явно была взломана, и знаете, где лежал его труп? Готовьтесь! Его труп нашли внутри футляра от контрабаса!

Стук по печатной машинке вдруг прекратился, и Ариадна обернулась к нам.

Из механизма послышался странный звук, будто по хрусталю забили маленькие серебряные молоточки. Миг – и этот звук превратился в странное подобие смеха.

– Почему вы не радуетесь? – Ариадна удивленно посмотрела на нас своими светящимися глазами. – Рассказ получил явно иронически окрашенное окончание.

По кабинету вновь поплыл хрустальный перезвон, и я тяжело выдохнул, осознавая, что работать с выданным механизмом будет даже сложнее, чем я ожидал.

0101

Обводной канал встретил нас ревом фабричных гудков и криками бастующих. Трубы лепящихся по берегам фабрик больше не курились дымом. Истончившаяся пелена смога открывала десятки неразгруженных барж у причалов и перегородившие улицы баррикады, перед которыми замерли составы с углем. Уже третий день на Обводном шла стачка. Впрочем, сходящие с приставших пароходов, закованные в броню жандармские части ясно давали понять, что и в этой части города сокращать четырнадцатичасовой рабочий день фабриканты не намерены.

Пока что активных действий никто не предпринимал: выкаченные на набережную пулеметы были зачехлены, но я все равно предпочел припарковать свой локомобиль за часовней Парамона Угледержца, чьи массивные стены в случае чего защитили бы новенькую машину от шальных пуль. Сверившись с адресом, я указал Ариадне на облезлый, лишенный всяких украшений доходный дом в переулке рядом с нами. Вскоре его хозяйка уже вела нас в жилище покойного учителя. Миновав гнилую, с въевшимися в дерево пятнами нечистот черную лестницу, мы поднялись на третий этаж и, толкнув дверь, чей замок нес явные следы взлома, прошли в комнаты, что снимал покойный.

Внутри пахло сыростью и сердечными каплями. Я огляделся: на стенах потертые обои в мелкий цветочек и несколько дешевых литографий в рамках, мебели мало, да и та, что есть, из сосны, пол дощатый, укрытый старыми, почти лишившимися ворса коврами совершенно неопределенного цвета.

Единственные дорогие вещи в комнатах – музыкальные инструменты. Скрипка, виола и даже контрабас, кожаный футляр от которого валялся на полу, распахнув к нам свое обитое бархатом нутро.

– Как он только там поместился? – Я заглянул внутрь, не находя, впрочем, ничего интересного.

– Да что тут помещаться, он и до болезни как воробушек был, – откликнулась квартирная хозяйка, и ее голос вдруг задрожал. – А как слег, то и вовсе уже и пить, и есть перестал.

Я сверился с записями.

– Десять дней тому назад Константин Меликов слег с нервной горячкой, верно? Вам известно, что послужило причиной припадка?

Хозяйка только грустно покачала головой:

– Кто же знает-то? За обедом еще с Костей виделись, он у меня столовался, щей две тарелки съел, такой у него аппетит был, да все хвалился, как он вечером на благотворительный бал пойдет, да на попечителя какого-то вживую смотреть. Я таким счастливым его и не видела никогда. А на следующий день, как к нему за оплатой комнат зашла, он в бреду уже лежал, даже с кровати подняться не мог. Так все семь дней и метался. Я уж его кормила как могла, пыталась капли сердечные давать, да вы́ходить не смогла. – Женщина с тяжелым вздохом опустила голову. – Костя, он такой хороший был всегда. Добрый. За что ему такая смерть?

– Вы нашли тело три дня назад? – Я вновь сверился с показаниями.

– Да, пришла утром с лекарствами, вижу: дверь открыта, а его нигде нет, только возле кровати футляр лежит от его контрабаса, и из него край тряпочки торчит. Такого же цвета, как у Кости ночная рубашка. – Хозяйка всхлипнула. – Я защелки открыла, а там он лежит. Мертвый. И лицо у него страшное такое, будто он самого Сатанаила увидел.

Хозяйка широко перекрестилась и покачала головой.

– Я и сама от его вида чуть богу душу не отдала, хорошо еще на крик соседи прибежали, иначе бы и не знаю, что со мной теперь было.

– За время болезни к нему кто-нибудь приходил? Или, возможно, ему были угрозы? Или в бреду он говорил что-то важное?

Квартирная хозяйка лишь отрицательно покачала головой, и когда все вопросы закончились, я отослал ее прочь, после чего осмотр комнат продолжился.

– Есть мысли? – спросил я Ариадну, проверяя, какие выводы может сделать механический мозг.

– Футляр, в котором нашли жертву, явно принадлежит имеющемуся в доме контрабасу. Царапины от ногтей или следы других попыток выбраться из него отсутствуют, что говорит нам о том, что учителя положили в него уже после смерти. Об этом же свидетельствуют пружинные защелки футляра, которые не могли бы защелкнуться самостоятельно.

Я довольно улыбнулся: логических ошибок в словах машины не было.

– Однако, Ариадна, остается один вопрос. Кто положил его тело внутрь?

– Очевидно, человек, которого Меликов так сильно боялся при жизни.

Я с уважением посмотрел на сыскную машину – соображает.

– Дай мне аргументацию. – Я решил до конца проверить ее логику.

– Я исхожу из того, какую информацию дал Бедов о покойном. Меликов постоянно носил поднятый воротник – раз, темные очки – два, даже садясь на извозчика, он всегда приказывал поднимать верх – три. Так может вести себя человек, которому есть от кого скрываться. Также мои аргументы поддерживает устройство входа в помещение – четыре.

Ариадна кивнула на дверь: крепкая, с дорогим замком, она совершенно не подходила дешевой обстановке вокруг. Когда мы перетряхнули комнаты и в ватном пальто покойного нашлись два однозарядных пистолета гражданской модели с забитыми в стволы пулями, наша гипотеза подтвердилась уже окончательно. Впрочем, более ничего важного найти в квартире не получилось.

Затем мы еще раз допросили хозяйку дома, но наши вопросы так и не дали ничего нового, женщина не представляла, кого мог так бояться безобидный учитель музыки. Бояться настолько, что, только завидев вошедшего в дом, умереть от разрыва сердца.

0110

– Куда мы отправимся дальше, Виктор?

Строевой лес заводских труб Обводного канала оставался позади. Мой локомобиль стоял уже на выезде, пропуская длинную колонну посланных в подкрепление жандармам солдат.

– Про благотворительный бал, на который собирался Меликов, я слышал из газет. Его давал Кирилл Аристидович Крестопадский в честь своего вступления на должность попечителя столичного учебного округа. – Я побарабанил по костяным рукояткам рычагов. – Будет неплохо разузнать о том, что произошло на балу.

– Я согласна с вами, однако ощущаю недостаток данных в деле. Возможно, пока есть время, изучим тело Меликова?

– Не изучим. В этих районах разговор короткий, в случае смерти вызывают врача, тот прямо на месте осматривает тело и дает заключение. Если смерть не насильственная, то в тот же день в крематорий. Обычное дело. Меликов уже превратился в золу.

Ариадна в ответ лишь покачала головой, указывая на марширующих перед нами солдат:

– Виктор, но если в городе бастуют рабочие, то не означает ли это того факта, что и крематории тоже должны были остановиться?

Чертыхнувшись на себя, я вытащил карту города и, найдя нужный адрес, дернул рычаги, сдавая локомобиль назад.

Ближайший к дому Меликова крематорий оказался длинным зданием из красного кирпича. Две его высоких трубы не выбрасывали дым, и я счел это отличным предзнаменованием. С азартом потерев руки, я вышел наружу, но порыв ветра мгновенно заставил меня спешно броситься обратно, хватая свой респиратор. Ветер усилился, разгоняя туманную дымку, и мне стало ясно, что принесенный им смрад издавали трупы, свезенные сюда в последние дни. Я не хотел считать их, но их явно было несколько сотен. Мужчины, женщины, дети – все они лежали вповалку во дворе, там, где их сбросили с труповозок.

Жандармы, похоже, разогнали протестующих рабочих не очень давно – обитатели местных трущоб еще только начинали подтягиваться во двор. С трупов деловито стаскивали одежду получше, снимали обувь. Начинались первые драки за добро. Я с омерзением заметил, что несколько человек спешно режут волосы покойниц: продать на парики. Увидев наш локомобиль, мародеры неуверенно замерли, и я, не став тратить свое время, несколько раз пальнул в воздух из револьвера. С криком люди хлынули в переулки, и вскоре мы с Ариадной остались одни.

– Слушай, на самом деле обычно в Петрополисе такое не творится. У нас хороший город, – пояснил я Ариадне и лишь затем понял, что пытаюсь что-то доказать машине. – Ладно, нужно найти Меликова. Ищи человека в ночной рубашке, вряд ли на нее кто-то польстился.

– Предлагаю начать поиск с зала прощаний. Трупы умерших в начале забастовки сперва складывали бы под крышу, а уже затем во дворе. Давайте я займусь поиском сама. Здесь не лучшие условия для работы человека.

– Бывал я в местах, где трупов было и больше. – Я вытащил шарф и, намотав его поверх респиратора, поправил защитные очки. – Пошли, быстрее начнем, быстрее закончим.

Учитель музыки, отнявший весь наш сегодняшний день, нашелся в дальнем углу. Тщедушный, маленький, в застиранной, мышиного цвета ночной рубашке, он лежал возле темных, оправленных в позеленевшие оклады медных икон. Спокойные лики святых никак не вязались с выражением бесконечного, бескрайнего ужаса, все еще читавшегося на лице покойного.

Грязные зарешеченные окна почти не пропускали свет, и я включил нагрудный фонарь, тщательно осматривая руки Меликова. Ногти на скрюченных пальцах длинные, неостриженные, посиневшие, однако не сломанные.

– Его точно поместили в футляр уже мертвым… Следов борьбы не вижу. А судя по синеве ногтей и белым губам, у него и вправду был разрыв сердца.

Ариадна не ответила и наклонилась над покойным. Раздался странный звук, будто ударились друг о друга металлические шарики, и ее пальцы вдруг удлинились, раскрылись со щелчком, обнажая спрятанные внутри лезвия.

– Что ты делаешь…

– Ведется проверка вашего предположения. Начинаю процедуру вскрытия. – Одно движение ее рук – и ночная рубашка учителя расползлась, открывая грудь.

Я вздрогнул и поневоле поднял взгляд на иконы. Лишь после этого я снова посмотрел на учителя, а затем на Ариадну. Поняв меня без слов, она сняла рубашку полностью. Все тело Меликова было покрыто старыми шрамами. Длинные и короткие, их рваные белые линии покрывали всю грудь, переходили на живот, руки, змеились по бедрам учителя музыки. Плоть морщилась, бугрилась, где-то она была изуродована настолько, будто из нее вырывали куски мяса. Мы перевернули труп. Спина покойника оказалась изуродована точно так же, но шрамы там лежали поверх более старых, оставленных чем-то похожим на плеть.

Борясь с отвращением, я достал ручную обскуру и нанес все это на фотопластины. Лишь после этого я, наконец, кивнул Ариадне, и ее острые пальцы легко, точно гладя, прошли по груди, после чего мгновенно погрузились в разрез, с кошмарным хрустом взламывая ребра. Через долю мгновения в ее руках уже было мертвое сердце с чудовищным черно-фиолетовым синяком. Новое движение лезвий, и сердце разошлось на две части. Ариадна аккуратно поддела заполнившие камеры темные сгустки крови.

– Инфаркт. Теперь мы действительно знаем, что его не убивали. – Ариадна легко бросила сердце покойнику на грудь и бережно отерла руки о его ночную рубашку.

Я промолчал, все еще смотря на страшные, полученные много лет назад шрамы, расползшиеся по телу несчастного, и выражение дикого ужаса на его лице.

0111

Сев в локомобиль, я первым делом отыскал флакон одеколона «Графский» и тут же вылил половину на себя, а половину на свою напарницу, чтобы хоть как-то отбить впитавшийся в одежду запах. Помогло не особо: запах разложения в салоне просто обрел более благородные ноты.

Вздохнув, я направил локомобиль на Васильев остров. Миновав мост Анны Второй и стоящий возле него роскошный дворец из бетона и чугуна, что некогда принадлежал ее всесильному фавориту князю Трубецкому, мы выехали на Восьмую линию.

Ариадна молчала, с интересом разглядывая проносящийся мимо строй дорогих доходных домов. В тридцать, а то и сорок этажей, одинаково выкрашенные в черный, чтобы не был виден густо закоптивший их стены фабричный смог, здания компенсировали единство цвета своей архитектурой. Стремясь перещеголять друг друга в роскоши, они были украшены множеством башен и эркеров, причудливых шпилей и колоннад. Огромные декоративные прожекторы купали в потоках света украшающие дома статуи нимф и атлантов, а сотни ламп поменьше создавали на фасадах прихотливые узоры.

Я вел локомобиль дальше. Здания стали чуть пониже и попроще. Доведя машину до набережной Смолец-реки, я остановил ее у доходного дома местной лавры. Вскоре паровой лифт уже возносил нас на последний, двадцать первый этаж, где я и снимал свои апартаменты.

– Платье в мусор, – едва войдя, постановил я, оглядывая слипшиеся от крови кружевные манжеты Ариадны.

Распахнув шкаф, я бросил ей на руки свой старый серебристый мундир духовно-механического училища.

– Завтра найдем что-нибудь получше, а пока – что есть.

Отмывшись и сменив одежду, я велел служанке подать чая, не жалея, как и обычно, сахара с бергамотом, и, расположившись в кресле возле окна, принялся ожидать, пока приведет себя в порядок Ариадна. Уже вечерело, я сидел в темноте, смотря, как на далеких колокольнях вспыхивают первые прожекторы. Мне предстояло о многом подумать.

Шум воды стих, и Ариадна присоединилась ко мне. Я не смог сдержать улыбки: невысокий механизм утонул в сукне моего мундира. Впрочем, улыбки машина не увидела: из-под закатанных рукавов виднелись все еще раскрытые пальцы, и Ариадна деловито вычищала лезвия одним из моих полотенец.

– Впечатляющие у тебя коготочки. – Я отпил чай и указал Ариадне на соседнее кресло. – Вскрыли беднягу, как устрицу.

Я помедлил, продолжив рассматривать длинные полосы металла.

– Или как того несчастного дознавателя. Зачем ты это сделала?

Щелкнуло, и Ариадна подняла голову, в ее светящихся синим глазах читалось что-то невыносимо тоскливое.

– И я не буду говорить об этом с вами. Вас произошедшее не касается. Тем более что это было до того, как инженеры перенастроили мои алгоритмы.

Повисло молчание. Долгое и тяжелое. Когда я наконец уже решился что-то сказать, Ариадна вдруг продолжила:

– Виктор, вы знаете, в чем самое главное отличие человека от машины? Если разобрать человека, то назад его уже не соберешь… И потому… Я очень завидую вам, людям. Вы знаете, Виктор, сколько раз они меня разбирали? Едва я сделаю что-то не так, как они снова приходят за мной и перебирают меня по винтику. Перенастраивают мою голову. И после я всегда становлюсь другой, совсем другой, не такой, как была раньше. Абсолютно чужой для себя. А они перебирают и перебирают меня. А я же просто выполняю то, что они сами предписали мне делать своими же программами. Я же даже не понимаю, что делаю неправильно… – Ее плечи вздрогнули в почти человеческом жесте. – Знаете, Виктор, раньше я очень боялась сделать что-то не так, ошибиться, дать им повод снова залезть в мою голову. А сейчас… Если бы я была человеком, я бы сказала, что я устала. Невыносимо устала от всего этого.

1000

– Устала она, консерва недоделанная, – поручик Бедов сплюнул, выслушав мой пересказ. – Виктор, ты я гляжу, забыл, с кем дело имеешь. Эта твоя Ариадна – не человек, да что не человек, она ж даже не женщина. Робот. Самоходная вычислительная машина. Которая поумнее, кстати, тебя будет. И которая понимает, что от тебя будет зависеть, перетрут ей мозги в порошок через пару месяцев или позволят работать дальше. Не давай ей себя разжалобить.

– Меня невозможно разжалобить. Я неразжалобляем. – Я улыбнулся и, откинувшись в кресле, бросил на стол червового вальта.

Был второй час ночи, мы сидели у меня дома и вместе с еще парой сыщиков играли в карты.

– Да, а кто ей новое платье купил заместо штатного? – Бедов легко побил мою карту козырем.

– Ну, надо же ей было в чем-то ходить на службу? Притом деньги управление выделило. – Я благодарно кивнул нашему интенданту Алексею Петровичу Курощупову-Савойскому, сидящему по левую сторону от меня.

– Алексей Петрович мне говорил, что двенадцать рублей тебе выделил. А платье все пятьдесят стоило.

– Давно ты так в женских платьях разбираться стал? И вообще, я предпочитаю, чтобы все, что меня всегда окружает, было прекрасно.

Я обвел рукой заполнившие стены картины, электрические светильники в виде бронзовых грифонов и, конечно, мою главную гордость: два недавно купленных апельсиновых дерева в кадках, с которых я надеялся начать формирование личной комнатной оранжерейки.

Бедов лишь раздраженно махнул рукой:

– Виктор, просто будь поосторожней. Ты же сам понимаешь, тебя в столице терпят только из-за того, что ты верно служишь государыне и тем изрядно обеляешь свой род после поступка твоего папеньки. Но оступишься, и сожрут тебя, никакой Парослав не поможет: урядником поедешь в Ижевскую крепость и до самой смерти там прослужишь. Ты хоть это понимаешь? Да ничего ты не понимаешь, есть у меня ощущение.

Партия завершилась. Гости принялись расходиться. Мы с Бедовым остались наедине.

– Ну а что там со смертью Меликова, дело как, движется? По шрамам узнать что-нибудь удалось?

– Работаем. Запросили по архивам Петрополиса, не было ли больше трупов с подобными следами. Потом написали в Екатеринозаводск, где Меликов жил до двадцати пяти лет. – Я со вздохом вытащил из секретера папку, передавая ее поручику.

Бедов матернулся. Затем выплюнул сигару и с отвращением вернулся к фотопластинам. Я не смотрел. Каждую из них я мог бы описать и с закрытыми глазами.

Трое. Первой около двадцати, все тело в порезах и ссадинах, светлые волосы наполовину содраны с головы. Порезы странные, образующие на теле сложный геометрический узор. Мужчина. Глубокие раны на ногах. И снова разрезы по всему телу. Третья почти девочка. Множество ран и шрамов, а на одной из рук вовсе нет кожи, мясо разошлось, обнажая желтую кость со множеством бороздок, точно по ней проходились пилой.

– Когда их так? – после некоторого молчания спросил поручик.

– Четырнадцать лет назад их нашли в лесу близ Екатеринозаводска. Охотничья собака разрыла свежую могилу.

– А Меликов?

– Как сообщают, уехал из города за восемь месяцев до этого. Но я сомневаюсь. Все трое умерли не от ран. Более того, видишь: многие порезы на телах жертв успели зажить. Их мучили долго. Очень долго. Но смерть каждого наступила от удара тупым предметом по затылку. Подозреваю, что их убили, заметая следы. Например, когда одной из жертв удалось бежать.

– Но если Меликов стал жертвой этого душегуба, почему он не обратился в полицию?

– Видимо, потому что его мучитель имел куда больший вес в обществе, чем он сам. Я просмотрел список всех, кто находился на благотворительном балу, после которого учитель слег с горячкой. И знаешь, какой интересный факт я открыл?

– Ну?

– На балу присутствовал известный фабрикант барон Клекотов. Месяц назад он был избран членом Промышленного совета, в связи с чем вместе с семейством переехал в столицу из Екатеринозаводска. И Меликов знал барона. Пятнадцать лет назад он был нанят им на службу: давал уроки музыки и пения домашним. Так что теперь лишь осталось понять, как прижать Клекотова и при чем здесь вообще футляр, в котором нашли покойного.

1001

Утро выдалось дымным: забастовки в городе начали идти на убыль, ветер утих, и улицы снова ушли в темноту. Врубив на локомобиле прожектор, я вел машину с самой малой скоростью, разгоняя клаксоном кашляющую толпу.

Рядом громко щелкало: Ариадна вертела головой, то разглядывая слепых лошадей-тяжеловозов, поднимающих к небу затянутые в респираторы морды, то крашенные зеленым бумажные флажки, вывешенные на мертвые, давно высохшие деревья на тротуарах.

Меж тем дома вокруг нас начали расступаться – мы выезжали на Содовую улицу. Рельсы здесь были проложены сразу в шестнадцать рядов, чтобы пропускать не только гражданские локомобили, но и бесчисленные торговые составы, питающие жадное чрево Угольного рынка. Минуя семафорящих прожекторами стрелочников, мы влились в текущий по улице грохочущий поток машин, скупо освещенный повешенными прямо над путями дуговыми лампами.

Уличное освещение помогало слабо, а потому я не спешил сильно увеличивать скорость. Этот участок пути не зря прозвали в народе «мясными рядами» – множество дешевых кабаков и пивных, ночлежек бедноты и жилищ разнорабочих, все это почти ежедневно давало рельсам кровавую пищу.

Наконец огромный улей рынка остался позади. Облезлые здания складов и покосившиеся от множеств надстроек и перестроек жилые бараки, воровские притоны и дешевые бордели стали понемногу отступать в глубь улицы, а вскоре вдоль рельсов и вовсе потянулись только приличные дома. Количество ламп над путями прибавилось. Затем дым и вовсе закипел от бьющего сверху света. Мы пересекли Черный, а затем и Парадный проспект. Толпа изменилась. Теперь тротуары заполняла богатая публика в безукоризненно скроенных замшевых респираторах. Заблестели медью и хромом легкие прогулочные локомобили. Зазеленели пальмы, укрывшиеся за огромными витринами дорогих магазинов.

Еще десяток минут езды – и впереди замаячила титаническая вертикаль Пантелеймонова подъемника. Миновав окруженную бастионами и орудийными капонирами громаду Михайловского замка, из цитадели которого четверть века наводил страх на своих подданных грозный государь-рыцарь Павел, мы подъехали к дежурившему возле подъемника отряду жандармов. Показав офицеру документы, разрешающие мне доступ в Верхний город, я завел локомобиль на длинный металлический помост. С грохотом заработали механизмы, и машина ушла вверх. Смог вокруг кабины бессильно распался, и я наклонил голову, давая себе время привыкнуть к солнечному свету. Лес городских труб теперь маячил далеко под нами.

Противовесы замерли. Щелкнув, сомкнулись рельсы, и наш локомобиль плавно пошел по ажурным, качаемым ветром мостам, соединяющим сады, особняки и многоэтажные дома Верхнего города.

Самые скромные здания здесь возносились в небо всего на одной опоре, другие, покрупнее, на двух и трех, и лишь самые роскошные из них занимали больше восьми. Клекотов явно не пожалел денег при покупке особняка: двенадцать опор несли не только трехэтажный хрустальный дворец, но и целый сад со своим собственным озерцом, карликовыми деревьями и украшающими дорожки гальванопластическими скульптурами.

Вооруженная охрана, уже предупрежденная о нашем визите, продержала нас перед воротами добрую половину часа. Клекотов ясно показывал, кто будет являться главным в предстоящем разговоре. Наконец ворота распахнулись, и мы вошли внутрь, сопровождаемые странной мелодией гигантского, похожего на орга́н парового инструмента, что настраивали собравшиеся в саду механики.

Барон встретил нас в главном зале. Клекотову было уже за семьдесят, однако фабрикант был еще крепок, да и механические сервоприводы, едва читающиеся под ловко скроенным фраком, придавали его движениям молодцеватость.

– А, заметили? – Клекотов заулыбался. – Очень советую, хорошие моторы, французские. Все тело работает как часы, абсолютно все, если вы понимаете, о чем я.

Барон хохотнул, кивая супруге, которой на вид не было еще и двадцати. Тонкая, чересчур злоупотребляющая белилами, она сидела в дальнем конце зала, не смея поднять глаз.

– Как вам город? – предпочел начать я издалека. – Вы недавно приехали в Петрополис, как мне сообщили.

– Месяц тому назад. А как мне город, не скажу пока. На прогулки нет времени: то в Промышленном совете заседания, то на своих фабриках навожу порядок. Скотина-управляющий умудрился все развалить, а то, что не развалил – разворовал.

– Не жалеете, что оставили Екатеринозаводск?

– Право, нет, конечно, сами газеты же читаете: город приграничный, а дело идет к войне. Год-другой – и Урал полыхнет, не находите? А я вот нахожу.

– Я все же надеюсь, что наши дипломаты сумеют договориться.

Барона от моих слов аж передернуло.

– Договориться с кем? С декабристами этими краснопузыми? Да побойтесь бога, любезный мой. Вот Пестельград возьмем, весь их Тайный совет рабочих и крестьян перевешаем, тогда и станем разговоры городить. А пока только штык, и ничего больше! Идти нужно до конца!

Клекотов сжал кулаки. Я чуть вздохнул, гадая, насколько сильно связана свирепая воинственность барона с полутора тысячами верст, ныне отделяющих его от войск коммунаров.

– Что же, время покажет. Кстати, а как вы находите местные развлечения? – не слишком изящно перевел я тему, наводя барона на интересующий меня вопрос. – Слышал, вы были на благотворительном балу Министерства народного просвещения?

Клекотов поморщился, пренебрежительно взмахивая рукой.

– Оставьте, какой там бал, вот у князя Гагарова вчера был бал, а тот, тьфу, одно название. Дешево все, публика простая, от учителей и мелкого чина в глазах рябо. Да уж пришлось посетить, придать мероприятию веса, так сказать. – Барон хмыкнул. – Сделал уж услугу Кирюшке.

– Новый попечитель учебного округа Кирилл Аристидович Крестопадский…

– Кирюшка, крестник мой. Усадьба Крестопадских по соседству с нашей стоит. Он, признаюсь, в детстве шкодник был редкостный – чернильницу на учителя вылить, кошку замучить, это ему только дай, – но как повзрослел и с войны вернулся, за ум взялся. До коллежского асессора дослужился, в Петрополис переехал карьеру делать, ну и сделал, как видите. Однако, собственно, не пора ли перейти к делу? Времени для вас у меня не так уже много. Слуги сказали, что вы пришли интересоваться про какого-то Пеликова? Что? Ах, Меликова, вы говорите… Меликов… Меликов… – Развалившийся в кресле барон начал безразлично было пробовать фамилию на языке, однако внезапно вздрогнул, и в его маленьких глазах вспыхнул огонек дикой злобы.

– Помню эту скотину. – Барон тяжело задышал, и его рука сжалась на трости. – Точно, Екатеринозаводск, пятнадцать лет тому назад. Учителишка музыки, из той самой гнусной породы людей, что зарятся на чужие вещи.

Клекотов встал, принявшись тяжело ходить по комнате.

– Крыса, пробравшаяся в гнездо. Гнилой плесневик, отравивший мой дом! Воспользовался тем, что я редко бываю с женой. А как мне бывать с ней часто? Тяжелейший труд. Вот чем добыто мной все то, что вас сейчас здесь окружает. У меня фабрики в пяти городах, мы, Клекотовы, снабжаем всю империю музыкальным инструментом. Чье пианино, я вас спрашиваю, стоит в любом приличном доме? Клекотовское, конечно! Чья музыкальная шкатулка продается в каждой лавке? Клекотовская! И чтобы этого добиться, я положил всю свою жизнь. Естественно, я постоянно отлучался из дома, оставляя там свою супругу.

– Судя по тому, когда Меликов появился в вашей усадьбе в Екатеринозаводске, вы говорите о своей второй жене, верно? Вам на тот момент времени было пятьдесят шесть лет, ей восемнадцать, столько же, сколько и вашему единственному сыну? – совершенно некстати решила свериться со своими данными Ариадна.

Барон смерил машину удивленным взглядом. После чего повернулся ко мне.

– Виктор, почему вы позволяете ей разговаривать во время нашей беседы? Собственно, Меликова я нанял, чтобы жене и сыну было с кем упражняться в музыке. И чем этот музыкантишка отплатил за те немалые деньги, что я ему жаловал? Он сбежал с моей женой. К счастью, охрана успела взять беглецов на выезде из губернии.

– И что вы сделали?

Барон махнул рукой.

– Да ничего я не сделал. Меликова выпорол как следует в гараже и велел убираться из города. Жене, как поостыл, все простил и вставил новые зубы, из самого дорогого фарфора. Я отходчивый. Вот, собственно, и все, что я могу рассказать о Меликове. Больше я его никогда не видел. Куда он уехал, не знаю, а вторую жену я похоронил три года как. Теперь вот уже с третьей, но ошибок я не повторю. Воспитываю в меру сил. – Барон любовно погладил свою тяжелую трость, и девушка в углу комнаты съежилась.

Я возмущенно выдохнул, понимая, отчего та сидит в неосвещенной части зала и так сильно злоупотребляет белилами на лице. Моя рука сжалась на подлокотнике.

– Вам, барон, стоит оставить такие манеры у себя в провинции. Здесь, в столице, приличное общество, в котором дворяне умеют себя вести.

– А тебе стоит оставить манеру лезть не в свое дело. – Клекотов дернул один из шнуров около кресла. В комнату вошли несколько слуг с узнаваемой военной выправкой. Без сомнения – охранники барона. Впереди них высокий человек лет сорока, судя по манере держаться – из бывших офицеров, притом строевых. Блеснувший на его пальце перстень подтвердил мою догадку: серебро, голубая эмаль и широкий крест. Архангелоградский воздушный полк.

– Холодов, проведи гостей на выход. – Барон подошел ко мне, нехорошо смотря в глаза. – Жалко, что мы в столице, а то велел бы дать тебе еще плетей с десяток на прощание.

К моим щекам бросилась краска. Я вскочил на ноги.

– Барон. Вы забываетесь. Вы говорите с человеком из рода Остроумовых, что ведет свою историю еще с той поры, когда Небесный град Архангельск стоял на земле.

Ноздри Клекотова вздулись, и его лицо приобрело кирпично-красный оттенок.

– Холодов, – барон повернулся к отставному офицеру. – А ну выстави их за дверь! А если еще раз они сунутся ко мне, реши вопрос подобающе статусу. Пристрели с револьвера. Дело я замну. Тут проблем не будет. Ведь ничего, кроме истории, у благородного рода Остроумовых больше не осталось, верно?

1010

Мы уже направлялись к воротам, когда один из людей в саду вдруг отошел от стоящего возле фонтана огромного парового инструмента и, сбросив кепку, пошел к нам прямо через клумбу с анютиными глазками. Несколько старше тридцати, высокий, с огненно-рыжими волосами и в черной кожаной куртке, обычной для любого механика.

– Папенька не спустил на вас собак? Ничего себе, как вы ему понравились. Поздравляю. – Он протянул мне красную, покрытую ожогами руку. – Орфей Клекотов. Единственный сын того замечательного старикана, с которым вы имели беседу.

– Виктор Остроумов. Это вас папенька так? – Я покосился на его обожженную руку.

– Что вы, это взрыв парового котла. Видите вот тот экспериментальный музыкальный инструмент за моей спиной? На днях его котел изволил рвануть. Впрочем, эти ожоги доставляют мне только радость. Что может быть лучше, чем пострадать за самое любимое дело в жизни?

– За нарушение техники безопасности при подключении котла? – уточнила на всякий случай Ариадна.

– За искусство. За музыку. – Клекотов-младший произнес это слово с таким придыханием, с такой любовью, что я даже немного ему позавидовал.

– Собственно, простите, что отвлекаю, но я подошел, чтобы послушать голосовой аппарат вашей подопечной. Это же модель С.Т.И.М.? Редкая вещица. Ну-ка, вы можете мне что-нибудь спеть? – Клекотов-младший быстро обошел Ариадну и чуть ли не попытался открыть ей рот. – Давайте, механический мой соловей, ну, спойте же. Это не каприз. Мне требуется для работы. Нужно узнать, насколько музыкален ваш речевой аппарат.

– Вынуждена вас разочаровать, я имею речевой аппарат «Рапсода» в его улучшенном варианте 2-бис, который производится на петрополисской фабрике музыкальных инструментов, принадлежащей вашему отцу. Вы полностью знакомы с его музыкальными возможностями.

Улыбка пропала с лица Клекотова-младшего, и он тоскливо вздохнул.

– А, так вы из ранних версий моделей С.Т.И.М.? Я думал, вдруг повезет, и я встречу машину с прототипом аппарата «Евтерпа». Все никак не могу добраться до этого инструмента. Говорят, невероятное звучание. Когда купим с папенькой новые станки, обязательно наладим производство чего-то подобного. У меня уже есть первые чертежи.

– Я вижу, дело вашего отца будет в надежных руках, – с уважением отозвался я.

– Что, извините? Я вас прослушал. Знаете, я только что нашел, что у вас очень интересный голос. Весьма волнующий баритон. Вы поете? Нет? Ах, грешно зарывать такой талант в землю, я бы вас послушал.

– Мой коллега сказал, что считает, что дело вашего отца в надежных руках, – к моему облегчению перебила словоохотливого Клекотова-младшего Ариадна.

– Ах, фабрики? – Клекотов-младший улыбнулся. – Да, без сомнения. Для моего папеньки производство музыкальных инструментов лишь средство для получения денег, а вот я смогу вывести наше семейное дело на новый уровень. Ведь я служу не деньгам, а музыке. Я люблю ее больше жизни. Эдакая… Одержимость, знаете ли… И я рад, что судьба позволила мне создавать для нее инструменты. Новые инструменты, что когда-нибудь позволят нам выйти за привычные границы восприятия музыки.

Мимо вспугнутыми зайцами пробежали механики. Гигантский паровой инструмент задудел, завыл и вдруг взял какую-то высокую, абсолютно поросячью ноту. Из питавшего его котла вылетели не выдержавшие давления заклепки. В следующую секунду окна дворца Клекотовых осыпались на землю: инструмент за нашими спинами с оглушительным грохотом разлетелся, подведя черту разговору и обозначив явное выхождение за привычные музыкальные границы, по крайней мере на сегодня.

1011

Встречу с Кириллом Аристидовичем Крестопадским нам устроил Клекотов-младший, которого я попросил об этой услуге перед уходом из разгромленного дворца.

Знакомство произошло в ресторане «Аполлония», стоящем напротив клекотовской фабрики.

Новый попечитель учебного округа произвел на меня хорошее впечатление: безупречно одетый блондин лет сорока, со щеточкой мягких усов, предупредительный, галантный – к Ариадне обращался точно как к живому человеку, чем немного смешил сидящего рядом Клекотова. Еще один внезапный участник нашего обеда – Григорий Холодов. Присутствие начальника охраны рядом с наследником барона понятно, учитывая, как неспокойно сейчас на улице.

Я хотел было начать задавать вопросы, но на столе как-то сам собой возник исходящий ароматным паром суп с раковыми шейками, а после телячьи отбивные в соусе «пикант», и наша беседа сама собой потекла совсем в другом русле. Поговорили о погоде, про слухи о войне на Урале, эпидемию Гнили, бушующую в городе-крепости Оболоцке, о том, сколько еще пройдет лет, пока флогистоны наконец научатся производить серийно, и про полицмейстера Углича, убитого при штурме рабочих бараков.

– Вижу, на вашей фабрике тоже забастовка? – Я кивнул в окно.

В дыму виднелись вставшие краснокирпичные цеха клекотовской музыкальной фабрики, вход на которую был перегорожен бревнами и набитыми землей бочками. Подъехавшие жандармы делать что-то не спешили – толпа рабочих у баррикад собралась немалая.

– Будь у меня под рукой две роты моего Архангелоградского воздушного, я бы освободил тут все за пару часов. А эти пентюхи неделю возиться будут. – Холодов с презрением военного человека посмотрел на жандармов внизу.

– А по-хорошему не удастся договориться?

– А как? – Клекотов-младший удивленно посмотрел на меня. – Мы с отцом бы и рады. Но забастовщики выставили невыполнимые требования.

– Как и остальные, сократить рабочий день с четырнадцати часов до тринадцати?

Клекотов слабо отмахнулся:

– Ах, если бы. Это, конечно, удар по производству. Но это можно было бы стерпеть. Но они требуют объявить воскресенье выходным днем. Шестидневная рабочая неделя им нужна.

– Безумие какое-то. – Крестопадский от слов Клекотова даже закашлялся. – Бизнес – это война, а работники – армия. И я как-то не видел, чтобы на войне были выходные.

– Не ожидал, что вы такой специалист в бизнесе. – Я позволил себе усмешку.

– Я специалист в войне, – холодно парировал Крестопадский. – Участвовал добровольцем в четвертой экспедиции за реку Обь в составе инженерного взвода. После имел честь защищать Небесный град Архангельск от коммунаров. Принимал участие в отходе наших войск к пограничной крепости Ижевск.

– После этого направились на излечение в свое имение под Екатеринозаводском? – проверила свои данные Ариадна.

– Абсолютно верно, мы с Григорием были ранены в ходе отступления. К счастью, не серьезно, иначе ноги бы мы не унесли. В общем, я пригласил его в свое имение, а позже устроил к барону Клекотову на службу.

Я быстро взглянул на Холодова. Боевой офицер. И оставил службу ради того, чтобы прислуживать барону? Такая хорошая оплата или слишком замарался в кровавой каше на Урале, чтобы вернуться в строй? Скорее всего, оба варианта одновременно.

Я побарабанил по столу. Затем вновь посмотрел на председателя учебного округа.

– Кирилл Аристидович, не могли бы уточнить, что делали в ночь прошлой субботы? – Я назвал дату, когда умер Меликов.

Не то чтобы у меня имелись какие-то подозрения насчет Крестопадского, но побыстрее отмести второстепенные версии я посчитал полезным для дела.

Услышав мой вопрос, председатель учебного округа немного побледнел.

– Меня в чем-то обвиняют?

– Естественно, нет. Просто вы могли бы помочь нам с расследованием одного дела…

– Орфей сказал, что вы хотели встретиться со мной из-за Меликова. Вы из-за этого спрашиваете? Но я с ним и словом не обмолвился. Просто увидел на балу.

– И все же, вас не затруднило бы ответить на этот вопрос?

Крестопадский нахмурился, но наконец пожал плечами.

– До утра в карты мы играли. У барона. Орфей, помнишь, ты как раз в тот день из Искрорецка вернулся.

– Это было днем раньше. В пятницу, а не в субботу, – поправил я попечителя.

Агенты уже успели установить, что семья барона на следующий день после бала отбыла на один из своих искрорецких заводов музыкального инструмента, и вернулись они в столицу лишь в пятницу утром.

Крестопадский развел руками.

– Тогда простите, припомнить не могу, что в субботу было. Видимо, спал дома.

Холодов чуть хмыкнул.

Крестопадский посмотрел на него недовольно.

– Ну, не дома. Я надеюсь, никого здесь касаться не должно, с женой я провожу время или же нет.

– Хорошо. – Я кивнул, прекрасно понимая, что об этом пытать Крестопадского бесполезно. – Давайте вернемся к Меликову. Насколько хорошо вы его знали раньше?

Крестопадский вздохнул и нехотя заговорил:

– К сожалению, достаточно хорошо. Видите ли, я часто гостил у Орфея и принимал участие в выдуманной… шутке.

Наступила тишина, и наконец Орфей развел руками, поясняя со вздохом:

– Я расскажу. Но только не осуждайте меня. Вы сами знаете моего папеньку. Его очень сложно любить. Так что, заметив, что его новая жена влюбилась в моего учителя музыки, мы с Кириллом решили помочь голубкам наставить моему папеньке весьма ветвистые рога. Тут слуг отпускали, там передавали записку. Веселились, конечно. Кто же знал, что он решит с ней сбежать. Неудобно вышло в высшей мере.

Холодов слушал разговор без всякого внимания. Похоже, даже он не особо любил своего нанимателя.

– Я так понимаю, вы все трое потом застали и то, как рядом с городом обнаружили трупы?

– Было дело. Паника царила страшная, – кивнул попечитель учебного округа.

– Вы знали кого-то из умерших?

– Не особо, – помедлив, сказал Крестопадский. – Просто пересекались. У барона в доме проходили званые вечера. Новая жена пыталась, так сказать, разогнать темное царство. К нам захаживали молодые историки, супруги. Весьма достойные люди. Приехали из Москвы Огнеглавой. Он стихи больше читал, такие интересные, про степи-ковыли все да одиночество, она песни пела. А третья жертва, она не из приличного общества, так, играла в театре городском. На мелких ролях. Не более.

– Цель приезда историков? – отчеканила Ариадна.

– Архивы, кажется, поднимали да фольклор изучали. – Крестопадский пожал плечами. – Писали на тему событий, что Петр Третий учинить изволил. В нашем краю, как вы, наверно, знаете, бывший император как раз уже перестал выдавать себя за казака Емельку Пугачева и поднял восстание в открытую. Документов много осталось. Да и легенд тоже. Их они и изучали. Сказ про сто повешенных гусар, про царскую казну, что закопана в степи, да про призрак Петра Третьего, что так и скитается среди курганов.

Так, под легенды, рассказываемые Крестопадским, и закончился наш обед. Больше ничего интересного выведать не удалось, и мы покинули ресторан, провожаемые недобрым гулом рабочей толпы.

1100

Мы с Ариадной сидели в кабинете. Сыскное отделение уже опустело. Также опустели и флаконы со светящимся кровяным концентратом, что составляли ее ежевечернюю трапезу.

Отложив стеклянные сосуды, Ариадна прикрыла глаза.

– Как много в тебе осталось от человека? – наконец спросил я.

– А как вы думаете, Виктор, раз для питания моей биологической части хватает двух флаконов? – Ариадна посмотрела на меня как-то странно и, мне показалось, немного грустно. – Четыреста двадцать грамм. Некоторая часть препарированного головного мозга. Двенадцать срезов спинного. Нервы, срощенные с моими основными системами. Немного тканей для механизированных органов. Вот и все человеческое, что во мне есть.

Часы отбили восемь. За чернотой окна шел промозглый октябрьский кислотный дождь. Уходить от уютного камина кабинета мне не хотелось, и я вновь разложил по столу папки, заведенные на наших подозреваемых. Убрав охладительный ящик, в котором хранился концентрат, я чуть задумался, прислушиваясь к своему состоянию, и наконец после некоторого колебания вытащил из стола бутылочку экстракта сибирского кофейного корня. Разведя в воде пять капель терпко пахнущей жидкости, я залпом осушил стакан. Внутри черепа прокатился огненный вал. Сердце забилось дробью. Усталость ушла, а цвет глаз немного осуждающе смотрящей на меня Ариадны стал будто бы чище.

Чуть придя в себя, я принялся быстро листать страницы, обдумывая дело Меликова.

– Кажется, будет сложнее, чем думалось, – наконец прервал я молчание. – Допустим, что у нас есть одержимый пытками душегуб, но с подозреваемыми все не сходится. Клекотов-старший кандидат идеальный…

– Но Меликова видели уже после того, как его выпороли люди барона. Отпустить его и снова похитить – странная логика, но мы можем не знать всех событий.

– Есть Клекотов-младший, которому на момент тех событий было восемнадцать лет. Он производит странное впечатление. Хотя на балу, судя по свидетельствам очевидцев, не был.

– Я плохо пока понимаю людей, но загруженные в меня данные из учебников по психиатрии говорят, что люди, как правило, имеют только одну манию. А Клекотов-младший, похоже, всецело отдался музыке.

– Верно… Кто дальше? Попечитель столичного учебного округа Кирилл Крестопадский. Блестящий послужной список. Несколько медалей и орденов. Признаться, тут не вижу никаких зацепок. Разве что любил в детстве мучить животных, но к делу это не подошьешь.

– Однако замечу, что он также был на балу.

– Не поспоришь. Дальше… Григорий Холодов. Начальник охраны. Человек военный… Такой убьет легко. Однако на балу не был. Да и, в конце концов, он не похож на человека, что будет убивать ради забавы.

– Виктор, вы ограничиваете ваши допущения лишь одним мотивом. Это неправильно в данной ситуации. Абсолютно неясно, почему после четырех убийств с особой жестокостью душегуб прекратил убивать, а если не прекратил, почему мы не имеем иных трупов? Если жертв только четыре, возможно, их убили по какой-то иной причине?

– По какой? Историки нашли клад Петра Третьего, посвятили в это актрису театра и учителя музыки, а после Григорий запытал их, выведывая место клада? Звучит как-то глупо.

– Возможно, вы правы. Но замечу, что у Холодова все равно могут быть сильные проблемы с психикой. При том, какими зверствами занимался Архангелоградский воздушный полк в прошлую войну…

Я стукнул по столу, резко обрывая Ариадну.

– Архангелоградцы были героями. Ты не была там.

– А вы, Виктор? Вам и вовсе в то время было девять. – Ариадна вдруг замолчала, и в ее голове еще громче защелкали машины.

Я отвернулся, непроизвольно притрагиваясь к старым ожогам под рукавом мундира. Передо мной снова встали затянутые в огонь улицы Небесного града Архангельска и десятки плывущих над домами дирижаблей, пылающих, словно огромные китайские фонари.

– Вернемся к работе, – наконец сказал я. – Помимо этой троицы есть еще баронская дворня. Бо́льшая часть прислуги во дворце набрана уже в Петрополисе, но одиннадцать человек из них старые слуги, что находятся при Клекотовых более чем десять лет. Это два повара, старшая горничная, камердинер и семеро охранников. Все стражники из солдат и унтер-офицеров Архангелогородского воздушного полка. Каждого из них нужно проверить. И проверить так, чтобы не узнал барон, иначе поднимется такой скандал, что прах наш развеют по ветру. Кроме того, нужно узнать, где был каждый подозреваемый в ночь смерти Меликова. Но главное, нужно попробовать поговорить с женой барона – может, она расскажет о том, что происходит в их доме.

– И как же вы застанете ее одну?

Я задумчиво погладил подбородок.

– Будем придумывать, Ариадна, будем придумывать.

1101

Время шло. Папки, заведенные на подозреваемых, полнились записями. Филеры наблюдали за дворцом. В кабаках агентами были опрошены несколько слуг, но зацепок не было. Наконец, осмелев, я направил во дворец подкупленного посыльного с запиской к жене барона. Я ожидал, что ответа придется ждать долго, однако уже на следующий день мальчик-посыльный вернулся с бумажным листком в руках. Тот был почти пуст, только спешно выведенная строчка: «Симеонов сад. У ангела. Сегодня в девять».

Дело обещало сдвинуться с мертвой точки. Парослав Котельников был этим доволен настолько, что даже передал мне свою особую трость с янтарным набалдашником, что делал достаточно редко.

Мы приехали заранее. Далекая окраина. Настолько далекая, что здесь до сих пор еще росли чахлые деревца вперемешку с колючим кустарником. В центре сада заколоченная часовня с ржавой крышей и скульптура ангела с отбитой головой и крыльями.

Взметнулись вороны. Мы зашли в сад.

– Трое за часовней. Еще двое наблюдают из переулка напротив выхода. Виктор, я могу сделать вывод, что жены барона не будет.

Зашуршал гравий. Ждавшая нас троица, уже не таясь, вышла из-за часовни. Еще двое быстро переходили улицу, отсекая дорогу к отступлению.

– Вооружены дубинками со свинцовой оплеткой. Есть револьверы, однако, судя по моим вычислениям, стрелять не собираются, – быстро уточнила Ариадна. – Доставайте клинок, Виктор.

– Какой еще клинок?

– Скрытый клинок. Из трости, которую вам дал Парослав. Виктор, я же вижу на рукояти кнопку.

– Какой еще клинок, у него там глинтвейн залит. Чтоб ожидание скрасить. Мы же на час раньше приехали. А кнопка нагревательные электроды включает.

Холодов подошел ближе. Черные брови начальника баронской охраны были нахмурены.

– Виктор, ну просили же тебя, не мешай жить его высокоблагородию. Барон старенький, его нельзя волновать. Вот это вот что такое? – Он взмахнул запиской к жене Клекотова и тут же смял ее, впрочем, не выбрасывая на землю, а убирая в карман.

Слуги впереди и позади изучали нас с холодным любопытством.

– Слушай, давай сразу проясним, – начальник охраны примирительно развел руки. – Я отлично понимаю, что у тебя своя работа, но и у меня своя. И я за нее получаю деньги. Так что сейчас разойдемся по-простому, убивать тебя никто не будет, голову проламывать тоже. Отходим дубинками, чтоб ты поохал с неделю у себя на перинах да подумал над своим поведением, и на первый раз дело с концом.

Я промолчал, лишь чуть сдвинул плащ, показывая висящий на поясе револьвер. Холодов ответил таким же жестом.

– Брось, Виктор, не дури, взрослые все люди. Мне твой труп даром не сдался, и тебе трупы не нужны. Так что давай без всего этого.

Начальник охраны отстегнул длинную, оправленную в свинец дубинку. Такие же появились у его помощников. Я нехотя поднял трость, оглядываясь по сторонам. Можно было попробовать сбить одного из слуг с ног и ломануться через кусты, но бегать Остроумовы не привыкли.

– Виктор, мне будет позволено вмешаться? – Ариадна стояла, опустив руки, и, кажется, не понимала, как ей реагировать.

От ее вопроса замерли даже нападающие.

– Естественно! Я что, могу взять на себя пятерых?

– А в какой мере я могу вмешаться? Мне не представляется ясным.

– Да господи, делай уже абсолютно все что можешь, только чтоб покалеченных потом не было. Это ж только слуги.

Взмах. Дубинка Холодова указывает на меня. Сигнал подан. Нападающие подходят осторожно, слаженно.

До Холодова было не добраться, поэтому первым надо выбить главного в этой четверке. Я наметил крепкого парня, с которым переглядывались остальные слуги, и резко бросился вперед, вбивая трость ему в живот и сразу добавляя мощный удар в лицо, заставляя выплюнуть на дорожку окровавленные зубы.

Плечо взорвалось болью: достали дубинкой. Главное – не выронить трость: нельзя их подпускать. Новая вспышка горячей боли. Я разрываю дистанцию и бью ближайшего слугу, заставляя упасть. Свист воздуха. Уворачиваюсь от нового удара, но дубинка все равно вскользь проходит по ребрам.

Странный звук раздался совсем рядом со мной. Будто защелкали друг о друга металлические шарики. Внезапно я понял, что передо мной никого нет. Все нападавшие лежат в чахлой траве.

Ариадна довольно отирает руки о кусок чьего-то плаща. Трость из моих рук падает. Щебень, трава, листья кустов: кровь везде. Один из слуг пытается запихать кишки в располосованный живот. Двое других корчатся, вскрытые от паха до горла. Четвертый безуспешно зажимает разодранное горло. Лезвия на руках Ариадны черны от крови. Лежащий в стороне от всех Холодов еще пытается отползти, зажимая огромную рану в боку.

– Виктор, все в порядке? Вы какой-то бледный. Виктор, да что с вами? Мне кажется, вы недовольны? Я что-то сделала не так? Я же никого не покалечила. Они все сейчас умрут. – Ариадна робко улыбнулась, кажется, ожидая похвалы.

Я бросился к Холодову и, вытащив платок, попытался зажать ему рану. Остальным было уже не помочь.

– Что стоишь? Помоги загрузить его в локомобиль.

– Зачем? Он же скоро умрет.

– Грузи! Зачем ты их всех убила?

– Виктор, так было быстрее всего обезопасить вас от нападающих.

– Убив четверых?

– Лес рубят – пешки летят. – Ариадна со щелчком улыбнулась. – Вы сами сказали сделать абсолютно все, что я могу. Тем более что в этой ситуации закон на нашей стороне.

– Заткнись! Давай тащи его. Попробуем довезти до больницы.

Мы бросили начальника охраны на заднее сиденье, и я рванул рычаги, разгоняя машину.

– Виктор, судя по вашему поведению, вы показываете, что сердитесь на меня?

Я не стал тратить время на разговоры, просто приказал ей молчать и зажимать рану Холодова.

1110

Северный ядовитый океан. Шторм. Вдали тонет пароходофрегат. Спасшиеся на шлюпке матросы в ужасе смотрят на многометровую волну, зависшую прямо над ними. Сейчас я бы предпочел оказаться на их месте.

Я оторвал взгляд от картины в кабинете начальника сыска. Парослав бушевал.

– Четыре трупа. – Сыщик стукнул по столу своим кулачищем, и десяток ампул табачной настойки, лежащих в пепельнице, жалобно зазвенели. – А может, и пять, если врачи не вытащат Холодова.

– Виктор приказал мне делать абсолютно все, что я могу. Я имела право убивать согласно закону, – снова подала голос Ариадна.

– Ты могла их не убивать, вот что главное, а ты, Виктор, гусь ты хрустальный, ты чем думал? Ты избежать драки не мог?

– Слушайте, я все объясню.

– А не надо все объяснять. Ты расслабился! Расслабился ты, Виктор! С Ариадны-то какой спрос, она машина, а ты чем думал? Чем ты думал-то? Да ты понимаешь, что как только огласка наступит, Клекотов все наше отделение с дерьмом сровняет? Как же я вообще в это вписался-то, да еще и перед пенсией? Четыре трупа! А может, и пять, если врачи не вытащат Холодова!

Парослав продолжил бушевать по новому кругу.

Наконец, обессилев, он зло грохнул секретером и, вытащив графин с водой, мощными глотками осушил его до половины.

– В общем, – проговорил сыщик уже спокойным голосом. – Иди пиши отчет о случившемся в Инженерную коллегию.

– И что писать?

– Виктор, правду пиши. – Парослав замер надо мной. – Я не желаю, чтобы через пару лет управление заполнили невменяемые машины-потрошители. И я не желаю, чтобы через пару лет мы лишились надежных механических помощников. Так что пиши им правду. А я пока поеду к министру, может, удастся вытащить тебя из неприятностей.

Парослав покачал головой.

– Я очень тобой разочарован, Виктор. Очень разочарован.

Я вернулся в кабинет через час. Сперва успокаивал себе нервы прогулкой. Сев за стол, я собрался уже писать отчет в Инженерную коллегию, но внезапно обратил внимание, что на зеленом сукне было непривычно пусто.

С легким лязгом у себя за столом ожила Ариадна.

– Виктор, пока вас не было, я перебрала все неотсортированные документы. Кроме того, я отпечатала письма, до которых у вас не доходили руки.

– А это что? – Я уставился на стоящую рядом с письменными приборами коробку.

– Судя по надписи на упаковке, это «Знаменитая яблочная пастила фабрики Василия Кошкина». Учитывая, что коробка не несет следов вскрытия, я предполагаю, что название отвечает ее содержанию.

Я вздохнул.

– Что она делает на моем столе?

– Я осмотрела столы других сотрудников отделения в поисках того, что могло бы вам понравиться. Увидев ее, я предположила, что раз вы человек, то любите сладкое, как и все остальные люди. Этого же будет достаточно?

– Достаточно для чего?

– Чтобы вы, испытывая чувство благодарности мне, не написали негативного отзыва на меня в своем отчете Инженерной коллегии. Иначе они снова переберут мою вычислительную машину.

Я грустно покачал головой.

– Ариадна, ты убила четырех человек и даже не понимаешь, насколько это неправильно. Они не собирались меня убивать. Ты могла их разоружить.

– Но вы же запретили мне только калечить. Я просто пошла по наиболее простому пути обеспечения безопасности испытателя.

Ариадна посмотрела на меня своими светящимися глазами.

– Вы же не напишете негативный отзыв? Они снова будут меня разбирать.

– И, может быть, вправят мозги на место. Люди погибли, как ты этого не поймешь?

– Это вы мне приказали! Пожалуйста, не дайте им снова меня разбирать. Я не виновата в случившемся. Я лишь интерпретировала ситуацию под ваши инструкции. Я обещаю исправить эту недоработку. – Ариадна выдвинула ящик, доставая набор прихотливых серебряных инструментов. – Я сейчас внесу коррективы в свою логическую машину.

Зло посмотрев на безумный механизм, я указал на дверь. Оставшись один, я взял чистый лист и со вздохом принялся писать отчет.

Над отделением сгущались тучи. Клекотов уже начал поднимать своих друзей из Промышленного совета. Последнее, что нас спасало, – забастовка уже семи тысяч человек на музыкальной фабрике барона, что сильно отвлекала Клекотова-старшего.

Флакон экстракта сибирского кофейного корня, лежащий у меня в столе, стремительно пустел – я почти не спал, пытаясь успеть вычислить убийцу, до того как Промышленный совет вмешается в дело. Увы, ни новых улик, ни новых показаний получить так и не удалось. Агенты сбились с ног, отчеты, выписки и письма из Екатеринозаводска, пришедшие в ответ на мои запросы, заполнили стол, но толка не было.

Сыскной механизм все это время сидел в углу кабинета. В ее голове, точно цикады, стрекотали вычислительные машины. Она тоже пыталась найти преступника до того, как ее заберут на переделку. Со мной Ариадна почти не говорила, и лишь когда я отвлекался, она норовила подкрасться к моему столу и подбросить в чай несколько лишних сахарных кусков.

Я так привык к этому ее поведению, что даже на секунду растерялся, когда на третье утро после убийства Ариадну в своем кабинете не обнаружил. Спешно пройдя по отделению, я нашел машину сидящей в кабинете Парослава Котельникова.

Начальник столичного сыска был странно весел, и это на фоне последних событий пугало. Его роскошный мундир валялся смятым на ковре. Сейчас сыщик был одет в не слишком чистую косоворотку и черные брюки самого дешевого сукна. Со вкусом напевая запрещенную цензурой рабочую песню, он достал из специального шкафа грубо сшитый пиджак и картуз с лаковым козырьком.

– Парослав Симеонович, вы куда в таком виде?

– Как куда? А тебя, видно, Ариадна в известность не поставила? Идейка у нее возникла. Сегодня меня не ждите. Буду, так сказать, вливаться в рабочее движение. И подготовьтесь, вечером пришлю курьера – и сразу после поедете к барону. Будете приносить извинения за убитых слуг и пытаться сгладить произошедшее. И попробуйте только не проявить революционной рабочей сознательности в этом вопросе!

С сожалением отложив свою сверкающую медью и золотом трубку, Парослав вытащил плитку дешевого жевательного табака, с ходу откусывая чуть ли не половину. Довольно жуя, он вышел из кабинета, тяжело ступая по вощеному паркету шикарными, со скрыпом, сапогами.

Шеф ушел, и на все мои вопросы в течение дня Ариадна отвечала исключительно молчанием. Молчала она до самого вечера, когда курьер передал ей конверт от Парослава.

– Что, это все? – Я с сомнением посмотрел на сыскную машину. – Тогда отправляемся к барону. Только учти, теперь никаких эксцессов. Ты ничего не делаешь, пока я не скажу. Говорить можешь, но не более. Никаких действий, повторяю, без моего приказа. Ясно? Да? Поехали тогда.

Не на шутку задетый всей этой странной игрой, я, тем не менее, закончил все на своих условиях.

1111

Над стеклянной крышей собиралась гроза. Был вечер. Мы сидели на третьем этаже дома Клекотовых. Под раскаты грома плыла мелодия вальса. Орфей Клекотов музицировал на странном стальном инструменте, похожем на пианино, утонувшее в паутине из тысячи струн. Дворец под нами темен и пуст. Клекотов-старший еще не вернулся с фабрики, и мы были вынуждены его ожидать.

– Вы рисковый человек, Виктор. Напрашиваться к нам в гости после всего, что вы устроили. Кстати, когда ваше отделение разъяснит ситуацию с нападением на наших бедных слуг? Отец готовится поднять на вас весь Промышленный совет. Ой, Виктор, как вы сразу напряглись. Да бросьте. Я же просто шучу, мне вообще нет до этого никакого дела. Холодов живой остался – и то хорошо. Просто забавно на вас смотреть.

Клекотов-младший закончил игру странной, почти невыносимой чистоты мелодией и разочарованно вздохнул:

– И этот образец плох. Нет отзывчивости. Как редко встретишь инструмент с по-настоящему живым звуком.

Покачав головой, он сел напротив. Перед нами на легком резном столике громоздились легкие закуски и темные бутылки вина.

– За музыку! – Я поднял бокал, и мы выпили.

– Да, музыка – это самое прекрасное, что есть на Земле, – улыбнулся Орфей, откидываясь в кресле и смотря в стеклянный потолок. – А может, и не только на Земле.

Сидящая рядом Ариадна внезапно прервала нас.

– Я хотела бы задать еще один вопрос о вашем учителе музыки, господине Меликове. Меня интересуют его отношения с покойной женой барона.

– А… Они тайно встречались. Были влюблены друг в друга. Я же уже все вам с Виктором рассказал.

– Именно. Влюбленность. Я часто сталкивалась с этим словом в словарях. Орфей, вы человек тонкого чувства. Может, вы сможете дать мне определение того, что это?

– Ты хочешь знать, что такое влюбленность? – Клекотов-младший задумчиво помедлил. – Она для каждого разная. Для меня влюбленность – это страсть. Как можно объяснить то, что чувствуешь, касаясь желанной женщины? Когда целуешь ее. Как она откликается на прикосновение? Как пальцы творят мелодию на ней? Ее дрожь в ответ… Ты играешь музыку на другом человеке, разве это не чудо?

– Однако досье говорит, что вы почти не интересуетесь женщинами. Почему? Вам чужда влюбленность? Или вы просто предпочитаете играть на людях свою музыку иначе?

– Что? Я не понимаю. – Клекотов-младший инстинктивно отодвинулся, вжавшись в спинку кресла.

– Проанализировав дело, я поняла, что все жертвы обладали хорошими голосовыми данными. Актриса театра, учитель музыки, супруги-историки, певшие на музыкальных вечерах. А еще раны ваших жертв. Для обычной пытки они лежат слишком… Ритмично. Будто одержимый душегуб не только мучил их, но и хотел добиться… музыки их криков. Звучания от своего живого инструмента. Наверное, именно поэтому многие раны нанесены пилой. Поскольку именно она напрашивалась в таком деле, как аналог смычка.

– Да что вы себе позволяете…

– Был ли Меликов первой жертвой? Поставлю это под сомнение. Но вы помогали ему встречаться с женой барона. Когда Меликова выставили из поместья, было очень просто составить от имени жены барона записку с просьбой о встрече и заманить все еще влюбленного учителя туда, где вы мучили своих жертв.

Вы держали его там долго, пытая и наслаждаясь криками, пока однажды он не смог сбежать. В испуге вы убили еще трех несчастных, которых мучили вместе с учителем, и попытались их спрятать. Неудачно. Впрочем, Меликов не думал о мести, он боялся вас и власти вашей семьи. А потому бежал, решившись укрыться в Петрополисе. В самом большом городе нашей империи.

На этом история бы закончилась, если бы в Петрополис не переехали вы. Ваш отец встретил Меликова на балу, но не узнал его. Это было ясно по его реакции в разговоре с нами. Зато учителя узнал Крестопадский. Это и объясняет, почему убийца пришел к опасному свидетелю лишь через неделю. Преступник узнал о появлении Меликова на балу, но не сразу. Вы встретились с Крестопадским только через шесть дней после бала за игрой в карты. И там Крестопадский не мог не упомянуть о том, что внезапно встретил в Петрополисе Меликова, вашего давнего знакомца из Екатеринозаводска.

Итак, Меликов, увидев на балу отца своего мучителя, понимает, что вы, возможно, тоже в городе. У него начинается горячка. Между тем вы узнаете об опасном свидетеле от Крестопадского и, наведя справки, отправляетесь к нему домой. Мне неизвестно, решили ли вы устранить опасного свидетеля или вернуть его в свою коллекцию. Однако когда вы сумели проникнуть в комнаты Меликова, тот, увидев вас, скончался от разрыва сердца.

Однако для вас он не был человеком. Лишь музыкальным инструментом, на котором вы играли свои мелодии. Но инструментом, который вы очень и очень ценили. И потому как только Меликов замолк навсегда, вы не бросили его на полу, тело вы бережно убрали в увиденный в комнате футляр. Ведь вы отдавали дань инструменту, на котором так много играли в юности. Чьими криками вы наслаждались.

– Музыка не только в криках. – Клекотов-младший покачал головой. – Музыка еще и в том, как отзовется тело. В напряжениях каждой жилы. Если бы вы знали, какой это восторг – чувствовать, как отзывается инструмент на малейшее движение пилы. Какую музыку рождают в его нутре ножевые аккорды.

Сын барона блаженно заулыбался и вдруг пожал плечами:

– Возможно, так сказал бы я, если бы был вашим искомым душегубом.

Клекотов облегченно откинулся в кресле и продолжил:

– У вас нет ни единого доказательства. Те тела нашли много лет назад. Все поросло быльем. Даже если вы докажете, что я приходил к Меликову, это вообще никак не повлияет. Умер-то он сам. Конечно, были у меня и помощники, люди достаточно знающие. Но вы же сами убили их в Симеоновом саду. Незадача. Так что вы будете делать дальше? Обыски? Ни один суд никогда не позволит обыскивать дворец Клекотовых. Тем более без улик.

– Я сомневаюсь, что остальных жертв вы мучаете здесь. Особенно когда у вас в городе есть фабрики.

Клекотов пожал плечами.

– Без улик вы не сможете заставить суд обыскать и их. Разве что проникнете туда сами? Двадцать цехов, квадратные километры складов и мастерских. Не хватит и тысячи человек, чтобы хоть что-то найти.

– Виктор, разрешите мне достать и вскрыть конверт?

Дождавшись кивка, Ариадна рывком дернула руку, и по столу зазвенели пластины камеры-обскуры.

Они падали на венецианское стекло и устрицы, десятки тяжелых пластин. Искаженные лица. Иссеченные тела. Длинные ряды инструментов.

– Тысячи не хватит. Семь тысяч сумели с этим справиться. Этим утром начальник сыскного отделения Петрополиса Парослав Котельников сугубо неофициально проник на территорию вашей бастующей фабрики и рассказал рабочим про то, что может быть спрятано на ее территории. Почти весь день рабочие ломали перекрытия, простукивали полы и изучали схемы зданий. Этим вечером тайник, где вы держали привезенных во время переезда из Екатеринозаводска жертв, был найден. И некоторые из них еще не утратили разум и смогут дать показания. Вам конец. Думаю, вас казнят. Позорно повесят, и никакие связи отца вам не помогут. Я бы арестовала вас, но, к сожалению, я не имею права даже пошевелиться без приказа Виктора.

– Ариадна, с удовольствием приказываю вам… – Я не договорил.

Мир разлетелся на множество хрустальных осколков.

Клекотов вдруг резко швырнул графин со стола. Толстое стекло вбилось мне в голову, и я рухнул на пол. Лицо залило что-то липкое. Почти вслепую я успел вытащить револьвер, но удар ноги Клекотова выбил его из моих рук, и наследник барона прыгнул на меня.

– Ариадна… – прохрипел я, но его руки тут же обхватили мне горло.

Ариадна стояла над нами, сжимая и разжимая руки, бессильная что-то сделать без моих приказов.

Кулак Клекотова вбился мне в горло, и я захрипел, не в состоянии сказать и слова. Я вцепился в барона, но тот, подхватив с пола кусок стекла, разрезая собственные пальцы, ударил меня по руке. Я не смог сдержать крик.

– Какой голос. Какой прекрасный голос. – Клекотов резанул меня снова, но я сумел вывернуть его руку.

– Ариадна…

Орфей извернулся и, не дав мне договорить, с бешеной силой снова сжал мое горло. В ушах застучала кровь. Нет, не в ушах… Кто-то ломал закрытую дверь. Голос… Голос слуги барона.

– Ломай! Я здесь! – Орфей прижал меня к полу, продолжая душить. – Нет, не надо звать свою механическую канарейку. Не кричи, побереги силы. Сбежав из Петрополиса, я обновлю свою коллекцию. Виктор, ты будешь первым и самым совершенным инструментом в ней.

Дверь слетела с петель, и в кабинет ворвался слуга с пистолетом. На секунду он замер, пытаясь понять происходящее, и Клекотов мотнул головой на меня:

– Бросай ты оружие, вяжи его! Первым делом заткнуть рот! Что стоишь?

Орфей вдруг резко приник к моему уху. На меня пахнуло вином, мятными пастилками и его абсолютным безумием.

– У тебя такой голос. Знаешь, едва я впервые услышал тебя, как уже не мог забыть. Виктор, как же ты будешь звучать, когда я буду играть на тебе Шопена хирургической пилой, снова и снова, снова и снова…

– На похоронах ты своего Шопена услышишь. – Я, наконец, высвободил двуствольный пистолет Парослава и, приставив его к животу Клекотова-младшего, нажал на спуск.

Больше я не успел сделать ничего: подскочивший слуга со всей силы врезал мне по голове.

Когда я пришел в себя, Орфей Клекотов с разорванным картечью нутром еще скреб ногами ковер. Он даже не мог зажать рану. Его руки полностью погрузились в красное кровавое месиво.

Слуга барона валялся рядом. Ариадна стояла надо мной на коленях, бинтуя разрезанную руку.

– Слуга. Ты его убила?

– Нет. Только оглушила. Вы же сами попросили меня не убивать людей без надобности.

Я благодарно улыбнулся.

– Но как ты смогла действовать… – Я закашлялся.

– Виктор, я же механизм стоимостью сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей. Ну неужели вы думаете, что у меня в программах была заложена возможность беспрекословного подчинения человеку, находящемуся в десятом классе табели о рангах? Но раз вы приказали, то я, конечно, не стала вмешиваться. – Ариадна улыбнулась, затягивая повязку чуть сильнее, чем надо. – Иначе вдруг, когда вас резал Клекотов, я бы опять сделала что-то не так?

– Он мог меня убить. Вскрыть горло тем стеклом.

– И что с того? Ладно вам. Да и он все равно не ударил бы вас по шее. Он не хотел портить вашего голоса. Вы что, опять недовольны моим поведением? Право, Виктор, не будьте таким букой.

Она помогла мне подняться. Мы вышли на балкон, подальше от запаха крови и развороченных внутренностей.

– Да и какая разница, что я сделала. Вы все равно уже отчитались в Инженерную коллегию. Скоро они опять переберут мне мозг. Виктор, когда они за мной приедут?

– Утром. – Я вздохнул, отворачиваясь.

– Что ж… Я могу попросить не увозить меня отсюда хотя бы до рассвета? Гроза скоро кончится, и тучи рассеиваются… Верите, я никогда не видела звезд. Дайте мне посмотреть на них, пока я еще осталась собой…

Часть вторая. Кошкин дом

0001

«Над Фабричной стороной неба нет. Вместо него над головой днем и ночью кипят потоки черного дыма, рвущегося из тысяч заводских труб. Здесь всегда темно. Только висящие на перекрестках прожекторы могут указать путь. Здесь всегда невозможно дышать. Только в часовнях, что стоят у краснокирпичных фабричных стен, можно прийти в себя, на несколько минут стащив с лица респиратор.

Я останавливаю локомобиль на набережной канала и распахиваю дверь. Нестерпимый запах угольной пыли и жженой резины, серы и ржавчины пробивается даже сквозь новые фильтры.

Городовой уже ожидает меня, фонарем указывает вперед, и я иду следом. Все кругом тонет в дымном мареве. Циклопические цеха над нами плывут словно миражи. Дым скрадывает звуки, стук шестерен огромных кранов слышится, словно сквозь вату, слабеют удары паровых молотов, становится все неяснее тяжелый гул стоящих на берегу канала фабрик, жадно хлещущих трубами стылую осеннюю воду и тут же испражняющихся в нее своими отходами. Единственные звуки, что доносятся четко, – скрип измазанной мазутом щебенки под нашими сапогами да доносящийся издалека рев сирен, перекликающихся в дымной темноте грузовых барж.

Наконец, мы у цели. Прокладывая себе путь лучом ацетиленового фонаря, я иду через смог, туда, где на глинистом берегу канала черным плевком лежит выловленный из воды труп. Мертвец страшен. Искаженное лицо покрывает оплывшая, уродливая маска. Меня передергивает, я понимаю, что с ним сделали – кто-то окунул голову бедолаги в кипящую смолу, и та залила его лицо, заполнила раскрытый в ужасе рот, скрыла глаза, уши и нос. Той же смолой убийца залил все раны на теле, и даже ниже пояса видны все те же застывшие черные пятна.

Я смотрю на мертвеца. Кто мог сотворить с ним такое? Сумасшедший? Сектант Тараканьего бога? Выходец из диких племен, что населяют земли по ту сторону реки Обь? Нет… Похоже, загадка будет куда сложнее. Из рук обнаружившего труп городового я получаю размокшее удостоверение, найденное в кармане мертвеца. Имя мне знакомо: похоже, перед нами частный детектив, что месяц назад был прислан из Альбиона по одному очень деликатному делу.

Начинается дождь. Порывы ветра швыряют мне в лицо едкие капли, но я уже не обращаю на это внимания. Я лихорадочно думаю, не отвлекаясь ни на что вокруг. В голове начинает стремительно формироваться логическая цепочка. Если каждое отверстие на теле сброшенного в воду канала детектива надежно запечатано смолой, это означает…

Городовой вздрагивает, когда я резко выхватываю блокнот.

– Парослав Симеонович, неужто догадки есть? – бубнит он в респиратор.

Я отмахиваюсь. Какие тут догадки? Догадки будут позже! Сейчас у меня есть кое-что куда более важное, у меня есть название для этого дела! И я назову его…»

– «Герметичный детектив»? Серьезно? Вы назвали это дело «Герметичный детектив»?!

Я закашлялся, едва не выронив рукопись сыщика.

Парослав Симеонович посмотрел на меня вопросительно, явно не понимая, в чем проблема.

– Ну, хорошо же вышло, Виктор, внезапно и с интригою. Да лещ на горох так клевать не будет, как читатель на такое название! На, держи следующий лист. Ох, что за сочинение я приготовил, Виктор, что за сочинение! У меня там и внезапный поворот в сюжете будет, и перестрелка со всех стволов, и драка с главным мерзавцем в конце. И притом какая драка! Эпичнее, чем поединок Ахилла с Гектором! Там негодяй сперва как сиганет на меня исподтишка, как начнет меня одолевать, как примется тумаками кормить, и вот когда я напропускаю уже столько ударов, что читатель подумает, все – спекся Парослав, тогда в самый распоследний момент я как извернусь щучкой из хватки злодея, как кастетом ему в висок суну, так он все мозги наружу и вывалит! Вот поверишь, столько лет прошло с того расследования, а как сейчас это помню! – Парослав Симеонович азартно хлопнул своими ручищами, наглядно демонстрируя, как выбивал когда-то мозги напавшему на него негодяю. – Ах, Виктор, ну какие ж времена были при покойном-то императоре, какие ж были расследования. Какие преступники! Наполеоны настоящие! Дело иметь приятно! Вот тебе доводилось когда-нибудь пресветлому князю, да по устам его сахарным, да кастетом железным? А мне доводилось, Виктор. Ах, прекрасное, чудеснейшее время… Такого, как сейчас, тогда не творилось.

Сыщик закурил и, подняв железные жалюзи, мечтательно посмотрел на город. За окном кабинета медленно падали сквозь дым пушистые хлопья черного снега. Снегопад шел с утра, город почти исчез в угольной тьме, и только прожекторы на куполах церквей разрывали черноту своим золотым светом.

В другое время я бы, как обычно, улыбнулся привычному ворчанию Парослава, но сейчас только тяжело покачал головой. Наконец я попытался снова погрузиться в чтение. Получалось плохо. Мысли были слишком далеко от истории Парослава. Взгляд постоянно срывался с бумаги на город за окном. Сюжет рассказа ускользал, разваливаясь на несвязные отрывки. Когда я понял, что уже в пятый раз перечитываю один и тот же абзац, то вздохнул и поднялся с кресла.

– Простите, Парослав Симеонович. Не могу. Позвольте дочитать немного позже.

Сыщик не стал ничего говорить и, сразу все поняв, кивнул. Он дернул рычаг, и жалюзи со стуком закрыли окно. Город исчез, но перед моими глазами все стоял и стоял сияющий прожекторами храм Спаса на Крови, за которым даже через снегопад угадывался мрачный силуэт башни Инженерной коллегии.

Расположившись в своем кабинете, я убрал мемуары Парослава в ящик стола. Заварив кофе и кинув туда целых пять кусочков пиленого сахара, я попытался отвлечься написанием отчетов. Впрочем, и это дело пошло из рук вон плохо. Стук печатной машинки слишком напоминал о былом перезвоне металлических пальцев по клавишам. Глаза постоянно возвращались то к опустевшему столу Ариадны, на котором все еще сиротливо лежал позабытый ящичек с ее инструментами, то к стоящей в шкафу золоченой картонной коробочке со знаменитой яблочной пастилой фабрики Василия Кошкина.

Кофе горчил, несмотря на весь сахар.

Отложив бумаги, я отошел к окну. Ветер с Мертвого залива ослаб, и башня Инженерной коллегии куталась в черную клубящуюся пелену. Мне не хотелось, до боли не хотелось думать о том, что там сейчас происходит, но мысли вновь и вновь возвращались лишь к этому.

От грохота входной двери я пролил кофе. Что-то свалилось со стола, а в шкафах жалобно зазвенели стекла. В кабинет, как всегда радостный и полный жизни, ввалился Бедов.

– Виктор, будешь? – Он ловко извлек из-под мундира стеклянную, оплетенную медью фляжку и, проигнорировав мое отрицание, быстро отобрал у меня кружку. Вылив кофе в кадку с чайным деревом, поручик налил мне красиво-золотистый, но, судя по запаху, явно не самый дорогой напиток.

– Пей, Виктор, до дна! Знаешь машинисточку из министерства, с которой я амур кручу? Сегодня в промежутках между делами плотского толка она мне сообщила, что в канцелярии на тебя уже бумага оформлена. За подписью министра бумага! Виктор, да пей ты, не понял, что ли? За задержание Клекотова тебя к ордену представляют!

– Я в курсе, Парослав утром сказал. – Я отставил кружку прочь.

– В курсе? – на лице Бедова появилось недоумение. – Тогда что ты смурной-то такой? Тебя же святой Анной награждать будут, а ты сидишь несчастный, словно гимназистка неразвращенная.

Бедов возмущенно насупился и опустошил фляжку.

– Эх, Виктор, не умеешь ты ценить то, что по-настоящему важно. Что, о кукле своей механической все думаешь? Так, сам знаешь, скоро ее обратно доставят. Давай взбодрись. Первый орден только раз в жизни получают!

Я отвернулся от радостного поручика. На душе было мерзко.

00010

Награждение мне запомнилось смутно. Высокий силуэт здания Министерства внутренних дел. Лабиринт кабинетов. Черное дерево, бронза и малиновые переливы ткани на стенах. Полнящийся людьми зал. Вереница награждаемых. Отрывистые речи. Блеск золотого шитья на мундире министра. Тяжесть деревянной шкатулки с покоящимся в ней крестом, залитым красной эмалью. Обволакивающая духота. Конец торжественной части. Хлынувшая в коридоры говорливая толпа. Мои быстрые шаги прочь. Пустая, лишенная людей черная лестница. Стук закрываемой мной двери, отсекающий радостный гомон, наполнивший этаж. Сменяющие друг друга ступени. Пронзительная синева механических глаз.

– Виктор! Какая приятная встреча! – Советник Инженерной коллегии граф Серафим Мороков благостно улыбнулся и, легко взлетев на несколько ступеней, подал мне руку. Ариадна, повинуясь его жесту, молчаливой тенью подошла ближе. Следом за ней мгновенно шагнули четыре крепких инженера. Лица их были спокойны, но под мундирами легко угадывались очертания и скрытой кольчужной брони, и защищающих руки металлических накладок. У бедра каждого из них висел тяжелый шоковый разрядник.

– О, да я вижу, мы оба нынче при новых украшениях? – Мороков с улыбкой посмотрел на Анну в моей петлице, после чего любовно протер висящую на мундире ослепительную звезду ордена Святого Владимира.

– Вас сегодня наградили, Виктор? А я вот вчера за разработку сыскной машины жалован был. Не здесь, конечно. В Летнем дворце. Прямо из рук матушки нашей императрицы орден принял. – Мороков с улыбкой взглянул на свое отражение в белоснежной полированной мраморной стене. – Надо сказать, и ваша заслуга здесь немалая. Дело Клекотова вызвало ажитацию даже при дворе. Теперь все интересуются Ариадной и хотят ее увидеть. Так что был вынужден бросить всю работу и сюда привезти, министру показывать. Я вам очень благодарен, Виктор. Да, еще раз поздравляю с наградой. Вы ее достойны.

– Ариадна сделала для этого расследования куда больше, чем я.

Мороков непонимающе уставился на меня.

– Виктор, когда возводят дом, кто делает всю работу? Человек или топор, что он держит в руках? Все заслуги в этом деле ваши.

Торопливо подошедший дежурный прервал наш разговор. Он быстро зашептал что-то графу на ухо, и через миг они быстро отошли прочь, а вскоре, повинуясь Морокову, к ним шагнули и инженеры.

Мы с Ариадной на мгновение остались одни. Одни в полном молчании. Я не знал, что сказать. Задать вопросы о том, как идут работы над ней? Зачем? Я сам видел все, что делали с Ариадной в Инженерной коллегии, видел, пока читал Морокову спешно написанные поправки к своему отчету о случившемся со слугами Клекотова.

Видел, как до треска фарфора сжимались пальцы привязанных ремнями рук, когда в ее глаза вводили толстые иглы электродов. Слышал скрежет металлических каблуков по кафельному полу, когда ее голову один за другим заполняли разряды тока. Чувствовал запах паленых волос и кожи. Я видел, как изгибалось ее тело, когда инженеры, сняв половину черепной коробки, перебирали шестерни в ее голове.

Тогда мне мало что удалось сделать.

Уговорить Серафима Морокова не подвергать ее разум полной переделке? Да. Но особой моей заслуги в этом не было: граф и сам не хотел на многие месяцы тормозить обкатку своей удачной разработки.

Уговорить советника не трогать ее вовсе, убедив, что вина за случившееся лежит только на мне? Нет. Отчету, что я написал сразу после гибели слуг, уже успели дать ход, и граф не желал рисковать своей репутацией.

Мы стояли на мраморной лестнице. Ариадна смотрела на меня немигающими, полными безразличия глазами. Тишина резала уши. Я почти решился заговорить, когда за спиной вновь послышались шаги, и Мороков легким жестом велел Ариадне идти вслед за ним.

Приглушенный стук каблуков по мягким коврам из лучшей синтетики. Легкий гул сервомоторов. Мягкий синий свет ее глаз, когда уходящая Ариадна вдруг обернулась ко мне.

– Поздравляю с наградой, Виктор, вы получили то, чего заслуживали. – Перезвон ее голоса резанул меня холодом металла.

– Да, мы все получили то, чего заслуживали. – Серафим Мороков вновь нежно протер золотую звезду на мундире и широко улыбнулся мне на прощание.

00011

Я не уехал из министерства сразу. Не смог после увиденного. Просто отправился слоняться по коридорам, стараясь выбить все мысли из головы. Комнаты менялись на залы, залы обращались в комнаты. Мрамор, бетон, чугун, стекло. Наконец, толкнув дверь, я вышел на крытый оранжерейный балкон, где оживленно переговаривались награжденные офицеры. Попросив у одного из них сигарету и сев возле мутного стекла, почти не открывающего вида на город, я впервые за очень долгое время закурил. Дым был горьким. От кадки с цветами возле меня пахло влажной землей и плесенью.

– Виктор, наконец я вас нашел. Хочу сказать, что очень вам сочувствую.

Рядом со мной присел человек в мундире аншеф-кибернетика Инженерной коллегии. Я без труда узнал в нем доктора Вальтера Стима, одного из главных разработчиков Ариадны, в знак заслуг которого, ей во многом и присвоили именно аббревиатуру С.Т.И.М.

– Виктор, очень вам сочувствую. Я просматривал блоки памяти моей девочки. Я все видел.

– Спасибо большое.

Доктор покачал головой.

– Господи, Виктор, как вы это все терпели? Она же наглость имела вас обвинять во всем произошедшем с убитыми слугами! И ладно обвинять, господи, она посмела ваши приказы игнорировать, когда вы у Клекотова были!

Я чуть не выронил сигарету от возмущения.

– Да вы о чем? Меня бы убили без этого.

Доктор махнул рукой, будто это вообще не имело никакого значения.

– Впрочем, тут есть моя вина, я все же немного недовернул логическую машину девочки. Интеллект и покорность, надо жертвовать или одним, или другим. Я сейчас поговорил с Мороковым. В общем, вот держите. Лично от графа. За хорошую работу. Потом я пришлю вам акты приема-передачи. Распишетесь в них.

Он вложил мне в руки маленькую, не больше блокнота, книжку, обшитую черной кожей.

– За успех с делом Клекотова ваш уровень в эксперименте повышен. Теперь вы будете не только сопровождать нашу машину. Вы сможете напрямую командовать ею. Это коды к Ариадне. Вот, полистайте. Теперь, если попробует игнорировать ваши приказы, просто назовите код. И она все сделает. Никуда не денется.

– Вообще все? – переспросил я, окончательно сбитый с толку.

– Абсолютно, Виктор. – Вальтер Стим подмигнул. – Я видел ее выходки, так что мы закроем глаза, если вы будете немного превышать полномочия. Удачно поиграться. И да, я уже сообщил девочке о нашем с графом маленьком подарке.

Он ушел, и я остался один с черной книгой в руках. Мне все больше не нравилось, куда начинает катиться происходящее.

00100

Ариадну доставили к нам в отделение ровно через неделю. О черной книге мы не заговорили ни разу, но я видел долгие, тяжелые взгляды, которые она бросает на мой стол. Мы по-прежнему работали вместе. Заниматься было чем: агенты уральских коммун устроили в городе динамитную мастерскую, из Невской лавры пропали вычислительные мощи, видевший это преступление нейродиакон был найден повешенным в собственной келье, а на Фабричной стороне продолжали свирепствовать банды.

Дел было много, однако любые мои попытки завести с Ариадной беседу на внеслужебные темы теперь встречали только ее безразличное молчание. Сперва это было тяжело. Затем больно. Потом начало уже просто бесить.

– Хватит! – В один из дней столкнувшись с гробовым молчанием в ответ на очередную попытку с ней заговорить, я просто стукнул кулаком по столу. – Да сколько ты будешь мне это припоминать! Я же извинялся столько раз! Мне жаль, что так вышло! Я же потом все что мог сделал, чтобы тебя выгородить! Как вообще можно так себя вести?

– Виктор. – Тон Ариадны внезапно для меня был мягким и почти лишился механических нот. – Я уже много раз говорила, что вы совершаете классическую для людей ошибку восприятия. Я машина. Биомеханический робот. А вы занимаетесь тем, что придумываете мне человеческие качества. Да еще и обижаетесь, не увидев во мне что-то из своих фантазий. Я всего лишь следую алгоритмам, Виктор. Не более. А что касается первого вашего вопроса, то припоминать совокупность ваших действий и бездействий я буду ровно до того момента, пока мне не сменят блоки памяти. Учитывая текущий объем записываемой мной информации, это случится через пятьдесят шесть лет. Однако к тому времени объем блоков памяти вследствие прогресса вырастет, и полученную прежде информацию мне явно перезапишут на новые, более совершенные блоки, что означает, что я смогу помнить об этих событиях на протяжении всего срока своей службы, который, учитывая взаимозаменяемость моих узлов…

Ариадна говорила, говорила и говорила, а я, держась за голову, все больше убеждался, что сыскная машина иногда до безумия может походить на живую женщину.

Я подумал о лежащей в столе черной книге, но тут же с отвращением отбросил эту мысль и, поднявшись с кресла, уже не слушая Ариадну, быстро вышел из кабинета, хлопнув дверью. Привалившийся к косяку поручик Бедов, развлекавший себя тем, что подслушивал происходивший разговор, сочувственно поглядел на меня.

– Что, Виктор, тяжело? Вот то-то. – На лице сослуживца, опаленном огнем четырех браков, выразилось сочувствие. – Может, уже закончишь сопли жевать и книгу достанешь, про которую говорил? Покажи уже, кто тут хозяин. Запрети ей вообще эту тему с коллегией поднимать. А лучше просто вели ей потереть себе память.

– Это будет неэтично, – коротко ответил я. – Я не пойду на это.

– Ох, Виктор, знаешь, нужно было тебе все ж в церковники идти, а не к нам. На день рождения куплю тебе вериги, так и знай. Виктор, машинка эта тебя в гроб загонит и гвозди вколотит такими темпами. Тебе бы отдохнуть надо. Вчера труп из коллектора вытаскивали, так он посвежее тебя выглядел, честное офицерское.

– Сам знаю, что отдохнуть надо. Я об этом одном только сейчас и думаю. На недельку бы у Парослава отпроситься от службы. Просто чтоб ее не видеть. – Я зло покосился на дверь.

– А он тебя отпустит?

– Да нет, конечно, сам знаешь, сколько дел. Но вот клянусь, придумаю какую-нибудь хитрую комбинацию, Остроумов я или кто?

Бедов хмыкнул.

– Ну давай-давай; а, да, насчет Парослава Симеоновича. Он попросил тебя зайти. Вроде бы еще одно дело наметилось. И да. У тебя в столе настой сибирского кофейного корня остался? Хоть его выпей для начала.

00101

Магазин сладостей купца Кошкина каждому в Петрополисе известен. За стеклянными витринами, залитыми электрическим светом, теснятся корзины с разноцветным мармеладом и пастилой, пряниками и помадками. Янтарем играют сахарные петушки и веселые белочки, снежно белеет нежнейший зефир, пестреют обертки сорока сортов конфет, блестят банки варенья и розовеют глазурью знаменитые пеплобадские дыни. В замке из печенья свою службу несут шоколадные солдатики, а позади стоят рядами огромные, похожие на белые снаряды конусы сахарных голов.

Кошкин Василий Львович – мануфактур-советник, сахарозаводчик и меценат, принял нас в кабинете на третьем этаже магазина.

Одетый в щегольской костюм-тройку из черного твида, купец сосредоточенно щелкал по клавишам занимавшей половину комнаты вычислительной машины, порой перепроверяя себя на деревянных счетах.

Задумчиво погладив короткую бородку, Василий Львович последний раз перекинул костяшки счетов и, сделав запись в пухлой тетради, наконец отослал прочь своих приказчиков. Шагнув к нам, он радушно улыбнулся, протягивая руку. Я с осторожностью пожал металлические пальцы. Правая рука у Кошкина была механической и, несмотря на щегольскую отделку серебром и финифтью, выглядела уж слишком способной неловким движением превратить мою кисть в кровавую кашу.

– Парослав Симеонович, благодарю за визит, да еще и вместе с самим господином Остроумовым! Виктор Порфирьевич, все газеты только о вас и пишут! С вами познакомиться считаю за честь! – Василий Львович пригладил напомаженные усы и вздохнул. – Хотя, конечно, это единственный сейчас повод для радости.

Он отошел к столу, доставая из ящика белоснежный платок. Развернув его, фабрикант выложил на стол маленький сверток и аптечный флакончик из темного стекла.

– Господа сыщики, сегодня утром я прибыл в контору своей кондитерской фабрики. И вот это я обнаружил в своем кабинете, на столе прямо около графина с водой!

Я оглядел флакончик. Мышьяк. Злоумышленник даже не стал сдирать этикетку. Наоборот, рядом со старой он дешевыми нитками примотал еще и квадрат сероватой, неотбеленной бумаги, на котором достаточно изящно вычертил автопером череп животного, а чтобы у зрителя не осталось никаких сомнений, этот череп был вписан внутрь черного силуэта кошачьей головы.

– А это лежало прямо на флаконе. – Кошкин передал нам вторую вещицу.

Парослав, нахмурив брови, осмотрел улику. Рыжая, покрытая многолетними наплывами ржавчины гайка, завернутая в кусочек газеты на тот манер, как заворачивают в фантик леденец.

Я осмотрел гайку и кусочек бумаги внимательнее. Ничего примечательного.

– Что вы об этом думаете? – мрачно спросил промышленник.

– Я думаю, что уносить улики с места преступления – это глупейший поступок, – мрачно откликнулся Парослав. – Чем вы думали?

Кошкин фыркнул.

– А что мне делать-то было? На столе это оставить? Чтоб кто-то в конторе увидел? Вы представьте, какой скандал бы вышел, если бы этот случай огласке подвергся? Вы же знаете наших газетчиков. Я хочу, чтобы моя фамилия ассоциировалась у людей с лучшими в столице сладостями, а не с мышьяком. Сейчас у моей фабрики и так сложный период, и появление полиции в конторе исключено. Но не беспокойтесь, я сам провел начало расследования. В конце концов, я очень неплох в этом.

Кошкин гордо указал на шкафы в кабинете, половина из которых была забита детективными романами самого разного пошиба, начиная от вполне неплохой серии об изобличающем миланских преступников святом отце Бронзини и заканчивая совершенно не читаемыми детективами о любимце всех женщин, гвардии штабс-капитане Амуре Рафинадове.

Парослав тяжело застонал. Кошкин, не обращая внимания, радостно продолжил:

– Сперва мы с охраной обыскали всю контору в поисках улик, но ничего не обнаружили. Ни следа, ни иной вещи. Замок кабинета взломан не был. Проник внутрь преступник не через главный вход, а снаружи, по пожарной лестнице. Об этом мне сказали царапины от отмычек на замке. Иных улик, увы, обнаружено не было. Я осмотрел все лично, но тут уж преступник нас обошел.

Теперь про мышьяк: аптеки Фабричной стороны закупают стекло на местных заводах, и оно имеет другой оттенок, а значит, негодяй купил яд явно специально, в другой части города. Посланные мной приказчики поездили по Петрополису и нашли такие флакончики в аптеках у Мертвого залива. Это мало что дает, однако взгляните на гайку, посмотрите, насколько сильно она проржавела, будто долго была в воде. А ведь после шторма берег Мертвого залива обычно просто усеян подобными вещицами… – Кошкин подкинул «конфетку» в газетной обертке. – А вот кусок газеты, увы, не примечателен: он пожелтел от времени, немного грязный, но не более.

Это пока все, что я сумел обнаружить, а потому я был вынужден просить вас о помощи. И только на условиях полной конфиденциальности этого дела. И да, Парослав Симеонович, я очень польщен, что вы, поняв всю серьезность моей ситуации, взяли с собой господина Остроумова. Надеюсь, что человек, положивший конец такому злодею, как Орфей Клекотов, сможет защитить и мою жизнь. Я, если признаться, зачитывался каждой газетной статьей о вас, Виктор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.