Валерио Массимо Манфреди
Спартанец

© М. А. Емельянова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Джулии и Фабио

Часть первая

Друг! Не может человек отвратить то, что должно свершиться по божественной воле. Самая тяжкая мука на свете для человека – многое понимать и не иметь силы бороться с судьбой[1].

Геродот

Глава 1. Тайгет

Горечью преисполнено было сердце великого Аристархоса, когда он сидел и смотрел на своего младшего сына Клейдемоса, который спал мирным сном на широком отцовском щите, служившем ему колыбелью. Чуть поодаль, в подвешенной к потолку люльке, спал и его старший брат Бритос.

Тишину, воцарившуюся в древнем доме Клеоменидов, внезапно нарушил шорох листвы ближайшей дубравы. Долгое глубокое дыхание ветра.

Ночь опустилась на непобедимую Спарту, и лишь на Акрополе горело пламя, отбрасывая красноватые блики на затянутое черными тучами небо. Аристархос вздрогнул и подошел к окну. Открыв створку, он окинул взглядом сумеречные спящие окрестности.

Он подумал, что настало время исполнить то, что должен, раз боги сокрыли луну и погрузили мир во тьму, раз тучи на небе набухли от слез.

Он снял со стены плащ, набросил его на плечи и склонился над малышом. Подняв его, он бережно прижал сына к груди и легкой поступью пошел прочь. И тут вдруг спящая кормилица пошевелилась на постели.

Аристархос остановился и на мгновение замер. В глубине души он надеялся, что нечто позволит ему отложить это ужасное действо. Затем он снова услышал тяжелое дыхание кормилицы, собрался с духом, вышел из комнаты и миновал атриум, едва озаренный мерцающим светом глиняного светильника. Во дворе на него пахнуло холодным ветром, чуть было не загасившим и без того тусклое пламя.

Повернувшись, чтобы затворить тяжелую дубовую дверь, он увидел свою жену Исмену. Бледная, она стояла перед ним, словно ночное божество, широко раскрыв блестящие темные глаза. Смертная мука отражалась на ее лице. Она зажимала рот, как зияющую рану, пытаясь удержать вопль нечеловеческой боли.

Аристархос почувствовал, как кровь стынет в его жилах. Ноги его, крепкие как столпы, подкосились, словно тростинки.

– Не для себя… – проговорил он дрожащим голосом. – Не для себя произвели мы его на свет… Это должно свершиться сегодня ночью, или я уже никогда не найду в себе сил…

Исмена протянула руку к маленькому свертку, пытаясь встретиться взглядом с мужем… Малыш проснулся и заплакал. Аристархос бросился наружу и унесся в поле. Исмена еще некоторое время стояла на пороге, глядя вслед убегавшему Аристархосу и слушая удалявшийся плач сына. Крошку Клейдемоса боги поразили еще в ее утробе: он родился калекой, приговоренным к смерти по неумолимому закону Спарты.

Исмена закрыла за собой дверь и медленно направилась к середине атриума. Она останавливалась и смотрела на изображения богов, которым приносила щедрые дары все то время, пока ждала ребенка. Она усердно молилась на протяжении долгих месяцев, дабы они вложили силу в его иссохшую ножку, но все тщетно.

Она села у очага посреди большой голой комнаты, расплела черные косы, распустила волосы на плечи и грудь. Затем собрала пепел у основания медного треножника и посыпала им голову. Статуи богов и героев Клеоменидов смотрели на нее в мерцающем свете пламени и улыбались неподвижными устами, вырезанными из кипарисового дерева. Исмена сыпала пепел на свои прекрасные волосы, царапала лицо до крови, а сердце ее сжималось ледяной хваткой.

Тем временем Аристархос с прижатым к груди младенцем бежал по полям. Плащ, подбитый Бореем, клубился вокруг него.

Он поднимался в гору, продираясь сквозь лесные заросли и кустарники. От вспышек молний на земле оживали очертания пугающих фигур. В этот горький миг боги Спарты оставили Аристархоса: ему предстояло продолжать путь в одиночку среди темных призраков ночи и зловещих обитателей леса, которые подстерегают путников и вызывают кошмары из самого чрева земли.

Преодолев заросли кустарника, он обнаружил тропинку и, запыхавшись, остановился перевести дух. Малыш больше не плакал, охрипнув от долгих рыданий. Аристархос чувствовал подергивания маленького тельца, так ворошится в завязанном мешке щенок, которого собираются бросить в реку.

Воин взглянул на небо, покрытое всклокоченными грозными тучами… Он прошептал слова древней молитвы и ступил на крутую тропу. Первые капли дождя глухо застучали по пыльной земле. Миновав поляну, он вновь попал в густой кустарник. Ветви и сучья царапали ему лицо, поскольку он не мог заслониться руками. Дождь хлынул мощным потоком, сочась сквозь ветви; тропинка сделалась вязкой и скользкой. Время от времени Аристархос падал на колени и на локти, пачкался в грязи и пожухлых листьях, царапался об острые камни, торчавшие из земли, а тропинка все больше сужалась и забирала вверх. Собрав последние силы, он достиг первого из лесистых нагорий и вошел в дубовую рощу, которая высилась посреди площадки, заросшей густыми и низкорослыми кустами кизила, ракитника и дрока.

Дождь перешел в ливень. С прилипшими ко лбу волосами, промокший до нитки, Аристархос медленно шел по мягкому, душистому мху. Перед вековым дубом с большим полым стволом он остановился, опустился на колени между корнями дерева и положил свою ношу в дупло. Мгновение он смотрел, как сын судорожно размахивает ручонками. Аристархос прикусил нижнюю губу до крови и почувствовал, как струйки воды стекают по спине. Во рту у него пересохло, шершавый язык прилип к нёбу. Было исполнено то, что до́лжно, впредь судьбу его сына будут вершить боги. Пора возвращаться, пора навеки заглушить голос крови и крик сердца. Медленно, с неимоверным трудом, словно все страдания мира сдавливали ему грудь, он встал и направился туда, откуда пришел.

Гроза, казалось, утихла, пока Аристархос спускался со склонов Тайгета. Из недр горы поднимался легкий туман, клубясь среди вековых деревьев, окутывая мокрые кусты, скользя по тропинкам и полянам. Время от времени ветер завывал и внезапными порывами стряхивал воду с крон. Наконец Аристархос оставил лес позади, вышел на равнину и остановился на миг, чтобы окинуть взглядом горные вершины. Впереди он увидел, как среди мокрых полей серебрятся воды реки Эврот, озаренной холодными лучами луны, которая едва проглядывала сквозь тучи. Он направился к деревянному мосту, чтобы перейти реку, но слева от себя услышал шум и резко обернулся. В бледном лунном свете он увидел всадника на взмыленном, разгоряченном коне. Лицо всадника скрывал шлем, но на блестящих доспехах мелькнули эмблемы царской гвардии.

Спарта… Спарта уже все знала…

Всадник пришпорил коня, тот вздыбился, и ветер разнес по полям звук галопа.

– Криос! Криос! Ради всех богов, остановись! Ко мне, говорю!

Невзирая на призывы хозяина, небольшой дворовый пес бодро бежал по тропе, разбрызгивая лужи. Старый пастух ворчал и нехотя ковылял вслед за ним. Криос уверенно направился к основанию огромного дуба и остановился, поскуливая и виляя хвостом.

– Эх ты… – пробормотал старик. – Не выйдет из тебя пастушьей собаки. Что ты нашел на этот раз? Ежика или дрозденка? Хотя для птенца дроздов еще рано. Избави нас Зевс и Геракл! Не медвежонок ли это? Ай-ай! Не ровен час, явится его мать и разорвет нас в клочья!

Старик подошел к тому месту, где стояла собака, и наклонился, чтобы взять ее на руки и продолжить путь. Внезапно он замер, полусогнувшись.

– Это не медвежонок, Криос, – пробормотал он, поглаживая пса по голове, чтобы успокоить. – Это человеческий детеныш… наверное, годовалый или около того… Ну-ка, посмотрим. – Старик развернул одеяло. Когда он увидел, что малыш так замерз, что уже еле шевелится, лицо старика помрачнело. – Тебя бросили, – сказал он. – Наверняка в тебе есть какой-то изъян и ты не сможешь стать воином. Что же нам теперь делать, Криос? Неужели и мы его бросим? Нет, Криос. Илоты детей не бросают. Мы возьмем его с собой, – решил он и достал малыша из дупла. – Увидишь, мы спасем его. Если до сих пор не умер, значит он сильный. А теперь давай-ка назад, мы оставили стадо без присмотра.

Старик двинулся в путь вместе с собакой. Вскоре он подошел к дому, а пес побежал к стаду, которое паслось неподалеку. Старик толкнул дверь и вошел в дом.

– Посмотри-ка, дочка, что я нашел, – сказал он, обращаясь к не очень молодой женщине, которая делала творог из большой крынки молока. Женщина ловкими движениями подняла мешочек со свернувшимся молоком и подвесила на крюк в потолочной балке, чтобы стекала сыворотка. Затем она подошла к старику. Тот положил сверток с ребенком на скамью и осторожно развернул его.

– Вот, смотри, я только что нашел его в дупле большого дуба… Он один из них. Видимо, его бросили этой ночью в плохую погоду. У него должен быть какой-то изъян. Взгляни, может быть, вот эта ножка? Он не шевелит ею. Все знают, что, когда у них рождается ребенок с физическим недостатком, они бросают его на съедение волкам. Чтоб им пусто было… Но Криос нашел малыша, и я хочу оставить его.

Женщина не сказала ни слова. Она наполнила пузырь молоком и завязала его с одного края. На другом конце образовалась выпуклость, которую она проколола иглой и поднесла к губам младенца. Мальчик стал жадно сосать теплую жидкость.

– Говорил же я, что он сильный! – радостно воскликнул старик. – Мы сделаем из него отличного пастуха, и он проживет дольше, чем если бы остался среди них. Не говорил ли великий Ахилл Одиссею, когда тот оказался в преисподней, что лучше быть скромным пастухом в мире солнечного света и жизни, чем царем среди теней мертвецов?

Женщина посмотрела на старика грустными серыми глазами:

– Даже если это правда и боги поразили его ножку, все равно он останется спартанцем. Он сын и внук воинов: он никогда не будет одним из нас. Но если такова твоя воля, я буду его кормить и растить.

– Да, это моя воля, во имя Геракла! Мы бедны, и нам суждено быть рабами. Но мы можем вернуть ему жизнь, которую у него решили отобрать. А он поможет нам в наших трудах. Я состарился, и тебе приходится выполнять почти всю тяжелую работу. Ты мечтала о радостях материнства, но потеряла мужа, так и не успев зачать ребенка. Этот малыш нуждается в тебе, и он сможет принести тебе материнское счастье.

– Но если у него больная нога, – ответила женщина, покачав головой, – возможно, он никогда не сможет ходить. Он станет новым бременем, который хозяева взвалили на наши плечи… Этого ты хочешь?

– Клянусь Гераклом! Малыш будет ходить и станет сильнее и ловчее других мальчиков. В беде ноги у людей крепчают, глаза становятся зорче, а ум – быстрее. Ты знаешь, что нужно делать, дочка: заботься о нем, корми свежим коровьим молоком. Если сможешь, кради мед у хозяина, так, чтобы он не заметил. Старик Кратиппос выжил из ума побольше моего, а сын думает и грезит только о том, чтобы поскорее прильнуть к ножкам своей красавицы-жены, которую он видит раз в неделю, когда его отпускают домой из казармы. Никто в их семье уже не заботится о полях и стадах: они и не заметят, что одним голодным ртом стало больше.

Женщина взяла корзину, постелила в нее овечьи шкуры и шерстяное одеяло и уложила туда сытого, но изможденного малыша. Ребенок тут же уснул. Старик с довольным видом посмотрел на него и отправился к отаре, где пес встретил его радостным лаем и прыжками.

– К овцам! Чтоб тебе пусто было! Ты должен быть с овцами, а не со мной! Маленький глупый дворовый пес. Разве я похож на овцу? Нет, не похож! Я старик Критолаос, старый безумец. Вот так. Прочь, я сказал! Вот, молодец, перегони сюда тех овец, которые спускаются к обрыву! Даже бешеный козел сослужил бы мне лучшую службу, чем ты!

Бурча себе под нос, старик подошел к краю луга, где паслись овцы. Его взору предстал прекрасный вид на долину, через которую серебристой лентой извивалась река Эврот. Среди полей раскинулся город, излучая ослепительную белизну: жилые кварталы состояли из низких домов с небольшими террасами; громадный Акрополь возвышался над ними по одну сторону города, а крыши храма Артемиды Эфесской, крытые красной черепицей, – по другую. Справа виднелась пыльная дорога, ведущая вдаль, к морю.

Старик задумчиво созерцал великолепный пейзаж, казавшийся в прозрачном весеннем воздухе еще ярче и ослепительнее. Но сердце его уносилось в другую эпоху, когда его народ был свободным и сильным и жил среди плодородных полей. Это были далекие времена, о которых помнили и рассказывали только старики. Потом пришли надменные властители и покорили его гордый и несчастный народ.

Морской бриз ласкал седые пряди старика. Перед его глазами проплывали далекие образы: мертвый город илотов на горе Ифома, затерянные гробницы царей его народа, оскорбленное достоинство… Теперь боги восседали в городе грозных правителей… Когда же илотам удастся восстановить утраченную честь? Когда настанет это время? В ответ до него донеслось блеяние отары овец: звук рабства. Его мысли обратились к малышу, которого он только что спас от верной смерти. Из какой семьи он родом? Кто его мать? Кто эта женщина с чревом из бронзы, если она отреклась от собственного ребенка? Кто отец, бросивший сына на растерзание лесным зверям? Не в этом ли кроется сила спартанцев? Быть может, сострадание – это слабость покоренных, слабость рабов?

«Наверное, – подумал старик, – каждому народу, как и каждому человеку, боги посылают свою судьбу. Надо следовать своим путем, не оглядываясь назад… Быть людьми, простыми смертными, жертвами болезней и страданий. Быть как листья, гонимые ветром… И уметь познавать, рассуждать, слушать голос сердца и разума… Да, этот маленький калека станет мужчиной. Вероятно, он будет страдать и, конечно, умрет, но, по крайней мере, это не случится на заре его жизни…»

В эту минуту старик почувствовал, что изменил судьбу обреченного человека. Малыш вырастет, возмужает. Он научит его всему, что должен знать мужчина, чтобы достойно пройти по жизненному пути. Более того, он научит его всему, что нужно знать, чтобы изменить судьбу, ниспосланную богами… Судьбу раба… Имя! Мальчику нужно имя. Конечно, родители уже выбрали ему имя, имя завоевателя. Какое имя может выбрать раб другому рабу? Древнее имя илотов? Имя, в котором хранится память об утраченном достоинстве? Нет, мальчик не принадлежал к их народу. Нельзя забывать о силе крови. С другой стороны, он перестал быть сыном Спарты, ведь город отрекся от него.

Старик вспомнил одну из многочисленных историй, которые он частенько рассказывал детям долгими зимними вечерами: «Давным-давно, когда герои еще странствовали по дорогам земли, бог Гефест создал бронзового великана для охраны сокровища богов, спрятанного в глубокой пещере на острове Лемнос. Великан двигался и ходил словно живой, потому что его огромное пустое тело было наполнено волшебной жидкостью, дарующей ему жизнь. Бог запечатал жидкость бронзовой пробкой, скрытой в пятке великана, чтобы ее никто не увидел. Уязвимым местом колосса была его левая ступня. Великана звали Талосом».

Старик прищурил глаза. «Имя мальчика должно напоминать ему о его беде и в то же время поддерживать в нем силу и гнев… Его будут звать Талосом».

Он встал, опираясь на посох, отшлифованный большими мозолистыми руками, и направился к стаду. Солнце уже начинало садиться в море. Из разбросанных по горе хижин поднимались тонкие струйки дыма: женщины приступали к приготовлению скромного ужина для своих мужей, возвращающихся после дневных трудов. Пора было собирать стадо. Старик свистнул, и собака забегала вокруг овец, которые заблеяли в ответ и сбились в кучу. Ягнята, резвившиеся весь день на лужайке, поспешили укрыться под материнскими животами, а баран встал во главе стада, чтобы отвести его в загон. Критолаос согнал животных, отделил самцов от самок и приступил к дойке. Нацедив парного молока в кувшин, он наполнил им еще одну чашу и взял ее с собой.

– Вот, – сказал он, переступив порог. – Я принес свежего молочка для нашего маленького Талоса.

– Талоса? – удивленно спросила женщина.

– Да, Талоса. Я выбрал для него это имя. Так я решил, и так должно быть. Ты лучше скажи, как он себя чувствует? Дай-ка взглянуть на него… О, я вижу, что наши дела гораздо лучше, не так ли?

– Он проспал весь день и только что проснулся. Бедняжка, наверное, был измучен и плакал так долго, что остался без голоса. Теперь он не в силах издать ни звука… Или, может быть, он немой.

– Скажешь тоже, немой! Боги никогда не бьют одного человека двумя палками… По крайней мере, так говорят в народе. – В тот же миг малыш захныкал. – Видишь? Он не немой! Уверен, этот цыпленок станет будить нас по ночам своими криками.

С этими словами он подошел к корзине, в которой лежал ребенок, и протянул руку, чтобы погладить его. Малыш тут же ухватился за указательный палец старика и крепко сжал его.

– Во имя Геракла! Ножки у нас так себе, а ручки очень даже сильные, не так ли? Вот так, вот так, сожми покрепче, малыш! Не выпускай из рук того, что принадлежит тебе по праву, и никто не сможет у тебя это отнять…

Лучи заходящего солнца проникали в дом сквозь щели затворенной двери. Они падали на седые волосы старика, окутывая их золотистым светом, играли на алебастровой коже младенца и отсвечивали на ней янтарными переливами. Теплые лучи скользили по бедному убранству хижины, почерневшему от времени и дыма. Старик уселся на скамью, положив малыша к себе на колени, взял со стола ломоть черного хлеба и кусок сыра, и принялся за свою скромную трапезу. С улицы доносилось жалобное блеяние ягнят и глубокое дыхание леса, сопровождаемое печальной песней соловья.

Настали сумерки, время длинных теней, когда боги с высоты своих пурпурных облаков прогоняют печаль из людских сердец, даруя им утешение и покой во сне. Но там, в долине, мрачные, холодные тени уже сгустились над гордым домом Клеоменидов. Страдание и горе спустились в долину с лесистого склона страшной горы. Гордая жена Аристархоса лежала на супружеском ложе, устремив неподвижный взор на потолочные балки. В ее окаменелом сердце выли волки Тайгета, в ушах раздавался скрежет стальных челюстей, во мраке светились желтые глаза хищников. Ничто не могло утешить ее: ни сильные руки мужа, ни его мощная грудь, ни сладкий плач, способный смягчить страдания сердца…

Талос гнал стадо по цветущим берегам реки Эврот, прихрамывая на больную ногу и держа посох в левой руке. Вокруг под легким ветерком зыбились маки, и воздух был напоен пряными ароматами розмарина и тимьяна. Мальчик решил остановиться, чтобы освежиться у реки. Изнеможенные овцы легли под вязом, чьи редкие опаленные солнцем ветви отбрасывали небольшую тень. Пес подошел к мальчику и сел рядом, виляя хвостом и тихо поскуливая. Талос потрепал его по шерсти, забитой люпинами и овсом, и пес придвинулся еще ближе к маленькому хозяину и стал тщательно облизывать его больную ногу, словно пытаясь исцелить ноющую рану. Мальчик гладил своего друга по густой шерсти и смотрел на него глубокими и безмятежными глазами. Вдруг взгляд его затуманился и устремился вдаль, в сторону города, где под палящим солнцем виднелся силуэт Акрополя. В мерцающем пекле раскаленного воздуха и оглушительном стрекотании цикад он напоминал страшный призрачный мираж.

Из сумки, перекинутой через плечо, Талос извлек тростниковую флейту, подаренную Критолаосом, и начал играть. Легкая, свежая мелодия разнеслась по цветущему полю, сливаясь с журчанием реки и пением птиц. Стая жаворонков взмыла в небо, поднялась высоко к пылающему солнцу и, словно пораженная молнией, упала обратно в поле, спрятавшись среди колосьев и пожелтевшей травы. Вдруг голос флейты Талоса помрачнел и стал походить на голос источника, бьющего из темной пещеры в недрах горы. Мелодия флейты заставляла трепетать душу маленького пастуха. Он то и дело прерывал игру, чтобы кинуть взгляд на пыльную дорогу, идущую с севера, словно ожидая чего-то.

«Вчера я встретил горных пастухов, – говорил давеча старик. – Говорят, скоро в город вернутся воины, а с ними и многие из наших людей, которые служат в армии носильщиками и погонщиками». Талосу захотелось увидеть их; впервые в жизни он спустился со своим стадом в долину, чтобы взглянуть на воинов, о которых так много слышал… О них говорили со злобой, презрением, восхищением и ужасом…

Внезапно Криос поднял морду, вдохнул неподвижный воздух и издал глухое рычание.

– Что случилось, Криос? – спросил пастух и стремительно поднялся. – Тише, тише, здесь нет никого, – сказал он, пытаясь успокоить животное. Пес улегся.

Мальчик прислушался и спустя некоторое время различил отдаленные звуки. Это было пение флейт, которое чем-то напоминало звучание его флейты, но в то же время было совсем иным. К мелодии добавился ритмичный и мрачный звук, напоминающий раскаты грома в морской дали. Прошло еще немного времени, и Талос услышал отчетливые звуки бесчисленных, гулких шагов: обычно с таким грохотом ходили мессенские пастухи со стадами волов. Вдруг из-за холма слева от Талоса показались они: это были воины!

В дымке пылающего полудня их силуэты выглядели размытыми и особенно грозными. Мелодию, которую он услышал, выводили мужчины во главе колонны: они играли на флейтах под ритмичный бой барабанов и металлический звон литавр.

Это была странная, однообразная и навязчивая музыка. Ее напряженные, вибрирующие ноты пробуждали в душе мальчика неведомые доселе чувства влечения и волнения. Сердце его заколотилось с необыкновенной силой. Следом за музыкантами маршировали тяжеловооруженные воины – гоплиты. Их ноги были защищены бронзовыми наголенниками, торсы – доспехами, а лица закрыты забралами шлемов, украшенных черными и красными гребнями. В левой руке каждый держал большой круглый щит с изображениями сказочных животных и чудовищ, которых Талос помнил по рассказам Критолаоса. Колонна маршировала размеренным шагом, поднимая густые клубы пыли, которая оседала на гребнях, знаменах и согнутых плечах воинов.

Когда первые из них приблизились к Талосу, он почувствовал внезапный прилив страха и ему захотелось убежать. Но какая-то таинственная сила, взывающая из глубин сердца, приковала его к месту. Они маршировали так близко, что если бы Талос протянул руку, то смог бы дотронуться до копий, на которые они опирались при ходьбе.

Талос вглядывался в лица воинов в надежде увидеть, узнать, понять то, что он слышал о них. За масками страшных шлемов он видел широко раскрытые глаза, покрасневшие от пота и ослепляющего солнца. Он видел бороды, покрытые пылью, его ноздри щекотал горький и резкий запах пота и крови. Он видел раны на плечах и руках воинов, темную запекшуюся кровь на ладонях и блестящих от пота ногах, сгустки крови на наконечниках копий. Воины маршировали стремительно, не обращая внимания на назойливых мух, вьющихся вокруг ран и ссадин. Талос сидел с разинутым ртом и завороженно смотрел на этот бесконечный поток. Музыка становилась все тише, словно растворяясь в страшном сне.

Внезапно он почувствовал чье-то тягостное, грозное присутствие. Мальчик встрепенулся и обернулся: он увидел мощную грудь, увенчанную роскошными доспехами; руки, испещренные такими глубокими шрамами, что Талосу они напомнили кору дуба, о которую медведь точит когти; мрачное лицо, обрамленное черной как смоль бородой с редкими серебристыми нитями; стальная рука сжимала длинное ясеневое копье… В черных как ночь глазах искрилась сила мощной, но истощенной души.

– Придержи собаку, мальчик. Или ты хочешь, чтобы ей переломали кости древком копья? Воины устали, они раздражены. Отзови собаку и уходи, тебе здесь не место.

Талос вздрогнул, слово очнувшись ото сна, подозвал собаку и пошел прочь. Когда приходилось ступать на больную ногу, он опирался на посох. Сделав несколько шагов, мальчик остановился и медленно обернулся. Он увидел, что могучий воин застыл на месте с выражением невероятного изумления на лице. Он смотрел на мальчика с отчаянной болью и удивлением, его блестящие глаза были устремлены на хромую ногу Талоса. Закусив нижнюю губу, воин внезапно содрогнулся всем телом, его мощные ноги едва не подкосились. Но он опомнился, закрыл лицо забралом большого шлема с гребнем, поднял щит с изображением дракона и примкнул к хвосту колонны, исчезающей за поворотом.

Напряжение, охватившее Талоса, внезапно ослабло. Мальчик почувствовал, как из глубин сердца поднимается горячий поток слез, переполняет глаза и ручьями льется по щекам и его исхудавшей, костлявой груди. С тропинки, спускавшейся с горы, донесся дрожащий и встревоженный крик старика Критолаоса. Он звал мальчика, ковыляя ему навстречу настолько быстро, насколько позволял возраст и больные ноги.

– Талос, сын мой! – сказал встревоженный старик, обняв мальчика. – Зачем ты это сделал, зачем пришел сюда? Разве ты не знаешь, что тебе здесь не место? Никогда больше не ходи сюда, никогда, обещай мне! Никогда.

Вместе они пошли по тропинке. Тем временем пес собрал стадо и погнал на гору. Вдали, на равнине, длинная колонна воинов входила в городские ворота, словно змея, поспешно заползающая в нору.

Вытянувшись на соломенной подстилке, Талос долго не мог уснуть этой ночью. Он не мог забыть напряженного, страдающего взгляда воина, его руки, сжимавшей копье так сильно, словно он пытался раздавить его. Кем же был этот мужчина со щитом, украшенным изображением дракона? Почему он так пристально смотрел на Талоса? И странная музыка, которая пробудила в сердце Талоса столько чувств, продолжала звучать в его ушах…

Но поздний час в конце концов сомкнул ему веки, и взор воина угас во тьме. Мелодия сделалась нежной, как женское пение, и утешила усталое детское сердце. Сон наконец опустился на темноволосую голову мальчика.

Глава 2. Лук Критолаоса

– Будь осторожен, мой мальчик, – сказал старик, устремив свой пронзительный взор на Талоса. – Ты прекрасно знаешь, что, если у птицы сломано крыло, она не может летать. – (Талос слушал, сидя на полу рядом с Криосом.) – У людей все иначе. Ты растешь проворным и быстрым, несмотря на изувеченную ногу. Но, видишь ли, я хочу, чтобы ты стал сильнее и крепче сверстников. Посох, который ты держишь в руке, станет твоей третьей ногой, и я научу тебя им пользоваться. Но помни: для того чтобы научиться тому, чему я собираюсь тебя научить, придется напрячь всю твою волю. Теперь ты не будешь просто опираться на посох при ходьбе. Он станет осью, вокруг которой ты будешь вращать все тело, держась за него одной или двумя руками, в зависимости от того, что тебе потребуется сделать.

– Критолаос, зачем ты говоришь мне это? Я и так легко двигаюсь: мой шаг быстр, и я могу догнать ягненка, отбившегося от стада. В походах на высокие пастбища я даже выносливее Криоса, а ведь у него целых четыре лапы!

– Это правда, мой мальчик, но я вижу, что твое тело растет и искривляется, словно тонкое сырое полено, оставленное на солнце. – (Лицо Талоса помрачнело.) – А я не хочу этого. Если это случится, твои движения станут скованными, а кости – твердыми и жесткими, тогда ты не сможешь рассчитывать на свою силу. – Твоя ножка повредилась, когда повитуха извлекала тебя из чрева матери; твоего отца Хиласа растерзал медведь на горе. Он умер у меня на руках. Перед смертью я поклялся ему, что сделаю из тебя настоящего мужчину… Конечно, в каком-то смысле мне это удалось: у тебя стойкий дух, быстрый ум и щедрое сердце. Но я хочу, чтобы ты стал сильным, очень сильным и ловким. Я хочу, чтобы ничто не казалось тебе невозможным.

Старик замолчал и прищурился, словно подыскивая в своем старом сердце новые слова. Он положил руку на плечо мальчика и медленно продолжил речь:

– Талос, ответь честно… Ты опять ослушался моего строгого запрета и спускался в долину к воинам? – (Мальчик опустил глаза.) – Ясно, – сказал старик. – Я так и думал. Кажется, я знаю, почему ты это делаешь.

– Если знаешь, – обиженно перебил его мальчик, – расскажи, потому что сам я не понимаю.

– Тебя завораживает их сила, их мощь… Может быть, в тебе бьется сердце не простого пастуха…

– Ты смеешься надо мной, Критолаос? Кем мы можем быть, если не рабами и пастухами чужих стад?

– Это неправда! – воскликнул старик, и в его глазах блеснул яростный огонь. Жилистая рука, как лапа старого льва, обхватила запястье мальчика. Талос был поражен и смущен. Критолаос медленно отвел руку и кротко опустил глаза, как это делают люди, которых силой научили повиноваться. – Это неправда, – продолжил старик более ровным тоном. – Наш народ знал, что такое свобода; было время, когда мы царствовали в горах и долинах вплоть до западного моря, и на равнинах до мыса Тенарон. Мы разводили огненных коней. Нестор и Антилох, цари Пилоса и Ифомы, сражались бок о бок с Агамемноном под стенами Трои. Когда дорийцы вторглись в эти земли, наш народ бился с отчаянной храбростью. Но в итоге мы покорились… В наших жилах течет кровь воинов: царя Аристомена и царя Аристодема…

– Они мертвы! – воскликнул мальчик. – Мертвы! Как и все воины, о которых ты рассказывал. А мы останемся рабами навеки, понимаешь? Рабами! – (Критолаос устремил на него изумленный и страдальческий взгляд.) – Рабами… – повторил Талос, смущенно понизив голос, – рабами…

Старик промолчал. Мальчик взял его руку и спросил:

– Сколько лет прошло с тех событий, о которых ты говоришь? Слава твоих царей забыта… Я знаю, о чем ты думаешь, знаю, что мои слова удивляют тебя, потому что я всегда слушал твои истории с восхищением… Это прекрасные истории. Но я не ребенок, и твои мечты ранят сердце…

Между ними повисло долгое молчание. Тишину нарушало лишь блеяние стада, доносившееся из загона. Смеркалось. Старик встал и прислушался.

– Что случилось? – спросил Талос.

– Слышишь? Это волки. Они громко выли и в ту ночь… когда ты появился на свет. Но время спаривания не наступило.

– Скоро стемнеет, – сказал Талос. – Пойдем домой.

– Нет, иногда боги посылают людям знаки. Пора рассказать тебе правду, Талос. Сходи в дом, возьми плащ и факел и следуй за мной.

Критолаос направился в сторону леса, темневшего за краем поляны. Старик пошел по извилистой тропинке, петлявшей среди деревьев, и мальчик последовал за ним. Около часа они шли молча, пока не добрались до подножия скалы, густо поросшей мхом. Там лежала груда валунов, которые, наверное, когда-то давным-давно скатились с вершины горы.

– Отодвинь камни, – приказал Критолаос. – Мне с ними не справиться.

Талосу не терпелось увидеть, что за тайну собрался раскрыть старик, и он тут же взялся за нелегкую работу. Камни поросли зеленым мхом с водорослями и все время выскальзывали из рук, но мальчик не сдавался. Через некоторое время факел старика осветил вход в пещеру. Когда наконец Талос отодвинул все камни, он увидел небольшой туннель, ведущий куда-то вниз, под землю; на дне виднелись едва намеченные ступени, покрытые сероватой плесенью.

– Пойдем, – сказал Критолаос и наклонился к отверстию в скале. – Помоги, я боюсь повредить ноги в этом извилистом туннеле.

Талос первым спустился вниз и подал руку Критолаосу. Тот, опершись на мальчика, последовал за ним, стараясь не поскользнуться на грубых ступенях, высеченных в скале. Преодолев их, они добрались до небольшой пещеры. Свод ее был чуть выше человеческого роста, и с него отовсюду капала вода. Сперва пещера показалась Талосу совершенно пустой, но, когда Критолаос осветил один из дальних углов, мальчик увидел, что там стоит огромный деревянный сундук, украшенный бронзовыми пластинами и инкрустацией. Крышка была залита смолой. Старик открыл задвижку и кончиком ножа аккуратно соскоблил смолу.

– Открывай, – приказал он Талосу, застывшему в изумлении.

– Что в сундуке? – спросил мальчик. – Может быть, сокровища, которые ты прятал все эти годы?

– Нет, Талос, в нем нет драгоценностей. Там нечто гораздо более ценное, чем золото и серебро: открой сундук, и сам узнаешь.

Мальчик протянул руку:

– Дай нож.

Старик передал нож, и Талос принялся распечатывать крышку. Она поддавалась с большим трудом, будто ее приварили к сундуку. Когда нож наконец свободно прошел вдоль всего периметра крышки, Талос встал и посмотрел на деда. Старик ответил одобрительным кивком. С неимоверным усилием Талос поднял крышку, прислонив ее к стене пещеры, взял из рук Критолаоса факел и осветил содержимое сундука.

Увидев, что лежит внутри, мальчик потерял дар речи. В сундуке хранился великолепный бронзовый шлем, увенчанный волчьими клыками, тяжелые бронзовые доспехи, украшенные оловом и серебром, меч в ножнах с янтарным эфесом, чеканные наголенники и набедренники и, наконец, большой щит, украшенный изображением волчьей головы. Все было в прекрасной сохранности.

– Невероятно, – промолвил Талос и повернулся к старику. – Как так получилось… Сундук запечатан с незапамятных времен, но доспехи прекрасны, словно новые.

– Присмотрись… Потрогай их, – ответил старик.

Мальчик протянул руку, чтобы дотронуться до восхитительных доспехов.

– Жир, – пробормотал он, – они покрыты жиром… Не ты ли это сделал, дедушка?

– Я. До меня это делали другие люди… Мешок тоже пропитали жиром, прежде чем завязать в последний раз… Открой его, – сказал Критолаос и указал на темный сверток. Ослепленный красотой доспехов, Талос и не заметил мешка. Мальчик лихорадочно потянулся к жесткому, сморщенному мешку, открыл его и извлек огромный лук, полностью покрытый толстым слоем бараньего жира.

– Хорошо, – сказал Критолаос и стал медленно соскабливать жир с лука, используя тыльную сторону ножа. – Хорошо… Он в отличном состоянии. Из него можно стрелять, если им будет управлять умелая рука… – Узкие глаза старика заблестели. – Умелая рука, – повторил он и повернулся к мальчику с внезапной решимостью во взгляде. – Твоя рука, Талос! – Исхудалая, костлявая рука старика, испещренная синими жилами, подала мальчику огромный лук. Талос нерешительно посмотрел на него. – Возьми, мальчик, он твой.

Талос вздрогнул и взял удивительное оружие. Лук был сделан из гладко отшлифованного, отполированного рога. Рукоять была покрыта тончайшим слоем серебра и увенчана волчьей головой. Глубокая выемка с правой стороны свидетельствовала об огромном количестве стрел, которые когда-то были выпущены из лука с невероятной силой. Талоса охватило неимоверное волнение, и в голове завертелись тысячи мыслей. Казалось, что от старинного и грозного оружия исходили таинственные флюиды, которые проникали в душу мальчика и заставляли тело трепетать, как трепещет тростник под дыханием ветра.

– Чей это лук, Критолаос? Чье это оружие? Я никогда не видел ничего подобного, даже у воинов в долине не было такого. Этот лук сделан не из дерева…

– Верно. Он выполнен из рога.

– Но животных с такими длинными рогами не бывает…

– Ты прав, Талос, такие звери не водятся в наших краях… Животное с такими рогами жило более десяти поколений назад на равнинах далекой Азии. Этот лук – подарок царя тех краев…

– Но кому, кому он принадлежал?

Лицо старика приняло торжественное выражение.

– Это лук царя Аристодема, владыки Пилоса и Ифомы, правителя мессенцев, наследника Нестора, пастыря народов…

Критолаос опустил седую голову, а затем взглянул на мальчика. Талос стоял с широко раскрытыми глазами и разинутым ртом.

– Талос, мальчик мой, я так долго ждал этого дня…

– Какого дня, Критолаос? Что ты имеешь в виду? Я ничего не понимаю, мои мысли перепутались.

– Я ждал, когда наконец передам тебе лук царя, – с твердостью ответил старик. – Я последний хранитель этого оружия. До меня несколько поколений илотов ревностно берегли его от посторонних глаз… Оно символ и гордость нашего народа, последнее напоминание о свободе. Настало время открыть эту страшную и бесценную тайну. Я состарился, мои дни сочтены.

Мальчик сжал лук и блестящими глазами уставился на великолепные доспехи в сундуке, затем он посмотрел на Критолаоса.

– Но что же мне делать? Я ничего не знаю даже о нашем народе… Оружие делается для того, чтобы сражаться, не так ли? Не так ли, Критолаос? Я калека, и я всего лишь мальчик. Закрой сундук… Я не могу… Я не знаю… Нет, – продолжил он с решимостью в голосе, – нет, ты зря показал мне это оружие. Оно бесполезно… Никто никогда не сможет стрелять из него.

Старик положил руку на плечо мальчика:

– Успокойся, Талос, успокойся. Ты многого не знаешь, но настанет время, и все поймешь. Однажды кто-то вновь облачится в эти доспехи. Вместе с этим воином царь Аристодем вернется к народу, и мы обретем утраченную свободу. Боги уже знают имя этого героя… А теперь возьми лук, и я научу тебя стрелять из него. Когда меня не станет, лук будет твоим верным и надежным спутником, он защитит тебя от волков и медведей. И даже от людей, Талос, даже от людей.

– Какую опасность могут представлять для меня люди, Критолаос? Я никому не причинил вреда. Кому нужна жизнь калеки-пастуха? – с печалью в голосе спросил он.

– Есть вещи, о которых тебе рано знать, мой мальчик… Наберись терпения, однажды ты все узнаешь. А теперь закрой сундук, нам пора идти.

Талос подошел к сундуку, чтобы закрыть крышку, и посмотрел на оружие. Оно зловеще поблескивало в мерцающем свете догорающего факела. Вдруг Талос протянул руку к эфесу меча.

– Нет, Талос! Нет! – со страхом в голосе закричал старик. – Не трогай его!

– Ты напугал меня, – обиженно ответил Талос. – Почему мне нельзя потрогать его? Это всего лишь меч, хотя он и принадлежал царю.

– Великому царю, Талос. Но дело не в этом, – продолжил Критолаос с серьезным видом, поспешно опустив крышку сундука. – Этот меч проклят!

– Перестань, это твои глупые фантазии. Ты хуже совы: вечно пугаешь нас своим громким уханьем.

– Не шути, Талос, – строго ответил Критолаос. – Ты многого не знаешь. Этим мечом царь Аристодем принес собственную дочь в жертву богам подземного мира, чтобы разбить врагов и освободить народ. Жертва оказалось напрасной… Никто и никогда не осмеливался держать этот меч в руках, и тебе не следует этого делать.

Талос затих в ужасе, потом взял факел из рук старика и провел им по краю сундука, чтобы расплавить смолу и вновь запечатать его. Вместе они вышли из пещеры и вновь замаскировали вход тяжелыми валунами, потом Талос прикрыл их мхом и пошел по тропинке вслед за Критолаосом. Старик продолжал держать в руках факел, от которого остался дымящийся огрызок. Они долго шли молча и наконец оказались на краю поляны. Вдали виднелся их домик, едва освещенный бледными лучами заходившей луны. Когда заскулил Криос, стало ясно, что возвращение не пройдет незамеченным. Критолаос выбросил огарок, остановился и сказал Талосу:

– Придет день, и у меча снова будет хозяин, Талос. Сказано, что воин будет сильным и невинным, движимым такой любовью к народу, что пожертвует голосом крови.

– Где написаны эти слова и кто сказал их? А ты откуда их знаешь? И кто ты на самом деле? – спросил Талос, пытаясь разглядеть глаза старика в полумраке.

– Настанет день, и ты все узнаешь. Это будет последний день в жизни Критолаоса. Пойдем, уже поздно, завтра надо работать.

И старик бодрым шагом направился к дому. Талос шел следом, сжимая в руках большой роговой лук. Лук царя Аристодема.

Ночью Талос долго лежал на своей соломенной подстилке, не смыкая глаз. Тысячи мыслей вихрем проносились в его голове, сердце бешено колотилось, как в тот день в долине, когда с ним заговорил таинственный воин. Он встал, снял со стены лук Критолаоса и крепко сжал обеими руками. Лук был гладким и холодным, как мысль о смерти. Талос закрыл глаза: сердце заколотилось еще сильнее, в висках застучало, и он медленно лег на подстилку. Вот что увидели его закрытые глаза.

…Они увидели на вершине скалистой горы город, окруженный мощными валами с башнями из гигантских каменных валунов. Город, окутанный облаком пыли… Внезапно поднялся порывистый ветер и разогнал густой туман, клубившийся над иссохшими полями. И появились те самые воины, которых Талос видел на равнине. Город, в котором, казалось, не осталось ни души, оцепили тысячи воинов, облаченных в сверкающие доспехи; огромные шлемы скрывали их лица. Воины возникали из-за скал, из-за кустов, вырастали из-под земли, словно призраки, ведомые барабанной дробью, доносившейся неведомо откуда. Их ряды становились все плотнее, шаг – равномернее. Щиты воинов сомкнулись и сформировали бронзовую стену, напоминавшую чудовищные клешни, которые вот-вот стиснут безлюдный город. Страшный круг сжимался, и у Талоса перехватило дыхание. Он пытался открыть глаза, выпустить роговой лук, но тщетно.

Вдруг по городу разнесся отчаянный, страшный крик, громом прокатившийся по окрестностям. Городские стены внезапно ожили, и на них возникли многочисленные воины. Но это были иные воины: странные доспехи покрывали их тела, огромные щиты из бычьих кож свисали с их плеч, а кожаные шлемы не скрывали лиц. Это были лица мужчин, юношей, стариков с седыми бородами… Тем временем к стенам стали прислоняться сотни лестниц, по которым взбирались тысячи вооруженных врагов… Когда они почти поднялись наверх, люди расступились, и на вершине самой высокой башни появился гигантский воин в сияющих бронзовых доспехах. На его поясе висел меч с янтарной рукоятью.

В глазах Талоса помутнело, а сердце забилось медленнее, в такт барабанной дроби. Он стал внимательнее следить за происходящим, но казалось, что временами картина куда-то пропадала… Воин держал на руках безжизненное тело молодой женщины, прикрытое черной тканью. Черная ткань, лепестки крови на груди, облако волос. Как же Талосу хотелось погладить эти нежные бледные губы… Талосу-калеке…

И снова раздались раскаты барабанной дроби, сердце застучало быстрее. Бронзовые воины устремились к городским стенам, напоминая реку, вышедшую из берегов в половодье. Мечи их пробивали огромные щиты из бычьих шкур, пронзали кожаные кирасы. Сотни людей подступали к человеку, который продолжал стоять на самой высокой башне. Он бережно опустил хрупкое тело женщины наземь и бросился на врагов, размахивая мечом с янтарной рукоятью. На него напали со всех сторон, и его захлестнула волна врагов, но он показался вновь, подобно быку, окруженному стаей волков. Затем наступила тишина… Среди дымящихся руин послышались медленные, тяжелые шаги. Мертвы, все мертвы. Облако пыли, нанесенной горячим, удушливым ветром, медленно садилось на изуродованные тела, на разрушенные стены, на падающие башни… На покрытом копотью валуне сидел человек. Это был сгорбленный старик, закрывший ладонями лицо, залитое слезами. Старик поднял седую голову, и Талос увидел лицо, искаженное страданием. Это было лицо Критолаоса!

Лицо Критолаоса, озаренное лучом восходящего солнца, было обращено к Талосу. Старик что-то говорил, но Талос ничего не слышал, будто его разум и чувства еще не возвратились из иного мира. Внезапно он осознал, что сидит на соломенном тюфяке, а Критолаос твердит:

– Пора, Талос, солнце уже взошло, мы должны отвести отару на пастбище. Что с тобой? Ты странный какой-то. Наверное, ты плохо спал и не успел отдохнуть. Пойдем, свежий воздух пойдет тебе на пользу, вода из источника взбодрит тебя. Мама уже налила молока в миску, одевайся и иди к ней, – добавил он и вышел.

Талос вздрогнул и обхватил голову руками. Он осмотрел комнату, ища глазами лук, который давеча отдал ему Критолаос. Но лука нигде не было. Он стал судорожно искать его под соломенным тюфяком и среди козьих шкур, валявшихся на полу: «Неужели это все приснилось? – подумал он. – Но тогда…» Талос отодвинул занавеску, которая отделяла его постель от остальной части дома, и сел за стол перед чашкой молока, налитого матерью.

– Мама, где дедушка? Я не вижу его.

– Он уже ушел, – ответила женщина, – и сказал, что ждет тебя с овцами у верхнего ручья.

Талос торопливо выпил молоко, положил в сумку ломоть хлеба, взял посох и вышел, направляясь быстрым шагом к указанному месту. Верхний ручей струился с горы неподалеку от дома Талоса. Пастухи горы Тайгет назвали его так, чтобы отличать от другого ручья, который протекал по большой поляне, на краю леса, туда они обычно вечером приводили скот на водопой, перед тем как отвести в загоны. Талос стремительно пересек поляну, вошел в лес и свернул на тропу, ведущую вверх. Через пару сотен шагов он увидел Критолаоса: старик гнал отару с помощью верного Криоса. Талос подбежал к нему:

– Дедушка! Послушай, я…

Он не успел договорить.

– Я знаю, ты потерял лук, – улыбнулся в ответ старик и распахнул плащ. – Вот он, мальчик. Лук в надежных руках, как видишь.

– Клянусь Зевсом, дедушка! Утром я везде искал его и ужасно испугался. Почему ты взял его с собой и почему не подождал меня, как обычно?

– Я не хотел, чтобы ты задавал лишние вопросы при матери.

– Выходит, она не должна знать…

– Нет, вчера она прекрасно знала, куда я повел тебя и что хотел показать. Но больше она ничего не знает и не должна знать. Женское сердце – легкая добыча для тревоги. Теперь следуй за мной, – сказал Критолаос и вернулся на тропу, пряча лук под плащом.

Некоторое время они шли бок о бок, пока Талос вновь не заговорил.

– Дедушка, зачем ты взял лук и почему ты его прячешь?

– Первый вопрос справедлив, – ответил старик, – второй – глуп.

– Ладно, илоты не носят оружие, потому что им запрещено. Тем более, что это оружие…

– Особенное и крайне необычное!

– Хорошо. Тогда могу я получить ответ хотя бы на первый вопрос?

– Верно, Талос… Ты имеешь право на ответ, – сказал Критолаос и остановился на тропинке. Криос к тому времени уже понял, куда они идут. Он направил отару по тропинке, ведущей на небольшую травянистую поляну перед верхним ручьем.

– Итак, я хочу, чтобы ты научился обращаться с этим оружием так же искусно, как это делал великий Одиссей.

– Но как это возможно, дедушка, ты уже очень стар, а я…

– Ты просто должен поверить в себя, – сурово ответил Критолаос. – А что касается меня… Поверь, не зря я дожил до этого возраста!

Они вышли на небольшую поляну. Овцы стали мирно пастись на лужайке под присмотром Криоса, притаившегося за кустом. Критолаос огляделся и осмотрел вершины соседних холмов, чтобы убедиться, что вокруг никого нет. Затем он сбросил плащ и передал лук Талосу.

– Выходит, я слишком стар, не так ли? – спросил он язвительным тоном. – Послушай меня, птенец, – продолжил он, подмигнув. – Кто научил великого Ахилла владеть оружием?

– Старый Хирон, кентавр, кажется.

– Правильно. Кто научил великого Одиссея владеть луком?

– Отец его отца, в лесах Эпира.

– Молодец, – удовлетворенно рассмеялся старик. – Я было испугался, что все твои мозги ушли в бороду. Как видишь, опыт старших помогает таким невежественным и тщеславным юношам, как ты, стать доблестными мужами.

Талос почесал подбородок и подумал, что пушок на нем не очень-то напоминает бороду. Затем его лицо приняло серьезное выражение, и он крепко сжал лук обеими руками.

– Не так, ради Геракла! Это не посох, которым ты гоняешь коз в загоне. Аккуратнее. Видишь эту часть, покрытую серебром? Это рукоять. За нее ты должен крепко ухватиться левой рукой. – (Мальчик кивнул и взял лук так, как показал старик.) – Очень хорошо, – продолжил Критолаос. – Правой рукой натягиваешь тетиву, благодаря которой стрела летит вперед.

– Здесь же нет тетивы, – озадаченно сказал Талос.

– Еще бы! Если бы здесь была тетива, лук бы давно пришел в негодность. Тетиву натягивают только тогда, когда нужно стрелять; потом снимают. Если этого не сделать, лук искривится и утратит всю гибкость и мощь. Не переживай, вот тетива. – Он начал рыться в своем мешке. – Я сам ее смастерил из бычьего сухожилия много недель назад втайне от тебя, надо натянуть ее на лук. Будь осторожен! Поставь лук одним концом на землю и крепко держи в вертикальном положении левой рукой… Вот так. Зацепи тетиву за нижнюю петлю и прикрепи другой конец к верхней части лука.

– Она слишком короткая, я не достаю!

– Разумеется! Если бы тетива доставала, у лука не было бы силы, а тебе не хватило бы длины рук, чтобы натянуть ее. Чтобы дотянуться до верхней части, надо согнуть лук. Для этого надо навалиться всем телом на верхний рог. Одновременно правой рукой поднимай верхний край тетивы, чтобы кольцом зацепиться за верхний крючок… Легко, не так ли?

– Легко сказать, – фыркнул мальчик и попытался исполнить указания Критолаоса. – Но эта штука очень жесткая. Лук не сгибается, и вообще… – Талос упал духом и остановился. – …И вообще, тетиву так трудно натянуть. Ничего себе! Дедушка, если бы я сейчас защищался от настоящих врагов, они бы давно порубили меня на кусочки. А я висел бы себе, как дурак, на этой штуковине, которая не хочет гнуться. Боюсь, ты зря поверил в меня. Ты, может, и похож на Хирона или Лаэрта, но я не великий Ахилл и не доблестный Одиссей. Я Талос-калека.

– Когда ты перестанешь жалеть себя, – пробурчал Критолаос с раздражением, – и хныкать, как ребенок, я покажу тебе еще некоторые вещи, которые ты должен усвоить. Первая из них: не думай, что всему можно научиться легко и сразу. Стрелять из лука, конечно, непросто. Но трудности укрепляют силу духа. Тебе надо тренировать не мышцы, а веру в собственные силы. Довольно болтать, бери лук и слушайся меня, ради Геракла!

Старик произнес речь таким строгим тоном, что Талос и не вздумал возразить; он проглотил комок, застрявший в горле, и левой рукой вцепился в верхний рог, а правой ухватился за тетиву. Крепко сжав зубы, он сосредоточил все силы и уперся левым коленом в лук. Затем напряг мышцы до предела и стал тянуть тетиву, прилагая равномерное и непрерывное усилие.

– Вот так, мальчик, вот так, сожми покрепче! – сказал Критолаос и вдруг вспомнил, как давным-давно произнес те же самые слова. Он увидел детскую ручонку, сжимавшую его указательный палец, протянутый над корзиной младенца… Далекий свет заката, пробивавшийся сквозь дверь. Длинные вечерние тени… Изображение растворилось так же внезапно, как всплыло в памяти старика, и Критолаос увидел потное лицо Талоса. Его покрасневшие глаза радостно сверкали, в левой руке он сжимал прирученный лук, а правой пощипывал тетиву, которая вибрировала и тихо гудела в ответ.

– Ты про это говорил, дед? – спросил Талос с улыбкой. Критолаос уставился на него взволнованным и изумленным взглядом.

– Ты натянул тетиву лука Аристодема, – сказал он с дрожью в голосе.

Мальчик посмотрел на сверкающее оружие, затем поднял счастливый взгляд и встретился глазами со стариком, чей взор увлажнился слезами.

– Лук Критолаоса… – пробормотал он.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Критолаос взялся обучать Талоса стрельбе из лука. Ни единого дня не обходилось без усердных занятий, которым мальчик всецело отдавался под руководством старика. Хотя Талос нередко поддавался унынию, упорство учителя брало верх. К концу осени, когда первые холода начали подступать к склонам Тайгета, мальчик научился свободно управляться с луком. Благодаря постоянным тренировкам, руки его стали крепкими и мускулистыми, тело налилось силой. Ему едва исполнилось шестнадцать, но выглядел он не мальчиком, а мужчиной.

Критолаос, напротив, угасал. Казалось, что сила, расцветающая в мышцах ученика, покидала уставшее тело старого учителя. Дух его стал стремительно ослабевать из-за непрерывных занятий. Его непрестанно тревожило чувство страха, он боялся, что не успеет исполнить свое предназначение, что времени осталось очень мало. Стремление успеть помогало старику найти силы, необходимые для тренировок с Талосом. Их упражнения становились все сложнее. Занятия проходили в укромных долинах или на полянах, скрытых от посторонних глаз. Талос научился изготовлять стрелы, безупречно их уравновешивать и стрелять с точностью и силой. Поначалу лук из-за длительного бездействия нехотя покорялся Талосу и несколько раз даже чуть было не треснул. Однако упругость его постепенно восстанавливалась: для этого Талос смазывал лук бараньим жиром и прогревал его на огне.

Приближался день главного испытания. Испытания, которое должно было стать инициацией Талоса, доказательством его мужественности. Он радовался тому, что становится сильнее и проворнее. Однако по ночам, когда он долго лежал на своем тюфячке и не мог заснуть, его посещали разные тревожные мысли. Он не мог понять, зачем старик проводил постоянные и порой изнурительные занятия. Критолаос научил его пользоваться не только луком, но и посохом, и кизиловый посох превратился в руках Талоса в гибкое и грозное оружие. Защита стада от разбойников и хищников, вероятно, была довольно веской причиной, но она не могла полностью объяснить необходимость проводить столь усердные тренировки. Сколько Талос ни ломал себе голову, он не мог найти ответа. К тому же его беспокоило стремительное ухудшение здоровья Критолаоса. Старик заметно сутулился и с трудом держался на ногах. Порой казалось, что свет в его усталых глазах вот-вот погаснет.

Глава 3. Чемпион

День, на который Критолаос назначил главное испытание, выдался ясным, но очень ветреным.

Они рано встали и быстрым шагом поднялись к верхнему ручью. Талос сбросил плащ и умылся холодной родниковой водой. Затем Критолаос молча подал знак, и юноша взял лук, перекинул через плечо колчан из овчины и отошел шагов на тридцать. Старик подошел к молодому и стройному кизиловому деревцу, ухватился за его верхушку и согнул ее почти до земли. Затем он повернулся к Талосу.

– Внимание! – крикнул он. – Когда отпущу, считай до трех и стреляй. Все понял?

– Да, очень хорошо, – ответил Талос, снимая колчан.

Критолаос задумал чрезвычайно трудное испытание: нужно было попасть в маленькую и быстро движущуюся цель, точно рассчитав силу и направление ветра. Талос взглянул на листву на верхушках деревьев, а затем на мишень, на таком расстоянии казавшуюся крохотной. Он выбрал длинную, довольно тяжелую стрелу и медленно встал в позу стрелка.

– Вот! – крикнул Критолаос, отпустил верхушку дерева и отошел. Верхушка засвистела в воздухе, как плеть, и стала быстро раскачиваться. Талос следил за движениями мишени, затаив дыхание и держа левую руку на рукояти. Затем он выстрелил. Тяжелая, идеально сбалансированная стрела с тупым грохотом пробила кору дерева и упала в траву.

– Я потерпел неудачу. Проклятие! – гневно воскликнул Талос и помчался к еще качавшейся мишени.

– Нет, мой мальчик, ты попал! Во имя Геракла! – сказал вполголоса старик и посмотрел на дерево. – Великий Зевс! Ты попал с тридцати шагов в движущуюся мишень. Да еще и в ветреную погоду. – Критолаос поднял голову и посмотрел на запыхавшегося юношу. – Ты попал, понимаешь? Неужто ты надеялся попасть в середину? Талос, понимаешь, что это значит? У тебя все получилось всего за несколько месяцев…

Старый пастух дрожал от волнения. Было видно, с каким нетерпением он ждал этой минуты. Его ноги тряслись.

– Подожди, помоги мне сесть, мой мальчик. У меня дрожат колени… Подойди, сядь рядом. Вот так. Теперь послушай, мой мальчик: ты станешь великим лучником, таким же великим, как Аякс, сын Оилея, или как Одиссей…

Талос рассмеялся:

– Не забегай вперед, дед. Не кажется ли тебе, что ты слишком много болтаешь своим беззубым ртом? Мне просто повезло! Это была случайность.

– Ах ты, дерзкий маленький сорванец! – воскликнул Критолаос, щуря свое морщинистое лицо. – Я расшибу посох о твою спину, чтобы ты научился уважать старших!

Талос увернулся от палки, которую старик шутливо бросил в него, побежал к лесу и позвал собаку:

– Сюда, Криос! Беги, дурачок, лови меня!

Собака бросилась за юным хозяином, весело лая и виляя хвостом. Это была старая игра, в которую они играли тысячу раз. Не успел пес догнать его, как Талос застыл на месте: около большого букового пня стоял человек, закутанный в тяжелый серый плащ; лицо его скрывалось под капюшоном. Он пристально посмотрел на юношу, затем схватил вязанку хвороста и поспешил прочь. Тем временем подоспел Критолаос, растерянный и запыхавшийся, и взял Талоса за руку.

– В чем дело, дедушка? Неужели ты никогда не видел путников?

Критолаос молча посмотрел на удалявшуюся фигуру в капюшоне и передал Талосу лук.

– Убей его, – холодно приказал Критолаос.

– Ты с ума сошел, зачем мне его убивать? Я даже не знаю, кто он, он не сделал мне ничего плохого.

– Он видел, как ты стрелял из лука. Он не один из нас, он спартанец. Ты должен убить его. Стреляй, пока можешь. – Старик был потрясен и испуган.

– Нет, не могу, – спокойно ответил Талос. – Если бы на меня напали, возможно, я бы выстрелил. Но в спину безоружного человека я стрелять не буду.

В тот день Критолаос долго молчал, несмотря на попытки Талоса успокоить его. Старик был огорчен до глубины души, как будто все его надежды разбились в один миг. Прошло уже несколько дней, а он все не успокаивался. Наоборот, казалось, он тревожился все больше. На пастбище старик принимал бесконечные меры предосторожности и почти перестал брать ученика на тренировки с луком. А если и брал, то искал самые уединенные места, в стороне от тропинок. Словом, он вел себя так, словно чувствовал, что за ним шпионят. Он вздрагивал от любого шороха, и глаза его тут же наполнялись ужасом. Все это очень тревожило Талоса.

Прошли дни, месяцы, наступила поздняя весна. Однако ничего подозрительного так и не произошло. Критолаос начал постепенно успокаиваться, но он так ослаб, что перестал выходить на пастбище и часами неподвижно сидел на скамье возле дома. Мужчины из соседних домов останавливались по дороге на пастбища, чтобы поздороваться с ним и перекинуться парой слов; все они как-то особенно заботились о нем, словно чувствовали, что дни старика сочтены. По вечерам Талос возвращался со стадом и собакой и, закончив работу, садился у ног деда, чтобы поговорить. Талос рассказывал ему о занятиях с луком. Иногда он уходил на дальние пастбища и целыми сутками не возвращался домой, ночуя в шалаше из веток и сучьев.

Однажды в конце весны он оказался на одном из склонов горы Тайгет, неподалеку от дома. Накануне вечером Критолаос почувствовал себя плохо, и Талос решил не уходить далеко. При необходимости мать могла легко найти его или отправить кого-нибудь за ним. День выдался жарким. Около полудня юноша уселся в тени, чтобы отдохнуть и посмотреть на долину, где серебрились оливковые деревья. Позади виднелся длинный участок дороги, идущей с севера и казавшейся пустынной. Талос слышал от товарищей, работавших в городе, что грядут большие перемены. Рыбаки из Гитиона, которые по ночам привозили рыбу на рынок, поговаривали, что с востока надвигается огромный флот и сотни кораблей с длинными бронзовыми рострами бороздят волны. Сам великий царь послал их из своей империи за море, чтобы объявить войну афинянам.

Талос имел весьма смутное представление о том, что происходит за пределами родной горы. От Критолаоса он слышал о других народах Греции, но никогда не видел никого, кроме жителей Тайгета и спартанских воинов. Он не понимал, зачем этому великому царю воевать с таким маленьким городом, как Афины. Зачем ему понадобились эти корабли? Талосу подумалось, что все же, если рыбаки из Гитиона говорили правду, было бы любопытно взглянуть на такой корабль. До него доходили слухи о таких огромных судах, что на одном из них могли бы разместиться жители целого поселения. Хотя, вероятнее всего, это были просто выдумки. И все же в воздухе витало нечто необычное: Талос видел почти каждый день, как по дорогам, идущим к северу и к морю, маршировали отряды воинов. Пастухи и крестьяне в горах боялись, что вот-вот начнется большая война и им тоже придется уйти за воинами, чтобы служить им и подносить оружие.

Задумавшись, Талос рассеянно смотрел на долину. Вдруг на северной дороге он краем глаза заметил какое-то движение – небольшую черную точку в клубе пыли. Талос присмотрелся повнимательнее и увидел, как кто-то бежит прямо под палящим солнцем по дороге, ведущей из Аргоса в Спарту.

Его охватило любопытство. Он встал, чтобы посмотреть на человека вблизи, и спустился по склону горы к небольшому источнику, журчавшему у обочины дороги. Дойдя до него, он присел на краю каменной ванны, в которую стекала родниковая вода.

Когда бегун поравнялся с Талосом, юноша смог рассмотреть его получше. За спиной у человека был небольшой сверток, на поясе висел кинжал. Короткий хитон, доходивший до паха, указывал на то, что перед Талосом был воин. Человек подошел к источнику и остановился; юноша увидел, что он весь покрыт пылью и потом. Еще он заметил, что человек как-то необычно дышал, шумно выдыхая воздух и ритмично раздувая широкую грудь. Он набрал в ладони воды, умылся, вымыл руки и ноги, а затем, сняв хитон, обмыл все тело ледяной водой горного источника. От ее прикосновения человек вздрогнул.

Талос улыбнулся:

– Холодно, да?

– Да, юноша, но холодная вода полезна. Она укрепляет мышцы и тело, восстанавливает силу в уставших ногах.

Мужчина был почти обнажен. У него было крепкое тело, сильные руки, широкая грудь и длинные мускулистые ноги. Талос внимательно наблюдал за ним. Он был воином, но юноша не мог понять, откуда он. Речь его была несколько необычной и певучей, а приятные манеры внушали доверие. Талос с изумлением отметил, что с этим человеком необычайно легко беседовать, несмотря на то что он был воином. Незнакомец оделся.

– До Спарты далеко? – спросил он.

– Недалеко, бегом ты быстро доберешься. Смотри, за поворотом той дороги увидишь город, не пропустишь. А что ты будешь делать в Спарте? Ты не спартанец. Ты, наверное, пришел издалека, – добавил он. – Я никогда не слышал такой речи, как у тебя. Даже мессенские пастухи или рыбаки, которые приезжают на рынок из Гитиона, говорят по-другому.

– Значит, ты наблюдал за мной. Быть может, ты шпионил?

– Нет, просто я был наверху с овцами и случайно увидел, как ты бежишь по дороге. Я впервые увидел человека, который может так долго бежать. Не скажешь мне, кто ты и откуда?

– Конечно скажу, мальчик. Я – Фидиппид из Афин, победитель последней Олимпиады. А кто ты?

– Я Талос, – ответил юноша и посмотрел незнакомцу прямо в глаза.

– Талос, и все?

– Талос-калека.

Незнакомец замолчал, на мгновение растерявшись.

– Что случилось с твоей ногой? Может быть, ты упал со склона горы?

– Нет, – ответил Талос тихим голосом. – Дед Критолаос говорит, что повитуха слишком резко достала меня из чрева матери. Но я отнимаю у тебя время, тебе, наверное, пора.

– Ты прав, Талос, мне надо идти. Но если я не отдохну хоть чуть-чуть, сердце мое разорвется: я покинул свой город позавчера, на рассвете.

Талос удивленно посмотрел на него:

– Этого не может быть, я точно знаю, что Афины находятся по ту сторону моря. Ты не мог пройти весь этот путь пешком.

– Поверь, все так и было. Фидиппид не лжет, мальчик. Вчера до захода солнца я был в Аргосе.

– Я верю. Но дед Критолаос говорит, что до Афин почти неделя пути.

– Твой дед Критолаос, должно быть, очень много знает… Может быть, он даже знает, кто такой Фидиппид, – ответил атлет с улыбкой.

– Мой дедушка Критолаос знает все. Уверен, он слышал о тебе. Он рассказывал про Олимпиаду и про долину, где проходят соревнования атлетов. Там течет река, которая берет свое начало недалеко отсюда, в наших горах. И вот, – продолжил Талос, – ты проделал этот путь всего за два дня. Ты, наверное, так торопишься потому, что должен передать какую-то важную весть.

– Да, очень важную. Эта весть важна не только для меня, но и для всех греков.

Вдруг Фидиппид нахмурился, в его ясных глазах мелькнула тень.

– Кажется, я знаю, что это за весть, – сказал Талос. – Рыбаки из Гитиона рассказывали, что царь земли, где восходит солнце, послал сотни кораблей с солдатами, чтобы они грабили острова.

– Не только острова, – мрачно ответил атлет. – Они уже высадились на материке. Целый рой воинов, похожий на саранчу, разбил лагерь на берегу моря в двухстах стадиях от Афин, в местечке под названием Марафон. Все наши воины уже там, но их слишком мало, чтобы отразить такое войско. Ночью костров во вражеском лагере так много, что они напоминают звезды в небе. Носы их кораблей высоки, как башни, у них тысячи коней, колесниц, слуг.

– Ты пришел просить помощи у спартанцев, не так ли? Они вам не помогут: мой дед Критолаос говорит, что спартанцы – свирепые воины, самые сильные, но они туповаты и дальше своего носа не видят. К тому же, как ты знаешь, их город не защищен стенами. Поэтому они неохотно покидают его и никогда не оставляют без защиты. Это тоже глупость; если бы они построили стены, им хватило бы нескольких человек, чтобы оборонять его. Тогда основная масса воинов могла бы уйти, чтобы заранее защитить граждан от опасности. Вместо этого они сидят и ждут, когда опасность достигнет берегов реки Эврот.

– Талос, ты мудр не по годам, у тебя быстрый ум. Однако я надеюсь, что ты не слишком расстроишься, если хоть раз твой дед окажется не прав. Насчет скудоумия спартанцев он ошибается. Им придется выслушать меня. Если они позволят врагу уничтожить нас, то завтра наступит их черед. И от Афин уже ничего не останется, помочь им будет некому.

– Я понимаю. Жаль, что уговаривать тебе придется не меня, а спартанцев; что касается меня, то если бы я мог… Я был бы рад сражаться с тобой бок о бок. Мне почему-то кажется, что ты умеешь очень красиво говорить. В Афинах все такие, как ты?

Атлет улыбнулся:

– В Афинах есть люди, которые умеют говорить лучше меня.

– Вряд ли, – сказал Талос, покачав головой. – Ты выиграл Олимпийские игры.

– Это правда, мальчик, но в моем городе ценится не только сила. Ум для нас гораздо важнее. Наши граждане стараются выбирать для управления городом мудрейших людей, а не сильнейших.

– Ты хочешь сказать, что в твоем городе народ сам выбирает правителей? Разве у вас нет царей?

– Нет, Талос. Когда-то они были, но теперь нет.

– Должно быть, у вас очень необычный город!

– Возможно, ты прав. Мне кажется, что тебе бы понравилось у нас.

– Не знаю. Как ты думаешь, существует такая страна, в которой хорошо живется рабам?

Атлет встал и с печалью посмотрел на юношу.

– Мне пора идти, – сказал он и собрался уходить.

Вдруг он обернулся, снял с руки кожаный браслет, украшенный медными заклепками, и протянул Талосу.

– Это тебе на память, Талос. Я носил его на Олимпиаде, вряд ли он мне еще понадобится. А ты когда-нибудь вспомнишь Фидиппида…

Он затянул пояс и бросился бежать в сторону Спарты. Талос застыл в изумлении, а затем ринулся вслед за бегущим атлетом.

– Чемпион! Чемпион! – (Фидиппид приостановился и обернулся.) – Удачи тебе!

Атлет поднял правую руку в знак приветствия и вновь побежал, исчезая в ослепительных лучах солнца.

Афинянин сидел перед благородным Аристархосом, завернувшись в белоснежный паллиум. Аристархос внимательно слушал его.

– Благодарю тебя за гостеприимство, Аристархос. Благородство и доблесть Клеоменидов широко известны в Афинах, и для меня большая честь сидеть за твоим столом.

– Для меня это тоже большая честь, Фидиппид. Этот дом гордится тем, что принимает чемпиона Олимпии. Ты одолел наших лучших юношей, а спартанцы знают цену достойному соперничеству. К сожалению, мой стол накрыт скромно, и я не смогу угостить тебя изысканными яствами. Мне известно, что афиняне подшучивают над нашей кухней, в особенности над черной похлебкой. Однако, как видишь, я не принуждаю тебя к знакомству с этим блюдом местной кухни.

– Я сожалею об этом, благородный Аристархос. Мне было бы крайне любопытно попробовать его.

– Боюсь, что оно мало порадовало бы тебя. Я хорошо помню лицо Аристагора Милетского, когда тот отведал нашу похлебку на приеме, устроенном по случаю его миссии в Спарту восемь лет назад. Впрочем, как тебе хорошо известно, исход той миссии нельзя назвать благоприятным. Он просил наших царей послать пять тысяч воинов для поддержки восстания против великого царя персов. Пять тысяч воинов составляют бо́льшую часть нашего войска: послать их за море было таким риском, на который мы никак не могли пойти.

– Да, вы отказали ему в помощи в отличие от Афин. Мы до сих пор расплачиваемся за этот щедрый жест. Но собрание пришло к выводу, что необходимо помочь эллинским городам, которые восстали против великого царя. Ты согласен, что это решение было справедливым?

– Не следует ли из твоих слов, что ты осуждаешь отказ наших правителей удовлетворить требования Аристагора?

– Это не совсем так, Аристархос, – тут же ответил афинянин, поняв, что задел чувства хозяина. – Я понимаю, какой трудный выбор стоял перед Спартой.

– Дело не в этом, Фидиппид. Поначалу нам казалось, что Аристагором движут благородные идеалы. Он рассказал, в каких тяжелых условиях живут греческие города Азии под игом великого царя. Мы полагали, что единственным его желанием было освободить их. Речь, которую он произнес перед общиной равных, была столь пылкой, что привела наших воинов в восхищение. Но тебе известно, что спартанцы не привыкли к красноречию. Мы простодушные, несловоохотливые люди. Однако мы не глупцы. Эфорам, которые вместе с царями управляют нашим городом, было известно о попытках Аристагора завоевать греческий остров Наксос с помощью персов. Он хотел угодить великому царю, когда тот был во Фракии и сражался со скифами на реке Истр. Жители Наксоса отразили нападение, а персидские военачальники возложили всю ответственность за эту неудачу на Аристагора. Тогда он испугался гнева великого царя и воспользовался конфликтом между персидскими и греческими командирами, чтобы начать восстание. Разумеется, греки Азии последовали за ним, и это лишний раз свидетельствует об их желании освободиться от персов. Нам же было хорошо известно, что Аристагор действовал, исходя из личных интересов. Если свобода греков была столь важна для него, с какой целью он пытался завоевать остров Наксос? Словом, у нас были все основания полагать, что его восстание против персов являлось попыткой защититься от гнева великого царя после его возвращения с войны против скифов. Не согласишься ли ты, – продолжил Аристархос, подливая вина в кубок гостя, который внимал каждому слову хозяина, – что трудно доверять человеку, который оказался в безвыходном положении и пытается выдать свои действия за искреннее стремление к свободе. Впрочем, ты, вероятно, знаешь обо всем этом лучше меня.

– Да, кое-что мне известно, – ответил Фидиппид, – но продолжай, пожалуйста, ибо мне крайне интересно узнать твои мысли по поводу этих событий.

– Итак, – продолжил Аристархос, – община равных приняла решение, но окончательное слово оставалось за эфорами и царями. Они уже слышали об этом человеке, и у них сложилось довольно дурное мнение о нем. Мне вспоминается эпизод, который, возможно, вызовет у тебя улыбку. Однажды я был в доме царя Клеомена, у которого как раз гостил Аристагор. В тот день гость недавно проснулся и сидел, пытаясь согреть руки под плащом (в царском доме огонь разжигали только после захода солнца). Тем временем слуга завязывал ему обувь. Маленькая дочь царя, которой едва исполнилось шесть лет, показала на Аристагора пальчиком и воскликнула: «Взгляни, отец, у нашего гостя нет рук!» Клянусь тебе, мне пришлось отвернуться и прикрыть рот, чтобы не разразиться хохотом. Человек, представившийся вождем восстания, даже шнурки себе завязать не мог!

– Выходит, мы, афиняне, чрезмерно доверились Аристагору, – сказал Фидиппид с горькой улыбкой.

– О нет, друг мой. Этими словами я не намеревался критиковать действия афинян, ибо в то время вы проявили немалую щедрость. Решение послать корабли и войска на помощь восставшим, безусловно, не было основано только на просьбе Аристагора. Ведь с Ионией, вашей колонией в Азии, вас связывают кровные узы. Ваше стремление помочь им вполне понятно. Наш отказ был обусловлен естественным недоверием: нам показалось, что этот человек пытался втянуть Спарту в опасную затею, порожденную, в первую очередь, его честолюбием.

– Я понимаю твои слова. Но суть в том, что персы уже в Греции, и свобода всех эллинов под угрозой.

Спартанец задумался, теребя бороду левой рукой, затем продолжил свою речь.

– Понимаю, – ответил он, – что сейчас бессмысленно упрекать вас за события прошлого. Конечно, мы, спартанцы, могли бы заявить, что, если бы Афины не вмешались тогда в дела Азии, то персов сейчас в Греции бы не было. Вы, афиняне, в свою очередь, можете возразить, что если бы тогда Спарта вмешалась в дела Ионии, то экспедиция, возможно, увенчалась бы успехом.

– Согласен с тобой, Аристархос, но сейчас ситуация безвыходная. Спарта обязана выступить на нашей стороне. Вместе мы победим, порознь будем разбиты. Сегодня враг угрожает Афинам и всем городам Аттики, но уже завтра он будет у ворот Коринфа, Мегары и самой Спарты. У царя персов сотни кораблей, с которых могут высадиться десятки тысяч воинов в любой точке Эллады.

– Эту речь ты произнес сегодня на собрании, и она звучит весьма убедительно.

– Ты думаешь?

– Конечно. Если я знаю свой народ, то знаю и то, что твои слова произвели должное впечатление. Ваши правители сделали отличный выбор, отправив в Спарту чемпиона Олимпии, а не политика. Спартанцам легче поверить в доблесть, чем в изящные слова.

– Значит, ты думаешь, что завтра я смогу вернуться в Афины с обещанием немедленного вмешательства вашей армии?

– Скорее всего, ты получишь договор о союзе. Что же касается немедленного вмешательства…

– Что же? – с тревогой спросил Фидиппид.

– Боюсь, тебе придется подождать до полнолуния, когда состоится празднество в честь богини Артемиды. Тогда соберется и совет старейшин для одобрения решения эфоров.

– Но это лишено всякого смысла! – в отчаянии воскликнул афинянин. Затем, заметив, что его собеседник нахмурился, добавил: – Прости меня, но ожидание полнолуния равносильно отказу. Персы могут напасть в любой момент.

Аристархос встревожился и провел рукой по лбу.

– Вы сможете выдержать осаду в городских стенах до нашего прибытия.

– Бросив деревни на разграбление и разрушение? Десятки ничем не защищенных деревень, которым совершенно не на что надеяться. Разве ты не слышал, что натворили персы в Эритрее? Весь остров Эвбея был разрушен, и в конце концов городу пришлось сдаться. Все население было обращено в рабство. Нет, Аристархос, выбора у нас нет. Мы обязаны остановить их на берегу, но без помощи нам не справиться… Боюсь… – уныло закончил Фидиппид и замолчал, опустив голову на руки.

– Я понимаю, – ответил спартанец, нервно шагая по комнате, – но пойми и ты, таков наш закон. Я не понимаю, каким образом…

– Выходит, надежды нет…

– Послушай, Фидиппид, завтра я выскажусь в пользу твоей просьбы, в пользу немедленного вмешательства нашей армии. Это все, что в моих силах. В худшем случае вам придется потянуть время. Полнолуние не за горами, и через неделю мы сможем стоять бок о бок на поле битвы у Марафона. Можешь мне поверить, я говорю совершенно искренне. И это то, чего желает мое сердце.

– Я верю тебе, – сказал чемпион, тепло пожимая руку спартанского воина, – и твои слова меня утешают. Надеюсь, твои сограждане тебя услышат. Я уверен, что вместе мы победим, и тогда настанет мой черед отплатить за гостеприимство, которое ты столь щедро мне оказал. А сейчас прошу меня извинить, я устал и хотел бы удалиться. Пусть ночь принесет совет тебе, благородный Аристархос, а также твоим согражданам, в чьих руках сейчас находится судьба не только моей родины, но и всей Эллады.

– Да будет это угодно богам, – ответил Аристархос, затем встал и проводил гостя в его покои.

– Бритос! Бритос! Беги! Смотри, возвращаются наши воины, первые ряды уже выходят на дорогу из Аргоса!

– Я иду, Агиас, подожди меня!

Два юноши бежали по дороге, ведущей от центра города к северным воротам. Они миновали толпу женщин, стариков и юношей, собравшихся на главной улице, и им удалось занять хорошие места. Предупрежденные гонцом пятеро эфоров уже стояли у ворот и ожидали прибытия армии.

– Смотри, Агиас, – сказал Бритос своему другу, – это командир войска, а вот и царь.

На черном породистом коне в окружении своей охраны ехал царь Клеомен. Его плечи слегка ссутулились, а всклокоченная борода выдавала его возраст.

– Странно, – сказал Бритос, – я не вижу отца. Как родственник царя он должен быть рядом с ним.

– Не волнуйся, – успокоил его Агиас, – сражения не было, а значит, не было и потерь; так сказали эфорам гонцы. Говорят, наши воины прибыли на место сражения, когда афиняне уже выиграли битву. Поле Марафона все было усеяно трупами персов. Но скоро мы все узнаем: смотри, царь встретился с эфорами. После полудня глашатай расскажет на агоре, как все было.

Юноши подошли к колонне воинов, входивших в город. Увидев родных и близких, воины разбили строй.

– Смотри, это мой брат Адеймантос. Пойдем разузнаем все у него. Наверное, он знает, где твой отец, – сказал Агиас, указывая на гоплита из арьергарда. – Смотри, – добавил он, – твоя мать и твоя кормилица тоже здесь. Наверное, они переживают.

Оставив свое место, юноши побежали навстречу Адеймантосу, который как раз выходил из рядов и снимал тяжелый шлем. Агиас чуть не выхватил шлем у него из рук.

– Дай нам оружие, Адеймантос. Мы его сами понесем, ты же устал.

– Да, мы принесем его тебе, – добавил Бритос, снимая щит с левой руки гоплита.

Они направились в сторону восточной части города, где находился дом Адеймантоса. После похода воинам обычно разрешалось вернуться к своим семьям, а не в казармы.

– Где мой отец? – тут же спросил Бритос. – Почему он не вернулся с тобой? Женщины моего дома волнуются.

– Не волнуйся, – ответил Адеймантос. – Мать сейчас предупредит кто-нибудь из царских охранников. Твой отец остался на похоронах павшего афинского воина.

Тем временем они добрались до дома. Гоплит вошел в дом, где его ласково встретили члены всей семьи. Он расстегнул доспехи и сел. Одна из женщин приготовила ему ванну.

– Ты не знаешь, о ком идет речь? – с любопытством спросил Бритос. Лицо Адеймантоса нахмурилось.

– Помнишь афинского чемпиона, который прибегал в Спарту, чтобы просить нашей помощи?

– Конечно, – ответил Бритос. – Он гостил у нас во время своего пребывания в городе.

– Чемпион Олимпии? – спросил Агиас.

– Именно так, – ответил его брат. – Когда битва закончилась, персы собрали флот, чтобы попытаться напасть на порт Фалер. Они думали, что там нет никакой обороны. Но афинский командующий послал Фидиппида, чемпиона Олимпии, чтобы объявить о победе и предупредить защитников города о приближающейся опасности. Он пробежал двести пятьдесят стадиев от Марафона до Афин, не остановившись ни разу после того, как все утро сражался на передовой. Это нечеловеческое усилие стоило ему жизни. Он успел добежать до места и передать послание, затем рухнул на землю, убитый усталостью.

Юноши стояли молча, пораженные этой историей.

– Он был справедливым и великодушным человеком и умер смертью воина и чемпиона. Греки никогда не забудут его.

Бритос встал.

– Мне пора, – сказал он. – Мать ждет меня. Увидимся завтра на тренировке, – добавил он, повернувшись к своему другу.

Попрощавшись с Адеймантосом, Бритос вышел на улицу и бодро зашагал к северным воротам, через них вышел из города и повернул направо, в сторону горы Тайгет. Дом Клеоменидов стоял почти у подножия горы. На обочине дороги он заметил небольшую толпу стариков, женщин и детей. Это были семьи илотов, сопровождавших армию спартанцев в качестве слуг и носильщиков. Радость этих людей была безгранична. Они провожали своих близких на войну в страхе и муках. Об армии персов ходили ужасные слухи, и, хотя илоты обычно не участвовали в боях, причина для беспокойства была. В случае победы враги взяли бы их в рабство и увезли в дальние края. Надежды на выкуп или переговоры для этих несчастных быть не могло, ведь их семьям едва удавалось свести концы с концами. Вести о чудовищных расправах, которые персидская армия учинила на островах, лишь усиливали всеобщий страх. Целые народы были высланы в дальние страны без надежды на возвращение.

Юный Бритос смотрел на илотов, не в силах сдержать чувство презрения: эти люди думали только о спасении своих жалких жизней. Ему казалось, что они не заслуживали даже называться людьми. В то же время Бритос ощущал неловкость из-за неудачного похода в Марафон, который ложился тенью на него и на всю касту воинов, к которой он принадлежал. Немыслимая и оглушительная победа афинян пятнала престиж, которым всегда пользовалась спартанская армия. Бритосу казалось, что эти несчастные илоты втайне радовались этому, радовались неудаче своих гордых хозяев.

Когда Бритос был возле дома, голоса илотов утихли, они опустили глаза. Все, кроме одного: какой-то юноша, чуть младше Бритоса, посмотрел ему прямо в глаза со странным выражением лица и тут же направился в сторону горы Тайгет необычной раскачивавшейся походкой.

Глава 4. Щит

Остаток дней этого неспокойного года жители горы провели без потрясений и вскоре вернулись к привычной жизни, ритм которой определялся сменой времен года и работой в полях.

Талос вырос крепким юношей. Ему стало легче ходить, и он начал проводить больше времени со сверстниками. Его домик находился в уединенном месте рядом с верхним ручьем, и почти все его детство прошло вдали от других детей. К тому же илоты жили разбросанно среди полей и пастбищ, потому что спартанцы запрещали им образовывать поселения. Только в рассказах старцев сохранилась память о далеком времени, когда у илотов были свои города, укрепленные стенами и башнями, и о мертвом городе на горе Ифома в самом сердце Мессении. Под старинными развалинами, поросшими мхом, издревле покоились цари илотов. Теперь в разрушенных врагом и временем башнях гнездились вороны и ястребы, среди руин домов росли дикие смоковницы и оливы. По рассказам пастухов, проходивших мимо горы со стадами, в ночь первого весеннего полнолуния по развалинам города бродил огромный серый волк, а под рухнувшими стенами мерцали странные огни. Если же луна скрывалась за облаками, то из-под земли, из глубин горных недр, доносились стенания – плач царей, узников Танатоса.

Талос слушал эти дивные истории с изумлением, но считал их причудливой выдумкой, сказкой, в которых рано или поздно нуждается каждый человек. Мысли юноши были заняты работой и повседневными делами. Доставка продуктов семье старика Кратиппоса стала его обязанностью. Талос понимал, что его семья может жить спокойно, пока в доме его хозяина-спартанца ни в чем не будет недостатка.

Во время походов в долину он познакомился с крестьянином-илотом, который возделывал участок Кратиппоса около реки Эврот. Пелиас был пожилым вдовцом и жил с единственной дочерью, ему было уже тяжело работать в поле. Талос иногда приходил со своим стадом и оставлял его под присмотром дочери Пелиаса, а сам выполнял всю тяжелую работу. Бывало, он останавливался в их доме на несколько дней.

– Кажется, ты позабыл, где живешь, – подшучивал над юношей Критолаос. – Мы так редко тебя видим! Часом, не маленькая Антинея пробудила в тебе любовь к земледелию? Во имя Зевса, я хотел сделать из тебя пастуха, а ты вырос крестьянином.

– Дедушка, брось ты это, – отвечал Талос с раздражением. – Меня совсем не интересует девчонка. Просто бедному Пелиасу не хватает сил. Если бы я не помогал ему, он бы не справился с тяжелой работой.

– Конечно, – отвечал Критолаос. – Я знаю, что у тебя доброе сердце и сильные руки. Просто я слышал, что малышка Антинея выросла красавицей, вот и все.

Дочь Пелиаса действительно была прекрасна. У нее были длинные светлые волосы и глаза цвета зеленой травы, омытой росою. Ее тело успело привыкнуть к работе в полях, но сохранило стройность и изящество. Талос не раз отвлекался от работы, когда она проходила мимо быстрым шагом, неся на голове глиняный горшок с водой из источника. Порой он даже пытался вообразить форму ее груди или изгиб бедер под коротким хитоном, подвязанным шнурком на тонкой талии.

Эти мысли внесли такой переполох в безмятежную душу юноши, что отношение Талоса к девушке сделалось резким, а порой и грубым. Ему казалось, что она читает его мысли, и он делал все возможное, чтобы они не вырвались наружу. И все же он не мог не смотреть на нее. Если она наклонялась, чтобы сорвать пучок травы для животных, и заголялись ее бедра, он чувствовал, как к голове приливала кровь, а в висках начинало стучать. Но больше всего его смущала мысль о том, что Критолаосу не надо было ни о чем догадываться, он видел его насквозь… Мысль о том, что его ставят наравне с глупым бараном в брачный сезон, казалась Талосу невыносимой. В такие минуты он любил побыть наедине, послушать пение жаворонков и дроздов или сходить в лес, чтобы поставить капканы на лис. Неужели так он становился мужчиной?

Конечно, в этом была доля правды, но было и нечто иное. Стать мужчиной означало услышать внутри таинственные звуки, внезапный трепет, почувствовать, что хочется бежать, подняться на самые высокие горные вершины, чтобы громко крикнуть и дождаться эха, отраженного далекими отрогами; почувствовать, как наворачиваются слезы при виде заходящего солнца и алых облаков, напоминающих стадо огненных барашков, пасущихся в небесной синеве и постепенно растворяющихся в темноте. Услышать, как в груди отзывается мелодия соловья и крик ястреба, захотеть отрастить крылья, огромные белые крылья, чтобы улететь далеко-далеко… тихой благоуханной ночью в бледном лунном свете парить над горами и долинами, поблескивающими серебром оливковых деревьев, над реками, среди ив и тополей.

Все это и многое другое переживал в своем сердце Талос-калека.

Однажды Талос спускался со своим стадом к дому Пелиаса, чтобы помочь старику. Приближался великий праздник Артемиды Эфесской, на котором юные спартанцы посвящались в воины. Нужно было убрать и украсить дом Кратиппоса, заготовить дрова для очага и зарезать ягненка для пиршества. Талос вышел на рассвете и отправился вниз по тропе в сторону долины. Когда солнце едва показалось над горизонтом, он вышел на опушку. Вдруг Талос услышал крики, доносившиеся с поляны:

– Давай, Бритос, хватай ее! Нет, туда! Ну же, не дай ей уйти, бездельник!

– Вы бы мне тоже помогли! Эта маленькая дикарка бегает как заяц и царапается как кошка.

Талос заподозрил неладное и выскочил из леса к лужайке, где около ручья паслись лошади. Их хозяева, молодые спартанцы, окружили Антинею. Испуганная девушка стояла в центре круга в разорванной одежде и с растрепанными волосами. Подстрекаемый товарищами, юноша по имени Бритос приближался к девушке, а та отступала, прижимая к груди клочья ткани.

– Эй, Бритос, покажи нам, сможешь ли ты укротить эту кобылку, – крикнул рыжеволосый юноша с веснушчатым лицом.

– Отстаньте от нее! – крикнул Талос и ворвался в центр круга. Он встал рядом с девушкой, которая испуганно прижалась к нему.

– Что ты делаешь, Талос, – молвила она сквозь слезы, – они убьют тебя.

– Друзья! – воскликнул Бритос, как только опомнился от внезапного появления Талоса. – Богиня Артемида проявила к нам милость и послала не только молоденькую лань, но и этого козла.

Талос покраснел и сжал обеими руками кизиловый посох, крепко упираясь ногами в землю.

– Посмотрите, он опасен, – усмехнулся другой, – у него палка. Нам следует проявить осторожность. Вдруг он нас побьет и мы не сможем участвовать в посвящении в воины?

– Итак, кто его поймает? – спросил третий.

– Я займусь им, – крикнул рыжеволосый юноша и подступил к Талосу за его спиной. Талос тут же повернулся к нему лицом.

– Да он же хромой! – крикнул еще один юный спартанец. – Так не считается, Агиас, это слишком просто!

– Так и быть, – ответил рыжий юноша, продолжая подступать к Талосу. – Я возьму его голыми руками.

Он бросил копье, которое сжимал в правой руке, и сделал выпад вперед, но Талос увернулся с поразительной ловкостью. Опираясь на посох, он вонзил его в землю, подставил противнику подножку и ударил его пяткой по затылку, лишив сознания. Затем в мгновение ока он снова принял боевую стойку и крепко зажал посох в руках.

Среди спартанцев воцарилась тишина. Тот, кого звали Бритосом и который, по всей видимости, был их заводилой, обратился к остальным.

– Довольно, – крикнул он. – Дуэль – это поединок между воинами. Давайте раздавим эту вошь и уйдем отсюда. Мне расхотелось веселиться.

Они разом бросились на Талоса, стараясь уклониться от посоха, которым юноша размахивал с потрясающей скоростью и меткостью. Двое получили удары в грудь и упали, корчась и истошно вопя от боли. Остальные набросились на него и принялись бить копьями. Талос яростно сопротивлялся, метался и рычал, как раненый зверь, пытаясь освободиться от противников, которые били его ногами и руками в живот и спину. В конце концов они прижали его к земле, а один надавил Талосу коленом на грудь.

– Подвинься, – приказал Бритос.

Задыхаясь, юноша покорно отошел в сторону. Бритос взмахнул копьем и приготовился нанести смертельный удар. Талоса охватила дрожь. Он посмотрел на Бритоса набухшими от слез и крови глазами, и тот замешкался. Помертвевшая от ужаса, Антинея, которая все это время стояла подле них, с криком бросилась на Талоса и заслонила его собой. Взбешенный Бритос застыл, судорожно стиснул челюсти и, словно одурманенный, впился глазами в спину девушки, трясущуюся от рыданий. Он медленно опустил копье и сказал остальным, указывая на раненых товарищей:

– Подберите этих идиотов, нам пора уходить.

Они сели на лошадей и поскакали в сторону Спарты. Бритос думал о взгляде, который заставил его растеряться; эти глаза уже когда-то смотрели на него, но он не знал, где и когда это было. Он помнил их, сам не зная почему.

Талос очнулся словно от глубокого сна. Пронзительная боль терзала затекшие конечности. Ощущение нежности и теплоты от соприкосновения с телом Антинеи вдохнуло в него жизнь и успокоило тело, дрожащее от озноба и мокрое от ледяного пота. Он с трудом разомкнул опухшие веки и увидел лицо девушки, испачканное кровью и залитое слезами. Антинея ласково гладила его, всхлипывала, проводила мозолистыми руками по спутанным волосам.

– Талос, ты жив… – шептала она, почти не веря своим словам.

– Думаю, да, – с трудом ответил юноша, – но не знаю, надолго ли: эти негодяи истерзали меня.

Антинея подбежала к ручью, намочила в прохладной воде клочок своей туники и, присев на корточки рядом с Талосом, вытерла его изуродованное лицо, распухший рот, заплывшие глаза.

– Ты сможешь встать? – спросила она. – Или мне сходить за отцом?

– Не надо, – ответил Талос. – Я весь в синяках, но, кажется, цел. Помоги мне, вот так. Дай посох.

Девушка протянула ему посох, Талос оперся на него и обхватил левой рукой плечи Антинеи. Он встал и размял затекшие конечности, после чего они медленно тронулись в путь. Время от времени они останавливались, чтобы отдохнуть. Они доковыляли до дома Пелиаса, когда солнце стояло высоко в небе. Отец Антинеи услышал лай собак, вышел во двор и побежал навстречу им, потрясенный увиденным.

– Во имя богов, что стряслось? – спросил он испуганно. – Что они с вами сделали?

– Отец, помоги! Скорее! – воскликнула девушка. – Талос ввязался в драку, чтобы защитить меня от молодых спартанцев; он чудом спасся.

Юношу положили на кровать и укрыли шерстяным одеялом. Его знобило от перенесенного потрясения и от лихорадки, которая охватила его из-за жестоких побоев.

– Прошу, – произнес он слабым голосом, – ничего не говорите маме и деду, они умрут от страха, если узнают.

– Не волнуйся, сынок, – успокоил его Пелиас, – я пошлю кого-нибудь предупредить, что ты останешься у нас на несколько дней, чтобы помочь подготовиться к празднику и убрать сено. Как только поправишься, сможешь вернуться и придумаешь какую-нибудь историю. Скажешь, что упал в расщелину.

– Да, хорошо, – пробормотал Талос и опустил веки.

Пелиас посмотрел на него со слезами на глазах, затем обернулся к Антинее и встретился с ее испуганным взглядом.

– Иди надень другое платье, – сказал он. – От того, что было на тебе, почти ничего не осталось. Потом возвращайся и не отходи от него ни на миг. Мне пора идти в город к хозяину. Через два дня праздник, а у меня еще много дел. – Он вышел, закрыл за собой дверь, и дом погрузился в темноту.

Талос, совсем обессиленный, заснул крепким сном. Время от времени он ворочался на постели и слабо постанывал. Его стоны пугали Антинею, и она подвигалась поближе к Талосу, чтобы лучше видеть его лицо в тусклом свете очага, потом возвращалась на свой табурет и застывала, сложив руки на коленях.

Пелиас вернулся домой, когда начало смеркаться.

– Как он? – тихо спросил старик, войдя в комнату.

– Вроде лучше. Спит спокойно, и жар, кажется, спал. Но взгляни на его опухоли!

Пелиас приоткрыл створку окна и впустил через щель немного закатного света. Его лицо дрогнуло, когда он увидел распухшее лицо Талоса, покрытую синяками грудь, ободранные и окровавленные руки. Он сжал кулаки.

– Мерзавцы, – пробормотал он сквозь зубы, – мерзавцы. Это отпрыски самых знатных семей города! Бритос – сын Аристархоса, Агиас – сын Антимакоса, Филархос – сын Левкиппоса.

– Откуда ты знаешь их имена? – удивленно спросила Антинея.

– От наших друзей, которые служат в их семьях. Некоторые из этих мерзавцев вернулись домой изрядно поколоченными. Об истинной причине известно, хотя они и распустили слухи, что это был несчастный случай во время боевой тренировки. Мальчик был один, но он сильно их побил. Странно, я не ожидал от него такого. Он, конечно, силен, но как он мог уложить трех молодых воинов, которые целыми днями только и делают, что учатся бороться и фехтовать?

– Не знаю, отец, меня это тоже поразило. Ты бы видел, как он владеет своим посохом, – сказала девушка, указывая на кизиловую палку, прислоненную в углу. – Он вращал им с невероятной скоростью и огромной силой. Они смогли одолеть его только потому, что набросились все разом.

Пелиас задумался. Он посмотрел на блестящий кизиловый посох и схватил его обеими руками, словно проверяя что-то.

– Старик Критолаос… – пробормотал он. – Только он мог…

– Что ты сказал? – спросила девушка.

– Ничего, ничего, дитя мое, я говорил сам с собой. – Он поставил посох на место и сел рядом с кроватью, на которой спал Талос. – Однако теперь мальчик в опасности. Они могут убить его в любую минуту.

– Нет! – сказала девушка и содрогнулась.

– Ты понимаешь, что он сделал? Он не просто посмел взбунтоваться, но напал на спартанцев. Илотов убивают за гораздо меньшие проступки. К счастью, его еще не узнали. Но совсем скоро они поймут, о ком идет речь. Они заметили, что он хромает.

Антинея сжала руки и с ужасом посмотрела на Талоса.

– Мы должны немедленно помочь ему скрыться, спрячем его где-нибудь.

– Но где мы его спрячем, дочь моя? Беглый илот не сможет уйти далеко, да и кто возьмется ему помогать? Спартанцы уничтожат семью, которая его приютит, как только это станет известно.

– Значит, надежды нет?

– Успокойся, дочка, мы найдем выход. Сейчас он в безопасности, никто не видел, как вы пришли сюда. По крайней мере, я на это надеюсь. И еще кое-что обнадеживает меня…

– Что? – с тревогой спросила девушка.

– Ты говорила, что они прижали Талоса к земле и один из юношей поднял копье, чтобы пронзить его. Не так ли?

– Да, все так.

– Но он этого не сделал.

– Верно, но я бросилась на Талоса и прикрыла его своим телом. Спартанцы не убивают женщин…

– Сдается мне, что дело не в этом. Вероятно, рука юноши остановилась по какой-то другой причине… По причине, которая нам неизвестна, но тем не менее она была достаточно веской. Он мог попросить своих приятелей оттащить тебя и потом спокойно убить Талоса. Значит, на то была его воля. Если он не убил его тогда, когда кипел от ярости, то вряд ли он сделает это хладнокровно.

– А остальные?

– Судя твоему описанию, речь идет о Бритосе, сыне благородного Аристархоса, последнем отпрыске рода Клеоменидов. Против его воли остальные не пойдут. У нас есть время. Город готовится к церемонии посвящения новых воинов, которая состоится послезавтра в храме Артемиды Эфесской. – Пелиас подошел к Талосу, внимательно посмотрел на его лицо и провел рукой по его волосам. – Бедный мальчик, – пробормотал он, – храбрый как лев. Он не заслуживает смерти: ему еще нет двадцати! – Он обернулся к Антинее. – Ступай приготовь еду, чтобы он мог поесть, когда проснется.

Антинея встала, вспомнила, что ничего не ела весь день, и пошла готовить ужин мужчинам и себе. Она позвала отца, и тот нехотя сел за стол. Они быстро поели и рано легли спать, невероятно устав за этот страшный день.

Талос по-прежнему спал тревожным сном. Он видел во сне стремительное чередование кошмарных образов: пылающее от ярости лицо Бритоса, зловещий блеск металлического наконечника, нависшего над головой, как смертный приговор, лица остальных спартанцев, которые вихрем кружились над ним. Их глумливый смех раздавался все громче: «Это слишком просто, Агиас, он хромой! Он хромой! Он хромой!» – повторял пронзительный голос десять, сто раз, все громче и громче, громче и громче…

Талос проснулся среди ночи, крича от страха. На лбу у него выступил пот, сердце бешено колотилось.

Над ним, едва освещенная лунным лучом, склонилась хрупкая фигурка Антинеи. Серебристые волосы, словно облачко, обрамляли милый овал ее лица; короткий девичий хитон не доходил ей до колен. Она поставила лампу на табурет и присела на край кровати. Талос еще не мог до конца прийти в себя и находился где-то между сном и бодрствованием. Антинея молча протянула руку к его лбу и стала медленно вытирать капли пота краем одеяла.

Талос пристально смотрел на нее с сердечным трепетом. Ее прохладная рука легла ему на грудь и вытащила его из кошмарного полузабытья. В полутьме лицо Антинеи постепенно становилось более четким. Ее глаза были полны тревоги и бесконечной нежности, они ласкали измученную душу и смятенный разум Талоса. Он видел, как ее лицо медленно приближается к нему, чувствовал, как ее волосы ложатся ему на грудь, словно прохладная волна. Ее губы, как нежные цветы, плавно опустились на его измученный болью и жаждой рот. Сердце успокоилось, дрожь в конечностях утихла и кислый запах крови угас в ноздрях. Талос-калека почувствовал запах сена, спелой пшеницы, полевых цветов. Ему снилась золотистая кожа Антинеи и запах ее груди… впервые.

Пропел петух, и Антинея, держа в руках тяжелое ведро с теплым молоком, вышла из сарая. Пелиас ушел в город с ослом и двумя мешками свежего урожая для праздничного стола Кратиппоса. Девушка отворила дверь спиной, вошла в дом и поставила ведро на пол. Затем она взяла чашу и наполнила ее парным молоком. Пора будить Талоса, ему нужно поесть. Но когда она осторожно вошла в комнату, где спал Талос, солнечный свет упал на пустой соломенный тюфяк, на котором все еще виднелись пятна крови. Девушка почувствовала, что теряет сознание, и прислонилась к дверному косяку. Подумав, что Талос не мог уйти далеко, она выскочила из дома и побежала в лес вдоль ручья, но нигде никого не было видно. Антинея посмотрела в сторону горы, но сразу отвергла эту мысль: Талос не ушел бы домой, не попрощавшись с ней. Выходило, что он направился в Спарту. Ведь это единственное место, куда ни она, ни ее отец ни за что на свете не отпустили бы его.

Она вернулась домой в отчаянии, села под дверью и заплакала. Теленок, который родился всего несколько дней назад, смотрел на нее огромными влажными глазами. Когда Антинея немного успокоилась, она встала, вошла в дом, взяла плащ с капюшоном, накинула его и быстрым шагом направилась к городу. На улицах и площадях Спарты кишели толпы людей.

Интуиция не подвела девушку: Талос давно бродил по городу на своих больных ногах, прячась под капюшоном, чтобы его не узнали в толпе. На улицах, ведущих к храму Артемиды Эфесской, толпился народ. Совсем скоро должна была начаться большая церемония жертвоприношения и посвящения новых воинов.

Из окрестных деревень пришли периэки с семьями, не обошлось и без илотов. Многие из них прибыли в город, чтобы привезти хозяевам первый урожай. Но были и те, которым было просто любопытно посмотреть на праздник и жестокий обряд посвящения. На площади перед храмом зазвучали барабаны и флейты. Талос прекрасно помнил, как он впервые услышал эти звуки: тогда он спустился с гор к берегам Эврота, чтобы посмотреть на воинов. Толпа расступилась, и на улицу вышла процессия. Первыми выступали жрецы, облаченные в белоснежные одеяния; их головы покрывали длинные шерстяные повязки, спускавшиеся до плеч. За ними следовали глашатаи и служители храма. Чуть поодаль шли подразделения воинов, одетых в красные туники и плащи, поверх которых сверкали доспехи. Их шлемы были увенчаны высокими гребнями из конских волос.

Спрятавшись за колонной, Талос смотрел на сомкнутые шеренги солдат, марширующих четким размеренным шагом. Он почувствовал, как по его спине пробежала дрожь, и увидел себя ребенком на краю пыльной дороги: перед ним стоял воин и смотрел на него страдальческим взглядом.

Тем временем спартанцы начали перестраиваться, образуя четыре круга вокруг площади. Вдруг они остановились как вкопанные, щит к щиту, в руках – длинные сверкающие копья. Замыкала шествие царская гвардия: их отличали алые гребни, колыхавшиеся на ветру, и огромные щиты, украшенные гербами самых знатных семей города. На одном из щитов Талос увидел изображение дракона с блестящей медной чешуей; он затрепетал в тщетной попытке проникнуть взором под забрало шлема, скрывавшее лицо воина. Позади ехал царь Клеомен на черном коне и царь Леотихид на коринфском гнедом. На них были богато украшенные доспехи и просторные голубые мантии, которые ниспадали, прикрывая спины коней. Позади маршировали смотрители казарм, а за ними – юноши, которые надеялись стать эйренами, то есть мужчинами и воинами, защитниками власти и чести родного города.

Цари заняли места на скамьях и дали знак глашатаям протрубить начало жертвоприношения. Вскоре дымящаяся кровь жертв закапала с алтарей на мостовую, и по площади разнесся едкий запах сгоравших на жертвенном огне внутренностей животных. Наступил важнейший момент: двери храма широко распахнулись, и на площади появились пятеро эфоров. Они прошли к старейшинам, чтобы занять свои места. Первый из них поднял правую руку, и глашатаи объявили имена юношей: Кресилас, сын Эвменеса, Клеандридас, сын Эвпитеса, Бритос, сын Аристархоса…

Талос вздрогнул. Несмотря на смертельную усталость, в его теле появилась странная бодрость, и он понял, зачем пришел сюда. Этот юноша, Бритос, едва не убил его. Может быть, он попытается сделать это вновь. Талос должен был узнать, случится ли это.

Жрецы произнесли ритуальные слова и отошли в сторону. Слуги сняли с юношей одежды и крепко схватили их за руки. Под мелодию флейт началось бичевание будущих воинов. Толпа застыла в тишине. При первом ударе юноши напряглись, и все их мышцы сжались в едином спазме. Потом они расслабились и при каждом ударе содрогались от боли.

Талос, пробравшись сквозь толпу, подошел ближе. Несмотря на давку, он стиснул зубы и сумел пробиться в первый ряд зрителей страшного ритуала. Его взгляд задержался на изуродованном теле Бритоса; юноша еще держался на ногах, в то время как его товарищи по испытанию начали сгибать колени. Странная ледяная музыка флейт продолжала играть в такт свисту кнутов, бичующих голые спины. Первым упал Кресилас. Тут же подбежали слуги и вынесли его за священную ограду. За ним настал черед Клеандридаса. И хотя все они успешно прошли испытание, каждый юноша хотел продержаться до последнего, чтобы доказать свое превосходство в умении сопротивляться боли. Бритос стоял в одиночестве, стиснув зубы. Волосы его прилипли ко лбу, грудь была залита потом, по ногам стекала кровь. Его взор потускнел, но он продолжал держаться.

Талос с отвращением опустил глаза, а когда вновь поднял их, то увидел, что Бритос упал на колени, а потом на руки. Его голова повисла между плечами. Талос почувствовал, как язвительная радость наполнила его сердце, отравленное жаждой мести. Слуги подошли к Бритосу, но он оттолкнул их, медленно поднял голову и посмотрел на толпу. Талос опустил капюшон и показал свое избитое лицо. Бритос заморгал, чтобы смахнуть слезы и пот, и узнал Талоса. Несколько долгих мгновений они пристально смотрели друг на друга взглядом, полным гнева, мести, вызова… и восхищения.

Ритуал продолжился до тех пор, пока все юноши не прошли испытание. Затем новоиспеченные воины накинули на плечи красные плащи эйренов и получили щиты, на которых красовалась большая буква «лямбда», в память о старинном названии Спарты – Лакедемон.

«Кому из них достанется щит с драконом?» – подумал Талос. Один за другим отцы эйренов сложили оружие и покинули ряды на площади. Каждый из них получил щит из рук жрецов и пошел вручать его сыну. И Талос увидел, как воин с драконом сложил оружие, вышел из рядов охраны царя Клеомена, взял у жрецов щит с «лямбдой» и вручил его Бритосу. Талоса охватило глубокое волнение. Какие-то забытые детские переживания ожили в его душе и столкнулись с ненавистью к Бритосу, обидой, уязвленной гордостью, страхом.

– Безумец! Хочешь, чтобы тебя убили? – прошептал ему в ухо чей-то взволнованный голос. Это был Пелиас, предупрежденный Антинеей. Старик отправился на поиски Талоса и нашел его в толпе после обряда посвящения.

– Не бойся, Пелиас, – спокойно ответил Талос. – Меня узнали, но ничего не случилось. Не знаю почему, но ничего не случилось.

– Зачем же так глупо подвергать себя смертельной опасности? – упрекнул его Пелиас.

– Не спрашивай. У меня нет ответа на этот вопрос. Я лишь знаю, что должен был прийти сюда. От судьбы не скрыться, уж лучше идти ей навстречу.

Антинея нежно взяла его за руку.

– Пойдем, Талос. Нам пора. Ты еще слаб, ты устал.

Талос накинул на голову капюшон и пошел за Пелиасом и Антинеей. Они быстро свернули с главной улицы в переулок, попав в запутанный лабиринт узких улочек старого города. Вскоре они вышли на площадь у большого храма Афины, который называли Медным домом. Обогнув огромное здание, они двинулись дальше среди белых оштукатуренных домов, пока не вышли на дорогу, ведущую в Амиклы. И наконец они добрались до дома Пелиаса.

Глава 5. Криптия

В доме благородного Аристархоса был праздник. Его сын Бритос стал эйреном, и ему предстояло провести последнюю неделю в семье перед тем, как отправиться в казарму и войти в двенадцатую сисситию – группу воинов, которые устраивали совместные трапезы. Сиссития состояла из пятнадцати человек, записанных в третий из четырех больших отрядов спартанской армии. В течение последующих десяти долгих лет им предстояло стать новой семьей Бритоса. С ними он будет есть и спать, а домой он сможет возвращаться только по особым случаям.

Исмена, мать Бритоса, давно готовилась к этой разлуке. Она, как и остальные спартанские матери, прекрасно понимала, что родила сына прежде всего для родного города и только потом для себя и своего мужа. Бритос успешно прошел все этапы посвящения в воины. Он подолгу жил с товарищами под надзором пайдотрибов, которые путем жесточайших тренировок учили юношей переносить усталость, холод, голод, а также молча терпеть боль. На празднике Артемиды Эфесской стойкость Бритоса вызвала неподдельное восхищение толпы. Он выдержал испытание розгами так успешно, что преступил грань возможного. Никто не сомневался в том, что юноша станет одним из сильнейших и храбрейших воинов Спарты. И все же Исмене не удалось разделить радостное и гордое настроение мужа: разлука с младшим сыном оставила глубокий рубец в ее сердце.

С самого детства женщину подготавливали к возможности будущей потери ребенка ради чести и процветания родины. Но осознание того, что Бритос – ее единственный сын, наполняло материнское сердце дурными предчувствиями. Вероятно, это было связано с горячим нравом юноши. Исмена боялась, что с таким характером он всегда будет первым попадать в опасные ситуации. А для такого города, как Спарта, война всегда была вероятнее, чем мирная жизнь. Исмена смотрела, как Бритос собирал свои вещи с помощью кормилицы и слуги. Прошло всего шесть дней, а он уже оправился от испытания розгами, и, хотя не все раны успели затянуться, Бритос уже двигался с прежней ловкостью. Она сама приготовила мазь, которой обработала его синяки и раны, оставшиеся на спине после ударов розгами.

Время настало. Совсем скоро Аристархос преподнесет сыну подарок, который отцы традиционно вручают сыновьям в этот торжественный день. Исмена услышала, как Аристархос позвал сына со двора:

– Бритос, не желаешь ли взглянуть на отцовский подарок?

Юноша тут же бросил все дела и выскочил во двор.

– Вот мой дар, – сказал Аристархос и подал знак.

Из-за угла дома вышел слуга, едва удерживая на поводке превосходного лаконского молосса. Бритос просиял и горячо пожал руку отца.

– Только благородный Аристархос мог вручить столь прекрасный и ценный подарок. Спасибо тебе, отец, он поистине великолепен. Кажется, я никогда прежде не видел столь прекрасного зверя.

– Его уже выдрессировали, более того: наш лучший животновод ухаживал за ним три года на нашей ферме в Тегее.

– Это было неосторожно с твоей стороны, отец, – сказал, улыбнувшись, Бритос. – Что бы ты делал, если бы я не прошел испытания?

– В таком случае я оставил бы пса себе. Но как видишь, он не пропал даром. Но позволь мне сказать, что я не сомневался в том, что сын Аристархоса лучше всех справится с испытанием. И я не ошибся. Царь лично поздравил меня с твоим превосходным результатом. Однако тебе не следовало заходить так далеко. Твоя мать очень страдала на площади: она гордая женщина, но все же женщина, – сказал Аристархос и опустил глаза.

– Отец, ты прекрасно знаешь, что воин не должен учитывать такие пустяки.

– Верно, сынок. Так принято считать. Но помни, что только настоящий мужчина может стать истинным воином, а у настоящего мужчины не только крепкое тело и быстрый ум, но и доброе сердце. Если ты утратишь любое из этих качеств, твои доспехи превратятся в негодный панцирь, скрывающий пустоту. – (Бритос молча и недоуменно посмотрел на отца.) – Что же, сынок, – продолжил Аристархос, – не хочешь ли забрать свой подарок? Взгляни. – Он забрал поводок у слуги. – Его зовут Мелас. На это имя меня натолкнул на редкость глубокий и блестящий черный цвет его шерсти.

Огромный, черный как ночь молосс подошел к своему новому хозяину и понюхал его руку.

– Видишь? – улыбнулся Аристархос. – Кажется, он понял, кто его хозяин. Полагаю, вы станете хорошими друзьями. А теперь иди к матери, побудь с ней. Завтра ты поступишь в сисситию, и в ближайшие два года вы мало будете общаться.

На следующий день Бритос проснулся с первыми лучами солнца. Вместе с родителями он съел скудный завтрак, надел доспехи и попрощался со всеми: настало время покинуть родной дом. Он прошел по большому атриуму, в знак почтения поклонившись изображениям героев Клеоменидов. Затем он отодвинул засов двери, ведущей во двор, где его дожидался илот с вещами. Вдруг он услышал, как его окликнули.

– Бритос! – Это был голос его матери, стоявшей у очага.

Юноша вернулся к ней:

– Что тебе угодно, мать?

– Я хочу задать тебе вопрос, если позволишь, – ответила Исмена.

– Пожалуйста, спрашивай, – ответил юноша.

– Помнишь ли ты день испытания?

– Да, конечно.

– После того, как ты упал на колени…

– Что?

– Слуги хотели поднять тебя, но ты отогнал их рукой. Несколько мгновений ты стоял на коленях и пристально смотрел на человека в толпе… – (Бритос нахмурился.) – Кто это был?

– Илот.

– Илот?

– Илот… Хромой илот.

Он отвернулся от матери и пошел по атриуму к тяжелой дубовой двери. Его шаги в сапогах, подбитых гвоздями, отдавались глухим эхом. Исмена стояла и смотрела на пепел очага большими темными глазами, полными слез.

Талос боялся огорчить родных своим длительным отсутствием. Он постарался пораньше вернуться домой, несмотря на настойчивые попытки Пелиаса задержать его.

– Я должен идти, Пелиас. Мать заподозрит неладное, а дед Критолаос и вовсе станет несносным. Это не старик, а лис. Устроит мне допрос и в конце концов загонит меня в ловушку. Поверь, мне лучше идти, это для вашего же блага. Если со мной ничего не случится, я скоро вернусь.

– Да, наверное, ты прав, сынок, но будь осторожен и береги себя. Ты уверен, что с тобой все в порядке? Тебе предстоит долгий путь в гору. Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет, Пелиас, если ты пойдешь со мной, это вызовет дополнительные подозрения. Мой дед Критолаос…

– Знаю, знаю. Твой дед Критолаос хитер, как лис. Прощай, Талос. Я никогда не забуду того, что ты сделал для Антинеи. Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, ты всегда можешь на меня положиться. Моя дверь всегда открыта для тебя, и то немногое, что у меня есть…

– О, Пелиас, – перебил его Талос с улыбкой, – не говори так. В конце концов, я всего лишь получил небольшую трепку.

Долгим взглядом он попрощался с Антинеей и направился к Тайгету по тропинке.

– Я провожу тебя до леса, – сказала девушка.

– Нет, тебе лучше остаться. И вообще, в ближайшие дни тебе ни в коем случае не следует уходить далеко от дома.

Он запустил пальцы в ее волосы.

– Не беспокойся, Антинея. Не бойся за меня, на горе со мной ничего не случится.

Он отправился в путь и вскоре скрылся за оливковыми деревьями, которые росли у подножия горы.

Талос шагал быстро. Его вдруг охватила странная тревога. Возможно, это было вызвано тем, что он несколько дней не появлялся дома. Хотя Пелиас и уверял, что семью Талоса предупредили, юношу беспокоила мысль о том, что ему придется скрывать от Критолаоса столь серьезную тайну. Он также опасался, что со стариком могла произойти какая-то беда. Ему сделалось не по себе от мысли, что однажды он не сможет воспользоваться советами и опытом деда, которого считал мудрейшим человеком на свете. Что случится в ближайшие дни, месяцы, годы? Ему доводилось слышать истории людей, которых спартанцы приговорили к смерти. Этим людям каким-то образом удавалось прожить долгие годы, но в итоге их всегда находили и убивали. Талос вспомнил человека в капюшоне, которого он встретил у верхнего ручья в день испытания с луком. Скорее всего, об этом стало известно в Спарте. Но почему же ничего не случилось? Чего они ждали? Потом Талос пошел в город, появился на площади. Юный спартанец узнал его, и вновь ничего не случилось.

Талос вспомнил о страшной криптии, секретной карательной организации спартанцев. Среди илотов ходили слухи, что члены криптии следили за теми, кого считали опасными, и беспощадно убивали их. Обычно это происходило внезапно, ночью или в лесу. Талосу не раз приходилось слышать страшные истории о том, как в лесу или даже в доме находили безжизненное тело кого-то из илотов. Критолаос рассказывал о крестьянине с равнины, который с помощью горных пастухов бежал от криптии в Мессению. Четыре года спустя беспощадная месть Спарты настигла его в портовом трактире в Метони.

Вдруг этот лес, в котором Талос никогда не испытывал страха и где много раз смело сталкивался лицом к лицу с волками и медведями, показался ему враждебным и опасным. У него возникло чувство, что за ним охотятся, что его преследуют. Он прогнал эти мысли и ускорил шаг, пытаясь успокоиться; ему захотелось, чтобы хоть кто-то оказался рядом с ним в эту минуту: даже маленький старый Криос приободрил бы его. Антинея. Так странно… Он не понимал, что с ним произошло. Это было какое-то волшебство, и теперь ее образ, ее лицо и глаза, вновь и вновь возникали перед ним. Ему чудились ее небольшие, грубые крестьянские руки, ее босые ноги, ее золотистые волосы.

Но его чувства к ней не могли заставить его забыть все остальное. Он думал о несчастных крестьянах на равнине, о пастухах в горах, подавленных ответственностью за свои семьи и постоянно подвергавшихся жестокому обращению со стороны господ. Он подумал о Пелиасе, который был вынужден молча терпеть издевательства над своей дочерью. Талос вспомнил о драке с молодыми спартанцами и ощутил прилив гордости. Нет, он не покорится: если ему удалось противостоять им, это означало, что он не рожден быть рабом. Он подумал о луке из большого рога и про́клятом мече, который хранился в пещере. Чего ждал от него Критолаос? Чего он хотел? Настало время узнать: Талос обо всем расспросит его.

С этими мыслями Талос почти добрался до конца пути и вышел из леса на большую поляну на склоне горы.

Он остановился, чтобы полюбоваться родной землей, домиком с соломенной крышей и загоном для стада. Скоро к нему прибежит Криос, поскуливая и виляя хвостом. Талос вышел на лужайку и заметил, что во дворе собралась небольшая толпа: около дома стояли горные пастухи, а Криоса нигде не было видно. Что могло случиться? Талос быстро вошел во двор; собака виляла хвостом и искала хозяина глазами, затуманенными катарактой. Кто-то из мужчин взял его за руку.

– Талос, – сказал он, – твой дед Критолаос…

Юноша застыл.

– Что случилось? – с тревогой спросил он.

– Ему плохо.

– Ты хочешь сказать, что он умирает?

Мужчина опустил глаза. Талос открыл дверь и вошел в дом; он прошел через комнату с очагом и отодвинул занавеску, за которой находилась вторая комната. Критолаос лежал на соломенной подстилке. Мать сидела рядом на табурете и молча смотрела на него сквозь слезы. Солнечный луч осветил бедную постель, исхудалые руки старика, его впалое лицо, безмятежные глаза, которыми он, казалось, искал какие-то далекие образы. Талос опустился на колени рядом с постелью и сжал холодную руку деда. Старик повернулся к нему.

– Я знал, что ты придешь, – сказал он, задыхаясь. – Я ждал тебя. Я не смог бы закрыть глаза, не увидев тебя.

– Что ты говоришь? – перебил его Талос с дрожью в голосе. – Ты болел и прежде, скоро ты встанешь на ноги, и мы вместе пойдем к ручью.

– Нет, Талос. Этой ночью я слышал, как Танатос сел на крышу дома. Мое время пришло.

Талос провел рукой по белоснежным волосам деда.

– Глупости, дедушка, я залезу на крышу и прогоню Танатоса посохом. Я не отпущу тебя. Ты еще многому должен меня научить. – Он почувствовал комок в горле. – Неужели ты бросишь своего дрозденка, Критолаос?

Старик посмотрел на него затуманенными глазами.

– Критолаос устал, – сказал он запыхавшимся голосом, – он уходит, чтобы присоединиться к предкам… Дрозденок, – продолжил он, и слабая улыбка пробежала по его губам. – Нет, я вижу перед собой молодого волка. – Талос почувствовал, как рука старика слабо сжала его руку. – Я все знаю, – сказал Критолаос. – Я знал, что однажды это случится.

– Что ты знаешь? – спросил Талос, придвигаясь поближе, чтобы не пропустить ни одного вздоха умирающего старика.

– О твоей… схватке… в долине. – Старик посмотрел на следы от побоев на лице и руках внука. – Талос, послушай меня… Они придут, ты знаешь, что они придут. Ты должен быть начеку… лук… лук царя не должен попасть им в руки.

– Да… лук царя в безопасности. Но тебе лучше помолчать сейчас, не трать свои силы.

– Нет, Талос, настал последний день Критолаоса. Помнишь? – (Талос вспомнил темную пещеру и оружие, мерцавшее в свете факела.) – Талос, мальчик мой, я не увижу завтрашнего солнца. Я уйду с последним лучом… Ты хранитель оружия царя Аристодема… священного… и про́клятого меча. – (Талос почувствовал, как по спине пробежал холодок, и крепче сжал костлявую руку Критолаоса. На глазах юноши выступили слезы, его сердце сжалось.) – Этот старик… – продолжил Критолаос слабеющим голосом. – Этот старик – последний вождь этого народа, Талос. Талос, однажды твой народ сбросит иго, и город… мертвый город в Мессении восстанет из руин… И тогда настанет день испытания… последнего испытания.

Старик говорил с большим трудом, его костлявая грудь вздымалась в предсмертной агонии.

– Послушай меня, Талос! Запомни, в этот день к тебе явится человек, слепой на один глаз. Он снимет проклятие с меча царя…

Старик искал глазами солнечный свет, который просачивался сквозь закрытые ставни; снаружи доносилось далекое пение цикад. Талос почувствовал, что руки старика стали ледяными; он склонил голову ему на грудь.

– Не уходи, Критолаос… Не уходи, – умолял он дрожащим голосом. – Как же Талос, хромоножка…

– Нет, – ответил старик, – нет… Талос – волк… меч… царя.

Талос почувствовал, что сердце Критолаоса остановилось, и увидел, как дед обмяк в постели. Его седая голова откинулась набок, ясный взор устремился в пустоту. Талос провел рукой по лбу старика и сомкнул его веки. Затем он встал посередине комнаты и молча посмотрел на Критолаоса. Даже пение цикад утихло в неподвижном воздухе, и лишь однообразное жужжание мух нарушало тишину. Мухи – спутницы Танатоса. Талос медленно отодвинул занавеску. В углу тихо плакала мать. Талос обратился к пастухам, к людям гор.

– Критолаос умер, – сказал он. – Почтите его память.

Все молча склонили головы. Какой-то бородатый великан подошел к юноше и положил руку ему на плечо.

– Воздадим честь Критолаосу, – сказал он и продолжил, обращаясь к остальным: – И воздадим честь Талосу-волку!

Талос встретился взглядом с матерью: на ее серых глазах высохли слезы. На лице ее было выражение страдания и изумления.

– Он должен умереть! – яростно воскликнул Агиас. – Мы не можем оставить безнаказанным то, что сделал этот мерзавец. Я не понимаю, почему ты с таким упорством защищаешь его. Если бы не ты, мы бы давно покончили с ним.

– Агиас прав, – сказал Филархос, – мы должны убрать его немедленно. Помимо прочего, он может представлять опасность.

Бритос стоял и молча слушал возмущенных товарищей. Вдруг он встал.

– Опасность? – спросил он с усмешкой. – Хромой илот? Воины Спарты, вы в своем уме? Вы визжите, как стая напуганных гусей. И все это лишь потому, что хромой пастух побил вас дубинкой и лишил удовольствия, которое вы хотели получить от крестьянской девки, от которой несет хлевом и коровьим навозом.

– Зря ты шутишь, – прервал его Филархос, посинев от злости. – Ты прекрасно знаешь наш закон. Если мы разрешим этим ничтожествам восставать против нас, в скором времени мы будем иметь дело с бунтом. Илоты представляют постоянную опасность для Спарты, тебе это хорошо известно. Ты видел, как он умеет обращаться с посохом? Кто-то его научил боевому искусству. Что-то в этой истории нечисто.

– Филархос, все это твои фантазии, – отрезал Бритос. – Все пастухи умеют пользоваться посохом, они им защищают овец от волков и прогоняют лис из курятника. Если же этот калека действительно у кого-то учился, тем более нельзя его убивать. Послушай меня внимательно, – добавил он и положил руку на плечо своего вспыльчивого товарища. – И ты тоже, Агиас, и вы, друзья мои, используйте мозги, если можете. Допустим, вы правы и есть нечто подозрительное в этом пастухе, в его умении защищаться посохом. Вы намекаете на некую боевую подготовку, если я правильно вас понял. Но если мы его просто убьем, то никогда не разгадаем эту тайну. Ведь мертвые, как известно, не разговаривают, верно?

Юноши недоуменно замолчали. Они, по обыкновению, подчинились сильному характеру сына Аристархоса.

– В день нашего посвящения в воины, – продолжил Бритос и снова уселся в круг своих товарищей, – мы доказали, что являемся сильнейшими среди юношей Спарты. Теперь мы стали и членами криптии. Это говорит о том, что старшие верят не только в силу наших кулаков, но и в остроту ума. Я разберусь в этой истории, но сделаю это по-своему. Вы хоть раз видели, чтобы я в страхе отступал перед трудностями? За время нашего совместного обучения вы наверняка убедились в том, что мне под силу куда более серьезные подвиги, чем победа над жалким хромым илотом, вооруженным посохом. К тому же, если мы уведомим старших о нашем намерении устранить этого пастуха, то нам придется привести доводы. Хотя бы потому, что он наверняка работает на одну из спартанских семей. Неужели вы, волки Спарты, хотите, чтобы все узнали о том, как хромой илот, вооруженный посохом, заставил вас ткнуться носом в грязь? – (Юноши потупились.) – Не говоря уж о том, – бодро продолжил Бритос, – что, если бы мы сразу убили его, вы никогда бы не узнали, способны ли вы одолеть колченогого пастуха в битве на равных!

– Бритос прав, – сказал один из присутствующих, а затем обратился к нему: – Хорошо, Бритос, но что же ты предлагаешь?

– Молодец, Эвритос, помоги мне убедить этих глупцов.

Бритос задумался, а затем продолжил:

– Послушайте, друзья, – сказал он более ласковым голосом, – я разберусь в этой истории с помощью двух или трех из вас, не больше. Мы сделаем так, чтобы ему расхотелось даже помышлять о бунте. Мы раз и навсегда отобьем у него желание геройствовать.

Агиас встал:

– Как хочешь, Бритос. Я понял причины, по которым ты решил спасти жизнь этого мерзавца. Мне их более чем достаточно. Но я точно знаю, что есть еще одна причина, известная только тебе. И ты не собираешься рассказывать нам о ней.

Он накинул плащ и вышел, хлопнув дверью.

«Да, может быть, есть иная причина, – пробормотал про себя Бритос, – но ты заблуждаешься, Агиас, если думаешь, что я знаю, в чем она заключается…»

С той ночи прошло два месяца, два страшных месяца. Все это время Талос был глубоко подавлен из-за смерти Критолаоса, из-за молчаливого горя матери, из-за тяжких мыслей о наследии дедушки. Целыми днями, а иногда и ночами, он был погружен в мрачные раздумья. Талос понимал, что старик передал ему роль вождя; он это видел по тому, как изменилось к нему отношение жителей Тайгета. Каждый день он встречал новых людей и чувствовал, что вокруг него зарождается странная надежда, своего рода вера. Люди горы теперь говорили с ним как с одним из своих. Они делились своими страданиями, бессильной яростью, страхами. Но чего они ждали от него? Что они действительно знали о том, что поведал ему Критолаос?

Помимо прочего, Талоса преследовали мысли о произошедшем в долине, о драке с молодыми спартанцами. Он знал, что у этой истории будет продолжение. Он боялся за мать, за Пелиаса, за Антинею. Девушку он видел лишь мельком, когда однажды ночью зашел в гости к Пелиасу по дороге в Амиклы. Талос стал сильно скучать по тому времени, когда его пастушья жизнь текла спокойно и размеренно. Он тосковал по длинным зимним вечерам, проведенным за чудесными рассказами деда, по тем временам, когда только медленное и плавное течение времен года отмечало перемены в его мирной жизни. Это время теперь казалось ему невообразимо далеким.

Однажды, когда стемнело, к Талосу пришел крестьянин из долины, которого прислал Пелиас. Он передал, что юноше следует быть начеку: на опушке леса старик заметил какие-то странные передвижения, а ночь обещала быть безлунной. Талос поблагодарил осведомителя, но не придал этой вести должного значения. Он знал, что Пелиас часто беспокоится по пустякам. Вероятно, старик испугался движений какого-нибудь учебного отряда или учений небольшой группы молодых спартанцев.

Но Талос ошибался. Под покровом ночи на поляну вышли четверо человек. Они были закутаны в темные плащи и вооружены копьями и кинжалами, а их лица скрывались под коринфскими шлемами. Талос резко проснулся от внезапного и яростного лая Криоса. Юноша бросился к окну, чтобы открыть его, и едва успел услышать отчаянный визг, за которым последовал предсмертный стон. Бледный лунный луч блеснул между вечерними тучами, и Талос увидел, как чьи-то тени скользят по краю двора. Возле ограды огромный молосс рвал на куски безжизненное тело маленького Криоса. Талос бросился в комнату с очагом и увидел растрепанную и дрожащую от страха мать, пытающуюся зажечь светильник. В эту секунду удар ногой распахнул дверь, и в дом ворвались четыре человека. Копьями они целились прямо в грудь Талоса. Юноша оторопел.

– Не трогайте ее, – сказал он, указывая на мать, – я сам сдамся.

Они вытащили его из дома, вырвав из рук рыдающей женщины, ухватившей его за талию. Двое мужчин держали Талоса за руки, а третий наносил ему яростные удары древком копья – в колени, в грудь, в живот. Четвертый открыл загон, и испуганные овцы разбежались во все стороны.

– Смотри! – крикнул он, и его голос зловеще прогремел из бронзового шлема. Он скомандовал псу: – Мелас, вперед!

Черное чудовище с яростью бросилось в овчарню и стало кромсать перепуганных животных, разрывать баранов на куски, пожирать ягнят страшными, громадными челюстями. Вскоре земля усеялась трупами несчастных животных. Тогда таинственный человек отозвал зверя, в пасти которого пенилась кровь:

– Сюда, Мелас! Довольно, идем!

Он подал знак одному из товарищей, и тот так сильно ударил Талоса древком копья в грудь, что юноша рухнул, согнувшись пополам от боли.

Еще несколько мгновений Талос слышал крики матери, потом почувствовал, как один из злодеев поставил ему ногу на грудь.

– Будем надеяться, что этого ему хватит, если он выживет. Пойдем, Бритос.

Талос увидел над собой молосса и ощутил его горячее дыхание. Но глаза юноши налились кровью, и его сознание медленно погрузилось в ледяную тишину.

Талос проснулся от пронизывающей боли в животе и открыл глаза в кромешной тьме. Он почувствовал, как две сильные руки подняли его и уложили на постель. В слабом свете масляной лампы он различил бородатое лицо, склонившееся над ним: это был тот самый огромный пастух, который встретил его, когда два месяца тому назад Талос отошел от смертного одра Критолаоса. Юноша попытался что-то сказать, но из его груди вырвался лишь невнятный стон.

– Меня зовут Карас, – сказал бородатый великан. – К сожалению, я пришел слишком поздно, но больше такого не повторится. Отныне я всегда буду готов защитить тебя. С тобой больше ничего не должно случиться. – Он обнажил раздувшийся ноющий живот Талоса. – Они почти разорвали тебя, словно ты бурдюк с вином. Проклятые бешеные псы! Настанет и их черед.

Талос посмотрел на мать, которая сидела в углу с покрасневшими глазами, сложив руки на коленях.

– Они заперли ее, – тихо сказал Карас, – чтобы не путалась под ногами. Она думала, что ты умер. Сейчас она понемногу приходит в себя. – Великан сжал мозолистые кулаки, словно желая побить кого-то. Карас весь дрожал от ярости и скрежетал белыми, как волчьи клыки, зубами. Он обратился к женщине: – Приготовь ему что-нибудь, что поможет уснуть. Ему просто нужно поспать. Он поправится, не бойся.

На следующее утро Талос проснулся от солнечного света, вливавшегося в комнату через полуоткрытую створку окна. Вошла мать с дымящимся отваром в деревянной миске.

– Выпей, сынок, – сказала она, – пока боль в животе снова не дала о себе знать.

Она ласково посмотрела на Талоса. Он взял чашу и выпил отвар.

– Где Карас? – спросил Талос, вытирая рот.

– Сейчас придет, – ответила женщина и опустила влажные от слез глаза, – он в загоне, собирает туши растерзанных животных.

Карас вошел в дом. На нем был окровавленный фартук, застегнутый на поясе. В руках он держал окровавленный нож.

– Я снял шкуры с убитых животных, их не меньше дюжины. Не бойся, я все расскажу пастухам на горе, и ваше стадо восстановится. Вам не придется голодать, чтобы возместить убытки хозяину.

– Я не хочу этого, – ответил Талос. – Другим тоже приходится бороться с нищетой и голодом.

– Верно, Талос, но на этот раз несчастье постигло тебя. Помогать друг другу в беде – это правильно. Таков наш закон. Разве ты не знаешь? Лучше скажи, как им удалось убить так много зверей? Многие порваны на куски.

– У них была собака. Огромный зверь с большими челюстями, черный как ночь, – ответил Талос.

– Это лаконский молосс, страшный зверь. Говорят, три таких пса могут вместе одолеть льва.

Талос вздрогнул, в его памяти вновь раздался отчаянный вопль Криоса.

– Моя собака, – сказал он и вопросительно посмотрел на Караса. – Криос умер?

– Да, – ответил пастух. – Ему перегрызли горло.

Маленький Криос, его дружок и товарищ по детским играм, никогда больше не побежит за Талосом на пастбище и не встретит его вечером, виляя хвостом. Талос почувствовал комок в горле.

– Пожалуйста, похорони его рядом с Критолаосом, – попросил он Караса и закрыл лицо ладонями.

Глава 6. Периалла

Пока Талос сидел дома, приходя в себя после побоев, он долго размышлял над переменами, произошедшими в его жизни за последние несколько месяцев. После смерти Критолаоса он унаследовал моральный авторитет деда среди жителей Тайгета и, может быть, не только среди них, но и других илотов, как выяснилось со слов Караса, его нового друга. Хотя они были неразлучны, Талос ничего о нем не знал. Он понял лишь то, что Карас пришел из Мессении со своим стадом и поселился в хижине у верхнего ручья.

Юноша много думал о ночном набеге спартанцев; он знал, что к нему пришли те же люди, с которыми он дрался в долине, защищая Антинею. Кажется, один из них даже назвал Бритоса по имени. Талос был убежден, что этот Бритос – его заклятый враг. Но он решил, что Бритос не убил его, потому что не считал опасным. Ведь что бы ни говорил Карас, если бы Бритос действительно захотел смерти Талоса, он бы давно прикончил его.

Талос старался разобраться в своих мыслях, но совсем запутался из-за всех этих разных впечатлений и противоречивых чувств. В тот день в долине что-то остановило руку Бритоса. Почему-то молодой спартанец не приказал своим товарищам и кровожадному зверю убить Талоса. Юноша тщетно ломал себе голову, пытаясь отыскать причину произошедшего. Он знал, что спартанцев восхищают проявления доблести, но речь шла об илоте, мятежнике, осмелившемся защищаться и даже напасть на спартанцев. Талос так и не смог понять, за что его пощадили. Что-то сильно влекло его в город спартанцев, и это было то же чувство, которое в детстве привело его в долину. Порой он вспоминал воина с драконом на щите, но теперь Талос знал, что этот воин был отцом его заклятого врага.

Он чувствовал, что любит Антинею, и это чувство согревало его сердце в самые мучительные минуты одиночества и страха. Талос надеялся, что она придет к нему, хотя и понимал, что это подвергло бы ее опасности. Кое-что начинало постепенно проясняться в его сознании. Во-первых, он не мог сбежать потому, что у него был долг перед его народом; во-вторых, он помнил об обещании, данном Критолаосу на смертном одре. И наконец, ему не хотелось расставаться с Антинеей. Он тысячу раз предпочел бы остаться дома, где ему угрожала смертельная опасность, чем сбежать в чужие края и прятаться там, как зверь от охотников. Вдали от родины ему не с кем будет поговорить, не на кого положиться, не с кем поделиться страхом.

Однажды утром Антинея тихо вошла в его комнату.

– Талос, мой бедный Талос, – сказала она, подбежала к нему и крепко обняла. Он почувствовал, как к голове приливает жар, и его сердце бешено заколотилось. Талос прижал девушку к себе и сразу же отпустил.

– Зря ты пришла, – сказал Талос, прекрасно сознавая, что это ложь. – В лесу много опасностей, да и в долине неспокойно.

– Не бойся, обо мне все забыли. К тому же я пришла вместе с отцом. До нас дошли слухи о том, что случилось, и мы пришли помочь. Я останусь с вами и буду пасти стадо, пока ты не поправишься. А отец сам справится с нашей работой. Через месяц, когда ты окрепнешь, ты сам придешь к нам и поможешь собрать урожай, договорились?

– Да, конечно, – ответил Талос смущенно и взволнованно, – конечно, я приду… – Он ненадолго задумался, словно подыскивая слова, затем продолжил: – Антинея… Я буду с нетерпением ждать, когда настанет время сбора урожая… чтобы вернуться к тебе. – Он посмотрел на нее. Волна глубоких чувств охватила его, когда он увидел, как засветились ее глаза. Талос взял ее за руку. – Антинея… Антинея, почему мы в рабстве? Почему я не могу думать о тебе без страха за то, что может случиться с нами?

Девушка прикрыла его губы рукой:

– Не говори так, Талос, ты не раб для меня, а я не рабыня для тебя. Не так ли? Я вижу в тебе великого воина, самого доблестного, самого щедрого из мужчин. Ты не раб, Талос.

– Я понимаю тебя, Антинея. Но я также знаю, что меня мучает страх, что кошмары будят меня посреди ночи. Моя судьба предопределена, но я не знаю, куда она приведет меня, потому что она в чужих руках. И если я свяжу свою жизнь с твоей, я не знаю, чем это кончится для тебя… Понимаешь?

– Я понимаю, Талос, – ответила девушка и потупилась.

– Поэтому я иногда жалею, что встретил тебя.

Антинея подняла на него блестящие от слез глаза:

– Талос, я всего лишь дочь крестьянина. Многие из наших смотрят на тебя как на человека, которого учил Критолаос.

Талос приподнялся и сел на постели:

– Учил… да, Антинея, Критолаос учил меня. Он научил меня всему, чему успел, и оставил мне темное и тяжелое наследие. Но я не знаю почему… Когда-нибудь, возможно, я пойму.

– Да, Талос, настанет день, и ты все поймешь. Мы не должны вмешиваться в ход судьбы. Если боги что-то уготовили тебе и нашему народу, настанет день – и ты узнаешь об этом. Это случится в должное время. А сейчас нам не следует задаваться лишними вопросами.

Антинея медленно склонилась над Талосом, погладила его лоб и нежно поцеловала. Затем она положила свою белокурую голову ему на грудь и стала слушать стук его сердца, медленный и могучий, как барабан воинов.

Кончилось лето, а за ним миновала и осень. Удивительно, но за эти месяцы так ничего и не случилось, и Талос продолжил свою работу. Всякий раз, когда он уходил к верхнему ручью, он брал с собой лук, пряча его под плащом. Он возобновил тренировки в лесу и на уединенных полянах, вдали от посторонних глаз. Теперь он учился под руководством своего загадочного друга Караса. Они вместе ходили на охоту, и стрелы Талоса без промаха попадали в оленей и кабанов. Потом, в хижине Караса, они тайком снимали с них шкуры и разрывали их на куски. Никто не должен был увидеть этот великолепный лук в руках илота.

Талос чувствовал, что его новый друг каким-то образом связан с Критолаосом; он понимал, что, хотя великан говорил загадочными словами, Карасу многое было известно. Под его руководством Талос научился еще лучше драться посохом. Он вступал в изнурительные поединки со своим новым учителем и обучался боевому искусству. Иногда юноша возвращался домой весь в ушибах, и его кости ныли от железной хватки Караса. Взволнованные, Антинея с матерью пытались узнать, откуда берутся все эти синяки. Но Талос лишь улыбался в ответ и успокаивал их, уверяя, что это просто игра, способ скоротать время на горных пастбищах. Мало-помалу прошлогодние приключения начали забываться, и казалось, что все эти страшные события случились давным-давно. Талос стал привыкать к мысли о том, что можно провести жизнь вот так: в тепле робкой, скромной материнской ласки, под защитой сильного и верного Караса, пылая страстью к Антинее.

И Антинея любила его так сильно, что порой забывала обо всем. Всего лишь несколько месяцев назад на ферме отца Талос казался ей хромым мальчишкой, горным пастухом и грубияном, который вечно дразнил ее и которому ей хотелось отплатить той же монетой. А теперь она жила ради Талоса. Если его лоб морщился, она чувствовала, как ею овладевает грусть; когда она видела, как он улыбается, свет озарял ее лицо и сердце. Она с бесконечной нежностью вспоминала, как любила его в первый раз, осторожно, чтобы не причинить ему боли; в тот день неведомая, чудесная сила вела ее тело, и волна жара захлестнула ее чрево и сердце, пока руки Талоса лежали на ее бедрах. Ей казалось, что она овладела самым прекрасным, что есть на свете, и была уверена, что счастью ее не будет конца. Когда она была у отца, то с нетерпением ждала приезда любимого. Перед рассветом долгожданного дня она лежала ночью в постели и видела, как Талос зашнуровывает ботинки, берет посох и выходит к утренним звездам, открывает ограду и выпускает стадо… Она видела, как он спускается по склону, идет через лес и выходит из него на рассвете с влажными от росы волосами. Рядом с ним шагает огромный баран с витыми рогами. И вот Талос идет через поле под оливковыми деревьями, похожий на молодого бога. Когда она выходила во двор, чтобы умыться у источника, она смотрела вперед, зная, что вот-вот услышит блеяние ягнят. И тогда она увидит его. Он будет улыбаться и смотреть на нее мудрыми и добрыми глазами, исполненными любви к ней. Она бежала к нему босиком, громко звала его по имени и висла на шее, прижималась к нему, смеялась, ерошила его волосы, играя в игру, которая никогда не наскучит.

Антинея знала, что, когда приходит время, молодые люди выбирают себе пару. Она знала, что Талос выберет ее; в глубине души ее не беспокоили его страхи и тревоги. Когда-нибудь она сможет спать рядом с ним каждую ночь, готовить ему еду и воду для умывания, когда он вернется с пастбищ, ткать для него одежду зимними ночами при свете огня. А если он проснется от дурных снов, она вытрет пот с его лба и станет гладить по волосам, пока он снова не заснет.

В таких мыслях она провела лето и осень. Антинея работала с Талосом в поле, и они вместе ходили на высокие пастбища. Настало время, и Борей согнал листья с деревьев в лесу. Как в природе все идет своим чередом, так и Антинея верила в то, что ее жизнь пройдет рядом с любимым мужчиной. Но у богов были свои замыслы.

Как-то раз, когда зима близилась к концу, Талос сидел около дома и смотрел, как солнце садится за голыми верхушками деревьев. Вдруг он увидел, как по тропинке через поляну идет его судьба. Судьба оказалась странной горбатой старушкой с узлом из тряпья, длинным посохом и седыми волосами, собранными в пучок на затылке и украшенными белой шерстяной лентой с маленькими металлическими дисками. Она заметила Талоса и, сойдя с тропинки, направилась к нему. Талос посмотрел на старуху с тревогой и некоторой опаской. Лицо ее было исхудалым и морщинистым, но твердая и быстрая поступь выдавала наличие какой-то неведомой внутренней силы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Перевод Г. Стратановского.

Вернуться